Незнакомец из прошлого

НЕЗНАКОМЕЦ ИЗ ПРОШЛОГО       
                …Я родился, доселе не верится
                В лабиринте фабричных дворов
                В той стране голубиной, что делится
                Тыщу лет на ментов и воров….
                (Борис Рыжий)

В тот год, когда  произошел этот случай, о котором я решился рассказать, уже в первых числах мая стаяли не по-весеннему жаркие дни. Солнце подняло отметку термометра до тридцати. В считанные дни зимние омертвевшие деревья распустились крупной сочной листвой. Зашелестели под дуновением теплого ветра кроны, в которых весело запел, защебетал, зачирикал молчащий всю зиму птичий базар. Белым нарядным букетом невесты расцвел абрикос. Глядя на него, выкинула цвет яблоня. Бледно-розовыми цветами распустились сады, наполнив воздух приятным, благоухающим ароматом. Посаженные вдоль  морской набережной каштаны, торжественно выбросили свои белые и розовые свечи. Солнечной желтизной заколеровал одуванчик землю, разбросав островками свои соцветия, красиво разрисовал холмы и склоны. Люди, еще не успевшие сменить свой утепленный гардероб на более легкий, снимали на ходу тяжелые плащи и куртки и с удовольствием подставляли себя ультрафиолету. Все побережье преобразилось.               
                Море, доселе гонимое холодными хмурыми ветрами, успокоилось до мелкой взволнованной ряби. По этой  ряби радостно прыгало солнышко. Отражаясь от воды, оно запускало своими зайчиками, которые искрились точно разбитые осколки от зеркальца  и разбегались  в разные стороны. Яркими вспышками они били по глазам, заставляя жмуриться, прикладывать руку ко лбу, делая козырьком и улыбаться от удовольствия.
Море, точно заколдованная принцесса – мутное, темное, где-то даже тревожное - вдруг оделось в нарядную и праздничную лазурь. От нее повеяло радостью, отпуском. Глядя на прозрачную, зеленоватую воду тот час появлялось желание прямо на берегу вытянуться на теплых камнях. С удовольствием залезть в воду по шею или лечь на спину закрыв глаза, широко раскинув руки и ноги, всецело отдавшись морю, став на короткое время его частью. Но эта, так манившая к себе лазурь, все еще продолжала оставаться холодной и непрогретой. До начала купального сезона оставался еще целый месяц. Приходилось сидеть на берегу и лишь наблюдать, как купается солнце, поблескивая в сине-зеленой воде.
Почувствовав скорое приближение курортного сезона, один за другим стали открываться приморские кафе и ресторанчики, которых по побережью раскидано великое множество. Многие такие заведения как грибы вырастают на время сезона и исчезают, как только сезон закончится. Хозяева таких забегаловок не очень-то заморачиваются по поводу убранства, кухни, а также престижа и репутации. Их интерес наспех заколоченная прибыль. Достаточно натянуть обветшалый тент, расставить  столы со стульями и можно стричь бабло. Можете представить, какая в таких заведениях еда. Хорошо если есть мангал и шашлык пожарят при вас, а то может случиться и хуже – достанут из холодильника готовое, замороженное блюдо, засунут в засаленную, немытую микроволновку и …вуаля! Шашлык готов! После каждого сезона из-за таких вот горе рестораторов подсчитывают убытки нормальные кафе и ресторанчики, которые готовят сами из свежих продуктов, дорожат репутацией, переживают, когда клиенты остаются недовольны, стараются улучшить заведения, устроив внутри уютный интерьер и даже приглашают живую музыку. Чтобы удержаться на плаву, маленьким кафе приходиться поднимать сервис обслуживания до ресторанного, а ресторанчикам вести себя так, как будто они только что получили звезду Мишлен. В одном из таких ресторанчиков и произошла эта история.
После очередного неудачного сезона, бывший владелец кафешантана в сердцах проклял ресторанный бизнес и выставил свое заведение на продажу. Покупатель нашелся сразу. Пожилой армянин полжизни проработавший су-шефом в престижном ресторане «Кавказская кухня», скопив  деньжат, решился открыть собственный бизнес. На оставшиеся деньги он закупил стройматериалы и нанял бригаду строителей. Ему переделали кухню, стилизовали зал в национальном стиле и главное - построили открытую веранду, которая выходила прямо к морю. На веранде расставили столы, установили пластмассовые пальмы в кадках, и натянули сетчатые гирлянды. С наступлением темноты, синие неоновые огоньки мерцали точно струящийся водопад, заманивая в заведение посетителей. Попасть в ресторан теперь можно было прямо с пляжа, что являлось дополнительным плюсом. Полностью ремонт закончился как раз в начале мая и новый хозяин, оставаясь на кураже, с нетерпением ждал начала сезона, ожидая от него если не полной, то хотя бы частичной окупаемости затрат.
В кафе-ресторане  приглушенно работал телевизор - транслировался футбол. Две команды из английской премьер-лиги под восторженный гул трибун задорно гоняли мяч. Бармен, сын хозяина, протирал  за стойкой бокалы, время от времени поглядывая на экран. Хозяин находился тут же. Он разговаривал с кем-то по телефону, переходя то на русский, то на армянский язык. Иногда он прерывал разговор, давал указания официантке, которая тщательно все записывала в блокнот. Официантка -  полногрудая, дородная украинка, молодая, с каким-то длинным именем на бейдже, то и дело бросала взгляд через веранду на единственный с посетителями столик.
За столиком расположились четверо. Павел – сорока четырех лет, высокий, почти под два метра ростом, с длинными, темными, без проседи волосами, удивительно голубоглазый до синевы, и с ямочкой на подбородке. Когда-то Павел серьезно занимался спортом и имел подсушенную, мускулистую фигуру. Но, с годами спорт отошел на второй план, а спокойная семейная жизнь добавила ему лишних килограммов. За последующие годы Павел только увеличивал свой вес. Он располнел, раздобрел, приобрел кругленькое брюшко и второй подбородок. Впрочем, изменения его почти не беспокоили. Они добавили Павлу степенной солидности, которая у иных не проявляется вообще или приобретается только со статусом. К чести Павла нужно уточнить, что статус и положение у него как раз имелись.
Одевался Павел не вызывающе - белая в полосках шелковая рубашка на выпуск, мягкие, трикотажные брюки темного цвета, и летние в дырочку туфли. Несмотря на простетский вид, одежда  принадлежала дорогим брендам. На безымянном пальце правой руки Павел носил не снимая обручальное кольцо, на запястье левой - золотые часы, подаренные ему давным-давно его крестным. На шее висел массивный золотой крест инкрустированный рубинами. Этот крест, катаясь по его могучей груди, нет-нет да и вываливался напоказ через расстегнутый на три пуговицы ворот. Павел спохватывался, прятал крест под рубаху, но тот снова и снова переваливался через  пуговицу и, загораясь алыми гранями, представлялся, обращая на себя внимание.
Павел разговаривал тихим басом, громко и задорно смеялся, а когда смеялся - жмурился, точно в глаз его попал солнечный зайчик. И всем этим своим видом он напоминал бабушкиного разжиревшего кота, уютно разлегшегося на ее коленях и ленивым прищуром равнодушно поглядывающего на окружающий мир.
Его жена Лида – стройная, невысокая, изящно сложенная. Павел познакомился с ней в фитнес клубе, когда однажды ему пришла в голову мысль все-таки привести себя в форму. Лида работала в этом клубе фитнес инструктором и с первой минуты обратила на себя внимание.
Она знала все о том, как увеличивать нагрузку на мышцы, как питаться и правильно «сушиться». Она умела красиво краситься, наносила на лицо минимум косметики, делала почти незаметные мазки, но умудрялась подчеркнуть все нужные детали. Она имела безупречный вкус и всегда одевалась очень стильно, как кинозвезда. Она буквально притягивала к себе мужчин, все потому что наполняла феромонами воздух, не хуже мартовской кошки. Естественно Павел обратил на нее внимание. Существовал в Лиде еще один момент, который  привлек  Павла. Лида была глупа. Такое случается – женщина красива, сексуальна, притягательна, знает, как себя преподнести, и…глупа. Что же касается Павла, то он никогда бы не посмел познакомиться с умной женщиной. Образование Павел получил в ПТУ, после окончания которого почти сразу отправился служить. Далее он нигде не учился. Читать не любил. Единственное, чем он мог похвастать - это одиннадцать страниц из книги «Дети капитана Гранта», которые он осилил еще в шестом классе. С  той поры книг в руки он не брал. Умных женщин он боялся и даже немного комплексовал перед ними. На фоне глуповатой Лиды, Павел смотрелся выпускником МГИМО. А еще он был без ума от ее тела. Стройные, жилистые ноги, точно у породистой лошади, упругие ягодицы и плоский, похожий на мозаику живот, собранный из кубиков. Маленькая, чувствительная грудь и  кожа - бархатная, чуть влажная, смуглая от «спа» процедур. Когда Павел гладил ее, у него захватывало дух. В свои тридцать восемь Лида выглядела гораздо моложе, и Павлу часто приходилось наблюдать, как на нее бросают взгляды совсем молодые люди. Он это видел, но не ревновал.
Одета в серую приталенную трикотажную юбку, длиною ниже колен, и такого же цвета блузу. Справа, выше груди, красовалась брошь в виде летящего стрижа. Шею повязывал пестрый шелковый шарф. На ногах  мягкие туфли без каблуков. Красиво осветленные волосы волнистыми локонами спадали ей на плечи. Большие солнцезащитные очки оставались у нее на голове и играли роль гребенки, забирая назад пряди челки, чтобы лицо загорало.
Двое других - немолодая, семейная пара – Володя и Татьяна. Они - старинные друзья Павла. Оба врачи. Володя – хирург, Татьяна - кардиолог. Когда-то они начинали работать в одной больнице. Там встретились, полюбили, поженились и, спустя десять лет, вместе покинули данное учреждение. Однажды, один хороший  знакомый предложил им поучаствовать в создании частной клиники. Эту клинику в дальнейшем возглавил Володя, тогда как Татьяна стала командовать отделением кардиологии.
Володя - высокий, плотный, длинноносый, с немного раскосыми карими глазами. Одет в пуловер серого цвета и синие классические джинсы. Татьяна тоже достаточно высокая, худая, почти безгрудая, с длинной стареющей шеей. Сильно выпирающие скулы на ее худом лице говорили о присутствии зырянской крови – родом Татьяна была из Перми. Одета в спортивную олимпийку темно-синего цвета и облегающие коричневые джинсы.
Все они медленно попивали коньяк из пузатых снифтеров и лениво смотрели на просветленное море, которое в лучах солнца казалось изумрудным.
- Дааа!- жмурясь от солнца, протянул Павел - Благодать!  Именно благодать.
Он счастливый обвел всех взглядом, ожидая от остальных согласия с его открытием.
- Вы только посмотрите вокруг: море, солнце, зелень, птички поют. Радостно. Именно так и должна выглядеть весна. Не то, что в нашем Ижевске, где сейчас сыро, холодно и слякотно. Я вам так скажу: море - это что-то.…Без моря этот день был бы не таким. Обычный день, каких в календаре не сосчитать, а главное в любом регионе как под копирку. А с морем – празднично, торжественно, и у других такого дня не будет, потому что у других моря нет. Вы скажите, мол, море большое, и может там, в других странах, которые кусок свой от этого самого моря имеют, прямо сейчас день еще пригоже и краше? А я вам скажу – нет! Такого моря, как здесь, нет ни у кого. И дело тут не в патриотизме. Бывал я  в Турции, и  не только. Во многих странах успел побывал. Почти все Средиземноморье объездил, отдыхал на разных  курортах, пока не открыл, что наш берег гораздо приятнее. И теперь с полной уверенностью скажу: дураки те, кто едут отдыхать в иноземные земли. Лучшие курорты здесь - у нас. Конечно не тот сервис, нет «олл инклюзив» и других комфортов, но красота морская только здесь, ни с чем не сравнимая. Только чтобы увидеть эту красоту, насладиться ею в полной мере, нужно приезжать сюда до или после курортного сезона. Вот как сейчас. Нет шума, гвалта, детского писка, потных, вареных талесов, засунутых в тесные бикини. Нет этого лежбища тюленей. Криков продавцов предлагающих чурчхелу и горячую кукурузу. Нет громкой музыки. Есть только оно - море. Важно мне, чтобы пляж был пустым и безлюдным. Я  еду на курорт не за купанием, нет. Искупаться я и в номере смогу с легкостью. Открыл кран, подобрал температуру по вкусу, и мокни себе на здоровье. Мне нужно созерцать это чудо природы, слушать, вдыхать запах - вот что для меня отдых на побережье.
 - Это, Паша, все потому, что сидит в тебе с самого рождения советская ментальность, - болтая в бокале коньяком, задумчиво сказал Володя, - мы с тобой родились и выросли в той ушедшей стране, которая воспитывала в нас видеть в родных просторах только прекрасное. Жить аскетично, не замечать недостатков ни в окружающем тебя мире, ни в окружающих людях.
- А ты пожалуй прав, - согласился Павел, - вот сидим мы сейчас и пьем армянский коньяк в армянской же забегаловке. Уж извини, назвать это все рестораном у меня как-то язык не поворачивается. А ведь могли бы потягивать «Шабли» в заведении  «Де Бюсси». И дело не в ценнике, прописанном в меню, и даже не в том, что здесь готовит повар из общепита, а в ресторане «Де Бюсси» выписанный из Марселя француз. Дело в ответе на вопрос: «Твое или не твое?». Потому что ближе нам с тобой лаваш с шашлыком нежели «кассуле» или «эскарго». И выпивать не вино, а коньяк или водку. Конечно, у французов есть свой коньяк, очень даже приличный. Вот тут как раз и встает вопрос – «Моё или не моё?». И скажу тебе так – не мое. Да и не твое тоже. Наша ментальность требует армянского коньяка, признанного, кстати, теми же французами. Я не один такой. Возьми, к примеру, моего крестного Ивана Федоровича. Не просто богатый человек, а олигарх. Пусть местного разлива, но все же олигарх. Может спокойно позволить «Реми Мартин» - шесть тысяч долларов за бутылку. А чем изволит баловаться? Десятилетним «Ахтомаром»! Потому что ментальность…И ничем, я тебе скажу, этот самый «Реми Мартин» от «Ахтомара» не отличается. Пил я бывало и тот, и этот.…Предпочитаю больше «Васпуракан».
- Паша! Ну может хватит?! - надув губки капризно возразила Лида – Ну, что вы все про коньяк, да водку. Скучно! О своих «актомарах» и «эспумизанах» без нас поговорите.
- «Васпуракан», Лидочка.
- Да какая разница. Перед вами две умопомрачительные леди. И они желают, чтобы их развлекали, - заявила она кокетливо.
- Как скажешь, Кутенька, как скажешь! – весело проговорил Павел и, перевалившись через стол, поцеловал руки поочередно: сначала у Лиды, а потом у Татьяны.
Татьяна прыснула.
- Кутенька? Что еще за имя? – спросила она.
- Я для Паши Кутя, а он для меня Мусик - гордо сообщила Лида.
Татьяна  засмеялась.
- Мусик, - обратилась к Павлу Татьяна, - закажите нам еще порцию салата, – и она снова рассмеялась.
- Ай, момент! – воскликнул Павел и помахал поднятой вверх рукой.
Официантка заметила Павла, быстро подошла и, приняв заказ, так же быстро исчезла.
На рейде прогудел сухогруз. Испугавшись его пронзительного гудка, нервно закричали кружившие над водой чайки. С моря вдруг подул ветер. Он превратил сверкающую рябь в небольшую волну, ворвался на веранду и зашелестел пластмассовыми листьями пальм. Волна белой пеной выбрасывалась на сушу, играючи перекатывала камушки, ласково поглаживая берег своей мокрой ладонью. В воздухе резко запахло  водорослями и йодом. Этот запах распространился очень быстро. Сначала он казался резким и неприятным, но, спустя короткое время, появилось ощущение, что по-другому и быть не должно. Тысячи, десятки тысяч лет этим запахом пропитывались камни, горы и все живое вокруг. И с каждым вздохом приходит понимание, что пока море вот так дышит, все вокруг останется неизменно прежним, таким как сейчас.
По еще пустынному пляжу прогуливалась семья из четырех человек. Женщина лет тридцати пяти, седоватый мужчина неопределенного возраста и двое ребятишек – девочка пяти лет и мальчик одиннадцати.
Одежда женщины даже издали казалась несуразной, если не сказать, что нелепой. Простое коричневое платье в мелкий цветочек, белые балетки и глупенькая шляпка, напоминающая соломенное канапе. Поверх платья женщина напялила на себя спортивную толстовку, олимпийку, вероятно заботливо отданную ей мужем. Она, хоронясь от ветра, застегнула молнию до самого подбородка. Длинные не по росту рукава, подвернутые несколько раз, все равно оставались велики так, что ее ладони почти полностью прятались под толстыми манжетами. Мужчина оставался в котоновой рубашке с длинным рукавом и без воротника, синих джинсах и в потертых летних туфлях. Он развлекался, играя с девочкой в догонялки. Девочка со смехом убегала от него, прячась за мамину спину. Мужчина догонял ее, поднимал  на руки, подбрасывал, кружил с ней и потом отпускал. Девочка, задорно смеялась и снова бежала к женщине. Мама прятала ее за спиной, пока отец девочки не находил ребенка и, к детской радости, высоко подняв в воздух, стремительно кружил вокруг себя.
Девочка - разрумяненная от беготни, одетая в юбочку плиссе и легкую флисовую кофту, напоминала красивую фарфоровую куколку. На голове точь-в-точь такая же шляпка-канапе, что и у мамы, только меньшего размера, да вот еще поверх полей шляпки виднелась красная атласная лента. Когда девочка бегала или когда ее кружил папа, она одной рукой придерживала свою шляпку, чтобы та не дай бог не свалилась.
Брат девочки прогуливался чуть поодаль. Он - франтовато одетый в отглаженный без складок серый джинсовый костюм и новенькие кроссовки, у самой кромки воды находил плоские голыши и запускал ими, стараясь чтобы они, ударившись о воду, отскакивали от нее как можно большее количество раз. Это было не легко сделать, учитывая небольшие волны. Плоские камни сходу напарывались на ощетинившийся водяной гребень и тот час уходили под воду. Но иногда они отскакивали от верхушек и веселыми шлепками прыгали с одной волны на другую. Когда такое происходило, мальчик торжественно объявлял: «Три!» или «Четверочка получилась!» и поглядывал в этот момент на играющих девочку и родителей. Так он кидал камни, оставаясь на самой границе, прочерченной волнами, в том месте, где мокрые камни отделялись от сухих.
В очередной раз согнувшись, чтобы подобрать нужный голыш, мальчик вдруг воскликнул:
- Юля! А я ракушку нашел!
Маленькая Юля тот час подхватила:
- Мама! Женя лакушку нашел!
- Ра-ку-шку - медленно и по слогам поправила мама.
- Ла-ку-шку  - повторила девочка.
- Скажи рак  - попросил Юлин папа.
- Лак.
- Скажи рррыба!
- Лллыба! – повторила девочка.
- Скажи ррризеншнауцеррр!
Девочка удивленно посмотрела на мужчину и притихла. Родители в голос рассмеялись.
- Счастливые! - глядя на смеющуюся семью, улыбаясь, сказала Татьяна.
- Да, - кивнул Павел, – а как там ваши?
- Алешенька на третьем курсе. Надеемся, что станет хирургом.
- Пошел по стопам отца? Молодец! – похвалил Павел.
- Да, слава Богу, - согласилась Татьяна, - а вот Лизонька, - продолжила она, - Лизонька наотрез отказалась поступать в медицинский. Заявила, что врачей в семье и так достаточно и поступила в университет на вновь открывшийся факультет инноваций и нанотехнологий. Кем станет, когда его закончит, и сама не знает. Вот скажи мне, зачем ей все эти инновации, если точно, сто процентов, она работу по своему профилю нигде не найдет? Что это? Вызов нам? Что за принцип делать все и всем на зло?
- Не обращай внимания, - покровительственно сказал Павел, - перебесится. Вспомни себя в ее годы. Галюня  наша тоже сначала ехать никуда не хотела. Говорила: «Что я буду делать в этом Брюсселе? Ни друзей, ни подруг, в чужой стране». Еле уговорил. Пришлось ее мать на свое попечительство брать, чтобы она там, за бугром, с дочкой жила и следила за ней. А потом, когда адаптировалась – все! Домой не дозовешься: «Не поеду,- говорит, - мне и здесь интересно». В прошлом году окончила гимназию, поступила в университет в Малаги. «Может, домой вернешься?» – говорю. «Нет,- отвечает, – хочу учится в Европе».
- Ну, что тут скажешь?! Молодец, девочка! Знает, чего хочет - похвалила Татьяна.
- Раз уж мы начали разговор о детях, - заговорил Володя, - хотелось бы узнать ваши планы.
Володя обратился к Лиде.
- Прости, Лидочка, тема деликатная, и я, возможно, лезу не в свое дело, но…как бы тебе это сказать? Скажем так, если нарисовать жизненный цикл графиком, то кривая твоего репродуктивного возраста стремительно падает вниз - объявил он как можно тактичнее, при этом описал в воздухе дугу, наглядно показывая, где конец этого самого графика.
Лида вопросительно посмотрела сначала на Володю, потом на Павла.
- Володя спрашивает: «Ты рожать собираешься или нет?» - довольно лаконично перевел Павел Володин вопрос.
- Нет, нет и нет! - запротестовала Лида – Я, конечно, не против детей, но точно не сейчас. Потом. Когда-нибудь. Вы хоть знаете сколько времени мне понадобилось довести вот это до идеального состояния? – она встала и, приподняв блузку к верху, оголила плоский кубиками живот. В проколотом пупке поблескивала, раскачиваясь, серьга - Вот это! – вновь указала она на сережку - И это после всех мучений? После изнурительных тренировок, диет и тысяча проведенных часов в огненной сауне? После того как я только что добилась результата, вы предлагаете мне ходить жирной с растянутым животом?! Ни-за-что! Я не собираюсь становиться толстой.
- Кутенька! Но почему ты решила, что станешь толстой? – попробовал успокоить супругу Павел.
- Посмотри на свою бывшую жену. Я не собираюсь становиться коровой. Я не хочу, чтобы ты меня потом бросил. Нет, нет и нет!
Павел беспомощно вскинул руками. Было, похоже, что этот разговор они ведут не в первый раз и настырная Лида давно не слушала никаких аргументов на этот счет. Павел замолчал и вопрос с беременностью более поднимать не стал.
- Что за странная фамилия у твоего крестного – Арабаджи? – спросил Володя, меняя тему.
- Иван Федорович с Молдавии. Студентом уехал строить БАМ. Там за достижения высоких показателей в соцсоревновании получил продвижение по комсомольской  линии. Кажется, имел должность второго секретаря  в штабе ВЛКСМ БАМа. Оттуда приехал на завод  ИЖсталь. В литейном цехе сменным мастером работал мой отец. Там они познакомились и подружились. А в конце восьмидесятых, Арабаджи ушел с завода, головой окунувшись в кооперативное движение. Почему он так сделал, я не знаю. Может, надоело все, но мне все-таки кажется, что у него сработало чутье.
Он закупал на заводе проволоку, отбракованную в утиль. Из этой некондиции гнул сетку-рабицу – кстати, товар очень востребованный тогда. Гнул, конечно, не сам. Нанял двух работников, а сам реализовывал продукцию. Так потихоньку-потихоньку сколотил небольшой капитал. К началу девяностых, Иван Федорович чувствовал себя в бизнесе, как рыба в воде.
- Интересно, интересно. Я слышал, что Арабаджи в девяностые держал бандитов на зарплате?
- Володя! Это были девяностые – время беспредела. Лучше держать на зарплате своих бандитов, чем платить чужим. Кстати, бандиты  приходили к нему с завидной периодичностью. Нужно было как-то отбиваться.
Знаешь, Володя, я Федоровичу обязан практически всем. Я ведь ПТУшник полуграмотный. Книг не читал, учится, толком не учился. После ПТУ сразу в армию ушел. Если бы не крестный, работал бы я сейчас столяром. В лучшем случае, собирал мебель из массива, а в худшем…даже страшно представить. Ни о каком бизнесе не помышлял бы это точно. Он всему научил.
Я прослужил около года, когда Арабаджи пришел к моему отцу с разговором. Сказал, что сейчас время больших возможностей. Что если я хочу выбиться в люди, он мне поможет, всему научит. Сказал, что такое время не может длиться долго. Что если не урвать место под солнцем сейчас, потом все места останутся занятыми, и никто не подвинется. Нужно, чтобы я скорее вернулся домой. Я послушал и вернулся. Это было нелегко сделать. Кое-как выпросил отпуск на десять дней, а дальше крестный подключил все свои связи и меня оставили служить в Ижевске на сборном пункте. Как ты понимаешь, служил я дома весьма условно. Числился только. Иногда приходил в часть показаться, мол, жив-здоров.
Работал у Арабаджи сначала личным водителем, потом Федорович назначил меня секретарем референтом, затем доверенным лицом, а когда в Подмосковье купил жиркомбинат, предложил должность управляющего. Это я тебе скажу, был для меня опыт, и выпускные экзамены одновременно! После того, как я вывел комбинат из стадии банкротства, сумел сохранить коллектив, переоснастил производство, закупив импортное оборудование, после того, как запустил линию, и пошла прибыль, крестный подарил мне столярный цех с пилорамой в Ижевске. Вот так и появился у меня свой бизнес.
Эх, Володька! Хочешь - верь, хочешь - не верь, а те малые знания, полученные в СПТУ номер три, когда я учился на столяра, всё же пригодились. Когда начинал бизнес, я имел хоть какое-то представление о данном производстве. И как видишь, остаюсь на плаву.
- Молодец. Хочу, Паша выпить за тебя, за твое, так сказать, восхождение на олимп, за проделанный тобой тернистый путь от недоучки-подмастерья, до акулы бизнеса. За тебя!
Володя вытянул на четверть наполненный снифтер.
- За меня? – удивился Павел - Нет! Уж если пить так за Арабаджи. Давайте все выпьем за моего крестного. Крепкого ему здоровья, многие лета, и, чтобы в повседневной жизни такие люди встречались как можно чаще. Потому что, Иван Федорович представляет собой эталон порядочного и чистоплотного человека, не способного на обман или подлость. Я верю, что когда-нибудь таких людей в бизнесе будет подавляющее большинство – верных данному слову и дорожащих собственной репутацией. За Арабаджи!
Радостно зазвенели бокалы и под их звон вдруг заиграла музыка. Это бармену надоело смотреть футбол. Он выключил телевизор и нажал  кнопку«play» на стоявшем под стойкой проигрывателе. Мелодичная композиция «Tame» группы Guru Groove Foundation медленно поплыла по почти безлюдному кафе. Павел разлил остатки и, подняв пустую бутылку в воздух, позвал официантку. Та кивнула, принесла еще, спросила: «Не надо ли еще чего?». Павел  заказал  горячее и попросил принести минеральную воду.
- Папа, папа, а купи мне моложеное - услышали все сидевшие на веранде.
- Моложеное не куплю. Куплю только моррроженое.
- Морложеное, - повторила девочка.
- Ай, молодец! – воскликнул мужчина – Ай ты, моя умница!
На веранду поднялась гулявшая ранее по пляже семья. Дети вбежали первыми и тот час устремились к понравившемуся столику. Следом прошагала женщина, оставив после себя устойчивый запах духов. Последним на веранду поднялся мужчина. Он быстрым шагом проследовал за своей семьей, но проходя мимо столика, за котором сидел Павел с компанией, вдруг резко остановился. Мужчина оказался высоким, слегка сутуловатым. На вид незнакомец мог быть одного возраста с Павлом, но выглядел гораздо хуже. Жидкие с проседью волосы, растрепанные ветром, торчали в разные стороны и напоминали птичьи перья. Казалось, что пока он гулял, кружившие над морем чайки, запорошили его голову своим пухом. Вместо подаренного природой тонкого, длинного носа, кто-то прилепил к лицу вопросительный знак – настолько его нос являлся несуразно кривым. Глаза – серые, очень твердые, с пронизывающим взглядом, какой встречается только у людей многое видевших и переживших. Лицо у незнакомца хранило суровую печать. Глубокие, продольные морщины, тянувшиеся через лоб к переносице, отмечали прошлые страдания, которых у мужчины хватало с лихвой. Несмотря на то, что он безжалостно подставлял себя солнцу, лицо по-прежнему оставалось бледным и обескровленным. А еще он был строен, почти худ, имел крепкие жилистые руки, с затвердевшими лепешками мозолей на деформированных костяшках. Последнее выдавало в незнакомце бойца.
Незнакомец какое-то время с удивлением разглядывал Павла. Пауза, с которой он это делал, неприлично затянулась, но мужчина, не уходил. Он оставался стоять как вкопанный, не делая никаких движений. Он буквально застыл на месте. Видимо, встреча настолько ошарашила его, что он не смог вымолвит ни слова. Наконец незнакомец пошевелился. Еще раз внимательно посмотрел на всех и ничего не говоря, двинулся к тому столику, за которым расположилась его семья.
- Странный тип, - сказала Татьяна, провожая незнакомца взглядом.
- Да уж! Псих какой-то - испуганно подтвердила Лида, поглядывая в сторону соседнего столика.
- Лидочка, успокойся,- весело сказал ей Павел, – может я напомнил ему кого, вот он и остановился удивленный. С каждым такое случается.
Павел взял в руки еще не початую бутылку и спокойно разлил коньяк.
- Хочу поинтересоваться, - обратился он к Володе и Татьяне, - как обстоят дела в вашей клинике?
- Да как тебе сказать, - начал Володя, – в целом грех жаловаться. Достроили новый корпус. Скоро Татьяна в него переедет со всем отделом. Заказали новое оборудование. Томограф, современные аппараты для скрининга, многофункциональный Доплер и аппарат для снятия биометрических показаний, старый корпус после ремонта собираемся отдать под акушерство. Под это лицензию готовим. А там - сам понимаешь! Проверки, согласования, справки, аттестации. Перед поездкой комиссия приезжала из Минздрава – короче, одни нервы.
- Ну, я думаю, все будет хорошо!
- Надеюсь, Паша, надеюсь! Только ты же знаешь, сколько времени уходит, чтобы собрать все нужные бумаги и подписи?! Через месяц в клинику поступит новое оборудование. Опозданий быть не может, у поставщика в контракте обозначены строгие временные рамки. Еще месяц потратим на пуск-наладку. Так в августе или в сентябре у нас все будет готово к работе. Остается выполнить предписание Минздрава и ждать новую комиссию, уже приемную. Так что, если все же надумаете рожать - милости просим. Да и тебе, думаю, Паша, не повредит пройти комплексное обследование - все-таки возраст уже за сорок.
- Да у меня пока тьфу-тьфу, слава богу! Да и времени нет. Все некогда, знаешь ли. Вот и на курорт едва вырвался. Всё дела, дела. А сейчас особенно…
- Паша, а Володя прав, - вклинилась в разговор Татьяна, - тебя нужно проверить и сделать это нужно безотлагательно. Вот эта тонкая складка на мочке твоего уха говорит о серьезных проблемах в сердечной мышцы. Возможно предрасположенность к инфаркту или инсульту. У тебя как? Сердце не щемит? Аритмия не беспокоит? Шум в ушах? Боли в груди? – Татьяна взяла руку Павла и нащупала пульс - А во время сна резко не просыпаешься с ощущением, что сердце остановилось?
- Да полно тебе, Танечка, - сказал Павел, убирая от нее свою руку, - ну, кольнет раз-другой, и что? Не конец света. Терпимо. Потом проходит и нормально.
- Паша, - строго сказала Татьяна, - это сердце. С этим не шутят. Нельзя быть таким беспечным. Тем более на пятом десятке лет. Поберечься следует. В любой момент может случиться не поправимое. По приезду сразу ко мне. Я сама тебя осмотрю.
- Спасибо Танечка, спасибо. Обязательно вырвусь, но не сразу. У меня по приезду встреча с зарубежными партнерами. Потом еще нужно согласовать контракт с транспортной компанией…Короче, некогда. Вот как все закончу, можно будет и обследоваться, и подлечиться!
Давайте не будем о грустном. Хочу наконец рассказать вам, для чего пригласил в эту поездку. Желаю, так сказать, поделиться теми изменениями, которые произошли в моей жизни за прошедший год.
Павел, лукаво улыбаясь, сделал паузу. Обвел  Татьяну и Володю глазами и объявил:
- Пилорама теперь не мое дело.
- Как!? – воскликнули Татьяна и Володя – Ты продал бизнес?
- Спокойно! – улыбаясь, сказал Павел - Я всего лишь выпустил интригу. Пилораму я не бросал. Она работает и приносит доход. Но мой бизнес отныне – деревообрабатывающий комбинат.
- Вот те на! – воскликнул Володя - И ты все это время молчал?
- Ах, Володя! Молчал, потому что боялся, что не получиться. Боялся, что удача отвернется. Слишком много тогда было «если».
- Но сейчас, мы очень хотим услышать от тебя все подробности, - сказала Татьяна.
- Хорошо, - сказал Павел, – как вы помните, моя пилорама находится в промзоне неподалеку от улицы Технологической. Я цилиндрую бревна, распиливаю лес на доски и занимаюсь сушкой. Через забор от меня еще одна пилорама. Там занимаются тем же, что и я, но еще изготавливают шалевку, рейку, занимаются сращиванием и склеиванием мебельных щитов из массива.
- Ах, да! – воскликнул Володя -  Я вспомнил. Когда приезжал последний раз к тебе на работу, подумал: как же вы уживаетесь вместе? Наверное, это невероятная конкуренция.
- Вот, вот! – продолжил Павел - Хозяин соседней пилорамы – Тарасенко Илья Григорьевич в прошлом году скоропостижно скончался прямо на охоте. Причина смерти мне не известна. Поговаривали, что вроде бы как внезапно оторвался тромб. Про самого Илью Григорьевича не чего плохого сказать не могу за исключением того, что являлся он для меня  прямым конкурентом и очень часто уводил клиентов. Люди отзывались об Илье Григорьевиче как о человеке добродушном, отзывчивом и не жадном. И вот случилась с ним такая внезапная и нелепая оказия, как смерть. После похорон в права наследства вступил единственный сын Ильи Григорьевича. Сынок ровным счетом ничего не понимал ни в деревообрабатывающем деле, ни в бизнесе вообще. Быстро начал терять клиентов. Не успел вовремя перезаключить договора с лесозаготовителями, и в итоге, на несколько месяцев остался без леса. Постоянные клиенты стали уходить один за другим, в том числе и ко мне. В завершении забыл заплатить за электроэнергию, и после начислений солидных штрафных пений, у него отключили свет. Уж не знаю, чем он тогда думал. Однажды он пришел ко мне с разговором: «Не знаете, - говорит, - Павел, кого-нибудь кто мог бы купить бизнес?». Я поинтересовался о цене. Он назвал сумму. Не скажу, что цена была низкая, нет. Достаточно умеренная, но не низкая. Я прикинул и решил, что если подтянуть ремень, своих средств мне должно хватить. Сказал, что готов купить, если сойдемся в цене. И сторговался. Сбил цену так, что осталась некоторая сумма, которую можно было вложить в предприятие для начала. Ударили по рукам, оформили договор купли-продажи, и я довольный решил провести хозяйственную ревизию, чтобы, как говорится, знать все от и до. Тут то я и узнал, что врюхался. Лентопил оказался сломанным, два из трех прессов требовали незамедлительного ремонта, а рейсмусовые станки давно выработали свой ресурс. Требовалось полное переоснащение и модернизация. Делать нечего. Поискал в интернете, где можно закупить оборудование. Нашел фирму в Калининграде. Съездил туда. В Калининграде познакомился с братьями Иваном и Александром Фишер. Братья были немцами репатриантами из России. Эмигрировали в Германию еще в девяностые. Там создали предприятие, специализированное на изготовлении станков с ЧПУ. Изготавливая оборудование, они еще и учитывали все пожелания клиента. Короче, я с ними провел несколько продуктивных дней, в итоге получил от них целый пакет предложений: как из двух моих шарашек создать полноценный деревообрабатывающий завод европейского уровня. Один из братьев специально выезжал на место, сделал разные замеры и создал компьютерный макет будущего комбината. Фактически, за несколько дней братья составили мне подробный бизнес план. С этим планом я отправился к Ивану Федоровичу. Крестный идею с комбинатом одобрил и ходатайствовал за меня, выступив гарантом в банке, с которым сам имел тесное сотрудничество. Мне выдали беспроцентную ссуду. Все без остатка деньги я вложил в новое дело. Пока подрядчик возводил новые корпуса и делал ремонт в старых, я отправился сначала в Киров, где заключил договор о поставке сосны и липы. Затем  на Кавказ, откуда  мне теперь станут поставлять бук и дуб. После установки оборудования, мы впустили пробную партию продукции, и я, набравшись наглости, повез показывать, что мы можем на выставку в Гамбург. К моему удивлению продукцией заинтересовались. Мы отправили первые заказы в Копенгаген и Мюнхен, и вот теперь, я жду подписать долгосрочный контракт на поставку паркетной доски и вагонки в Европу. Контракт подписываем через две недели, и я решил сделать на это время паузу от работы и отдохнуть. Далее позвонил вам и вот мы здесь.
- Ах, Таня, я Пашу последние месяцы практически не видела! – воскликнула Лида - Он находился то в отъезде, то задерживался до самой ночи на комбинате. У меня такое ощущение было, что он не ел и не спал все это время.
- Да ел я, Кутенька, ел! Откуда у меня тогда вот это? – и Павел, схватив двумя руками толстенную складку на животе, принялся трясти ее.
- Это все от неправильного питания - утвердительно заявил Павел. – Все на бегу, ни минуты свободного времени. Ну да ничего! Сейчас контракт заключу, а через полгодика, бог даст, ссуду выплачу и вот тогда можно и отдохнуть, и подлечиться не помешает, да и вообще, поехать куда-нибудь в длительное путешествие. Вы как, не против отправиться в совместное путешествие по стране? Проехать ее родимую от Калининграда до Владивостока. С остановками во всех крупных городах. С осмотром достопримечательностей. С проживанием в лучших гостиницах. Деньги тьфу! Один раз живем. Не скрою, я стремлюсь заработать большие деньги. Но большие деньги - не самоцель. Большие деньги открывают большие возможности. Это в первую очередь свобода. Свобода делать все что захочется. Свобода самовыражаться. Возможность путешествовать, строить и реализовать любые проекты и главное, наконец, стать независимым. Потому что, большие деньги –  есть независимость.
 Вы представите только себе: отдельный вагон в конце состава, в котором путешествуем только мы. А? Каково! Что скажите? Володя? Танюша? Лида? Вы со мной?
- Конечно с тобой, - ответила за всех Татьяна, - но сначала, обследуем тебя. Не забудь, - напомнила она, - ты обещал показаться у меня по приезду.
- Помню, помню, Танечка. Как только подпишу контракты, сразу к тебе. Ну, а пока предлагаю выпить. Давайте выпьем за то, чтобы мечты становились начинаниями, а начинания превращались в свершения. А еще лучше, чтобы между мечтами и свершениями стоял знак равенства. За наши мечты и надежды!
Павел чокнулся со всеми по кругу, и, выпив первым, почувствовал себя сильно пьяным. Лицо его стало цветом спелого помидора, лоб покрыла испарина. На короткое время в ушах возник звенящий шум. Павел обвел зашоренными глазами стол. Потянулся за минералкой, неловко опрокинул  снифтер. Содержимое бокала вылилось лужицей на скатерть и темным пятном стало расползаться по ткани. Павел бросил на пятно несколько бумажных салфеток, отпил прямо из бутылки воду и, нащупав в кармане платок, вытер им со лба выступившие капли пота. Провел платком по шее, просунул руку через расстегнутый ворот, поправил вылезший из-под рубахи крест. Наконец успокоился и вздохнул. Голову от чего-то сильно тянуло к земле. Не в силах сопротивляется внезапно наступившей истоме, Павел уперевшись локтями в стол, положил голову в расставленные ладони и закрыл глаза.
На веранду поднялась шумная компания молодых людей. Они наперебой и со смехом пересказывали друг-другу какое-то событие, произошедшее с ними сегодня. Громко разговаривали и смеялись, от чего перестало слышно играющую в ресторанчике музыку. От их гвалта возникало впечатление, что заведение переполнено. Настолько переполнено, что  даже яблоку негде упасть.
- Ну вот, - проворчал Павел, не открывая глаз, - курортный сезон открылся.
Молодые люди тем временем, не обращая ни на кого внимания, бесцеремонно сдвинули столы. Создали для себя место покомфортнее, уселись все вместе и позвали официантку.
Расположились они совсем рядом с семьей пришедшей ранее. Женщина кидала в их сторону укоризненные взгляды, но молодые парни и девушки этих посылов не замечали, как, должно быть,  не замечали вообще всех посетителей в ресторанчике. Они, увлеченные только самими собой, весело болтали, о чем-то шутили и неприлично громко смеялись.
Дети доели мороженное, и семья стала собираться. Пока женщина вытирала дочке салфеткой рот и руки, мужчина встал и направился к выходу. Как и в первый раз, проходя мимо столика, за которым сидел Павел со спутниками, мужчина остановился. В этот раз он широко и добродушно улыбался. Обращаясь к Павлу, мужчина  спросил:
- Я же не обознался? Ты Паша Шанин, не так ли?
Услышав свое имя, Павел открыл глаза и посмотрел на незнакомца. Определенно, если назвал имя - значит незнакомец знал его ранее, но Павел видел перед собой только лишь облик неизвестного ему мужчины, в котором никак не угадывались знакомые черты. «Вероятно, учились в ПТУ» - подумал он и поморщился. Общаться с тем, кто помнил его по учебе в училище, Павлу точно не хотелось. Он представил незнакомца с длинными патлами волос, в дешевых кооперативных «варёнках» и вьетнамских кедах, попрошайничавшего перед входом в ПТУ. Вот и сейчас, стоит ему признаться, что он действительно Павел Шанин, как следующим делом незнакомец попросит: «Дай десять копеек».
И Павел, открыв рот, хотел уже сказать, что тот обознался, как вдруг вмешалась Лида.
- Да, это он. - ответила она и посмотрела на незнакомца с некоторой долей интереса – А вы?
- Сергей Рыков - представился он.
Павел быстро пробежался по своей памяти и не нашел ничего даже близко похожего на подобное соединение имени и фамилии.
- Военная часть девяносто семь, девяносто семь комендантская рота - отрапортовал незнакомец.
«Час от часу не легче!» – подумал Павел. Встреча с армейским сослуживцем для него была еще хуже, чем с одногрупником из ПТУ. Павел не любил вспоминать срочную службу, считая для себя проведенное время в войсках потерянным годом. Из двух положенных лет службы, Павел прослужил по-настоящему только год. От этого года не осталось ни фотографий, ни каких-либо врезавшихся в память значительных событий.
Он хотел заявить незнакомцу, что действительно служил в этой части, но не помнит этого долговязого мужчину, как и не помнит саму службу. Сказать так, честно, без обиняков. И на этом закончить разговор, потому что далее и говорить то было бы не о чем. Но тут снова влезла Лида.
- Надо же! Как интересно! – воскликнула она – Значит, вы служили с Пашей?
- Служили?! – перепросил Рыков - Да мы с Пахой подружились с первых дней службы, а потом и вовсе стали закадычными друзьями. Даже спали на соседних койках. Вот только не припомню, как мы сошлись…Паша, ты не помнишь?
Павел растерянно посмотрел на незнакомца. «Закадычные друзья? Койки рядом стояли? Может все-таки обознался?» – подумал Павел.
- Не помню - только и смог выговорить он.
Он стал отчаянно напрягать свою память, силясь вспомнить хоть что-то из армейской службы, но даже в самых дальних закутках его мозга не нашлось рваных воспоминаний об этом человеке.
- Совсем ничего не помню - еще раз подтвердил он.
- Вот те на! – удивился незнакомец и почему-то рассмеялся. Смеялся он радостно, искренне, как будто очень обрадовался тому известию, что Павел его не вспомнил.
Павел еще раз взглянул на незнакомого мужчину. Что-то ускользало от него, появлялось в мозгу точно фантом или призрак и снова испарялось, не успев зацепиться за память. Конечно, будь он трезвее, наверняка всплыла какая-нибудь картинка из далекой юности, но сейчас от попытки заставить серое вещество мыслить и выйти из алкогольного оцепенения, у Павла разболелась голова. Боль резко запульсировала в висках. Павел закрыл глаза и потер пальцами разболевшееся место. «Хорошо бы если бы он прямо сейчас ушел» - подумал он.
Но незнакомец не ушел. Напротив, он  пододвинул рядом стоящий стул и уселся на него прямо напротив Павла.
- Эх! Знали бы вы, какие лишения выпали на нашу долю! Врагу не пожелаешь, - продолжил он, - в такую задницу мы угодили…Я так скажу, если бы земля имела форму пятой точки, то поселок Кокуй, в котором располагалась наша часть, находился бы в самой, что ни на есть ее прямой кишке - довольный своей шуткой Рыков рассмеялся.
- Котуй? – переспросил Володя - Это, кажется, река в Красноярском крае.
- Да нет, - поправил Рыков – не Котуй, а Кокуй. Поселок такой на левом берегу Шилки в Забайкальском крае. Добраться туда можно по железнодорожной ветке Куэнга - Сретенск. Ветка эта аппендиксом отходит от Транссибирской магистрали.
Рыков посмотрел на Павла.
- Кокуй то хоть помнишь? – спросил он у него.
Конечно он помнил Кокуй и помнил часть, в которой служил. Павел даже вспомнил, что стоял в карауле у знамени, вытягиваясь «по стойке смирно» каждый раз, когда кто-нибудь независимо от звания проходил мимо поста. Но он совсем не помнил, как выглядел этот пост, что находилось в ротном расположении, как передвигался по части, что ел, где спал, чем занимался в свободное время. И, черт возьми, он не помнил этого Рыкова.
- Кокуй помню - тихо ответил Павел.
- Ну, слава Богу! – воскликнул незнакомец и улыбнулся широкой, добродушной улыбкой.
И снова что-то шевельнулось в памяти у Павла. На секунду ему почудилось, что он уже где-то видел эту добрую улыбку, правильный рот и ровный ряд зубов. Точно с первой страницы таблоида улыбался ему голливудский актер из золотых пятидесятых годов. И в этот раз воспоминание, точно легкий ветерок, вдруг поднялось, прошелестело и затихло, не оставив ни следа, ни отпечатка.
- Слушайте, это же так круто! – воскликнула Лида - И что, вы ходили там строем? И вам что, раздали настоящее оружие? Паша, а почему ты мне никогда не рассказывал про армию? Сережа, прошу, расскажите! Это так интересно!
Рыков открыл было рот, чтобы начать повествование, но тут к столику подошла его жена и дети.
Женщина остановилась и посмотрела на Сергея.
- Любушка, - ласково заговорил с ней Рыков, - дружка армейского встретил. Вы погуляйте пока у волнореза, а я пообщаюсь немного. Хочу вот другу историю одну поведать – он кивком указал на Павла.
Женщина перевела взгляд на Пашу, и он уловил в ее глазах тревогу. Ничего не сказав, она подтолкнула детей к выходу и сама последовала за ними.
- Ну так что вам рассказать? – обернувшись к Лиде, спросил Рыков.
- Давайте я вам налью коньяка, - предложил ему Володя, - все-таки такая встреча. За это надо выпить.
- Нет, нет! – запротестовал Рыков - Я, знаете ли, не курю и спиртное в рот не беру. Уже давно.
- Тогда, может быть вам заказать чего-нибудь?
Ну что ты, Володя, - подал голос Павел, - кажется, мой товарищ торопится. Его ждут жена и дети, и рассиживаться он не намерен.
Павел исподлобья взглянул на Рыкова, давая понять, что тот надоел, и лучше ему уйти.
- Вовсе нет,- твердо сказал незнакомец, – я очень даже свободен. А жена и дети ради такого случая подождут.
Он с вызовом посмотрел  прямо в глаза. От этого взгляда Павлу отчего-то стало не уютно. Легкий холодок пробежал по спине. Павел вытер вновь выступившую на лбу испарину и судорожно сглотнул.
Рыков обвел всю компанию взглядом, жеманно наклонил голову набок и начал повествование.
- Так вот, - произнес он, – как я уже говорил, поселок Кокуй находится на правом берегу реки Шилки.  Достопримечательностей нет. Число проживающих неизвестно, потому что в разные годы количество народонаселения в Кокуе менялось и зависело целиком и полностью от судостроительного завода, являющегося чуть ли не единственным источником дохода в этих местах. Как вы понимаете, дела в поселке шли очень плохо. Судостроительный завод, обязанный обслуживать Амурскую флотилию захирел, как захирела и сама флотилия, совместно со всей армией и страной. Вначале девяностых завод не получил ни одного заказа от Министерства обороны. Попытки перейти на конверсию ни к чему не привели. Выпускаемые лодки и катера оказались никому не нужными. У людей попросту не было денег. Когда нет денег, не до жиру. Мужики - те, что с руками и головой кто-куда потянулись на заработки. Другие, продав дома,  уезжали с семьями навсегда. Оставшиеся искали случайный заработок в поселке, потихоньку спивались, благо, что дешевой китайской водкой в то время буквально завалили прилавки магазинов. Одно время власти разрешили частным лицам мыть золото. Пожалуйста, оформляй лицензию на добычу и вперед. Намытый золотой песок сдавали в отдел госзакупок по назначенной государственной цене. Вот только в ценоопределение забыли включить стремительно растущую инфляцию. Но золотая лихорадка закончилась по другой причине. Подавшихся от безденежья в тайгу (или как говорят местные – лес) старателей стали находить застреленными в спину. Работает себе такой бедолага, складывает найденные крупицы желтого металла в специальную баночку, а кто-то в это время терпеливо ждет, укрывшись за деревом. И в нужный момент бац! Дуплетом ему в спину. Забрал золото и был таков. Поди, сыщи его. На сотни километров лес. Имя душегуба одному богу известно.
От безработицы и безденежья поселок стал быстро деградировать. Пьянство, драки, воровство. Осенью темнело рано. Возвращаешься  вечером в часть из увольнения  жутко становиться. На улице темно, фонари не горят, безлюдно, и даже собаки не лают. С собаками отдельная тема. Какое-то время в поселке царил такой закон: собака принадлежит тебе, пока она за забором. Стоило животному выйти на улицу без хозяев, она тот час объявлялась ничейной, и на нее открывалась охота. Были случаи, когда один сосед, завидев  гуляющую по нейтральной территории собаку другого соседа, стрелял в нее прямо из окна. А как вы хотели? Попробуй, поживи без мяса на одних пустых щах, еще не так озвереешь. Дико? Ничего не поделаешь, какие времена, такие нравы.
- Почему же никто не занялся охотой? Добыча зверя какое-никакое, но подспорье - спросил Володя.
- Этого я не знаю. Чтобы охотится, нужно выезжать за триста верст, жить месяцами в лесу. Нужны припасы, нужна экипировка, горючка, а это снова деньги. Но я думаю, что дело не в этом. Может быть виной людская инертность? Многие просто сломались и, приняв безысходность, как новую реальность, тупо ожидали конца.
 Тем из гражданских, кто устроился работать в нашу часть слесарями, истопниками да прачками, считаете, сильно повезло. Помимо заработной платы, рабочие получали еще продовольственный паек. Такие счастливцы в поселке считались если не богачами, то средним классом точно. Вообще, отношение местных к воинской части было весьма интересным. Если солдат считали своими и относились к ним благосклонно, понимая, что срочники по сути такие же как и их дети, братья или внуки, в добровольно-принудительном порядке отправленные государством на военную службу, то офицеров части, можно сказать, ненавидели, и было за что. Впрочем, назвать командный состав офицерами можно с большой натяжкой. Проштрафившаяся шваль, собранная со всего Советского Союза. За редким исключением, конечно. Пользуясь отчаянным положением, такие офицеришки покупали себе целые гаремы. Молодые одинокие женщины и даже замужние, чтобы прокормить своих детей, нанимались к таким в служанки. Само собой им ставилось в обязанность обслуживать своего господаря так же и в постели. Оплатой служили продуты питания: тушенка, крупы, масло, сахар. Помнишь, Пашка, тот показательный суд, который в части проходил? Молодой лейтенант, год как после училища, приголубил одну разведенку с двумя детьми. Бывший муж прознал про то, выследил лейтенанта и с  подельниками забил того насмерть. Он все оправдывался на суде, говорил: «Знаю я, любим мы по-прежнему друг друга. Если бы работа у меня была, в жизни бы не развелись…». Эх, и народу тогда пришло! Людей в клуб набилось, как в маршрутку в час пик. Парню дали четырнадцать лет. Толпа после объявления приговора так завелась, что чуть было не освободила осужденных. Помню даже, в потолок стреляли, чтобы как-то людей успокоить. А что они хотели? Край-то каторжанский. Там через одного судимые. И так сотни лет из поколения в поколение. Тут тебе и бывшая Нерчинская каторга под боком и Петров завод. А сегоднейших колоний и вовсе не сосчитаешь. Законы, писанные людьми, здесь не жалуют. Живут или по воровским понятиям или похожую на эти понятия правду. В старину князем Ярославом был написан свод законов, регулирующий отношение между людьми и ограничивающий родовую месть. В историю такой свод законов вошел как «Правда Ярослава». Чего в этой самой правде написано, никто, конечно, уже не помнит, но ссылаются на нее при каждом случае. А суть данной правды такова: не твори вокруг себя зла и тебя никто не тронет. А если натворил  - беги, спасайся. Прячься, чтобы не нашли. Потому что когда за тобой придут, не помогут тебе адвокаты  с присяжными заседателями.
Павел вспомнил. Отчетливо всплыло в памяти заседание суда. Набитый до отказа клуб, в котором от дыхания тысячи людей было жарко и душно. На скамье подсудимых трое. Один из них крупный, кряжистый, точно гора возвышался над сидящими рядом с ним. Его последнее слово, когда он кричал: «Убил и не раскаиваюсь! И еще бы раз убил. Вас сюда поставили народ защищать, а вы…Вы же хуже оккупантов! Хуже немцев!». Перехватил взгляд матери убиенного. Та сидела маленькая, сгорбленная от горя, с землистым лицом. Смотрела на него немигающими глазами. «Что смотришь?! Что смотришь?! – заорал он – Нарожают петухов, а потом смотрят. Весь мир у них виноват. Сыночек родной не мог такого сделать? Да, мать? Конечно, он у вас самый хороший, самый лучший на свете. Да все вы…» - и дальше длинная матерная вязь. Напрасно судья призывает к порядку. Напрасно грозит вывести из зала. Никому сейчас не остановить этого дошедшего до ручки, до последней черты, парня. Он продолжает орать, выкрикивая проклятья, выплескивая из себя все, что накипело у него внутри. Кричал, пока не надорвал голосовые связки, когда совсем осип, тряс в воздухе огромными кулачищами. Наконец  обессилел, сел на скамью и уронил в ладони свое лицо. Рыдала в зале его бывшая жена. Билась в истерике, рвалась к нему, когда конвой выводил из зала осужденных. «Коля прости! – кричала ему в след - Ждать буду, приезжать к тебе буду, только прости!». Конвой отталкивал ее. Кто-то из офицеров части захотел  успокоить. Взял ее бережно под локоть и хотел увести. Она истерично вскрикнула, взглянула на человека в погонах с ненавистью и вцепилась тому в лицо ногтями. Из разодранных ран выступила кровь. Ее скрутили подоспевшие милиционеры, надели наручники, а она продолжала кричать в вдогонку своему суженному: «Прости меня, Коля!». Коля не обернулся. Он  выходил из клуба, обреченно опустив голову.
«Да  уж, - подумал Павел, - что там Шекспир, когда такие страсти кипят».
Павел снова посмотрел на Рыкова. Представил его на двадцать лет моложе. Никакого проблеска. Он все еще никак не мог его вспомнить.
Рыков тем временем продолжал.
- Солдатики из части тоже любили «заскочить на огонек». После отбоя любители утех стягивались к дыре в заборе за складами ГСМ. Там на полянке уже томились в ожидании с десяток девиц или, как у нас их называли, «маркитантки». Вручаешь такой маркитантке пару банок тушенки, куль с макаронами или гречкой, и вот тебе жена на все ночь. Только не всем такие походы были по душе. Приведет тебя такая к себе домой. Первым делом продукты на кухню уберет. Потом ведет в спальню. Разденется, встанет на четвереньки, а сама всхлипывает. От всхлипа душа переворачивается. Противно. Продукты так отдавали и за забор больше ни ногой. Но были и те, которые от таких приключений, что называется, ловили кайф. Чуть ли ни каждую ночь крались к заветному пролому с кулем под мышкой. Помнишь, Пашка?
У Павла екнуло сердце. Он вдруг увидел себя идущего по серому коридору армейской столовой. В коридоре полумрак. Он идет быстро, с опаской оборачивается - не видит ли кто? Заворачивает за угол. Перед ним массивная дверь, окрашенная зеленой краской, с табличкой «Хлеборезка». Павел трогает за ручку. Внутри двое. Первый в белой поварской  робе - гарнизонный повар Максим Вишняк. Второй одет в камуфляж. Точно такой же, как и на Павле. Второй приветливо улыбается Павлу. У него красивая  улыбка. Бросается в глаза ровный ряд белоснежных зубов. «Прямо Эррол Флинн и Кэрол Грант в одном флаконе» - думает Павел. Второй хлопает Павла по плечу. Что-то говорит Вишняку. Максим достает из холодильника сверток и протягивает Павлу. Павел засовывает его за пазуху. После вечерней поверки, он крадется, огибая здание штаба. Воровато озирается, прячется от дежурного по части, замирая в кустах. Сверток за пазухой холодит тело, начинает таять, отчего камуфляж в этом месте становится сырым. Нательное белье неприятно липнет. Павел достает сверток и держа его в руках пробирается сквозь кустарник к забору. Рукой нащупывает лаз и, просовываясь сквозь него, выбирается на знакомую полянку…
«Вот же черт!» – подумал Павел. Ему стало страшно. Его пугает этот Рыков. Что еще он знает? Что еще способен рассказать?
Павлу захотелось пить. Он потянулся за минеральной водой, но его опередили. Рыков разлил воду в два пустых стакана. Один протянул Павлу.
- Твое здоровье - сказал Рыков и чокнулся своим стаканом со стаканом Павла.
Не отводя глаз от Рыкова, Павел выпил воду залпом без остатка.
Рыков сделал глоток, отставил стакан и продолжил свое повествование.
- Через месяц произошел случай изменивший всю мою дальнейшую судьбу. Случилось так, что в том декабре сильно завьюжило. Циклон накрыл весь Забайкальский край. Я столько снега не видел больше нигде и никогда, сколько выпало в том декабре. На федеральной трассе снежные переметы достигали высоты трактора. Техника буквально пробивала тоннели сквозь снег. Поезда встали. Железнодорожную ветку замело на многие километры. Короче, полный коллапс. В снегах застрял состав с продовольствием. Один вагон предназначался для нашей части. Несколько дней расчищали пути и дороги. Ударившие морозы позволили военным провести ледовую по реке Шилке. И вот, когда путь оказался свободен, выяснилось, что никакого вагона для нашей части нет. То есть он находился в сформированном составе в Чите, он стучал по рельсам, подъезжая к поселку, но вдруг исчез после нескольких дней проведенных в снежном плену. Командование пыталось выяснить судьбу злополучного вагона и даже звонило в окружное управление, но там заявили, что по накладным груз был доставлен до места. Доставлен и получен. Следующая плановая доставка  осуществится только в марте. К расследованию подключилась военная прокуратура, но, если мне не изменяет память, найти пропавшей вагон им так и не удалось. Конечно, гарнизон вполне комфортно смог бы перезимовать эту зиму, даже не распечатывая неприкосновенный запас, благо продуктовые склады еще осенью получили из округа всю полагающуюся продуктовую карту. Кроме муки. Именно мука была в том вагоне. Если нет муки, нет и хлеба. Хлеб никогда не покупали, его пекли в пекарне прямо в части. И вот теперь пекарня встала. Работу не прекращала только одна печь. Из сохраненной муки пекли хлеб  для семей офицерского состава. Для солдат срочников из Сретенска прибыл  автомобильный конвой. Городская управа поделилась с нами гуманитарной помощью из Германии. В больших жестяных банках находились спрессованные пшеничные брикеты. Так сказать братская помощь германского народа голодающему русскому. Потом я узнал, что это был вполне себе неплохой хлеб. Нужно только смочить водой эти самые брикеты и, вскрыв банку, запечь хлеб в печи, но командование распорядилось иначе. Открытую консервным ножом банку ставили на стол перед обедом. Одна банка на десять человек. Солдаты делили содержимое и употребляли в пищу в сыром виде. Спустя несколько дней у многих приключилась сильная изжога. Лично я сразу исключил этот хлеб из рациона. Во-первых, потому что я не животное, чтобы жрать предлагаемую дрянь. Я себя уважаю и готов скорее сдохнуть от голода, нежели питаться отбросами. А во-вторых, …дело в том, чья эта самая гуманитарная помощь. В сорок пятом году мой дед штурмовал Берлин, и вот, спустя каких-то сорок шесть лет его внуку предлагают вместо хлеба спрессованное немецкое дерьмо. Простите, но я представил, как дед мой в гробу переворачивается.
Следом командование приняло еще одно не популярное решение. В связи с продуктовым дефицитом в поселке, командир части разрешил семьям офицерского состава отовариваться продуктами первой необходимости со склада гарнизонной кухни. Это означало, что такие продукты как мясо, рыба и яйца отныне проходили мимо солдатского котла.
Помимо Пашки, был у меня еще один дружок – повар Макс Вишняк. Рыжий, веснушчатый парень, с которым мы жили на одной улицы и приятельствовали еще до армии. У Максима находились ключи от  кухонного склада и всех холодильников. Сначала мы с ним подворовывали тушенку и сгущенное молоко, считая, раз нас обделяют, то мы вправе взять свое сами. Брали столько, сколько можно съесть. Подкидывали и в роту. Павлик тогда на сгущенке здорово себе щеки наел. Потом появился этот сретенский коммерсант. Он сам как-то вышел на Макса. Предложил сотрудничество. Максим посоветовался со мной, и мы согласились.
Рано утром, еще до подъема, Макс открывал склад. Я загружал консервы или крупы в рюкзак и сумки и выносил через дыру в заборе. Там меня уже ожидал коммерсант на автомобиле. Нет, никакого робингудства с нашей стороны не было. Мы воровали исключительно с целью обогащения. Полученные от коммерсанта деньги казались не плохими, но почему-то надолго не задерживались. Сейчас рассказываю и не могу вспомнить, на что мы их тогда тратили? Так продолжалось почти полгода, пока командир части однажды не поехал в Сретенск по делам. Там  он зашел в магазин купить сигарет и увидел на полке свиную тушенку. На приклеенной к банке этикетке стоял маркер воинской части. Той самой, которой он командовал. По приезду командир незамедлительно вызвал к себе особиста. Продемонстрировал купленные консервы и поставил приказ: немедленно найти мерзавцев, ворующих в гарнизоне. Старлей-особист с усердием принялся копать. Скоро нашелся стукач. Сколько живу, не понимаю, как такое получается? В каком бы месте ты не находился, какое бы общество тебя не окружало и какие бы обстоятельства этому не предшествовали, всегда найдется доносчик, осложняющий твою жизнь. У нас с Максимом доносчик появился почти сразу.
Старлей проделал фантастическую работу, опросив чуть ли не весь состав гарнизона. Собрал против нас неопровержимые улики и, что называется, припер Макса и меня к стенке. Нам ничего не оставалось, как во всем сознаться. Дальше назначали ревизию. На складе посчитали недостачу и с удовольствием приписали ее к нашему хищению. Передали дело в военную прокуратуру. Недостача  перевешивала пятьдесят тысяч советскими рублями. А так как законоуложение не предусматривало стремительную инфляцию, нам с Максом маячила перспектива схлопотать статью девяносто третью прим со значком один – «Хищение госимущества в особо крупных размерах». На тот момент с этой статьи год как сняли высшую меру наказания.
Через несколько месяцев состоялся суд. Особист поработал хорошо. У нас с Максом нашлось аж двенадцать свидетелей. Можно было гадать вечно, кто из двенадцати донес первым.
Максу дали четыре года строгого режима, мне год и два месяца дисциплинарного батальона. После оглашения приговора, Максима сразу увели. Больше я его не видел, и что случилось с ним в дальнейшем, не знаю. Признаюсь честно, я посчитал тогда, что легко отделался. Ну что такое год и два месяца - пролетят, и не заметишь. Если бы я только знал, в какой ад угожу. Предоставь мне такую возможность, я с радостью поменял бы этот год на четыре года Максима Вишняка.
О дисбате рассказывать не стану. Оговорюсь только, что дисбат - это не армия, но как ни странно и не зона. Внутренний уклад данного заведения напоминает какой-то уродливый симбиоз из воровских понятий, присущих только малолетней колонии, спутанного с армейским уставом. Как и в войсках, батальон делиться на роты, а рота на взводы. Во главе каждого взвода стоит сержант краснопогонник из числа батальона внутренних войск. Днем сержант  находится вместе со своим взводом, будь то на работах или занятиях. Ночью ночует в расположении, поочередно меняясь с сержантами других взводов. Помимо уставной иерархии, существуют еще «смотрящие» из числа наиболее авторитетных «переменников». У каждого смотрящего своя шобла или, как их там называют, «подбурки». Кто назначает этих самых смотрящих не известно, но ротное командование с ними считается и даже дает свое задание, которое они выполняют с большим рвением. И не один из таких ссученных не признается, что он помогает администрации дисбата укреплять правопорядок. Все как один свято верят, что живут согласно арестантскому укладу, и никаким образом не нарушают сложившиеся традиции. На деле, основную массу «переменного состава» днем прессуют краснопогонники, а после отбоя смотрящие и подбурки. С одним таким смотрящим у меня и вышел конфликт.
Где-то через пару месяцев пребывания в дисбате по приказу такого вот главного, ротного гада, я был сильно избит. Причина – невыполнение нормы во время проведения работ. Мое невыполнение ни в коем случае не отражалось на состояние роты. Просто, таким образом, смотрящий демонстрировал свою власть, в том числе и надо мной. Через несколько дней все повторилось. Меня избила толпа. Били жестко. Свалив на пол, пинали сапогами со всех сторон. Я уворачивался, перекатываясь с боку на бок, закрывал голову руками, пытался уползти, подняться, но тщетно. Когда закрывал руками голову, получал удар сапогом в лицо, когда перекатывался, чтобы увернуться от удара в живот, получал серию ударов по спине. Долго ли такое продолжалось не помню, но прекратилось резко. Меня подняли, подвели к смотрящему. Тот не глядя на меня объявил, что я получил последнее предупреждение. Если еще раз не выполню норму, окажусь в петушином углу.
Зря он это сказал. Даже крыса, загнанная в угол, способна убить огромного льва. На следующий день мой взвод получил наряд на уборку территории лесопильного завода. Под кучей спиленного обзола я нашел отломанный конец от косы литовки. Я поправил конец на камне, примотал веревкой две палки. Получилась довольно удобная рукоятка. Сделанный нож пронес в зону, спрятав его за голенищем сапога. Ночью, когда все уснули, я подкрался к койке, на которой спал смотрящий. Сдернул с него одеяло и воткнул спящему в грудь нож. Если бы я ударил его в живот, наверное, убил бы этого гада, и для меня все закончилось бы гораздо хуже. Но я ударил в грудь. Нож не пробил грудину, скользнул по ребрам, распарывая мягкие ткани. Смотрящий заорал и бросился бежать. Крови, я вам скажу, с него налилось, как со здоровенного хряка.
Расположение роты закрывалось на ночь откатной решеткой или, как говорили, «решкой». В одном месте прутья на решке были приварены чуть шире, достаточно, чтобы просунуться и вылезти сквозь ограждение. Пока смотрящий вопил и звал на помощь, я протиснулся сквозь прутья, прошел в уборную и спрятал окровавленный  нож под сломанной плиткой за сливным бачком. Потом отмыл руки. Когда вышел из уборной, в расположение вбежала группа быстрого реагирования. Меня скрутили и увели в карцер.
Рыков замолчал. Он задумчиво покрутил в руках стакан с водой. Все смотрели на него и ожидали, когда он продолжит. Рыков поднял голову, оглядел всех, отпил воды. Вздохнув, спросил:
- Рассказывать дальше?
- Да, Сережа, продолжайте – ответил за всех Володя, – вы столько пережили. Вас ни в коем случае никто не осуждает. За все, что совершили, вы давно  ответили. Нам, безусловно, интересно, что произошло дальше. Тем более, что вы рассказываете очень красочно и интересно.
- Ну, что ж, - продолжил Рыков, – за совершение преступления в местах отбытия наказания я получил дополнительно еще три года. Снова легко отделался. Если бы этот гад умер или если бы нашли нож, светила мне тогда десятка как пить дать. Слава богу, обошлось.
Из дисбата меня перевели сначала в читинскую «крытую», а затем этапом в ИК номер семь в поселок Оловянная. И начались мои университеты. После дисбата я решил для себя, что больше меня бить никто не будет. А если случится такое, обязательно получит сдачи. Пусть даже для этого убить придется. И работать, ломаться под тяжелыми нормами, тратить свое здоровье я тоже не стану. И завертел меня водоворот! ШИЗО, БУР, новый этап, Новосибирск, колония номер двадцать один, снова ШИЗО, снова БУР, Будукан – колония номер десять.…В Будукане открылся туберкулез. Лечили два года. Думал сдохну. Но нет, выжил. Освободился в конце девяносто пятого. На вокзале долго решал, как быть. Денег у меня в обрез, а трястись пять суток в вонючем плацкарте совсем не радостная перспектива. Я, конечно, на самом дне, но все же еще не на помойке, чтобы почти неделю вздыхать источающие запахи чужих носков. Купил  верхнюю полку в купе. Сутки ехал один. На второй день в купе входит попутчик, и можете представить кто? Тот самый особист, который нас с Максом Вишняком к стенке припер. Он меня тоже узнал, так и замер, снимая пальто. Я ему говорю: «Никаких к вам претензий не имею, товарищ старший лейтенант. Понимаю, работа такая. А то, что мы с Максом тогда попались, так сами дураками были. Такие дела куда тише нужно совершать». Особист  снял пальто, улыбнулся и  сказал: «Капитан я теперь». Капитан оказался совсем не плохим мужиком. Пока ехали, разговорились о том-о сем. Спросил меня, как получилось, что мне срок  добавили. Я рассказал. Капитан выслушал, но дальше в душу лезть не стал. Рассказал про себя, что развелся с женой, едет сейчас в отпуск повидать мать. Думает уйти в отставку. Под разговор, достал бутылку и закуску. Потом  так и подкармливал меня всю дорогу. Перед станцией Зима засобирался на выход мой попутчик. Достал из кармана флягу с коньяком, разлил остатки по стаканам. «На посошок» - говорит. Выпили на посошок. «А хочешь, - говорит капитан, - я скажу тебе, кто вас сдал тогда?».
 А я даже и не знаю, хочу про то знать или нет. Мне вообще в тот момент все равно было. Вот я освободился, еду домой… Единственное, что меня заботит, так это вопрос чем я займусь дома? И для чего мне имя стукача? За четыре года я встречал подобную мерзость ни один раз. «С другой стороны, -  думаю, - не узнаю сейчас, потом стану жалеть, что не спросил». «Хочу» - говорю. И называет капитан мне не кого-нибудь, а дружка моего Пашу Шанина. Я не поверил. Потом подумал и решил, что капитану меня обманывать нет никакого резона.
«Он сам на меня вышел, - рассказал капитан, - отпуск ему понадобился срочно». Что-то там дома случилось. Пришел и предложил свои услуги. Заявил, что знает, кто со складов продукты толкает. Скажет, если ему гарантируют отпуск на десять дней. Я согласился. Так благодаря Шанину мы на вас и вышли. Я дружка твоего тайным осведомителем оформил, поэтому его имя в деле не фигурировало. Из отпуска Шанин не вернулся. Пришел приказ о переводе его на новое место службы в город Ижевск. Больше о нем ничего не знаю».
Рыков замолчал и посмотрел на Павла. Тот, не замечая Рыкова, смотрел мимо, как будто сквозь окружающее пространство. Красное от прилитой крови лицо казалось невозмутимым, и только нервно подрагивающие желваки выдавали крайнюю степень неудовольствия и даже злобы. Наконец Павел заговорил.
- Правильно ли я тебя понял, - проговорил он, обращаясь к Рыкову, - что мы здесь битый час слушали твои заключения, чтобы в завершении ты объявил меня подлецом и мерзавцем? А ты не мог сэкономить наше время и опустить сцены с кровохарканьем и избиениями? Чего ты добивался, рассказывая об этом? Жалости к себе? Осуждения меня перед присутствующими? Может ты думал, что у меня совесть проснется, и я на месте самовозгорюсь? Ты - вор! И правильно я сделал, что сдал тебя. Потому что такие вот как ты растаскивают и разворовывают эту страну. За то, что подкармливал, спасибо конечно, но это ничего не значит. Не значит, потому что для меня это был способ выживания. Если честно, мне на тебя плевать, как плевать на то, что с тобою случилось. Ты всего лишь прохожий, на которого я сто лет назад натолкнулся. Мы сталкиваемся с прохожими каждый день по многу-многу раз. И что, каждого я обязан помнить? Нет. Просто смирись с этим и прекрати тратить чужое время.
- А что, такие как ты создают страны? – Рыков усмехнулся – Боже храни нас всех…- он замолчал. Нет,- сказал он через минуту, - не нужна мне от тебя жалость. Даже ели и нуждался, не получил бы. Для тебя люди, что опавшие листья. На них обращаешь внимание, только тогда, когда они тебе при ходьбе мешают. А рядом с тобой находятся те люди, в которых ты сам нуждаешься, а как только не нужными окажутся, так ты через них переступишь и пойдешь дальше, даже не взглянув, что там с ними случилось. И уж точно не поможешь подняться. Забудешь, как звать. Меня-то вон, вспомнить не смог. Все потому, что из памяти выкинул как не нужный хлам.
Ты спрашиваешь, зачем битый час про свою жизнь рассказываю? Отвечу тебе. Все потому, что история моя - предисловие к твоей, Паша, истории, о которой ты ничего не знаешь. А я очень хочу, что бы ты о ней узнал.
Рыков откинулся на стуле. Посмотрел в сторону моря. У огромных камней волнореза его жена и дочь строили пирамидку из камушков, а его сын находил и приносил им строительный материал. Жена выпрямилась, бросила взгляд в сторону ресторана. Заметив смотрящего на них Рыкова, она приветливо помахала ему рукой. Рыков улыбнулся и поднял руку в ответ.
- Дома я надолго не задержался, - продолжил свой рассказ Рыков, - времена были голодными, мать с отцом едва сводили концы с концами. К тому же, на их иждивении еще и находилась моя младшая сестра. Я занял немного денег у матери и отправился в Первопрестольную. Без труда нашел работу, влившись  в одну влиятельную ОПГ. Меня назначали «бригадиром». Моя бригада занималась ежемесячным сбором отчислений от коммерсантов, сопровождением разного рода грузов по территории страны, а также решением возникающих проблем. Желательно бескровно. Если короче, то я выполнял функции «решалы». Не самая, скажу вам, худшая из криминальных профессий. Благодаря такому занятию, я обзавелся некоторыми связями, как среди коммерсантов, так и среди правоохранительных органов. Решая чужие проблемы в то время я зарабатывал очень и очень хорошо, правда, по-прежнему оставался бандитом. Так  длилось два года. В девяносто седьмом случились проблемы с одним влиятельным бизнесменом из Ижевска, который работал с нами. Решать проблему послали меня.
А случилось вот что. Ижевск в ту пору разделился на два лагеря. Первый возглавлял освободившийся из мест лишения свободы авторитетный жулик Касим, вторым командовал бывший спортсмен Горохов - он же Горох. Шансов подмять под себя Ижевск и всю Удмуртию у гороховских было больше. Основной костяк состоял из спортсменов. Гороховские были десциплинированее, гибче, не обременяли себя воровскими понятиями и довольно тесно сотрудничали с тогдашними властями. Кроме того, они контролировали ИЖМАШ и могли в случае чего вооружить целую армию. Этим касимовские похвастать не могли. Но вот стратег из Горохова оказался никудышным. Он по месяцам пропадал в Москве, наивно полагая, что налаженное дело в Ижевске и без его контроля станет работать без перебоев. Абсолютно не отслеживал передвижение противника и роптание в собственном лагере. Его целиком поглотило желание наладить бизнес в столице. Этому занятию он отдавался всецело и не обращал никакого внимание на иногда поступающие сигналы из родного города.
В отличие от Горохова, Касим слыл человеком жестким и очень умным. Кто на самом деле убил брата Горохова, история умалчивает, но именно после этого убийства касимовские сильно потеснили группировку спортсменов. Брата Гороха убили прямо на столичной улице. Следователи при нем обнаружили не тронутым кейс, набитый баксами.
Убийство брата сильно деморализовало Горохова. После похорон он наделал ряд ошибок, в следствие которых изменился расклад в самом Ижевске. Расклад изменился, и изменились расстановки сил. В тот момент многие гороховские присягнули Касиму на верность. Что же касается самого Гороха, он окончательно потерял власть, и ему предложили выбор: умереть или покинуть город навсегда. Он выбрал последнее.
А дальше касимовские подняли действующую  ставку и заставили платить всех коммерсантов в городе. Отказники или вовсе преподали без вести, или их находили спустя какое-то время, разумеется, не живыми. Только за один год исчезли директор хлебокомбината, директор рынка вместе с телохранителем и еще несколько крупных бизнесменов и даже правоохранителей.
С нами тогда тесно сотрудничал один крупный ижевский коммерсант по фамилии Арабаджи…Паша, тебе же знакома эта фамилия? – не поворачивая к Павлу головы, спросил Рыков.
Павел в тот момент отчего-то почувствовал, как очень неприятно засосало внизу живота. Он, охваченный беспокойством, сглотнул и испуганно стал смотреть на Рыкова, ожидая от него подвоха.
- Арабаджи был сильно напуган. – продолжил Рыков - К нему пришли касимовские и потребовали очень большую сумму. Арабаджи держал серьезную охрану, но понимал, что даже с ней ему ни за что не выстоять. Отдать деньги означало похоронить бизнес. Не отдать – пополнить статистику без вести пропавших. Оставалось просить помощи у московских партнеров. Конечно, ему могли запросто и отказать, но вместо этого послали решать проблему меня.
Прибыв в Ижевск, я сразу отправился в организацию Техлифтмонтажа, на территории которой располагались касимовские. Без труда отыскал нужный офис. Назвал себя, назвал людей из криминала готовых за меня поручиться, объяснил по какому делу, оставил координаты гостиницы, в которой остановился и ушел. Вечером в дверь моего номера постучали. Молодой парень предложил проследовать за ним. Мы спустились вниз, вышли на улицу и сели в припаркованный у входа «Мерседес». Ехали  долго и часто петляли. Мой водитель съезжал с широкого проспекта, менял направление, снова выезжал на проспект. Иногда сворачивал в проездные дворы. Наконец машина остановилась у поржавевших железных ворот. Водитель посигналил, и нас запустили вовнутрь. Судя по запаху еды, мы приехали на какую-то фабрику кухню. Поднялись на второй этаж, прошли длинным коридором до грузового лифта, поднялись на нем еще на один этаж. Там водитель постучал в металлическую дверь с глазком, дверь открылась и мой провожатый, кивнув мне, чтобы я заходил, исчез. Я прошел в комнату. За накрытым столом сидел невысокий худощавый человек и пил чай. Он молча рассматривал меня своими темными глазами. Жестом предложил сесть. Я объяснил кто я и зачем приехал. Касим выслушал, потом спросил, кого я знаю по Будукану. Я назвал наиболее авторитетных людей. Касим кивнул. Долго молчал, что-то обдумывая, затем объявил: «Что ж, - сказал он, - пусть живет спокойно ваш барыга. Только чтобы сильно не борзел. А не то…не то ему никто не поможет».
Я согласился. Собственно мне ничего и не оставалось. Признаться, я и не рассчитывал на благоприятный исход. Почему Касим согласился, я не знаю. Может, таким образом, обозначивал свою абсолютную власть. Мол, хочу - казню, а хочу милую. Может, не хотел в тот момент обострять отношения с московскими из-за других трудностей. Кто знает…
Тем не менее, я свою задачу выполнил. С Арабаджи я должен был встретиться вечером следующего дня. У меня оставалось уйма времени, и я решил прогуляться.
Гуляя по улицам Ижевска, я вдруг вспомнил Шанина Пашу. Где-то здесь, в этом городе, находится мой бывший армейский дружок, ходит каждый день по этим улицам, вероятно, живет беззаботной жизнью и в ус себе не дует. Отчего-то думалось, Паша, что ты поступил на службу в милицию и дослужился уже до чина капитана или майора. Уж прости, но я считал, что такой, как ты, обязательно найдет себя в милиции. Стало интересно: прав я, или нет? Решил навести справки. Только не спрашивай, как я разузнал про тебя. Я очень быстро получил все интересующие сведенья. И оказалось, что Паша работает ни где-нибудь, а у Арабаджи - того самого, ради которого я приехал в Ижевск. Узнал, что ты доверенное лицо Ивана Федоровича, женат, имеешь дочь, недавно купил квартиру в престижном районе, у тебя автомобиль марки «Тайота», дача из сруба в семидесяти верстах от города и, оказывается, Арабаджи приходится тебе крестным отцом. «Вот те на! – думаю – Вот так совпадение!». Ну чем не бразильский сериал! И даже я появляюсь на сцене в нужном месте, точно злодей из далекого прошлого, мечтающий уничтожить антагониста. «А почему бы и нет. - подумал я - почему изменник, навсегда изменивший своим предательством мою жизнь, не может не испить страдания из той же чаши? Разве это  справедливо? Как там древние твердили: «око за око?». А что, мне нравиться». Очень мне, Паша, захотелось, чтобы ты страдал. Пусть ни как я, но все же страдал. Чтобы  тебе было больно, страшно, чтобы  отчаянье сводило тебя с ума. Вот только…ничего путного придумать не мог. В голове почему-то проносились картины лютых казней, которыми я тебя казнил. Заливал в бетон, отрубал руки и ноги и применял против тебя другие изуверские методы. И все время казалось, что  этого недостаточно.
Павел давно со страхом ловил каждое слово Рыкова. А когда тот заговорил о мести, то комок, тот, что не комфортно сидел внизу живота вдруг провалился вниз, неприятно надавив на мочевой пузырь. Он не задержался, покатился дальше, чтобы окончательно застрять где-то под коленями. Пальцы похолодели, ноги  стали ватными, а в груди точно тесками сжало сердце. Павел шумно вздохнул и схватился рукой за грудь.
Не обращая на него внимания, Рыков рассказывал дальше.
- С Арабаджи встретился в ресторане. Скажу, что встреча напоминала званый ужин. Арабаджи не скупился ни на еду, ни на дорогой алкоголь. Отужинали мы с ним по высшему разряду. На первое подали солянку из оленины и маринованных грибов, на второе морские гребешки с трюфелями и пюре из пастернака. Принесли несколько салатов, маринованную семгу в соевом соусе, жареные креветки, вперемешку с какими-то гадами. Короче – обожраться. Из алкоголя: коньяк в квадратной, хрустальной бутылке со сложным названием. Этот коньяк для меня. Арабаджи предпочел пить десятилетний, армянский…
Выпили, поели, поболтали ни о чем. Я, было, подумал, что пора уже уходить, но тут Арабаджи пододвинулся ко мне поближе и стал говорить  прямо в ухо. «Меня уверяли,- говорит он мне, - что пришлют разобраться «решалу» экстра-класса. Я очень рад, что ты оправдал все данные рекомендации. Если честно, лично я не ожидал, что тебе удастся решить вопрос так скоро, да еще и выйти из сложной ситуации практически без потерь. Я говорю «без», потому что работать более в этом городе не смогу. Здесь куда не плюнь - все под контролем у Косима. Маячить перед ним и раздражать, я не хочу. Кроме того, мои амбиции простираются куда дальше города Ижевска и его окрестностей. Вот об этом я и хотел с тобой поговорить».
Он достал из портфеля папку с бумагами и протянул ее мне.  «Что это?» – спрашиваю я. «Подмосковный жир комбинат. - отвечает он – Предприятие на грани банкротства. Я хотел купить, но собственники уперлись. Предлагаю им хорошую сумму, а они твердят, что им их «крыша» не позволит продать комбинат. Вот я и подумал, парень ты хваткий, ушлый, может у тебя получиться уговорить собственников? Не безвозмездно, конечно».
«Очень, может быть, и получиться, - отвечаю я, а сам уже прикидываю в уме с чего начать и добавляю, - если в цене сойдемся». Арабаджи пододвинулся еще ближе. «Твои условия?» - спрашивает он. Тут я ему выложил все на прямую. «Человечек один у тебя работает. - говорю я - Эта козлина отправил меня в длительное путешествие сроком на четыре года. Самое время разобраться с ним. Отдай мне его, и мы будем в расчете». Арабаджи разливает коньяк по бокалам и как бы между прочем интересуется: «Что за человечек?»
«Ты его хорошо знаешь, - отвечаю, – это Паша Шанин – твое доверенное лицо».
Ни один мускул не дрогнул, ни один волосок не шелохнулся, выдав волнение, негодование или гнев. Арабаджи твердой рукой закончил разливать коньяк, отставил бутылку и протянул наполненный на четверть бокал мне. «Что ж, - очень спокойно сказал Арабаджи, - он ведь сам во всем виноват, не так ли?». Мы чокнулись бокалами, и их звон, ознаменовал, что сделка состоялась.
Сделку по жиркомбинату я готовил почти пять месяцев. Когда все сопроводительные документы были готовы, проверены и перепроверены юристами Арабаджи, для подписания основных бумаг в Москву прибыл Иван Федорович. Я встретился с ним в номере гостиницы «Космос». Арабаджи протянул мне сложенный вчетверо тетрадный листок и сказал: «Он сейчас в Ижевске. Пока я буду здесь, найдешь его по этому адресу».
Что Арабаджи имел ввиду, я понял только после прибытия в Ижевск. На листочке он написал собственной адрес.
 Я наблюдал, Паша, за вами. Пока Арабаджи находился в отъезде, ты проводил время с его женой. Сопровождал ее, гулял с ней, провожал до дверей квартиры и, чтобы никто не увидел, уходил от нее рано утром. Выходит, что Арабаджи все это время знал про вас…
- Боже мой! – вскрикнула Лида – Паша, ты что спал с Юлией?
- Да заткнись ты! – рявкнул на нее Павел.
От резкого окрика мужа Лида отшатнулась и чуть было не свалилась со стула. Она наверняка бы упала, если бы не Володя, вовремя придержавший падающий стул. Прикрывая рот ладонью, Лида смотрела  в ужасе на Павла. Несколько раз нервно всхлипнула. Володя принялся ее успокаивать. Протянул воды и стал что-то тихо ей говорить.
- У вас даже свой ритуал был. - не обращая внимания на случившуюся сцену, сказал Рыков - Ты выходил на улицу из подъезда, разворачивался и ждал, когда дама твоего сердца появится в окне. Она подходила к окну, и вы трижды обменивались воздушными поцелуями.
Павел сидел  пунцовый и с ненавистью смотрел на Рыкова. Ему захотелось прямо сейчас ударить чем-нибудь тяжелым этого мерзкого вора и бандита, так внезапно появившегося и испортившего отдых. А еще сказать Рыкову что-то обидное, но его язык вдруг перестал слушаться. Павел открыл стоявшую рядом с ним барсетку, пошарил в ней рукой. Вспомнил, что выложил таблетки в номере. Он обреченно стал рыскать по столу, наткнулся на бутылку с коньяком, схватил ее, присосавшись к горлышку, влил в себя огненную жидкость, надеясь, что коньяк поможет избежать приступа.
- Паша, Паша, - тревожно позвала его Татьяна, она заглянула Павлу в лицо, -  с тобой все хорошо? - Взяла его руку и пощупала пульс. Намочила салфетку, обтерла Павлу лоб и виски.
- Все хорошо, Танечка. - отдышавшись, сказал Павел – Все хорошо. – он попытался улыбнуться, но вместо улыбки у него вышла только уродливая гримаса.
- Мне продолжать дальше? – спокойно спросил Рыков.
- Пожалуйста, больше не надо, - взмолилась Татьяна,- вы же убиваете его…
- Нет! Пусть продолжает, - резко произнес Павел, – Пусть…продолжает, - сказал он почти шепотом.
- В то утро я, Паша, поджидал тебя, сидя в припаркованном рядом с домом «Мерседесе-Бенц» серого цвета. В левом кармане моих джинсов находился Браунинг Бейби – маленький, дамский пистолет величиной с пол ладони. Плюс такого мелкокалиберного оружия в том, что звук выстрела из него тише хлопка вылетающей пробки из бутылки с игристым вином. Минус – стрелять нужно с малой дистанции. Последнее меня мало волновало, потому что я собирался подойти к тебе на расстояние десяти - пятнадцати метров совершенно спокойно.
Рыков снова замолчал.
- Эх! – воскликнул он, хлопнув себя ладонью по колену - Вот все же странный вы народ, барыги. Первый сдает своего пусть крестного, но сына киллеру. Не возмущается, когда тот просит отдать для убиения, не удивляется, а сдает просто, как будто, так и надо. Кладет на алтарь, точно жертвенного барана и отворачивается, чтобы от вида крови дурно не стало. Да пошли он тогда меня подальше, я  бы ушел и ничего сделать не смог! Правда, тогда бы Арабаджи комбинат не увидел. Но что значат разрушенные корпуса завода в сравнении с людской жизнью?! Как оказалось, значат …
 Он согласился. Согласился не торгуясь и не возражая. И тебя, Паша, не предупредил об опасности. Не спрятал, не укрыл, не послал своих бандитов со мной разобраться. Ничего.
  А другой? Другой спит с женой своего благодетеля. Прелюбодействует прямо на его кровати, абсолютно не задумываясь, что тот способен узнать, вычислить, проследить. Расхаживает голым по его территории, ест и пьет из его посуды, принимает душ и надевает на себя хозяйский халат. О чем ты думал тогда?
А Арабаджи? Знал, что его жена трахается с другим. С тобой, Паша, трахается. Не выкинул вас на улицу, оставив с голыми  задницами. И морду тебе не набил, как поступил бы порядочный мужик. Снова ничего. А знаешь, почему все время ничего? Потому что на первом месте деньги, а потом все остальное. Ну, подумаешь, Пашенька, с женой пару раз переспал и что? Зато в прошлом месяце Паша заключил контракт с зарубежными партнерами на сумму с шестью нулями. А сколько еще таких нулей принесет? Ты…Паша, как считаешь, прав я или нет?
Но Павел молчал.
- Значит прав, раз молчишь.
Рыков поднес стакан с водой к губам и сделал несколько глотков. Взял со стола бутылку с коньяком, повертел в руках, прочел этикетку, понюхал содержимое и вернул ее на прежнее место.
-Ты вышел от Юлии в половину пятого. Помню, что синяя рубашка на тебе без складок облегала фигуру, а безупречно отутюженные брюки, сидели так, как будто их только что сняли с витринного манекена. Думаю, перед уходом Юлия отгладила твою одежду.
Вы ритуально попрощались. Напоследок ты помахал еще рукой. Потом, не оборачиваясь, пошел мимо постриженных кустов к автомобильной стоянке. Я вышел из машины и проследовал за тобой. В правой руке я держал на изготовке, снятый с предохранителя «Браунинг». Ты шел, высоко подняв голову. Засунул руки в карманы и насвистывал какую-то мелодию. Я шел следом, в каких-то пяти метрах позади тебя, но ты ни разу не обернулся, не почувствовал приближающуюся опасность. Шел абсолютно счастливый, весело смотрел в голубое небо и просто излучал хорошее настроение. И от того, что ты весь такой довольный, отглаженный, счастливый, мне становилось все хуже и хуже.
Ты свернул к стоянке. Я немного догнал тебя, выпрямил руку, сжимающую пистолет, и прицелился. Маленький ствол «Вальтера» уже принялся сверлить затылок. Секунда, всего лишь одна секунда отделяла тебя счастливого от тебя мертвого. И вот тут у меня возникло сомнение. Нет, я по-прежнему верил, что такая гнида, как ты, не имеет право топтать эту грешную землю. Но если я сейчас выстрелю, для тебя все закончится. Ни боли, ни страданий…Ты отправишься в мир иной и даже не узнаешь кто и главное за что так поступил с тобой. А может выстрелить в спину – в поясничный крестец? Туда, где в нервном узле переплетаются  основные потоки, отвечающие за движение конечностей. Чтобы ты доживал отведенные тебе годы зависимым и беспомощным. Или еще ниже? Обогнать тебя и, глядя  в глаза, выстрелить прямо в пах. Чтобы для тебя навсегда исчез мужской смысл существования…
Откуда в то раннее утро взялся этот ребенок? Выскочил внезапно из кустов, перегородив дорогу своим велосипедом. «Дяденька, дяденька, - хнычущим голосом передразнил ребенка Рыков, - цепь слетела. Помогите дяденька. Мамка ругаться будет…».
Да чтоб тебя…Откуда ты только взялся? Где ты откапал велосипед то такой? Весь ржавый, седло от старости растрескалось, колесная резина от плесени замшела. И что за мать у тебя такая, что позволяет в безлюдное время по улице мотаться? Посмотреть бы на эту падлу. Небось, валяется сейчас в пьяном угаре, с задранным до самого не хочу подолом. Вот бы в кого обойму разредить. А пацан не унимается: «Дяденька, помогите. Убьет меня мамка».
Бросил я ему на ходу зеленые купюры. «На, пацан. Купи себе другой велосипед, а этот выброси и не позорься».
Оглянулся. Ты уже к машине подходишь. Могу еще догнать. В два прыжка допрыгну и закончу, что задумал. … Но нет, не хотят идти ноги. Пропало вдруг желание тебя убивать. И даже ненависть куда-то исчезла. Может этот мальчик с велосипедом был твой ангел-хранитель, а, Паша?
Я так и стоял, замерев на этой улице. Ты сел в автомобиль, немного посидел в нем, затем завел двигатель. Проехал мимо меня, а я продолжал стоять, не двигаясь с места. Стоял и смотрел тебе в след, сжимая в одной руке готовый к убийству «Браунинг».
Когда скрылся из виду, вернулся к машине. Сел, вцепившись в руль. Сидел так и думал. Много думал о себе, о тебе. Думал почему так произошло? Почему я такой? И если есть бог, почему допускает в этот мир таких как ты?
Потом пил. Нашел  какой-то кабак, пил много, но отчего-то не пьянел. Очень хотел напиться. Менял напитки, не закусывал и все равно не мог захмелеть. Сел за руль, бесцельно колесил по городу и все думал, думал…
 Под вечер небо затянуло тучами, подул сильный пронизывающий ветер, и пошел дождь. Дождь бил хлестко. С треском, точно это был град, он колотил по крыше автомобиля и лобовому стеклу. Дворники едва справлялись с жалящим ливнем. Моментально улицы превратились в реки. Редкие прохожие, мокрые, озябшие, перебегали приезжую часть, прыгая через бурные потоки, но все равно успевали намочить в холодной воде свои ноги.
 Я ехал по центральному проспекту. В прозрачной автобусной остановке пряталась от дождя девушка. Маленькая, в промокшем до нитке коротеньком сарафане, она, съежившаяся, дрожала от холода. Прячась от ветра, вжималась в угол, из последних сил ожидая свой автобус.
Я остановился и вышел из машины. «Девушка, - обратился я к ней, - давайте подвезу вас».
Она не ответила. Продолжала стоять в своем углу гордая, не обращая на меня внимания. «Девушка, - обратился  к ней снова, - не бойтесь меня. Позвольте мне помочь. Я приехал в этот город в командировку. У меня был очень тяжелый день. Прошу вас, позвольте мне сделать сегодня хоть что-то хорошее».
Быстро бросила на меня взгляд. Выглянула из остановки, проверила автомобильный номер. «Хорошо» - сказала она и улыбнулась.
Я помог ей сесть в автомобиль, включил отопитель, спросил куда ехать. Мы тронулись. В машине она отогрелась, отживела, осторожно стала поглядывать на меня. «А у нас, - говорит она, – на таких машинах только бандиты ездят». «Я тоже бандит» - отвечаю я. Столько эмоций поменялось у нее на лице всего за мгновение: гнев, страх, любопытство. Она замолчала на какое-то время, потом говорит: «Зачем вы обманываете. Вы не можете быть бандитом. Глаза у вас слишком добрые».
Дурочка. Если бы ты знала, что только сегодняшним утром я чуть было не убил человека, не говорила бы тогда, что у меня глаза добрые.
Довез я ее до нужного места. Выскочила она из машины, поблагодарила, помахала на прощанье и весело побежала домой. «Хоть кому-то от встречи со мной стало чуточку хорошо» - подумал я тогда.
Очень захотелось пить – сказывалось обезвоживание, вызванное выпитым алкоголем. Я притормозил  у ларька. Купил две большие бутылки минеральной воды, шоколадный батончик, кукурузные хлопья на завтрак. Расплатился и уже собирался вернуться к машине, как в этот момент, стоявшая неподалеку «девятка» без номеров взвизгнув сорвалась с места. Машина притормозила рядом со мной. Из приоткрытого окна задней двери показался вороненый ствол «пээма». По мне открыли огонь. Я попятился и упал, разбрасывая и теряя все что накупил. Из пистолета разрядили обойму, «девятка» снова взвизгнула и, рванув с места, скрылась в конце улицы. Я поднялся и оглядел себя. Не считая оцарапанной  при падении руки, более никаких повреждений. Из разорванного пакета на  асфальт высыпались кукурузные хлопья. Одна из бутылок оказалась простреленной, и из нее медленно вытекали остатки воды. Остальные выстрелы пришлись по ларьку. Над раздаточным окном зияли сквозные дыры от выстрелов.
Я сразу понял, что этих горе киллеров нанял Арабаджи. Твоего крестного, Паша, не поняли бы люди, когда стало бы известно, что тебя убили, а он не нашел убийцу и не покарал. Думаю, что Арабаджи в тот момент был полностью уверен, что тебя уже нет в живых. Поэтому и приказал меня убрать. А «бакланов» нанял, чтобы от себя подозрение отвести. Все продумал, волчара, вот только «гопники» подвели.
Знаешь, Паша, а я все-таки твоему крестному благодарен. Именно эта поездка заставила меня многое в своей жизни пересмотреть. Вскоре я снял все деньги со счета, наудачу ткнул пальцем в карту и, все бросив, приехал сюда. Купил неподалеку от пляжа старую хибару. Построил на ее месте дом. Здесь встретил свою будущую жену. Здесь родились дети.
 Летом в курортный сезон мы сдаем комнаты отдыхающим. Не скажу, что рента приносит существенный доход, но нам хватает. Я так считаю, денег нужно иметь столько, чтобы не жалко было друга пивом угостить. А все что больше –  суета не нужная.
Рыков обвел собравшихся взглядом.
- Это все, что я хотел рассказать. - сказал он - Теперь мне пора.
Он поднялся, кивнул Павлу.
- Пойдем, проводишь меня.
Павел тяжело встал и, грузно ступая, поплелся следом к выходу. Пред выходом Рыков задержался. Похлопал Павла по плечу и сказал:
- Счастливый ты, Пашка. Завидую я тебе. Вся жизнь у тебя в масть. Ты только больше о других ноги не вытирай, а то мало ли.…А теперь прощай. Береги себя.
Рыков развернулся, спрыгнул со ступенек веранды и быстро зашагал к волнорезу, туда, где гуляла его семья. Павел какое-то время оставался стоять на месте. Он, точно околдованный все смотрел и смотрел уходящему Рыкову в след. Наконец решился вернуться к компании.
Ветер внезапным порывом ударил в лицо. Павел зажмурился, но сразу открыл глаза. Перед ним стояла мутная пелена. Она, то расплывалась, то сгущалась, то вдруг закрутилась точно ярмарочная карусель. Стала разноцветной, и, вращалась все быстрее и быстрее. Уже невозможно было смотреть на этот проносящийся мимо, резко меняющийся цветной калейдоскоп. У Павла закружилась голова. Он почувствовал, что еще секунду и упадет. В этот самый момент пелена расступилась и он увидел себя. Тот, другой он – молодой, подтянутый, спортивный, смотрел на Павла, небрежно ухмыляясь. Павел захотел протянуть руку и потрогать молодого себя, но изображение поплыло и растаяло. А потом все закрутилось с новой силой. Проплывало мимо все быстрее и быстрее, касалось, закручивало в спираль, било. Продолжая вращаться, пространство  сужалось. Бешено кружась, оно уменьшилось до размеров обруча и, обвивая могучую грудь Павла, стало сжимать ее. Павел почувствовал, как сильно стянуло в его груди. Не в силах вздохнуть, он вскрикнул и, ломая пластмассовые пальмы, рухнул на пол веранды.
Желтый реанимобиль под вой серены несся по горному серпантину. Лихо, не сбрасывая скорости,  входил в поворот. Попадающиеся на его пути автомобили, уступали дорогу, притормаживали и почти вплотную прижимались к скалам. Павел лежал на тележке-каталке и смотрел, как из капельницы по тонкой, прозрачной трубке в его вену подается спасительный раствор. Рядом хлопотала врач скорой помощи, что-то говорила Павлу, но он ее не слышал. Он вообще ничего не слышал. В его ушах стоял всепоглощающий звон. «Рыков» - прошептал он еле слышно. «Рыков» - позвал он снова.
Павел закрыл глаза. Ему почудилось, как будто сквозь этот досаждающий ему звон, он слышит  шум морского прибоя. Будто откуда-то издалека доносится он до него. Он представил, как выбрасываются сейчас на безлюдный пляж волны, как шелестит перекатываясь мелкая галька. Поодаль неоновые струи водопада зазывают в ресторан посетителей. На веранде играет спокойная музыка. Точно огромный фанарь,вдруг возникла над водой луна, расстелив свою лунную дорожку. В ее отблеске море кажется спокойным и умиротворяющим. Кажется, что до луны можно дотянуться рукой. И в этом полумраке прямо сейчас счастливая семья Рыковых, сидя на огромных камнях волнореза, слушает вечернее море.


Рецензии
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.