Сват Наум. Взгляд с другой стороны

   Долго-долго, годы, роман существовал без Свата Наума. Незавершенность как уловка, как возможность вернуться, поскольку отказаться невозможно. Невозможно сказать себе - всё, хватит, переключись. Не переключиться!
Я бросила Сергея на произвол судьбы, судьбу эту никак не устроив. Устраиваю теперь. По мере сил и возможностей. 

                ***

   Я приехала на озеро рано утром. Горин сидел за столом, который они вытащили в тенёк, в спокойной и несколько даже вальяжной позе, что-то вертел в руках. Я ещё раз подивилась тонкой, неуловимо-южной, а может восточной красоте его узкого лица. Настораживающей, едва не отталкивающей красоте. Вот Сережка, чей силуэт угадывался в лодке посреди озера, был мне гораздо понятнее и ближе, хотя ...
Горин ласково улыбнулся навстречу и сказал томно:
- Привет, сват Наум, а я тебя жду! У меня для тебя два подарка и две просьбы. Подарки ерундовые, а просьбы… одна странная, а другая – просто неприличная. С чего начать?
- С подарков.

  Я села напротив, через стол, пытаясь разглядеть то, что было у него в руках.
- Не знаю, правильно ли это… не будет ли выглядеть, как подкуп.
Он не шутил, а я попыталась:
- Но ведь в другом порядке – как плата. Не знаю, что хуже.
- В том-то и дело, что и я не знаю…
- Ну, уж начни хоть с чего-нибудь, - попросила я. Мне было страшно любопытно – про подарки, ведь подарки необычных людей наверняка тоже необычны! А просьбы… и сам он, и вся его доброжелательно-шутливая и в то же время необычайно галантная манера, казалось, исключали любой подвох.
 - Хорошо.

   Он разжал ладонь, на которой – небольшой, странный, темный предмет.
- Что это?
- Сувенир на память. Это, - он изящным жестом иллюзиониста сдернул с моих плеч косынку и протянул оба её конца сквозь загогулину, - можно носить так. А можно, – в руках у него на серебряной цепочке, только что висевшей на моей шее, покачивался темный, с искрами внутри «концептуальный» кулон, - так. Или так, - он взял мою руку и надел мне на палец чудесное, тёплое на ощупь кольцо из совершенно незнакомого материала.
- Из чего оно?
Он усмехнулся.
- Как и все вокруг – из космической пыли.
Я вертела на пальце кольцо, не в силах поверить, что такая замечательная вещь – для меня.
- Ты сделал это сам?
- Нет, купил на межгалактической барахолке, а может - нашел, или украл. Какая, собственно, разница? Это – тебе от меня, но не обо мне, а о Сереже. И вот ещё.
Придвинул ко мне несколько листов очень плотной бумаги. Я ничего не понимаю в искусстве. То есть совсем. То есть на уровне – нравится/не нравится. То, как он рисовал, нравилось мне очень. У него была своя собственная техника. Он был узнаваем, но не монотонен, точен, но не занудлив, нежен, но не сентиментален, фантастичен, но не через край. Акварели, которые он дарил мне, были портретами. Моими портретами.

  Я – девочка лет десяти. Коротко стриженая пацанка, что-то внимательно разглядывающая в водах озера. Я помню эти зеленые шорты и курточку и красные, стоптанные сандалии и страстное желание увидеть русалку. Откуда он узнал?

 Я – подросток четырнадцати лет, с горечью и недоверием смотрящий на жизнь. Так и было. Мама поехала в Ленинград на прием к врачу и не вернулась обратно, взаимно и навсегда во врача этого влюбившись. Мы остались с отцом одни. Совершенно растерянные, просто убитые.
 
 Я – сейчас. Любопытная и смешливая, одна нога на педали, другая на земле. Чего-то ждущая и, одновременно, скрывающая. Ну, допустим, такую меня он имел счастье лицезреть. Всё здесь, кроме тающей и в то же время очень четкой техники исполнения, вполне...

  Я - женщина за тридцать. Красивая, уверенная и счастливая. Покой и ласка во взгляде. Так, с затаённой гордостью, смотрят на любимых и на детей. Интересно, угадал ли он меня будущую так же, как безошибочно угадал прошлую? Или просто решил сделать приятное?

  Мне – за пятьдесят. У меня всё замечательно. Я пребываю в гармонии с миром, хохочу, как безумная над чем-то, откинув назад поседевшие волосы. Я счастлива. Счастлива привычным, сознательным, спокойным счастьем.
- Она… я счастлива. – Удивленно и недоверчиво проговорила я.
- Нет, - поправил он, - ты и есть счастье.
Я покачала головой.
- Знаешь, как звали меня в школе? В институте? Как называют подруги и отец?
- Они ошибаются. Уж поверь мне – старой мудрой гадалке. Счастье – главное твое предназначение. Ты рождена быть счастливой и делать счастливыми других, не зря же я тебя встретил. Я шел туда, не знаю, куда и искал то, не знаю что, а встретил – тебя. Ты даже представить не можешь, какое это счастье.
- О чем ты, Ник?
- О тебе, девочка, о тебе.
Ласково. Прямо-таки обнимая меня своим тихим, томным голосом.
- Ты меня смущаешь. Подарки прекрасны. Давай перейдем к просьбам, хотя мне и страшновато.
- Да, это сложно, - сказал он, сникнув, - поскольку одна из просьб совершенно хамская, и не будь ты собой, я не посмел бы…
- Да ладно, не тяни!

  Следующую свою реплику он произнёс предельно мягко и доброжелательно:
- Оставь нас.
- Что?
Меня как будто ударили по лицу. Я не верила собственным ушам, я просто не могла поверить тому, что услышала, и он тепло и ласково повторил:
- Пожалуйста, оставь нас. Дай нам побыть вдвоём.
Я стала подниматься из-за стола, глотая тягучую обиду и колючие слёзы, снимая с пальца кольцо, но он мгновенно  перегнулся через стол, поймал меня за руку и таким голосом сказал: «Выслушай меня!», что я опустилась обратно. Он снова сидел в углу в неудобной, неловкой какой-то позе.
- Я умираю, Аня. Я умираю и хочу побыть с другом наедине. Пожалуйста, позволь мне.

  Меня словно бы ударили ещё раз. Какая же я тупая толстокожая скотина! Я ведь знала! Серёжа сказал мне, но его слова  притормозили где-то вовне, я услышала, но не поняла! Нет. Неправда. Я услышала и поняла, но сделала вид, что меня это не касается. С ними же так здорово! А они-то и приехали сюда только затем, чтобы побыть вдвоём.
- Конечно, Ник, конечно, я немедленно уйду, я … я понимаю, нет, я не понимаю, как это – умирать, но я понимаю, что иногда надо наедине, я не обижаюсь, правда…
- Выслушай меня!

  И я вдруг увидела его совсем другими глазами. Поза, в которой он сидит, вовсе не вальяжна, а вынуждена, томность, с которой произносит короткие фразы, вовсе не томность, а огромная, почти невыносимая усталость. Увидела и заметалась. К нему и от него, к берегу и к машине. Я кричала, но Сергей был слишком далеко, чтобы услышать меня. Я нашла ключи от «Тойоты» и прикидывала, бежать ли мне за отцом, или Горин сможет сесть в неё сам. На меня накатила паника.
- Что-то случилось этой ночью, правда? Вчера вечером всё было по-другому. Да? Ник? Да? Что-то случилось?  У тебя был приступ?  Почему Серёжка не увёз тебя? Он что, не в курсе? Ты скрыл от него? Или  утром, когда он уже… Боже, что же мне делать? Серёжа! Он же не слышит! Не слышит! Сережа! У меня нет прав, но это ерунда, водить я умею, я отвезу тебя. Через час мы будем у врача. Как же ты… как же он проглядел. Ты можешь, ты сможешь встать?
- Предупреждаю, - неожиданно громко и с нажимом сказал он, - если ты сейчас же не заткнёшься, у меня случится ещё один приступ. Второго подряд я точно не перенесу, и разбираться с Сережкой ты будешь сама.

  Я заткнулась и села. Он тоже молчал, переводя дух, а потом выдал на гора самую длинную тираду из всех, что я от него слышала.
- Извини, это был запрещенный приём. Извини, но мне очень надо, чтобы ты выслушала меня, по возможности не прерывая. Просьба у меня к тебе странная, но… сделай всё именно так, как я прошу. Тише. Просто выслушай. Сейчас ты слегка влюблена в Сергея, но пройдет совсем немного времени, и ты поймешь, что это – навсегда. Что огромное, спокойное, прекрасное чувство к нему – то самое, которое ты ждала, которое только и стоило ждать. Оно взаимно, поверь, только он ещё не знает об этом. Сейчас рано. И ещё долго будет рано. Пожалуйста, не ищи встречи с ним ровно год с этого самого дня. А может и чуть дольше. Когда настанет время встретиться - ты поймешь и, поняв, купишь билет до Петербурга. На обратной стороне одного из твоих портретов  я написал все явки, пароли и адреса. Тебе обязательно скажут, где его можно найти. Ты постучишь, и, когда он тебе откроет, с порога произнесёшь самую банальную, самую глупую, самую прекрасную фразу – «я люблю тебя». Это ключ от двери, за которой живёт ваше счастье.
- Почему через год? – не выдержала я.
- Потому что раньше ты будешь ему не нужна. Это жестоко, но так оно и есть. Никто ему будет не нужен.  Через год я перестану стоять между вами. Тише! Он пройдет весь путь сам. Пройдет, но упрется не в стену, а в пустоту. Мне очень жаль, что тебе придется ждать так долго, но я ничего не могу с этим поделать, хотя много, очень много раз пытался. Год, Аня, год… ну, может чуть больше. Я не могу сказать тебе точно – сколько, я просто не знаю, но заклинаю тебя - выдержи этот год, вытерпи, переживи. Ты сделаешь всё так, как я прошу?
- Можешь не сомневаться.
- Спасибо, милая, - он нежно мне улыбнулся.

  Я села к нему поближе, взяла его руку, гладила холодные пальцы и боялась посмотреть ему в лицо. Мне было так его жаль, что у меня разрывалось сердце. Я плакала, а он просто сидел рядом, привалившись к моему плечу. Легкий, почти невесомый. Совершенно родной. Никогда и ни с кем, ни до и ни после, не было у меня такой откровенной, такой обнаженной, такой беспредельной близости. Никогда и ни с кем. Ник перекладывал на меня часть своей заботы, и я с радостью соглашалась нести её. Я бы согласилась на что угодно, лишь бы хоть чем-то ему помочь.
Как-то само собой у меня вырвалось:
- Тебе страшно?
- Нет, - сказал он, - Мне не страшно, мне тяжело. Я знаю, сколько горя принесу людям, которых люблю. Ты буквально спасла меня, Анечка. Ты меня выручила. Ты наполнила мою жизнь радостью. Ты сняла с меня часть вины.  – Помолчал и добавил: - У вас будет трое детей. Мальчика вы назовете моим именем, но он будет совсем на меня не похож. Он будет похож на тебя, но характером пойдет в отца, а это дорогого стоит…
- Ник!
- Я знаю, что говорю лишнее, но это правильное лишнее, Аня, оно поможет тебе стойко перенести предстоящий год.
- Я могу обменяться с Сергеем телефонами?
- Конечно. Расставание должно быть совершенно естественным.
- И звонить ему?
- Обязательно. В какой-то миг он перестанет выходить на связь, но ты не должна пугаться. Это как часть пути, как отшельничество, как ступень. Он справится.
Я понимала, о чем говорит непонятный этот, чужой, очень странный человек. В тот миг я вообще прекрасно понимала всё, что он хотел сказать и о чём говорить не желал, а ещё  видела, что ему  не только сидеть, но и дышать тяжело.
- Может тебе лечь?
- Нет. – Он качнул головой.
- Я могу что-нибудь для тебя сделать?
- Ты уже.
- Сейчас сделать, Ник.
- Пуховик, - попросил он.
-  Конечно.

   Осторожно встала, придерживая его за плечо. Возможно, это было лишним, но я не хотела причинить ему ни малейшего неудобства. Про пуховик, яркий и очень тонкий, я пару дней назад спрашивала, посмеиваясь, у Сергея: - Вы что, зимовать здесь собрались? Одёжка уж больно не летняя.
- На всякий случай, - отмахнулся он.
Случай, видимо, был именно такой. Я помнила, что пуховик висит в сенях, среди ветровок и дождевиков. Сергей  отнёсся к подготовке  путешествия супер серьёзно, но - как я теперь понимала – у него были на то  веские причины…
Принесла, помогла Горину поймать рукава, до конца застегнула молнию и снова села рядом. Не просто рядом – впритык, делясь с ним своим теплом. Зажатый между мной и бревнами стены он согрелся и задремал, а минут через сорок сказал своим обычным, ласковым и чуть насмешливым голосом:
- Сват Наум, а ведь рыбак голодным вернётся. Выпусти-ка меня костер развести, и тащи сюда макароны и тушёнку, поскольку неизвестно, что он там наловил…
Он стянул с себя куртку, которую я тут же подхватила.
- Я отнесу, всё равно за продуктами идти.
- Спасибо, Анечка.
- Да брось…

  Я собиралась совершить глупую кражу, а потом ещё более глупое деяние, и свидетели мне были совсем ни к чему. Пуховик никуда не годился. Слишком заметный и большой, да и Сережкин, наверное. Повесив его на крючок, я стала искать, что бы такое взять, чтобы вещь точно принадлежала Горину. В итоге сняла со спинки стула синюю, с белым рисунком футболку, в которой видела Ника вчера, свернула как можно более компактно и сунула в бездонный карман ветровки. Потом вытащила из буфета банку тушенки и пачку макарон.

  Возившийся с костром Ник двигался тяжеловато, но выглядел вполне прилично, то есть ровно так, как и должен выглядеть молодой, сильный и ловкий парень. Я не верила, что то, страшное, совсем отпустило его, но что я могла? Остановить его? Уложить в постель? Позволить делать то, что он считает нужным? Я выбрала последнее, но старалась на него не смотреть. Потом вернулся с уловом Сергей. Они на пару уговаривали меня пообедать с ними, но я сделала вид, что страшно спешу. Чмокнула их в щеки, сказала, что была очень рада знакомству, выразила надежду увидеть их снова в следующем году  и укатила.  Мне показалось, что Сережка вздохнул даже несколько облегченно, когда я покинула их.

  Проехав большую часть пути, я спешилась, прислонила велосипед к сосне и стала карабкаться вверх по каменистому склону. Там, на плоской, как стол, вершине невысокой скалы росла огромная, многоствольная береза. В детстве, когда мне было плохо, я убегала к ней, забиралась высоко и, устроившись в развилке ветвей, выплакивала своё горе. Сейчас я тоже забралась довольно высоко, прежде чем достать из кармана синюю с белым футболку. Я повесила её на одну из ветвей, для надежности связав рукава тугим узлом. Я знала, что в нынешнем мире практически не действует древняя магия. Я не просила для Ника здоровья и долгих лет жизни. Я просила избавления от страданий. Пусть бы он спокойно дожил до последнего своего дня, а потом просто уснул. Уткнувшись лбом в сук, обмотанный синей тканью, я рыдала навзрыд. Кольцо и портреты лежали в сумке, брошенной под березой, которую я обнимала, как обнимают родных, прощаясь навсегда. Я не помню сколько просидела там, над землёй, я плакала, и плакала, и плакала, и вернулась домой совсем без сил. Я не могла ни есть, ни пить, ни спать. Я с головой ушла в сострадание. Бездеятельное, пустое, тупое сострадание. Я ничем не могла помочь тем двоим, оставшимся на озере. Один из них ещё надеялся и не знал, что обратный отсчет, начала которого он так опасается,  уже начался,  другой – лгал, а я, купившись на обещание счастья, лгала вместе с ним, но  шила в мешке не утаишь, и очень скоро того, первого, с головой накроет отчаяние. Они оба  были  новым знанием, откровением и бедой. Я едва сдерживалась, чтобы не вернуться к ним, но… я обещала и не могла, не должна была нарушить обещание… 

  Через пару дней, прежде чем выехать к домику, где они так недолго гостили, я убедилась, что джипа на крошечной стоянке нет, и не дымится костёр. Но нет, они уехали, ещё утром уехали, аккуратно прибрав за собой, вернув на место мебель и захватив мусор. Мечта, а не постояльцы! Были и нет, только внутри, посреди стола стопка листов, на верхнем из которых каллиграфической вязью, сложным узором – имя адресата. Анночке, Анечке, Аннушке,  Аське, Аннюне,  Ане, Нюраше, Анюше, Анюте, Нюте, Аннет, Нете, Асе, Нюше.  Всё или почти всё, что Ник рисовал здесь. Несколько акварелей я видела в процессе, если можно так сказать, но основную массу – впервые. Да, он угадал меня безошибочно-точным глазом художника. Я смотрю на Сергея так, как может смотреть только влюбленная женщина.  И здесь. И здесь. А здесь Сережка один. А здесь одна – я. А здесь мы поднимаемся к водопадам, и он держит меня за руку. Бережно и нежно. Озеро. Закат. Лодки и камыши. Любопытный лис. Сойка на ветке. Лесной ручей. Снова Сергей. Очень серьёзный, задумчивый, едва не печальный. И снова я. Сидя за столом, я осторожно и нежно, словно они были живыми, перебирала акварели. Всё было на них, все на них были, не было только автора. Он присутствовал лишь за кадром, не творением ,а творцом. Насмешливо мне улыбался. Как жаль! Нет, вот же он! Тот самый вечер у костра, когда я пела для них, для ласкового бархатного неба, для озера и тишины. Вот я. Невообразимо прекрасная, совсем не такая, как в зеркале, я вся - там, в последнем прозвучавшем слове, в ещё звучащем аккорде, в искрах костра. И в то же время - я здесь, и движение поймано точно - вверх и к тому, кто задумчиво и серьезно слушает мое отзвучавшее слово и ещё звенящий аккорд. Его движение - светлого, открытого, щедрого, тоже безошибочно зафиксировано. Он весь - во мне. Он сквозь меня смотрит на озеро и костёр, он вбирает меня, запечатлевает меня такой вот - летящей и лёгкой. А вот здесь, в тени - художник. Хрупкий, тающий силуэт. Руки, вытянутые к костру. Лица не видно даже в профиль - упавшие пряди - кулисами, но его движение тоже улавливается четко - он не слушатель - он дирижер. Его слабый, едва заметный жест подталкивает нас друг к другу, не насилуя - ускоряя, не предлагая - подчеркивая, чуть утрирует, обращая внимание, на то, что мы - слепцы - потеряли бы, не разглядев, а может и вовсе не нашли бы никогда.

   Это ведь он мне в качестве утешения и поддержки, с улыбкой и, наверняка, втайне от Сергея, иначе почему не отдал сразу, тогда, вместе с кольцом и портретами? Вернулся, наверное, специально, сказав, что забыл что-нибудь, чтобы «забыть» это.
 
    Я страстно его жалела, точно зная, что жалость не унизительна.  Я не знала никого отважнее и сильнее, чем немощный этот, мягкий, улыбчивый человек.  Я была поражена им, сражена наповал. Я скучала без него, несколькими фразами перевернувшего моё представление о себе самой и мире, в котором довелось жить. А ещё очень скоро я убедилась, что люблю Сергея. Люблю по-настоящему. Ровной, уверенной, радостной любовью, и даже случись так, что ничего у нас не получится – чувство это я не променяла бы ни на что. Мне было страшно думать о нем, о тяжести на его плечах, о накрывающем его ужасе. Я не знала, как переживу без него целый огромный, бесконечный  год.

   Периодически я звонила им. У Ника всегда находилось для меня что-нибудь интересное, но я чувствовала, что разговаривать ему тяжело, а потому говорила сама, в основном - о проделках Васьки Кукина, любимого моего обалдуя из третьего класса, слушала, как Горин смеётся, и плакала потом. Я знала, что он не играл, но легче мне от этого не становилось. Сергей тоже общался со мной приветливо и ровно, и только на вопросы «в лоб», отвечал оживленно, бестолково и невпопад. Чем бодрее, тем фальшивее становился его голос. Моя неловкая ворожба не помогла. Я знала, что Нику совсем плохо, но когда поняла, что – всё, не поверила. А поняла я внезапно. Сидела после уроков с тем самым Кукиным, которому никак не давалось сочинение, вертела на пальце кольцо из космической пыли, и кольцо это стало вдруг холодным. Таким холодным, что я вынуждена была его снять. Позвонила Нику – никто не ответил. Сергею – та же история. Ваську я отпустила и пошла домой. Я знала, но не верила. Не верила до тех пор, пока не услышала не умещающийся в телефонной трубке бас.
- Здравствуйте. Меня зовут Дмитрий Копейкин. Я взялся обзвонить всех, с кем так или иначе был знаком Ник Горин. Он умер сегодня днём. Все подробности о похоронах можно будет уточнить по этому телефону. Я продиктую. Домой ему звонить не стоит. Саша… - Он осёкся.
- А Сергей?
- С Сергеем, вероятнее всего, какое-то время невозможно будет связаться. Вы меня простите, девушка, мне ещё много кому…
- Да-да, конечно.

   Сережка трубку не брал. Искать с ним встречи я не собиралась, но с Ником не попрощаться просто не могла. Я поехала в Питер, позвонив матери, которой не звонила семь с лишним лет. Она была мне несказанно рада. Я ей, как ни странно – тоже. У меня нынешней не могло быть обид и врагов. Я купила охапку нежных и хрупких тюльпанов. Белых тепличных октябрьских тюльпанов. Мать поехала на Волковское вместе со мной, сказав, что среди незнакомых людей мне будет невыносимо тоскливо и одиноко. Мне было всё равно. Я ехала не к незнакомым людям, а к Нику Горину, подарившему мне – меня.

   Народу на кладбище было много. Как я и предполагала, Сергей не пришёл. Ник тоже был уверен, что друг на похоронах не появится, иначе он, предусмотревший всё до последней мелочи, запретил бы мне приезжать.

  Никто не причитал и не плакал. Никто ничего не говорил. Стояла хрустальная, дребезжащая далеким трамваем, тишина. И это было лучшей надгробной речью, что я слышала. На Сашу я старалась не смотреть и запрещала себе думать о ней. Мне её любимым было обещано счастье. Нет, не обещано, а как-то не слишком торжественно вручено. А она? Белая, с сухими глазами и дикой потерянной улыбкой, одинокая, едва держащаяся на ногах. Нет, я не буду смотреть на Сашу. Я ни на кого не буду смотреть. Я положу тюльпаны и уйду, чтобы в тот же день уехать домой.

- Какие странные похороны, - сказала мне, выйдя с кладбища, мать.
- Он был совершенно необычным,  замечательным человеком, мама.
- А эта бедная прозрачная девочка – его вдова? Лучше бы ей никогда его не встречать, такого необычного, замечательного, не дожившего до тридцати.
- Ты ошибаешься. Это как сказать о празднике – пусть бы он и не начинался, ведь непременно закончится. Ник был праздником. Сумасшедшим фейерверком красок и ощущений, волшебником и волшебством…
- Ты была в него влюблена?
- Нет. Я влюблена в его лучшего друга.
- В которого из?
- Его не было сегодня. Думаю, сейчас ему кажется, что это его засыпают землёй.
- Ты останешься на девять дней?
Нет, я не могла остаться. Я должна была уехать и ждать.

  С того дня, как Ник сказал мне, что я – само счастье, прошел год. Потом ещё месяц. Потом ещё несколько дней. И вдруг я почувствовала, что – пора. Кольцо, которое я так долго не могла носить, стало тёплым на ощупь. Где бы ни был сейчас Горин, он не забывал обо мне. Он подавал мне знак.

  Я позвонила по одному из номеров, написанных на обороте моего детского портрета, записала  адрес, купила билет и отправилась в путь. Постучав в дверь, я лишь на мгновение испугалась, что мне не откроют, но дверь открылась. Сергей так осунулся и выцвел, так постарел и опустился за этот год, что я едва узнала его, но я твердо помнила, что должна сказать, прежде чем войти. Не «Боже, на кого ты похож?», не «Ну и берлога», которые так и просились с языка, и даже не «Здравствуй», а «Я люблю тебя».
- Привет, проходи, - сказал мне Серёжка, и я, выдохнув заветные слова, споткнулась и стала падать, попутно представляя, как пафосно растянусь сейчас в захламленной прихожей, но он поймал меня. Мы стояли, обнявшись, посреди хаоса, и я знала – так будет всегда.


Рецензии
Очень понравилось.
Как Вы, Оля красиво выписали характеры, обстаятельства.
Представляю Ваше напряжение.
Вы гениальная пчёлка-работница.

Николай Желязин   18.02.2019 21:06     Заявить о нарушении
Спасибо большое за отзыв, Николай. Однако никакого напряжения и труда - чуть. Только записать, что требует быть записанным.

Ольга Казакина   19.02.2019 08:18   Заявить о нарушении