Сват Наум

 Долго-долго, годы, роман существовал без Свата Наума. Незавершенность как уловка, как возможность вернуться, поскольку отказаться невозможно. Невозможно сказать себе - всё, хватит, переключись. Не переключиться!
Я бросила Сергея на произвол судьбы, судьбу эту никак не устроив. Устраиваю теперь. По мере сил и возможностей. 



 Для начала в Симагино!

   Решил и испугался. Испугался не найти там пусть не Сада, нет – хотя бы намёка на Сад. Тянул и медлил, обдумывал возможность, а потом случилось так…  нанося очередной традиционный визит, отец привез большой бумажный свёрток и, сев к окну, сообщая ровным голосом новости, вертел его в руках и постукивал им по коленям. Уходя, он сказал: «Это, кажется, твое».

   В свертке были негативы и фотографии. Много фотографий.
 
   Карелия. Конец июля. Крошечный домик на берегу озера. Лодки у причала. Я предложил Горину съездить сюда, когда отец купил здоровенный, пригнанный из Японии, праворукий джип «Тойота» с кузовом и огромными колесами, не надеясь, что Ник согласится, но он согласился. Мало того, Сашу, казалось, обрадовала безумная эта затея, а хмурый Кальфа выдал мне пластиковую коробку, сказав:
- Я там всё написал. Прочтешь два раза.
- Ты против этой поездки?
- Какая разница – против я, или за? Сад – больничная палата. Невероятная, огромная, волшебная, но палата. Ему необходимы и другие впечатления, и другое время года. Хочет – пусть едет.
- Боюсь, он хочет поехать только ради меня.
- Имеет право. Прочти дважды, но я уверен – коробка не понадобится. Оставь потом в машине. На всякий случай.
Я выучил наизусть. Естественно – зря. Коробка не пригодилась.
 
  Красным фломастером отец прочертил маршрут прямо на карте. Карту я вручил Горину. Будешь штурманом.

 Он жадно вглядывался в проносившийся мимо пейзаж. Моросило, было довольно прохладно, отопление в машине не работало, а может я просто не знал, как оно включается.  Дорога, чем дальше, тем становилась хуже, потом кончилась совсем. По двум едва заметным колеям мы выехали к озеру с бревенчатым домиком на берегу. В домике было чисто, тепло и сухо, печка натоплена, постели застелены льном, чайник ещё горячий, пироги тоже.
- Сват Наум!? – позвал Горин, но никто ему не ответил. После еды нас разморило, и под легкий шорох дождя мы проспали до обеда. Дождь кончился,было не жарко, но хорошо. Мы купались, рыбачили, собирали грибы и чернику,я много фотографировал,в том числе - тишком и тайком – Ника. Специально для этой цели я купил зеркальную камеру, позволяющую навести объектив на объект, не особо привлекая внимание объекта.

Фотографий, в принесенном отцом конверте, было много, около сорока. Никому и никогда я не показывал их, Ник был на них такой живой и разный, что я подолгу сидел над каждым снимком, вспоминая подробности и обстоятельства, проникаясь не горечью, а теплом. Ни на одном из тайных этих портретов не было скорби,он упивался жизнью, он вбирал её в себя, он был добр ко всему на свете и, прежде всего, ко мне, соглашаясь на поездку, он точно знал, что ничего плохого в ней не случится, что неделя будет счастливой и радостной. Я зря волновался - он просто не мог меня подставить.

  Я фотографировал, а он рисовал. Ему не хватило лицевой стороны целой кипы привезенной с собой бумаги и он принялся за оборотную. Его не кусали комары и не боялись звери, для которых он был как бы частью пейзажа, к нему не ластились, но им интересовались, обнюхивали и рассматривали, брали из рук кусочки еды.
На следующий после приезда день мы сидели на причале. Я рыбачил, он делал наброски, что-то напевая себе под нос. Клевала исключительно какая-то мелочь, я снимал её с крючка и отпускал обратно.
- О! – сказал Ник, оглянувшись, - Сват Наум пожаловал.

  По тропинке, на велосипеде, с притороченной к багажнику огромной корзиной, к нам приближалась юная особа в шортиках, маечке и цветастой косынке. Звук по воде разносится далеко, и девушка, услышав про свата Наума, принялась хохотать, едва не свалившись с седла. Сват Наум звался Аней, ему было двадцать три года, он обучал первоклашек в местной школе и, по совместительству, помогал отцу обслуживать несколько таких вот домиков. Самое смешное, что Аня сказку знала и часто думала о себе именно, как о свате Науме – отдыхающие вообще с ней порой не встречались, она была невидимкой. Относительно, конечно. Среднего роста, спортивная русоволосая девушка со здоровым румянцем и темно-серыми внимательными глазами.

  Естественно, Горин мгновенно её очаровал и, естественно, она мгновенно принялась с ним кокетничать, но кокетничать с Ником – дело тухлое - друг, товарищ и брат. Добрый друг, верный товарищ и любящий брат. Умница Аня не стала настаивать. Я разгрузил её корзину и проводил до поворота. Смотреть на неё было приятно.

  Вечером сват Наум вернулся и подсел к костру.
- Странный у вас какой-то мальчишник. Тихий. Я вам самогонки привезла, для поднятия духа. Классной самогонки собственного производства. То есть производит её, конечно, отец и угощает ею только добрых друзей. Цените. Мяса ещё холодного на закуску.
Самогонка была отменная, и вполне сошла бы за дорогой виски, кабы не зеленая бутыль странной формы. Ник пить отказался, да и вообще довольно скоро, пожелав нам доброй ночи и веселого вечера, отправился спать.
- Что это он? – спросила Аннушка.
- Он устал.
- Да он на мостках целый день просидел! Устал он! И флирт не для него, и алкоголь он не употребляет, и спать ложится сразу после «Спокойной ночи малыши»...
- Поверь, у него нет других недостатков. – Я был уже немного пьян. – Пойдем, погуляем.

  Мы прихватили с собой пузатую бутылку и отправились бродить средь сиренево-дымного сумрака уже совсем не белой ночи. Мы травили байки и хохотали до упада, мы отхлебывали самогон из горлышка по очереди, мы вышли к точно такому же домику на берегу другого, но очень похожего на наше, озера и уселись на причале, болтая ногами в теплой воде.
- Слушай, а давайте завтра на водопады махнем, - предложила Анна, - Там такая красота – закачаешься.
- Отлично!
- Велосипеды есть. Тут всего километров пять.
- На машине.
- Фу! Городские! На машине они. На машине в объезд и кайфа никакого. На великах поехали.
- Боюсь, Нику не стоит…
- Да тут близко совсем. Не помрет твой Ник.

  И совершенно неожиданно слова эти топором врубились мне в грудную клетку. В том-то и дело, что может! Я повалился на мостки навзничь. Слезы затопили меня, подхватили и понесли, швыряя о камни. Я кричал от невыносимой боли, я рыдал, как рыдают брошенные дети, я хрипел и стонал, пытаясь зажать рану руками. Бедная, испуганная, ни в чём неповинная Аня никак не могла меня утешить. Захлебываясь слезами, я рассказал ей всё о себе и Нике Горине, всё о ненависти, ревности и любви, всё, чего не рассказывал никому и никогда, всё, в чем сам себе боялся признаться. Самогонка или напряжение, а скорее - то и другое, выворачивали меня наизнанку.

  Очнулся в кольце Аниных объятий, и устыдился содеянного. Мы лежали, тесно прижавшись друг к другу на кровати, в том самом домике, до которого так весело было идти по мокрой от росы тропинке.
- Прости. Обычно я не веду себя подобным образом. И, кажется, плакал последний раз, когда Ромка Новожилов сломал в песочнице мой новенький танк. Прости. Это выпивка. Я редко и мало пью. Прости.
Она погладила меня по лицу.
- Тебе стало хоть чуть-чуть легче?
- Не знаю, сейчас мне так стыдно, что я не знаю - стало ли мне легче. Я совсем не помню, что было. Что было, Аня?
- Если ты о близости, то ближе, наверное, уже нельзя, а если о сексе, то его не было. Не извиняйся за содеянное, и вообще не говори ничего об этой ночи, ладно? Пойдем, пока твой друг не проснулся… хотя рано ещё совсем, шестой час только. Пойдем.

  Она вела меня по узкой тропинке за руку, держа мою ладонь в своих. Идти так было неудобно, но хорошо. Она всё ещё утешала меня, жалела и хотела помочь.
- Вид у тебя неважнецкий, Сережа. Тебе бы искупаться и лечь поспать. Я тоже пойду лягу и вернусь к обеду. Должен же кто-то посмеяться над твоим опухшим лицом и неумением пить, верно?

  Проспал я до полудня. В котелке над костерком Горин тушил картошку с белыми грибами, коих в этот год в здешних местах было превеликое множество, Аня загорала на причале, то и дело перебрасываясь с ним шутливыми фразами, отвлекая его от опухшего моего невеселого лица.

   После обеда мы поехали на водопады, которые и впрямь были очень живописны. На машине, естественно. Аня сидела сзади, рядом со внимательно слушавшим её Ником, рассказывала ему местные истории, смеялась и выглядела отдохнувшей и свежей, будто и не было странной и страшной этой ночи. Потом она скакала по замшелым валунам, забираясь всё выше, и я вслед за ней. Ник, естественно, много и увлеченно рисовал, в том числе нас. Мы жевали бутерброды и пили чай из термоса.
Вечером следующего дня сват Наум привез с собой гитару.
- Как насчёт вспомнить пионерско-комсомольскую юность? Вы не против?
Мы были за.
Аня знала огромное количество песен, голос у неё был славный, пела она просто и легко, Горин едва слышно ей подпевал, а я благоразумно молчал, поскольку от моего пения мухи обычно дохли на лету. И играла она так же - просто и легко. Я боялся, что Ник возьмет в руки гитару и разрушит безыскусную прелесть вечера,но он не сделал ни единого движения в сторону инструмента.
- Умница, сват Наум, - сказал он, когда огонь погас, и Аня стала собираться домой. – Умница. Только так и надо петь эти песни.

  Гитара осталась у нас, и наутро я не выдержал, попросил Ника сыграть что-нибудь испанское, пламенное, страстное, или наоборот – задумчивое до невозможности, и испугался, что домик разорвет изнутри напором звуков, когда он выполнил мою просьбу…

  Потом он с акварелью и планшетом ушел в лес, к речке, а я остался дожидаться Аннет.
- У нас, как в лучших домах ЛондОна и Парижа, - говорила она, складывая в корзину использованные полотенца и мятые простыни. Хотела забрать и гитару, но я её остановил.
- Уверен, ты показала нам не весь репертуар.
- Нет, Сережа, я не буду больше вам играть. Я даже не знаю, что сильнее поразило меня, – мастерство твоего друга или его деликатность. Твоя, кстати, тоже.
Я не вдруг сообразил, о чем она.
- Ты подслушивала?
- Хуже. Я подглядывала. У тебя, кстати, была совершенно блаженная рожа.
- Соглядатайство, это нехорошо.
- Ну-ну. Лес гудел, озеро звенело, валуны отбивали такт. Мне показалось, что он художник, а он, оказывается музыкант?
- Он переводчик.
- Тебе кто-нибудь говорил, что ты абсолютно гениальный друг? Что ты, как шмель, летаешь вопреки законам аэродинамики? Что таких, как ты, больше в природе не существует? Что ты – уникум? Единственный и неповторимый?
- Анечка, остановись.

  Она сидела на кровати напротив меня, необычайно серьезная и внимательная.
- Знаешь, я даже не слышала никогда о таком. Как вам удается? Одному – не завидовать, а другому – не утверждаться за чужой счет?
- У него нет необходимости утверждаться за чужой счет. А завидовать Горину я перестал ещё в школе. Завидовать трудолюбию – смешно, поскольку вот же оно – трудолюбие – рядом, только руку протянуть! «Зачем» с Ником не прокатывает. К нему применимо только «почему». Вот ты готовишь еду затем, чтобы её съесть и/или накормить ею кого-то ещё, а он потому, что получает удовольствие от готовки. Другая установка, понимаешь? Он всегда делал только то, что ему нравилось делать, а нравилось ему делать многое. Трудоголизм, возведенный в абсолют, трудоголизм, как наркотик, как наслаждение, как стиль.
- Но он невероятно талантлив!
- Как все. Только, в отличие от основной массы, он никогда не терял времени даром, сознавая, что времени отпущено - катастрофически мало. Не результат, а процесс, не цель, а путь.
- Не могу сказать, что я полностью поняла – о чем ты, но кое-что уловила. Над сказанным стоит поразмыслить.
- Не лишай его радости слушать, как ты поешь, а?
- Хорошо. Я буду играть и петь для него столько, сколько он готов будет слушать.
- Спасибо, Аня.
- Да не за что, в общем. Ты же понимаешь, насколько это лестно?

  Да, я понимал. Я помог ей укрепить корзину на багажнике велосипеда, и она укатила, чтобы вернуться вечером, но вечер не задался. Мы просидели у костра совсем недолго – стал накрапывать дождь, Ник как-то быстро устал и пошел спать, а мы со сватом Наумом решили подождать, пока перестанет моросить, но дождь все не кончался. Я выдал Аннушке свой дождевик и самую малость её проводил. А назавтра она уехала. Сказала, что склероз, и она совсем забыла, что должна – кровь из носу – быть на свадьбе у подруги, в Петрозаводске. Мы обменялись телефонами и церемонно распрощались. Я, сказать по правде, даже обрадовался немного – на свой страх и риск я привёз сюда Горина именно для того, чтобы побыть с ним вдвоём, без никого. Знакомство со сватом Наумом нарушило придуманную мною и по мере сил осуществляемую историю, да и та, первая ночь всё не шла из головы. Мне было неловко.

  Оставшиеся полтора дня на озере мы провели ровно так, как я себе представлял, когда собирался в эту поездку, а потом вернулись в город, где через три месяца умер Ник. И очень долгое время мне казалось, что я умер вместе с ним. Я ни с кем не общался, я почти разучился говорить, я подыхал от горя и никак не мог подохнуть. Раз в неделю отец приезжал ко мне, привозил продукты и новости, а сегодня привез бумажный пакет с фотографиями.

  Когда в дверь тихонько постучали, я удивился. Друзья ко мне не приходили - я не открывал дверь никому, ни Саше, ни Воробью, ни Кальфе, а у родителей был свой ключ. Одно время я хотел сменить замок, но поскольку смена замка требовала хоть каких-то усилий, замок я не сменил и просто тупо ждал, когда Лена или отец выговорятся и уйдут. Открывать не хотелось, но стук повторился, и, убрав фотографии в пакет, я пошел к двери.
На пороге стоял сват Наум. Стоял, смотрел огромными серыми глазами, молчал.
- Привет, - сказал я, - проходи.

  И Аня, вместо приветствия выдохнув: «Я люблю тебя», шагнула через порог, споткнулась и мне пришлось её ловить, а поймав, держать в объятиях всю оставшуюся жизнь.    


Рецензии
Интересный рассказ! Как и сама Карелия.. Здесь чувствуется женская логика повествования с такими деталями и оборотами, на которые обычно не обращают внимания..
С уважением

Валдис Хефт   20.10.2018 16:08     Заявить о нарушении
На это произведение написано 8 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.