За холмом

   Весна наконец-то пришла. Уж заждались. Впервые за последнюю неделю выглянуло солнышко. Пригрело сразу.  Птички попискивают  в голых ещё кустах, радуются теплу. И люди радуются, устали уже от холодов, верят – весна, в конце концов, победит!
    Дед Анисим, помогая себе клюшкой, выполз на лавочку возле дома и подставил весенним лучам морщинистое лицо. Несмотря на весну, обут он был в валенки с калошами, на голове красовалась видавшая виды ушанка, когда-то кроличья, наверное. Сам кутался в старую ватную стеганку, всю в заплатках – Никаноровна постаралась – зачинила, а то бы в рваненькой ходил, глаза-то уж не те, нитку в иголку дед Анисим давно вдеть не мог.
   -Вот и дожили до тепла, вот и дотянули. Живы все. Вся деревня. Все три двора. Слава Богу! – тихо радовался старик и улыбался солнышку беззубым ртом. Впрочем, не совсем уж беззубым – четыре зуба ещё остались, ими и жевал. Гордился он своими зубами, ведь ему без малого девяносто. А вот у Матрёны уж ни одного нет, а ведь молодуха, только восемьдесят три справит нынче. Если доживет, конечно. Последнее время эту оговорку дед Анисим приставлял всё чаще, когда задумывался о будущем. Оно и понятно, каждый год деревня теряла своих жителей. Ещё бы – деревня стариков. Что тут молодым-то делать? Скука.
   Впрочем, не все переехали на кладбище, кое-кто  в район, а то и в город, к детям. Кого взяли, конечно. О ком вспомнили. Деда Анисима некому было вспоминать. Он вспоминал. Жену Валентину и сынов: Ваську и Валерку. Валентина и Васька недалеко, на сельском кладбище в двух километрах от деревни. Придет время, и дед переберётся к ним, но видно не пришло ещё. А вот Валерка далеко. Васька-то по глупости, конечно, пропал, замерз в сугробе. Вроде и не сильный мороз был в ту ночь, но слишком долго в снегу пролежал, сильно пьяный был, переохлаждение – так врачиха сказала из районной больницы, куда его ещё живым привезли. А уж оттуда – на кладбище, Валентина ещё жива была. Ох, и слёз пролила, ох, и горевала. Оно и понятно – сын. А Валерка на северах в это время был, деньгу заколачивал. На похороны к брату не успевал, так и не приехал. Оженился там, всё молодую жену хотел привезти показать, да не привелось – перевернулись на машине, она загорелась – в общем, и хоронить-то было нечего. Валентина утрату одного ребёнка ещё как-то перенесла, хотя постарела сразу. А уж второго – не смогла, помутилась умом и всё заговаривалась, всё ждала детей из школы. Анисим думал, пройдёт это у неё, а она хирела и хирела, потом, и его-то узнавала не всегда. И слегла совсем. 
   Хотя, в последний день рассудок вернулся: и мужа узнала, и детей не ждала больше. Наоборот, наказала рядом с Васенькой похоронить, Валеркина могила далеко, в холодной северной земле. Распорядилась по-хозяйски, во что облачить, да где что припасено, словно не себя хоронить готовилась, а кого-то из дальней родни, по ком и рыдать бы не стала. Анисиму наказала сильно не горевать, но и не забывать, за могилками ухаживать и сильно за ней не торопиться. Вот он и не торопится, почти тридцать годков один живет, привык. Поначалу тяжко пришлось, хоть Валюха и плоха была последнее время, но всё же живая душа в доме. А как не стало её, так хоть волком вой. С фотографиями на стене разговаривал. И с сынами, и с женой, и со стариками-родителями, которых  уж почитай полвека нет на свете. Но с ними так, изредка, больше-то всего с Валюхой. Всё упрекал: бросила его, оставила одного-оденешенького. А могла бы, и пожить ещё, и побыть с ним. Вот так сидеть на лавочке вместе, подставив лицо солнышку.
   - Петрович! Гуляешь, молодец! Смотри-гляди, погода-то обманчива, не застынь! – прервала дедовы размышления Никаноровна, - я вот щец сварила, иди-ка, похлебай, пока горяченькие. С этими словами Никаноровна, тщательно вытерев ноги, пошла в дом. Дед Анисим повторного приглашения ждать не стал, оперся на свою палку, тяжело кряхтя, поднялся на ноги и пошаркал за ней.
   Бабка, тем временем, накрывала на стол, бормоча что-то себе  под нос. Никаноровну так-то звали Анной. Но так как она до пенсии была бригадиршей полеводческой бригады в колхозе, то именовалась уважительно, по отчеству. Как же это было давно, в прошлой жизни. Уж и колхоза двадцать лет, как не стало, и полеводческой бригады тоже. Бригадирша, несмотря на то, что разменяла восьмой десяток, была активисткой, шефство взяла над Анисимом уже лет пять, как. Ну, да! Пять лет и есть, как помер её муженёк непутёвый Никитка. Вот уж, наказание досталось бабе: и пил, и бил, и не любил совсем. Деток так и не нарожали, Никитка виноват, гад! Жену-то беременную по кой же бить! Так дитя и лишил, а больше не привелось. Анна, впрочем, тоже хорошо ему отвешивала, когда домой-то на рогах приползал:  и вожжами, и скалкой, а как-то даже и граблями хватила по спине, так, что переломились. Пять лет тому назад упокоился с миром, наконец-то. Пил, пил и сдох пьяным, сам не понял, наверное, конца своего. Никаноровна не сильно и горевала об утрате. Ну вот, схоронила аспида, так она его именовала, и заскучала. Не привыкла без заботы-то. А Анисим захворал в ту пору – радикулитом. Ни согнуться, ни разогнуться не мог. Добрая баба не дала пропасть и лечила, и кормила, и в избе убирала. Так и повелось.
    Вот и теперь хозяйничала, как у себя. Достала буханку из пакета и отрезала пару широких ломтей.
   - Куда-куда, пашешь-то! Мне столько и не съесть! Да и буханка последняя! – ворчал дед Анисим, а сам уж дул на ложку, щи дымились, дразня старика ароматами, - на мясе что ли? - удивился Анисим, - откуда?
   - Тушенка. Зинка-почтальонка привезла мне в ту поры три банки, я ей с пенсии наказывала, забыл? – удивилась бабка, словно он должен помнить, что привозила Зинка.
   - Когда теперь-то приедет? Не знаешь? – спросил Анисим, - хлеб заканчивается.
   - Так считай, пенсию пятого дают, неделя почти, доживешь?
   - Не знаю, - прошамкал Дед набитым ртом.
   - Вот, говорю тебе, говорю, старому дураку, – бери больше продуктов, пенсия у тебя хорошая, ветеранская, не то что у нас с Матреной, а ты жмешься всё! В кубышку складываешь! Кому? В могилу заберешь?
   - На умирало, на памятник, - проворчал дед, - кто мне поставит, когда помру?
   - Поставит кто-нибудь и похоронят, не переживай, тут не оставят! Говорят, участников войны вообще военкомат на свои средства хоронит. А ты – герой к тому же!
   - Я сам памятник куплю. Большой хочу, с Валюхой на двоих, как общее одеяло, поняла? А что военкомат? Они мне одному, может, какой крест и воткнут. А Валюха отдельно? Нет уж. У неё памятник маловат на двоих, надо больше.
   - Ну, как знаешь. Только пора заканчивать с самостоятельностью. Вот, я ужо в село собираюсь, как просохнет дорога. Так и зайду куда следует, скажу: забыли ветерана-то, бесстыдники. Крыша вон течёт! Совсем худая стала. Гляди-ко, видно, как снег таял, так и текло, все углы сырые!
   - А тебе, зачем в село-то, по каким делам?
   - В амбулаторию надо, давно бы пора. Так ведь сам видишь, как выбраться-то отсюда по снегу, да по бездорожью. Почти пять верст – уж не девочка!
   -Для профилактики или болит чего?  - растревожился дед.
   - Сам видел, я всю зиму почти отболела, кашель так и не проходит, беспокоюсь. Всё, хватит про болячки, щи-то как? Понравились?
   - Спасибо Никаноровна, накормила. Щи вкусные очень.
   - Ну, ладно, побегу. Надо дома порядок наводить, Пасха скоро. Потом к тебе приду, будем у тебя уборку делать. Грех в грязи во Христов день сидеть! – и ушла.
   И правда, скоро Пасха, нынче рановато, в апреле. Как растеплеет совсем, надо огород копать, картошку садить. Огород они теперь один на всех копают и картошку сажают на нём вместе. В одиночку не по силам. А вместе полегче, да и повеселей. У Матрёны огород самый удобный, сторона солнечная и к речке ближе всех, поливать сподручней. Потому и выбрали его. Остальные пришлось запустить. Правда, Никаноровна несколько гряд возделывает у себя -  что я, за каждой травиной бегать буду к Матрёне, что ли? Что смогу посажу возле дома. -  Анисим до прошлого года тоже ещё грядку с луком держал, а потом забросил. Кое-как окашивал траву под окнами, а то бурьян и солнце-то заслонит, да и боялся дед без движения остаться, засидеться и залежаться. Хоть через силу, но косил. Ещё в лесок недалеко по грибочки прошлым летом ползал, а нынче доведется ли? Лучше не загадывать. Надо дойти до Матрёны, огород посмотреть, снега там недели две, как нет.
    Облачившись в свою бессменную латаную фуфайку, дед Анисим побрёл проведать соседку. До Матрёнина дома надо было пройти четыре двора, вернее то, что осталось от них. Старик шёл не спеша, подолгу останавливался у каждого и разговаривал с хозяевами, которых давно не было, - Что, Михалыч, помнишь, как всей деревней строили хоромы твои? Как вы радовались с Люськой. Детки твои тут выросли и выпорхнули из гнезда, и не нужно стало оно им. И тебе уже не нужно, твои хоромы теперь метр на два. Да и дом твой доживает последние времена, вон крыша провалилась, не выдержала снега. Да, снега нынче было много. Иван, - дед перемещался к следующей руине, а твой-то домишко, стоит ещё, пережил хозяина. А ведь мы с тобой ровесники, Иван, что же ты прибрался-то так рано, пожил бы ещё немного. Помнишь, как мы с тобой за девками бегали. Было ли это или не было? Уж сам не знаю. Помню, самосад курили, крепкий такой, сядем на завалинку вечерком и сидим с самокрутками, а теперь и покурить-то не с кем.  Да, уж я и сам не курю, Ваня, годков семь поди-ка. А хорош табачок-то был, крепкий, так бы сейчас и затянулся. Вот, Наталья и до твоего дома добрел, жива ли ты теперь, хорошо ли тебе у дочки-то в городе живётся. Не скучаешь по дому своему? А он скучает. Вон как окнами на дорогу смотрит, ждёт. Не жива, наверное, а то бы приехала, как прошлые лета. А уж три года, как не была. Здравствуй, Егор, дом твой на тебя похож был раньше, такой же весёлый, цветной. А теперь облезла вся краска, забор упал, да и дому недолго осталось. А ведь я когда-то тебе завидовал, Егорка! Весельчак ты был, на гармошке играл! Все девки тебя любили! А выбрал ты ту, которую любил я. А теперь ни её нет, ни тебя.
   - Петрович! Ты что там бормочешь? Не слышу! Мне, что говоришь? – Матрёна, оказывается, уже давно наблюдала за дедом из своего огорода, - знаешь ведь, что слышу я плохо, говори громче!
    - Да, не тебе я, - огрызнулся дед.
    - А кому же? Тут кроме меня нет никого, - удивилась Матрёна. Когда-то Матрёна тоже любила Егорку-гармониста, но замуж он взял не её, а другого ей было не нужно. Так и прожила всю жизнь, глядя из окна на любимого. Может, что меж ними и было, может, и не было, судачили всякое. Что тут скажешь, деревня.
     - Вот теперь с тобой говорить буду. Надо картошку достать из погреба, на посадку, чтоб проросла.
      - Эко ты хватился! Две недели, как достала, - усмехнулась Матрёна абсолютно беззубым ртом.
       - А меня, что не позвала? Вот убилась бы в своём погребе, и что? – корил её Анисим, как маленькую.
     - Жива, как видишь, перетаскала потихоньку. Хватит тебе ворчать-то, солнышко испугаешь, - засмеялась она своей шутке.
     Анисим провёл ревизию огорода, покумекал что-то и сказал, что к Первомаю надо картошку посадить, даже если погода не заладиться, то ко  дню Победы всё равно, посадку завершить.
    Прошло несколько дней. Весна набирала силу, и дед вместе с весной тоже как-то оживал. Никаноровна помогла ему с уборкой, и к Пасхе дом блестел, образно говоря. Образно, потому, что какой уж блеск, в старом доме. Но окна намыли, и стало светлей. Протёрли портреты на стенах, потрясли половики, Никаноровна намыла полы и даже побелила печку.
    Пасху праздновали вместе. У Никаноровны. От родителей остались у неё несколько древних икон, которыми хозяйка очень дорожила. Темные лики торжественно и печально глядели на неё каждый день, всю жизнь. Они были немыми свидетелями её рождения, детства, юности, её непутевой семейной жизни, всех её радостей и утрат. Под их укоризненными взглядами обдумывала она свои поступки и принимала решения, так чтоб не стыдно было поднять глаза к их строгим ликам. На праздник, в пасхальную ночь, сотворив все нужные молитвы возле образов, она зажгла лампадку и сказала: вот если выгорит вся и не потухнет, значит, до следующей Пасхи никто не помрет. Праздновали хорошо: с куличами, крашеными яйцами – по нескольку курочек было у обеих бабок. Из монастыря заявилась дальняя родственница хозяйки, тоже с дарами. Никаноровна не шибко её жаловала, та каждый раз уговаривала её отдать иконы в дар монастырю. Никаноровна обещала, когда-нибудь. Лучше после своей смерти. А родственница настаивала оформить завещание.
    Как только минули праздники, Никаноровна, оставив деду Анисиму чугунок пшенной каши, отправилась в путь, как и собиралась. Встала она раненько, собрала кое-какие бумаги, пузырек валерьянки, водички, запить капли, пару яичек вкрутую и хлеба. Такие сборы были бы, конечно, лишними для похода в село, но Бабка Анна собиралась дальше. Дорога до центральной усадьбы, так-то была не трудной, если бы добрую половину её не надо было подниматься в гору. Вернее на холм. Этот холм заслонял деревню от остального мира, все пути-дороги проходили там, за холмом.
   Этот же злосчастный земной нарост  мешал пользоваться и сотовой связью. Когда вышло постановление о том, что надо телефонизировать отдаленные деревни, на случай экстренных ситуаций (скорую помощь вызвать, пожарных или ещё кого), никто кабель до их деревеньки тянуть не собирался. Старикам от сельсовета торжественно вручили коробочку с нерусскими надписями и сказали, что это телефон. Молодой насмешливый парень уверенно и бегло сыпал непонятными словами, а сам что-то делал с мыльницей, которую достал из коробочки. Что-то собирал и разбирал вновь, нажимал кнопочки и обещал, что в эту штуку, поставит номера телефонов скорой помощи, милиции, сельской администрации и по просьбе стариков, почты. Когда всё было готово, и старики хотели позвонить почтальонке Зинке, ничего не получилось.
   Парень стал бегать по деревне, высоко подняв мыльницу над головой, слазил на чердак к Матрёне – всё без толку, связи не было. Но чудак упорствовал и, в конце концов, нашел место, откуда можно было звонить: на вершине холма! Таким образом, сельская администрация с гордостью отчиталась перед районной, о том, что телефонизированы все, даже самые глухие уголки в их округе. Старикам, конечно, не было никакого толку от такой связи с миром, проще было спуститься с холма к селу, чем забравшись на него, нажимать непонятные кнопки. Но всё же дед Анисим исправно вставлял зарядку в розетку, чтобы мыльница работала – просто это единственное, что он запомнил о телефоне.
    Холм так же мешал почтальонке Зинке, которая два раза в месяц вынуждена была взбираться на него с противоположной стороны пешком, толкая нагруженный под завязку велосипед. Каждого пятого числа, она привозила старикам пенсию, лекарства и продукты, которые они наказывали купить.  А в другой раз – в двадцатых числах привозила газеты деду Анисиму, которые он собственно и выписывал, чтобы у Зинки был ещё один повод привезти продукты, так как  одного раза в месяц было маловато, а корзина на багажнике всегда была под завязку. Хотя, отдавая должное старику, надо сказать, прессу он тщательно перечитывал, надев видавшие виды очки на резинке вместо дужек. Потом просвещал соседок, а дальше газеты шли в печь, на растопку. Зинка, вползая в гору всякий раз, проклинала злосчастный холм, который отнимал у неё столько сил, грозилась его даже взорвать. Но тот же самый холм давал Зинке кое-какую прибыль: почта доплачивала двести рублей в месяц за обслуживание отдаленки, да и старики подбрасывали немного за хлопоты. Зинке было неловко, всякий раз, когда бабки подсовывали ей полтинничек, а Анисим от своих ветеранских щедрот и побольше, но она брала. А куда деваться? Вся зарплата шесть тысяч целковых, а у неё семья: двое деток – школьников и муж, от которого толку-то не особо.
   Одним словом, Никаноровна поднималась в гору. Утро выдалось погожим, да и день обещал выстоять. Она сначала напевала что-то потихоньку, потом предалась мыслям о том, что ей предстояло на сегодня. Задерживаться в селе она не собиралась, её путь лежал к автобусной остановке, возле которой каждое утро в семь двадцать останавливался автобус в район. Бабка Анна ужасно боялась на него опоздать, тогда можно было возвращаться назад, следующий рейс в два пополудни, не успела бы уже никуда. Она запыхалась, пока поднялась на вершину, но решила не отдыхать, а сразу идти дальше: с горы-то полегче. Теперь, когда она преодолела гребень, ей открылась другая сторона: дорога со следами асфальта вдалеке, а за ней раскинулось село.
    Оно переживало не лучшие времена. Когда-то это была центральная усадьба колхоза. Колхоз был не миллионник, конечно, но и не из худших, народу было втрое больше, чем сейчас, а то и впятеро. Молодежи было много, деток. А теперь, что? Бабки в основном, а те, что помоложе не уехали, в основном спились. Раньше в каждом подворье было хозяйство, корова, часто и не одна, а теперь, разве что, одинокую козёнку увидишь, да и то не у всех. Работы на селе не стало: ферма нарушена давно, поля не только что травой поросли, уже березняк в человеческий рост поднимается. Не хочешь, да запьёшь.
   Нынешний председатель сельсовета, или  по-новому  сельской администрации, непутевый мужик, а может, невезучий.  Поначалу всё пытался что-то сделать, кооператив организовать на манер колхоза, кредит в банке под это дело взял, да видно не учёл чего-то или проценты были слишком велики, а только всё, что кооператоры не вырастят, какие урожаи не соберут, уходило на их погашение, а потом и технику банк забрал за долги. Больше его слушать никто не стал. Потерял уважение сельчан, одним словом. А никуда не спрячешься от людских глаз. Когда дело затевал, гоголем ходил, всегда при галстуке, супружницу свою окромя, как Мария Васильевна на людях и не величал.  А теперь, куда спесь делась! Глаз больше не горит, попивать стал видно, да и жёнку уже Манькой кличет, люди-то слышат – деревня.
   Потому Никаноровна, решила не задерживаться в селе, к председателю идти со своим делом она не видела никакого смысла. Хорошо хоть дров на зиму выделять не забывал, и на том спасибо. За мыслями этими, вконец устав, она добрела до остановки. Народ топтался в ожидании автобуса, скамейка под навесом была занята, но место ей всё же уступили. Наконец, подъехал старенький ПАЗик, все забрались, и громко дребезжа на неровной дороге, автобус повёз людей в район. Постепенно, от остановки к остановке, народу набилось битком, Слава Богу,  бабке стоять не пришлось, а то бы дух испустила, пока доехала.
   Выйдя на автостанции, Никаноровна огляделась по сторонам в растерянности, не зная куда податься. Наконец, у газетного ларька она увидела молоденького милиционера и подошла к нему:                - Товарищ милиционер, - потянула она его за рукав, - подскажи-ка мне, где самого главного по району найти?
- Не товарищ я тебе, бабка, и не милиционер. Я теперь господин полицейский! – гордо заявил парнишка в форме, такой мелкий, что китель казался ему не по размеру, словно в него нарядили ребенка. Никаноровне стало даже смешно, как он тянул свою тонкую шейку с острым кадыком, чтобы казаться хоть немного повыше, как топорщил реденькие рыжие усики, наверное, для солидности отпустил.
- Коли так, то и я тебе не бабка, а Анна Никаноровна, - не растерялась она, - так ты скажешь мне, где главный по району сидит? Или не знаешь, господин полицейский?
- Парнишка стушевался от такой бабкиной наглости, но в полемику больше не вступал, показал дорогу в районную администрацию.
- Так это, где райисполком был что ли? – вспомнила бабка Анна, - а я то думала!..
  … В деревню Никаноровна вернулась, когда уже солнце касалось горизонта. Устала страшно, но была довольна. Проведала Анисима, гостинчика ему привезла: мягких конфеток, да баранков к чаю. На Матрёну сил уж не хватило, та пришла к ней сама, за таблетками из районной аптеки, да ещё по важному делу, которое от Анисима держали в тайне.
- Ну, как съездила-то? Рассказывай!
- Думаю, неплохо. В райкоме была, председателя, правда, не застала. С помощницей говорила. Так и сказала: скоро день Победы, праздник! У нас ветеран живёт. Прошёл всю войну, разведчиком, ранен был дважды, медалей столько, что пиджак не поднять, а вы его хоть раз бы поздравили. Да не то что подарков ждём, а приехали бы, да спросили, может, помочь чем, ведь ему уж девяносто скоро. У него вон крыша на избе худая, течет вся. Забыли деда, не хорошо это!
- Ну, а она что? Помощница-то? – нетерпеливо расспрашивала Матрёна.
- Сказала, упущение. Извинилась. Обещала: исправятся, приедут. И поздравят даже. Только списки уже составлены. « Что же, бабуля, вы так поздно-то, хоть на месяцок бы пораньше!»
- Да как, пораньше-то, дорога только просохла! – негодовала Матрёна.
- Я ей так и сказала. Но всё равно, обещала что поздравят. Я все данные ей оставила.
- А потом, что? В военкомат ходила?
- Нет. Не успела. Пошла к депутату. Меня вахтерша отправила. Там в райкоме вахтерша внизу сидит. Я когда обратно выходила, говорю: не застала главного. Так она присоветовала к депутату сходить, он после обеда в школе принимает. А ещё сказала, что к главе района надо записываться заранее на прием, а так не примет. Телефончик дала, чтоб впустую не ездить.
- Неужто, ещё поедешь? – ахнула Матрёна.
- Не починят дедову крышу, поеду! И уж доберусь тогда до слуги народа! Ты меня знаешь!
- Ну, а депутат, что?
- Принял хорошо, даже чаем напоил, выслушал внимательно, вот у него и засиделась. Тоже обещал на праздник поздравить, Никаноровна задумалась на минуту, что-то припоминая, - полотёров прислать с подарками.
- Полы, что ли Анисиму мыть приедут? Лучше бы тогда уж огород нам вскопали.
- Подожди, слово новое, я тут записала на билете, - проворчала Анна, копаясь в кармане кофты: во-лон-тё-ры! - прочитала она по слогам, - вот как!
- Полотёры понятней, а эти что делают?
- Приедут, увидим! – протянула Никаноровна, зевая…
   Назавтра начали посадку картошки. Тяжело пришлось старикам. Лопата и то тяжела, а уж с землёй, и подавно. Решили по три рядка в день садить, чтобы сильно не убиваться, да и то валились без сил. Анисим всё норовил на себя самое тяжёлое взять, да уж силы-то нет, копнёт пару раз и отдышаться не может. Никаноровна всё же самая молодая, большую часть копала сама, а Матрёна компост вперемешку с прошлогодним куриным помётом раскладывала по лункам, да картоху. Так до самого праздника и прозанимались.
   Наконец, наступило девятое число! Готовились. Накануне праздника, после посевной, баньку истопили, намылись все. Никаноровна деду даже бородёнку подстригла. И он в чистой рубахе, и пиджаке при медалях смотрелся просто молодцом! Матрёна пирогов напекла, она большая мастерица на это дело. Накануне, пятого мая приезжала Зинка, привезла с пенсии муки, маслица, сахарку и дрожжей свежих. Одним словом, пироги удались! Собрались, как всегда, у Анны. Телевизор включили и смотрели Парад на Красной площади. Телек, конечно, старенький, но ничего ещё держался. Бабки заговорщически переглядывались и изредка поглядывали в окно, не видно ли какой машины на вершине холма. Наконец, уставши ждать, сели за стол. Никаноровна налила своей наливки в граненые стопки, и выпили за Победу! За едой и не заметили, как приехала машина, вышли из неё молодые люди и стали оглядываться, куда идти. Матрёна первая увидела гостей:
- Полотёры идут, - радостно кивнула она в окно. Старики торопливо вышли на крыльцо, оглядывая приезжих. Волонтёров было трое: девушка и два парня. Они улыбались, на воротниках курток у всех приколоты полосатые ленточки.
- Здравствуйте,-  первой прервала молчание девушка, - Вы – Анисим Петрович Громов? – обратилась она к деду. Старик закашлялся от волнения, и Никаноровна за него ответила,
- Да!
- Значит, мы к Вам! Ведь еле нашли Вас! Даже и не думали, что за холмом ещё кто-то живёт!  Принимайте подарки! – парни начали вынимать из багажника яркие пакеты. Девица всё что-то говорила, а Анисим стоял, опершись на свою клюшку и молчал. Только рука на клюшке подозрительно дрожала, от переполнявших его чувств.
- Пойдемте в дом, - позвала гостей Никаноровна, - что на пороге-то стоять? Праздник же!
Дед последовал за Анной, потом гости, за ними Матрёна. Она не любила пускать в дом незнакомых людей, но ради Анисима, пустила бы и к себе. Дед был явно растроган. Ребята привезли гостинцы: чай, конфеты, пряники и даже бутылку вина. А в большом пакете – тёплое стёганое одеяло, как раз для дедовых старых костей. Все вместе сидели за столом, Никаноровна всё подливала чаю, а Матрёна угощала пирогами. Дед оттаял, разговорился, припомнил фронтовых друзей, и даже рассказал после долгих уговоров, за что получил медаль «За отвагу!». Двое из троих: парень и девушка слушали фронтовые рассказы с большим интересом, а ещё один парень Матрёне не глянулся. Еще когда только в горницу вошёл, с порога на иконы в красном углу так и вытаращился, но заметив цепкий матрёнин взгляд, принялся истово креститься. Однако, бдительная старуха теперь неусыпно за ним следила и всё что подмечала, ей точно не нравилось. Деду руки не пожал даже, только ордена да медали привлекли его внимание. Всё косился на образа, ох, неспроста. Да и глаза у него недобрые – плохой человек, - заключила она.
   Но так-то праздник удался, Анисим был чрезвычайно доволен, что о нём помнят, подаркам радовался словно ребёнок. И когда гости уже уехали, всё рассматривал новое одеяло.
   Но Никаноровна не упустила из виду, что из администрации так никто и не появился, и мысленно дала сроку неделю на то, чтобы товарищи из власти исправили сие упущение.
   Неделя миновала, приехала Зинка с газетами для деда, привезла хлеба и кое-какие продукты. Разговорившись с почтальонкой, бабка решила наутро пойти в село, и с почты позвонив в администрацию, напомнить о себе.
- Что-то ты, Никаноровна, повадилась в село ходить, - ворчал с утра дед Анисим, когда она торопливо накладывала ему кашу в миску. Но Анна стояла на своём:
- В амбулаторию, и всё тут!
Матрёне дала наказ за курами присмотреть, а сама пошла. В этот раз передохнула на холме, там бревно лежало на такие случаи. Уж кто его положил, и не вспомнить, однако выручало оно исправно. После недолгого привала, Никаноровна пошла на спуск довольно резво. Не заметила, как миновала дорогу, прошла по селу, изредка здороваясь со знакомыми и, наконец, добралась до почты. Зинка накануне сказала начальнице, что бабка Анна придёт звонить в район, и её приходу не удивились. Напротив, набрали номер, который дала ей вахтерша из администрации, и записали на прием по личному вопросу к Самому. Хотя, Никаноровна  искренне считала, что вопрос этот совсем не личный, а вполне  государственный: «когда страна забывает своих героев, бросает их немощных и одиноких на старости лет, разве это личное!» - возмущалась она на почте.
   А в это время, помощница главы района бодро докладывала своему шефу об итогах мероприятий,  проведенных ко дню Победы. Получалась вполне красивая картина: из ветхого жилья расселили почти всех участников войны, подарками охватили сто процентов. Не важно, что расселение происходило в основном в дом-интернат для престарелых и инвалидов, а подарки больше напоминали паёк времен перестройки. Тут как раз, откуда-то из отчетов и вывалился листок с именем ветерана Громова из какого-то захолустья и про его текущую крышу. Верочка, так звали помощницу, не сразу вспомнила, кто это такой, а припомнив, немного расстроилась, что этот Громов остался неохваченным. Всю картину портил. Разобравшись в чём дело, начальник по-отечески, а может и не очень, изрек:
 – Дурёха, ты моя! Нашла из-за чего расстраиваться! Отчет хороший получился, а Громов этот появился позже, раньше им заявляться надо было, так что охватим его в следующем году.
- Да как же? У него крыша течёт, не перезимует, - засомневалась Верочка.
- А куда он денется? Разве что на кладбище, - усмехнулся слуга народа.
   Никаноровна заглянула в амбулаторию, без особой нужды, но всё-таки. Фельдшерица Ирина, сама уже пенсионерка, смерила ей давление, расспросила о том, о сём, и изрекла, что всё в норме, согласно возрасту. С тем и распрощались. После этого, бабка Анна зашла в сельсовет, пристыдить местное начальство, что внимания им не уделяют, старика не поздравили на праздник. И снова завела разговор про крышу. Напугала всех там, что в район звонила и жаловалась на них – бездельников. Обещали отремонтировать за лето, когда конкретно, не добилась. Ну и всё, пошла в обратную дорогу. Прошлёпала часа два, не меньше, с передышками и привалами.
   Вернувшись в деревню, сразу прошла к Матрёне, её дом первым на пути стоял. Ни во дворе, ни в огороде не увидев товарку, поднялась на крыльцо. Удивилась настежь распахнутой двери, не похоже это на Матрёну. Покричала из сеней, в ответ раздались какие-то странные нечленораздельные звуки. Никаноровна тут же рванула дверь и влетела в комнату, и опешила. Всклокоченная Матрёна сидела на стуле в неестественной позе, потом уж выяснилось, что Анна не разглядела в полумраке комнаты бельевую веревку, которой та была примотана к спинке. А включив свет, увидела матрёнино, в кровь разбитое лицо, кляп во рту и полные ужаса глаза. Когда, наконец,  Матрёна освободилась от кляпа, то долго не могла вымолвить ни слова, потом икая и всхлипывая, велела бежать к Анисиму. Никаноровна бегом, как только могла, понеслась к дедовой избе. Измученная Матрёна за ней не поспевала, но бежала туда же.
   Картина, которая их ждала там, была ужасна: всё перевернуто вверх дном, мебель поломана, и дед Анисим на полу, голова вся в крови. Никаноровна рухнула рядом на колени и принялась тормошить старика. Матрёну наконец-то прорвало, она перестала икать и зашлась рыданиями. Анна никак не могла поверить, что дед мертв, хотя голова его вся была в крови, так что даже и не понять насколько всё серьёзно. Вдруг, среди матрёниных рыданий Анне послышалось, что старик, вроде бы кашлянул. Она тряхнула его ещё раз, и точно, он закашлялся!
- Матрёна, замолчи, - скомандовала Никаноровна, - дед ещё не умер, давай воду, полотенце, надо его пообмыть. А я побегу обратно в село, скорую пусть вызывают из района.
- Может, попробуешь позвонить с холма, - всё ещё всхлипывая, робко предложила подруга, - ночь уж скоро, куда такую даль бежать?
- Попробую! – и, схватив мыльницу, благо она всегда у Анисима и была, Никаноровна опять побежала туда, откуда недавно явилась.
   Она бежала насколько хватало сил, задыхаясь и плача, и не остановилась ни разу, пока не оказалась на холме. Заветную трубку она крепко держала в руке. Остановившись, бабка начала лихорадочно нажимать кнопки, в надежде, что ей повезёт, и кто-нибудь на том конце отзовётся. Призывая всех Святых и Апостолов, она молила, чтобы у неё это получилось. И, о чудо! Пошли гудки, и на том конце раздался мужской голос: - Дежурный слушает! - Сбиваясь и кашляя, бабка Анна, всё – таки, объяснила, в чём дело, и поплелась назад, ждать помощь.
   Приехали на удивление, быстро, часа через два. Никаноровна к этому времени дошла до своей хаты, хотела корвалола себе накапать. Там её ждал ещё один сюрприз: все иконы подчистую пропали, все, до единой!
- Как земля носит гадов таких, -  только и смогла вымолвить и, обессилев окончательно, повалилась на лавку.
   Очнулась, когда фельдшер скорой помощи подсунул ей под нос ватку с нашатырём. Их всех троих: и деда, и Матрёну, и её саму хотели забрать в больницу, но женщины отказались, - кто на хозяйстве-то останется. Матрёне сделали какой-то укол, и она немного поуспокоилась. Дед пострадал больше всех, когда ему оказали первую помощь говорить так и не мог, мычал только и всё показывал на печку. Никаноровна,  поняв, в чём дело, забралась на полати и достала жестяную банку из-под чая с китайским рисунком:
- Деньги у него тут, на умирало, - пояснила она следователю и протянула деду копилку. Он крепко сжал её в руках и отдавать ни за что не хотел, так  в больницу и поехал с деньгами. Потом, были долгие и нудные расспросы, в основном опрашивали Матрёну, конечно. Выяснилось, что примерно, через час, после того как бабка Анна ушла в село, в деревню к ним приехала машина. Вышли из неё трое парней, двое незнакомых, а один, тот самый, что с волонтёрами на празднике был, который Матрёне сразу не понравился. Она думала сначала, что они кровлю будут делать на дедовом доме. Но к дому Анисима пошёл только один, старый знакомец прямиком направился в дом Никаноровны, ну, а третий к Матрёне. За шиворот, как котенка втащил её в дом и, кинув на стул, больно прикрутил веревкой, которую тут же подобрал в сенях. Матрёну опять накрыли рыдания, когда, пришлось рассказывать, как он её бил, требуя показать, где она хранит заначку. Не велика добыча у него и получилась: двадцать тысяч рублей, припасенных на умирало, да серёжки золотые, которые уже давно не носила, купленные ещё в брежневские времена. Подонку, который пошёл к Никаноровне, повезло, несомненно, больше: и руки марать о старуху не пришлось, и улов не в сравнение богаче: иконостас целый. Да не нынешний новодел какой-нибудь, а истинная старина. Он всё сложил прямо в скатерть со стола, да так узлом и понёс. Дедов же палач, так и не смог выпытать, где тот хранит сбережения. Старик изловчился его двинуть клюшкой, за что и получил по голове поленом. Поняв, что убил старика, подлец испугался и, схватив пиджак с наградами, висевший прямо на дверце шкафа, рванул из избы. Бабка рассказала, как он прибежал в её дом и жаловался подельнику, что старик виноват сам, нечего было палкой махать. Но так как на «мокруху» он не подписывался, надо делать ноги. Матрёна, услышав, что Анисима убили, принялась выть и рыдать ещё пуще, чем раньше, и тогда, бандит с иконами заткнул ей кляпом рот. Он, напротив, был абсолютно спокоен и никуда не спешил:
   - Не дрейфь, эти старики, одинокие, никому не нужны, никто их не хватится. Жалко только третья куда-то запропастилась, вот она точно шум поднимет, надо её дожидаться. Тут у них вышел какой-то спор, тот,  что с медальным пиджаком был, прыгнул в машину и собирался уехать один, остальным ничего не оставалось, как последовать за ним.
   …Остались бабки в деревне вдвоем, дед лежал в районной больнице, а Матрёна после тех страшных событий сдала совсем. Всё на сердце жаловалась да и ослабла как-то, не иначе собралась помирать. Никаноровна через почтальонку попросила прийти фельдшерицу Ирину, осмотреть болящую. Та проведала их через день, внимательно прослушала бабку Матрёну, посетовала, что та зря отказалась в больницу ехать. Назначила какие-то таблетки, но лучше бы всё-таки показаться доктору.
   Тем временем, случай с нападением на ветерана войны, приобрёл огласку. В местной газете появилась об этом статья, а дотошная корреспондентка – автор статьи решила ещё и порасспросить очевидцев нападения. Таким образом, дорога привела её в деревню. Никаноровна, сначала отнеслась к нежданной гостье с недоверием, а потом, поняв, что это как раз то, что нужно, повела её в дедов дом – пусть увидит своими глазами, как живёт герой, пусть эту крышу злосчастную увидит, из-за которой всё и получилось.
Бабка Анна корила себя всё это время, за то, что пошла к депутату, не скажи она ему, не было бы и этих проклятых волонтёров. И не знали бы они, что за холмом кто-то живёт! Ну, теперь что уж говорить, сделанного не воротишь. Корреспондентка была на машине, и Никаноровна уговорила её отвезти Матрёну в больницу. Да собственно, сильно упрашивать и не пришлось, девица так прониклась их бедой, что обещала помочь с госпитализацией и проведывать, пока та будет лечиться.
   Никаноровна осталась в одиночестве, правда ненадолго, услышав о беде, пришла родственница из монастыря и осталась побыть, пока кто-нибудь не вернётся. Всё пеняла Анне за то, что иконы монастырю не отдала. Вот, теперь попадут в злые руки. Анна и сама себя ругала всё время, столько глупостей наделала. Да не со зла же!
   В газете довольно быстро появилась новая заметка о ветеране Громове, пострадавшем от рук бандитов. Только теперь она касалась его жизни. В статье в неприглядном свете упоминалась и сельская администрация, и районная. Не забыла дотошная корреспондентка упомянуть и про крышу, и про то, что не поздравили старика, и про Указ Президента "Об обеспечении жильем ветеранов Великой Отечественной войны 1941 - 1945 годов", который вышел,  аж, в восьмом году. Но видно президентские указы нашей администрации не указ! – такой вот каламбур.
   Глава района злобно мерил шагами кабинет, дело явно начинало приобретать ненужный оборот. Он проклинал эту ушлую корреспондентку и редактора, который в последнее время вообще от рук отбился:
- Гнать его надо было давно, - злобно выговаривал он Верочке, - всё в демократию играем! Доигрались вот! – и ткнул пальцем в газету, скомканную на столе. Помощница, низко опустив голову, стояла перед шефом, выслушивая его выговор и искренне не понимая, в чём она виновата. После приступа гнева, когда шеф чуть-чуть поостыл, решено было наведаться к старику в больницу. Сначала хотели отправить Верочку, потом, глава решил ехать сам. Проявить, так сказать, заботу и участие лично.
   Когда он шёл с пакетом апельсинов по больничному коридору, больных разогнали по палатам, а Самого сопровождала свита из главного врача, зама, заведующего отделением, оператора и Верочки.
- Ну, что же Вы Анисим Петрович, напугали-то нас, как! – затянул он, участливо обращаясь к опешившему старику. Тот с забинтованной головой полусидел-полулежал на высоко  подставленных подушках, и гостей явно не ждал. Тем более не ждал старик, что будут снимать, как глава района лично пожимает ему руку. Под конец визита высокий гость торжественно пообещал деду, решить проблемы с жильём, хотя тот ничего не просил. Он вообще, почти ничего не говорил, зато глава сам спрашивал, сам же и отвечал, и всё позировал перед камерой.
   Из больницы хозяин района ехал явно в приподнятом настроении:
- Видала, как надо работать? – поучал он помощницу, сидя на заднем сидении и  нисколько не стесняясь водителя, чересчур крепко прижимал её к себе, - всё идет по плану, надо деда проведать ещё пару раз.
- Зачем? – хлопнула нарощенными ресницами помощница, недоумевая, к чему такие хлопоты.
- Думаю, этого хватит, чтобы убедить его переехать в интернат.
- А если не захочет? – не унималась она.
-  Значит, еще пойдешь, будешь ходить к нему регулярно, нам эту историю раздувать ни к чему, - рявкнул шеф, явно начиная терять терпение.
   Время шло, уже началось лето. Матрёну подлечили, и та же корреспондентка привезла её домой. Рассказала им, что бандитов поймали. Нашли через волонтеров. Ребята оказались неплохие, студенты, а тот третий, прибился к ним недавно, они и не догадывались, зачем он с ними поздравлять ветеранов навязался. Пиджак с наградами Анисима, тоже нашли, несостоявшийся убийца, побоялся их сбывать и в панике утопил в реке. Благо пиджак был тяжелый, далеко не уплыл, нашли на дне почти там же, куда и указал преступник. С иконами дело было посложней, так как пути бандитов разошлись, после нападения, но следствие продолжается.
   Глава района дал большое интервью на областном телевидении, рассказав, как местная администрация ведет неусыпную заботу о ветеранах войны. Прошла запись его визита к старику в больницу,  и он даже успел ввернуть новость о том, что награды найдены и возвращены герою.
     Деда пора было уже выписывать, а он, несмотря на все увещевания Верочки, всё не желал ехать в интернат. Тогда она решила пойти другим путём, мол, поживёшь, не понравится – никто держать не будет, если понравится - останешься, и подруг твоих возьмём. И Анисим, наконец, согласился. Ради такого случая глава решил выделить свою служебную машину с шофёром, чтобы произвести на старика должное впечатление.
- Вот, видишь, - поучал он Верочку, - и деньги на дедову хибару выделять не пришлось, у них ведь как: сначала крыша, а где крыша, там и стены, и газ, и окна заменить попросят, а так - экономия. И галочку лишнюю себе в зачет поставим  по предоставлению жилья участникам войны.
     Деда Анисима усадили на переднее сидение, водитель Николай, убрал в багажник пакет с его нехитрыми пожитками, и тронулись в путь. По дороге старик всё переживал, как же там его соседки в деревне останутся одни, без него. Его даже не так сильно волновало, как он сам будет жить на новом месте. Но когда подъехали к интернату и дед увидел высокий железный забор и запертые ворота, то испугался, тронул шофёра за рукав, и сказал:
- Постой, милок, не спеши, – Николай сам разволновался, сразу представил несчастных стариков за этим забором, и у него защемило сердце:
- Я подожду, дедуля, сколько скажешь, - сказал он сдавленным голосом.
Старик сидел молча, а водитель краем глаза видел, как по его морщинистому лицу текла слеза, он отирал её дрожащей рукой, а она наворачивалась вновь и опять ползла по дедовой щеке.  Сердце у Николая просто разрывалось, и он не выдержал:
- Да ну её на хрен, эту богадельню! Давай, дед, я отвезу тебя, куда захочешь!
- А можно? – не веря такому чуду, с надеждой спросил старик.
- Можно, Анисим Петрович! Тебе всё можно! Ты же герой! Забыл что ли? – и, включив газ, быстро развернулся, и они помчались подальше от этого скорбного места, от которого так и тянуло старостью, болью и безысходностью.
- Коля, - позвал дед, слегка успокоившись, - а ведь тебя накажут за самоуправство, да и машину гоняешь понапрасну. Начальник-то, поди, разозлится.
- Да плевал я на него, нечасто героев возить приходится, всё больше мерзавцев. А ведь я, дедуля, в десантуре служил, не боялся ни хрена. А тут, холуем стал, самому противно. - В это время у Николая зазвонил сотовый телефон, - вот он, легок на помине. Да пошёл ты! – с этими словами шофёр отключил звонок и бросил телефон на заднее сидение. – Гулять, так гулять! Говори, дед, чего хочешь!..
   …Бабки в деревне горевали, до них дошла весть о том, что дед Анисим не вернётся.
- Вот и вдвоём мы остались, - сетовала Матрёна, - хоть Анисим и старый, а всё ж мужик, да и душа живая, как-никак.
- Да, жалко, но в интернате за ним уход надлежащий будет, доктора рядом, а здесь, что случись, не дозовешься, - Никаноровна утешала и её, и себя. Но так тоскливо на душе было.
   … Вечерело, солнышко коснулось холма, когда чёрная иномарка,  взлетев на его вершину, через мгновение лихо притормозила у Анниного дома, где обе подруги, как раз и горевали. Из-за руля выскочил крепкий мужик, обошёл машину и открыл дверцу. Пока бабки выходили на крыльцо, он протянул руку и помог выбраться деду Анисиму. И Матрёна, и Никаноровна не верили своим глазам, они бросились к старику, обнимали и целовали его, и плакали все втроём. Да, что говорить, и у Николая глаза были на мокром месте.  Чтобы скрыть слёзы, он начал вынимать цветные пакеты из багажника и переносить их на крылечко.
   Когда старики, проводили Николая, горячо благодаря его, за доброту, и помощь, то долго не могли разойтись, и всё говорили и не могли наговориться.  Оказалось, что после интерната, дед Анисим захотел заказать новый памятник для жены, большой, чтобы на двоих хватило. Хотел и себя сразу написать, но Николай не дал:
- Поживёшь ещё, дед, пусть лучше место свободное на камне останется, табличку лишнюю всегда прикрутить можно, – потом, поехали подарки бабкам покупать, в копилке дедовой после памятника, прилично оставалось. Справили им по тёплой косынке и байковому цветастому халату. И ещё снеди разной набрали, гулять, так гулять!
  Когда собрались по домам, Матрёна вдруг вспомнила:
- Никаноровна, а я всё забываю спросить, лампадка-то на Пасху долго горела или всё же потухла?
- Не потухла ни разочку, пока всё масло не выгорело, - соврала Анна, не моргнув глазом.
- Значит, поживём ещё! – скрипуче засмеялся старик.
- Вот и хорошо! Вот и славно!

2017г


Рецензии
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.