Большой вопрос

(шутка в одном действии)


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ПЕРСОНАЖИ

В и к т о р 
Н о н н а
Р о з к а
М а т ь  Н о н н ы
Т р а в к и н
Т р а в к и н а

* * *

Гостиная в многоквартирном доме. Повсюду разложены снятые с полок книги. В кресле, подобрав ноги под себя, сидит Нонна. На полу возле нее сидит Виктор. Оба погружены в чтение.

Н о н н а. (С досадой, закрывая толстую книгу.) И тут ничего! (Смотрит на свои наручные часы.) Пятый час маемся, а толку нет. (После паузы.) Это все ты виноват!
В и к т о р. Почему?
Н о н н а. Твои гены. У меня в роду умников нет.
В и к т о р. Можно подумать, у меня в роду одни философы!
Н о н н а. Конечно!
В и к т о р. Почему же их домой пригласить страшно?
Н о н н а. А прабабка твоя по отцовской линии от кого родила? А?
В и к т о р. Кто ее знает.
Н о н н а. Вот. Наверняка от какого-нибудь интеллигентика.
В и к т о р. Он солдат был, рядовой. Кажется…
Н о н н а. Рядовой умник!
В и к т о р. Оставь в покое мою прабабку. Ни при чем она.
Н о н н а. А кто при чем? Может, моя?
В и к т о р. Может.
Н о н н а. Не может! Моя прабабка до конца жизни крестик ставила вместо подписи! (Обреченно вздыхая.) Что за напасть, у всех дети как дети, – растут и никаких вопросов не задают. Познают мир сами: возьмут палку, то одно потыкают, то другое – вот и готово мировоззрение. А наш…
В и к т о р. Радоваться надо.
Н о н н а. Чему?
В и к т о р. Умным растет, если такими вопросами с малых лет задается. Глядишь, видным ученым станет, премию получит. Так и нам что-то обломится.
Н о н н а. Это когда! А в школе, сам знаешь, как с умниками обращаются.
В и к т о р. Со мной нормально обращались.
Н о н н а. А ты здесь при чем?

Пауза.

Н о н н а. И все равно – ты виноват! Угораздило же тебя в кино меня потащить. Это на шестом-то месяце! И фильм словно нарочно выбрал! Нет чтобы комедию какую-нибудь! Посмеялись бы и ушли.
В и к т о р. Хороший был фильм, «Солярис». Про космос.
Н о н н а. Хороший… Вот Митечка и нахватался в утробе!
В и к т о р. Чего именно?
Н о н н а. Заумностей!
В и к т о р. Перестань, не может такого быть.
Н о н н а. Еще как может! Ленка вон, пока беременной ходила, только воблу вяленую трескала. Так ее сын теперь от одного только запаха рыбы сыпью покрывается!
В и к т о р. Какая связь между вяленой воблой, сыпью, ленкиным сыном и нашим?
Н о н н а. Прямая. Ленкин сын рыбой еще в утробе пересытился, а наш, видишь, наоборот, – пристрастился. Только не к рыбе, а к заумному.
В и к т о р. От одного похода в кино? Не думаю.
Н о н н а. (Махнув рукой.) Ладно.

Нонна обреченно вздыхает и берет из стопки очередную книгу.

Н о н н а. (Глядя на обложку.) Горький. У Горького есть что-нибудь по этому вопросу?
В и к т о р. Не знаю.
Н о н н а. Плохо. (После паузы.) А у тебя что там?
В и к т о р. Гончаров. «Обрыв».
Н о н н а. Все еще?! Это пока я семь книг пролистала, ты и одной не осилил?
В и к т о р. Она большая.
Н о н н а. Да? (Перебирая книги.) А эта не большая? А эта? А эта?! А эта!
В и к т о р. Я читаю медленно.
Н о н н а. (Ворчливо.) Медленно. (После паузы.) Нашел что-нибудь?
В и к т о р. Да. Гербарий.
Н о н н а. Что?
В и к т о р. Лист кленовый засушенный. (Показывает лист.) Вот.
Н о н н а. Прекрати дурачиться! Делом занимайся!
В и к т о р. Да без толку все это. Неужели ты думаешь за один вечер всю нашу библиотеку переворошить?
Н о н н а. А что остается? Сидеть и ждать, когда этот, как его, Дух Святой спустится и сам нашему сыну все растолкует?

Виктор отмалчивается.

В и к т о р. (После паузы.) Сейчас Травкины придут.
Н о н н а. Только на них и надежда. (Взяв очередную книгу.) «Братья Карамазовы». От одного названия в дрожь бросает!
В и к т о р. Давай я ее пролистаю.
Н о н н а. «Обрыв» сначала долистай!
В и к т о р. Все долистал.
Н о н н а. И чего?
В и к т о р. Ничего.
Н о н н а. Опять! (После паузы.) Вить, ну ты ж мужчина, неужели не знаешь, что сыну сказать!
В и к т о р. По этому вопросу – нет.

Раздается звонок в дверь.

Н о н н а. Наконец-то, Травкины!
В и к т о р. Рановато для Травкиных.
Н о н н а. Тогда кто?
В и к т о р. Надо полагать, кто-то нежданный.
Н о н н а. Час от часу…

Нонна уходит отпирать дверь. Через некоторое время из прихожей слышится скрежет дверного замка, затем голоса.

Г о л о с  Р о з к и. Дома?
Г о л о с  Н о н н ы. Ну так!
Г о л о с  Р о з к и. Зайду по-соседски?
Г о л о с  Н о н н ы. Конечно, Роз, проходи.
Г о л о с  Р о з к и. Не спите еще?
Г о л о с  Н о н н ы. Нет, Роз.

В гостиную входит Розка. За ней Нонна.

Р о з к а. Здравствуй, Вить. (Оглядевшись вокруг.) У-у! Чего это у вас повсюду книги разбросаны? Прибираетесь?
В и к т о р. (Поднимаясь с пола.) Нет, мы тут…
Р о з к а. Ясно, деньги ищите. Хорошо, книг немного. Ох, помню, мы однажды искали! Мы раньше деньги в «Молодой гвардии» хранили. А тут Генка под мухой пришел и все свою получку в «Поднятую целину» запихнул.
Н о н н а. (С надеждой.) А ты их читала?
Р о з к а. Кого?
Н о н н а. «Гвардию», «Целину»?
Р о з к а. Нет. Это сестры моей книги. Та еще зубрилка была. Про нее всегда говорили, что она за толковый словарь замуж выйдет.
Н о н н а. А где она сейчас?
Р о з к а. Далеко.
Н о н н а. А если по телефону с ней созвониться?
Р о з к а. Туда не дозвонишься.
Н о н н а. Почему?
Р о з к а. Померла она семь лет назад.
Н о н н а. Ах, как жаль!
Р о з к а. Не то слово! Помереть-то померла, а квартиру, что от треста в восемьдеят втором году получила, не приватизировала. Чуть государству не отошла. Еле урвали. Даже в лапу сунуть пришлось. (После паузы.) А вам эти целинники с молодогвардейцами на кой ляд сдались?
Н о н н а. Понимаешь, сидим мы вчера за ужином, едим макароны с сыром, а Митечка вдруг возьми и спроси…
Р о з к а. Ну, маленькие они все почемучки. Вот мой Генка, помню, спросил, что у него за штучка между ног болтается. И ведь момент словно нарочно подгадал! У нас тогда как раз гости были, - Сафроновы всем своим стадом. Они со смеху так и покатились! Ваш тоже про штучку спросил?
Н о н н а. Нет, у нас про другое.
Р о з к а. Повезло. Ох, никогда больше я за него так не краснела, как при Сафроновых. И когда его из комсомола исключали за пьянство. И когда за разбой судили… (После паузы, усмехнувшись.) А еще как-то раз подошел ко мне и спросил: почему наш папа водичку пьет, а потом дуреет?
Н о н н а. И что ты ответила?
Р о з к а. Что его папа по жизни дурной. Вот и с отцом у него не сложилось. Не на этой ли почве… Может, и не надо с ними, с маленькими рассусоливать… А вместо разговоров – взять и надрать уши! Глядишь, и мой человеком бы вырос!
Н о н н а. Роз, а что такое человек?

Пауза.

Р о з к а. Да вы что, сбрендили оба? Не «что», а «кто»! Человек ведь не зубная щетка!
Н о н н а. И кто?
Р о з а к. Так, это… Это…
Н о н н а. Вот и мы про то же!
Р о з к а. Погоди, что ты меня с толку сбиваешь! Я в школе историю изучала. Исаак родил Иакова, затем Рюрик пришел, затем большевики… (После паузы.) А чего это ваш сын такими вопросами задается?
Н о н н а. Да кто ж его знает.
Р о з к а. А ты допроси.
Н о н н а. Да много ли от семилетнего допросишься…
Р о з к а. Допроси-допроси. Пусть с детства к допросам привыкает. Мало ли, как жизнь сложится. Вот я у своего Генки однажды сигареты в куртке нашла. Он тогда седьмой класс заканчивал. Нашла и не допросила. Так он, когда в первый раз в тюрьму попал, весь изнылся: «Мама, не могу! Мама, забери меня отсюда!» Чудак, как же я тебя отсюда заберу! Тут охраны целая рота!
Н о н н а. Роз, а что ты своему про штучку ответила, вдруг и наш когда-нибудь спросит?
Р о з к а. Пришлось сказать, что без этой штучки, его в космонавты не возьмут. Он тогда космонавтом хотел стать. Даже шлем себе соорудил из коробки картонной. А на шлеме краской «СССР» написал. Только буковки «С» были в обратную сторону. (Смеется.) Ох, маленькие они все забавные! (Задумчиво.) Что с ними делается, когда они вырастают… Вот и с женщинами у него не ладится. Даже не знаю, стал ли он мужиком или все не целованным ходит. Может, из-за этого… Эх, надо было тогда рубануть ему правду-матку! Вот бы сейчас то время вернуть… Глядишь, уже внуков бы нянчила… (После паузы.) А ты своего все-таки в угол поставь!
В и к т о р. Ну…
Р о з к а. Поставь-поставь. Жизнь она вон какая. Авось, пригодится. Эх… Ладно, пойду я.

Розка собирается уходить.

Н о н н а. Роз, а ты зачем приходила?
Р о з к а. (После раздумья.) Не помню уже. Завтра, если вспомню, опять зайду. Ну, счастливо.

Нонна провожает соседку. Затем возвращается в гостиную.

В и к т о р. Я надеюсь, ты не восприняла всерьез ее слова?
Н о н н а. Конечно, нет. Я не такая плохая мать, чтобы за любопытство наказывать! Давай-ка обратно за книги. Нам, как видно, сегодня за ними ночь коротать.

И Виктор и Нонна вновь усаживаются за книги.

Н о н н а. И все равно – это ты виноват!
В и к т о р. В чем?
Н о н н а. Не знаю!

И опять звонок в дверь.

В и к т о р. Должно быть, Травкины…
Н о н н а. Надеюсь.

Нонна уходит отпирать дверь. Через некоторое время из прихожей слышится скрежет дверного замка, затем голоса.

Г о л о с  Н о н н ы. Мамочка!
Г о л о с  м а т е р и  Н о н н ы. Дома?
В и к т о р. Бог мой, ее-то зачем принесло…
Г о л о с  м а т е р и  Н о н н ы. А я думала, вы гуляете…
Г о л о с  Н о н н ы. А Митечка с кем же?
Г о л о с  м а т е р и  Н о н н ы. Отца с ним оставила. Пусть понянчится с родным внуком.  Я-то думала, что вы ушли. На юбилей к кому-нибудь или на свадьбу. А тут за солью в магазин выскочила, гляжу, – у вас свет горит. Дай, думаю, зайду, – проверю. Кто знает, вдруг воры забрались. Или пожар.

Мать Нонны проходит в гостиную.

М а т ь  Н о н н ы. (Увидев беспорядок.) У-у!
В и к т о р. (Учтиво.) Здравствуйте, Галина Леонидовна!
М а т ь  Н о н н ы. Можешь не стараться, Витенька, я знаю, что ты не рад меня видеть.
В и к т о р. (Растерянно.) Ну, отчего же, я…
М а т ь  Н о н н ы. Не старайся. Я тридцать лет в общепите проработала и по голосу могу определить искренен человек или нет. Чего это у вас книги разбросаны? Прибираетесь? Или позабыли куда деньги запрятали? Запомни, дочка, в книгах деньги хранить ненадежно. Дашь кому-нибудь почитать, и плакали ваши денежки. Книги, они только для гербария хороши.
В и к т о р. А где же деньги держать? В постельном белье?

В гостиную возвращается Нонна.

М а т ь  Н о н н ы. И в постельном белье ненадежно. Можно застирать ненароком. Я лично в банке с горохом храню. Там все наши с отцом сбережения. И на черный день, и на белый день, и  внучке на приданое.
Н о н н а. Какой еще внучке?
М а т ь  Н о н н ы. Уже никакой. Начали было откладывать, когда ты еще с пузом ходила. Все думали, что ты девчонку родишь. Теперь перестали откладывать.
Н о н н а. Мам, а ты много книг за жизнь успела прочитать?
М а т ь  Н о н н ы. Ну, читала.
В и к т о р. По кулинарии?
М а т ь  Н о н н ы. Нет, Витенька!
Н о н н а. А ты случайно не знаешь, что такое человек?
М а т ь  Н о н н ы. Может, и знаю. А ты с какой целью интересуешься?
Н о н н а. Митечка нас этим вопросов озадачил. Мы и сели в лужу. А у вас он ничего такого не спрашивал?
М а т ь  Н о н н ы. Нет. У нас он себя смирно ведет. То кубики теребит, то машинки. (Усмехнувшись.) Я уходила, он у деда на спине что-то рисовал.
В и к т о р. Как, прямо на спине?
М а т ь  Н о н н ы. Вынь вату из ушей, Витенька! Сидел у деда на спине, что-то рисовал!
В и к т о р. Мало ли. А то распишет Пал Палыча под хохлому…
М а т ь  Н о н н ы. Ничего, Пал Палыч лишний раз в баню сходит. (После паузы, Нонне.) А муж твой чего, в воспитании тебе не помощник? Ты вроде говорила, что он башковитый?
В и к т о р. Я несколько в другой области специалист.
М а т ь  Н о н н ы. Видим, какой ты специалист!
В и к т о р. Между прочим, этот вопрос не из легких. Он не одно столетие умы будоражит…
М а т ь  Н о н н ы. Что делает?
В и к т о р. (Несмело.) Будоражит.
М а т ь  Н о н н ы. Было б от чего этим умам будоражиться!
В и к т о р. А вы что же - на него ответ знаете?
М а т ь  Н о н н ы. Знаю. Человек – творение Божие. В шестой день от создания мира богом сотворенное. По образу и подобию своему.
В и к т о р. Но ведь доказательства существования Бога весьма сомнительны…
М а т ь  Н о н н ы. Как это? А Николай Угодник?  А огонь благодатный? А Оптина пустынь? Э-эх, Фома ты неверующий, Витенька!
В и к т о р. Я верю… В знание…
М а т ь  Н о н н ы. А чего ж ты самых простых вещей не знаешь? Молчишь? Молчи Витенька, молчи. Книги он читает! Книги они только для гербариев хороши. (После паузы.) Пойду, а то и правда распишут под хохлому спящего деда… Придется его пемзой драить…

Нонна провожает мать к входной двери. Из прихожей слышны голоса.

Г о л о с  м а т е р и  Н о н н ы. А ты ведь тоже в детстве вопросы задавала. Да еще какие!
Г о л о с  Н о н н ы. Какие?
Г о л о с  м а т е р и  Н о н н ы. Про любовь. Только тогда ты ее «юбовь» называла. Как, мол, и что. И что к чему.
Г о л о с  Н о н н ы. (Усмехаясь.) И вы объяснили? 
Г о л о с  м а т е р и  Н о н н ы. Как смогли.
Г о л о с  Н о н н ы. И как?
Г о л о с  м а т е р и  Н о н н ы. Видно, плохо, раз ты себе такого мужа выбрала.
В и к т о р. Кха.
Г о л о с  м а т е р и  Н о н н ы. (Обращаясь к Виктору.) Не кашляй. (Дочери.) Ну, все побежала.
В и к т о р. (Чуть слышно.) Какая нелепая женщина…

Проводив мать, Нонна возвращается в гостиную.

Н о н н а. На себя посмотри!
В и к т о р. Прости, я не хотел…
Н о н н а. Раз моя мать нелепая, взял бы да и своей позвонил!
В и к т о р. И позвоню.
Н о н н а. Позвони-позвони! Только вряд ли она тебе что-то подскажет!
В и к т о р. Ну… это мы еще посмотрим.

Виктор подходит к телефону и набирает номер. Нонна садится за книгу.

В и к т о р. (В трубку.) Алло, мама? Да. Нет. Хорошо. Мама, у меня вопрос… Папа? А что папа? Ну, и ему привет. У меня вопрос, мама… Кто родил? А кто это? Нет, не знаю. Ах, кошка… Да, мне хорошо слышно. Нет, Нонна не пылесосит. Сколько-сколько котят? Боже мой, и все они у вас?! Нет, мы не можем взять одного себе. У Нонны аллергия. Да. А у меня вопрос… Нет, у друзей спрашивать бесполезно, они… они все собачники. (Перекладывает трубку из одной руки в другую.) Собачники, говорю. Со-ба-чни-ки. Да. У меня вопрос… Да. Ты не знаешь, что такое человек? Нет, мама, я трезв. Что? Дыхнуть? Мама, это телефон, а не… Хорошо. (Выдыхает в трубку.) Хо! Довольна? А с человеком что? Не знаешь… А я задавал вопросы, когда был маленьким? Все дети задают вопросы, когда… Кто долго на горшок боялся ходить? Я? Не помню… А вопросы? А раньше? А еще раньше? Как? Совсем? Даже про штучку? Ну, которая между ног… Я абсолютно трезв! (Выдыхает в трубку.) Хо! Значит, не задавал… Что сделал? Куда-куда засунул? (Прикрывает трубку, чтобы никто не услышал.) А про любовь? Про любовь не задавал вопросы? Нет? Ты в этом уверена? Хорошо, передай трубку папе. (После паузы.) Алло, папа? Кто забыл? Нет, почему, я не забыл… Пап, я задавал вопросы, когда был маленьким? Задавал? Какие? Как червя насаживать… А еще? Как подсекать… Я знаю, что рыболов из меня никудышный. Да, можно сказать и так. Ну, это уже перебор, все-таки я не совсем уж… Да, папа, тебе виднее. А больше никаких вопросов не задавал? Нет? Ладно. Ладно, говорю! Какое динамо? Ах, «Динамо»…  Поздравляю. Да, слышал. Нет, мы не можем взять одного себе. У Нонны аллергия. У Нонны. Как это «кто»? Жена моя… Но-нна. Кто еврейка? Нет. Нет, мы не можем. И у друзей спрашивать бесполезно… Что-то плохо слышно… Алло? Алло! (Дует в трубку.) Фу! Плохо слышно…  Я заканчиваю! Пока! 

Виктор вешает трубку.

Н о н н а. Ну, что, прояснил?
В и к т о р. Не до нас им. У них кошка девятерых щенков родила. Тьфу ты, котят, то есть…

Раздается звонок в дверь.

Н о н н а. Ну, наконец-то, Травкины!

Нонна в который раз спешит к входной двери.

Г о л о с  Н о н н ы. (Из прихожей.) Слава Богу!

Слышно скрежетание замка. Затем голоса.

Г о л о с  Н о н н ы. (Больше укоряюще, чем приветственно.) Здрасте!
Г о л о с  Т р а в к и н о й. Ой, Нонночка, ты уж прости, задержались немного. Думали в шестом часу уйти, а они все ля-ля да ля-ля... Аж в восьмом часу из-за стола встали! Бежали к вам со всех ног. (Шепотом.) Только Николаша того – выпимши…
Г о л о с  Н о н н ы. Сонь, ну, как так-то!
Г о л о с  Т р а в к и н о й. А чего, мы ж не на похоронах гуляли, а на именинах!
Г о л о с  Н о н н ы. Э-эх, в коем-то веке помощи попросила, а вы налакались!
Г о л о с  Т р а в к и н о й. Ой, да отчего же сразу налакались! Ты ведь знаешь Николашу. Он никогда помногу не пил, а тут вдруг словно подменили. Только бутылки успевай подавать.
Г о л о с  Н о н н ы. Николаш, ну, что же ты, мы на тебя так надеялись...
Г о л о с  Т р а в к и н а. (Сильно хмельной.) Я в порядке.
Г о л о с  Т р а в к и н о й. Молчи уж! В порядке он. По дороге к вам шавку какую-то подзаборную к себе подманил и все ей повыть предлагал на тихую, бесшумную погоду! Еще и целоваться к ней лез! Еле оттащила!
Г о л о с  Т р а в к и н а. Что поделать, я люблю животных.
Г о л о с  Т р а в к и н о й. Молчал бы уж….

Травкина проходит в комнату. За ней Нонна. Травкин остается в прихожей.

Т р а в к и н а. А вы чем занимаетесь? Здравствуй, Вить.
В и к т о р. Вот – книги читаем.
Т р а в к и н а. Хорошее дело. Ой, а я все гадаю, что за помощь вам от нас понадобилась. Думаю, только бы не обои клеить! Знали бы вы, как я это дело не люблю!
Н о н н а. Нет, обои мы бы и сами поклеили. У нас тут другое. (Травкину.) Николаш, ну чего ты в коридоре застрял?
Г о л о с  Т р а в к и н а. (Из прихожей.) Сейчас-сейчас. Начинайте пока без меня.
Н о н н а. Не упади там!
Г о л о с  Т р а в к и н а. Я в порядке.

Тотчас в прихожей что-то падает. Нонна приглашает Травкину присесть на кресло.

Т р а в к и н а. (Усевшись в кресло.) Ну, чего случилось-то?
Н о н н а. Да Митечка вчера возьми и спроси нас…
Т р а в к и н а. Про Китай?
Н о н н а. Нет. Он о Китае, наверное, и не знает пока. Да и чего сложного в Китае-то?
Т р а в к и н а. Не скажи: все эти их династии – Цинь, Минь, Динь… Поди запомни, когда и кто звенел.
Н о н н а. Ох, да лучше бы об этом!
Т р а в к и н а. А о чем?
Н о н н а. Что такое человек.
Т р а в к и н а. Всего-то!
Н о н н а. Мне сперва тоже показалось, что ничего трудного, а задумалась, так и не знаю, как ответить.
Т р а в к и н а. Ну… человек это… Человек это человек!
Н о н н а. Вот и мне, окромя этого, ничего в голову не пришло. А сказки сочинять не хотелось. Еще ляпнет где-нибудь в школе да и прослывет дурачком. Пусть уж лучше ничего не знает, чем будет посмешищем.
Т р а в к и н а. А папа у вас чего? Виктор, ты ведь мужчина сообразительный?
В и к т о р. Я…
Н о н н а. А папа у нас умный, только когда с мамой спорит, да?
В и к т о р. Просто я не силен в философии.

Покачиваясь, в комнату заходит Травкин.

Т р а в к и н. Приветствую!

Сначала Травкин подходит к Нонне. Пожимает ей руку. Затем, не разобравшись, Травкин  подходит к своей жене. Протягивает ей руку для рукопожатия. Травкина руку мужа не пожимает, а награждает его неодобрительным взглядом.

Т р а в к и н. (Разобрав, что перед ним жена.) Пардон!

Травкин подходит к Виктору.

В и к т о р. (Пожимая руку Травкину.) Знаешь старина, я от тебя такого не ожидал. Какого лешего ты надрался?
Т р а в к и н. Не преувеличивай. Степень моего опьянения далека от потери дееспособности. Просто бывают в жизни такие моменты, когда… А ну, их всех! Так о чем ты хотел со мной поговорить?
В и к т о р. Может быть, завтра, когда протрезвеешь?
Т р а в к и н. Я не пьян! Я, может быть, впервые за несколько лет чувствую себя человеком!
Т р а в к и н а. Полюбуйся-ка на него, подруга! Наглядное пособие "Что есть человек". Вот его вашему Митечке и показать!
Т р а в к и н. Я бы вас попросил! Да у меня слегка заплетается язык, да меня покачивает при ходьбе, но рассудок мой по-прежнему светел!
Т р а в к и н а. Молнию застегни, рассудок!
Т р а в к и н. М-м? (Осматривает себя.) А черт…

Травкин отворачивается. Слышится звук застегивающийся молнии.

Т р а в к и н. (Приведя себя в порядок.) И каким же вопросом мог озадачить двух взрослых людей малолетний отрок?
В и к т о р. Что такое человек.
Т р а в к и н. Человек?
В и к т о р. Да, человек. Мы с Нонной уже несколько десятков книг пролистали, но ничего по этому вопросу не нашли.
Т р а в к и н. (Посмотрев на обложку лежащей на столе книги.) «Обрыв». (Усмехнувшись.) Здесь вы ответа не найдете. Для того чтобы найти ответ на ваш вопрос, надо полистать Толстого, Достоевского или Чехова. «Кто я – тварь дрожащая или право имею…»
Н о н н а. (Мужу.) Слышал? Запиши!
Т р а в к и н. Впрочем, и у них по этому вопросу сплошные штампы, клише... И вообще все как-то размыто! (После паузы.) А с чего бы вашему сыну такими вопросами задаваться?
Н о н н а. Мы и сами хотели бы знать.
Т р а в к и н а. Может, в школе задали?
Т р а в к и н. (Усмехнувшись.) Милая, современная система образования подобными вопросами не задается. Как, впрочем, не задавалась и в наше время. Что такое человек… (Вновь усмехнувшись.) Как видно, умный малый растет. Впрочем, не думаю, что это поможет ему в дальнейшем, скорее наоборот. Ведь умный человек всегда и всюду задавлен посредственностью.
В и к т о р. Ну, почему же. Вот, к примеру, ты. Ведь ты умный человек. И при этом весьма уважаемый. Сам же говорил, что ваш институт только на тебе и держится.
Т р а в к и н. Да какой я, к чертям собачьим, умный! Был бы умный, не стал бы терпеть всего этого! А давным-давно хлопнул бы дверью и ушел на вольные хлеба,  послав их всех куда подальше! (После паузы.) Простите. Что такое человек… Отвечая на этот вопрос, в первую очередь приходит на ум, что человек это прежде всего явление природы. Этому вторят и Мендель, и Дарвин, и старина Павлов... (Усмехаясь.) Ну, не пришельцы же мы с другой планеты! Нет, мы детище природного мира, этого мира. Хотя бы потому, что мы непростительно мало чем отличаемся от животных.
В и к т о р. Мы это – профессура?
Т р а в к и н. (Усмехнувшись.) Профессура еще меньше! Есть у нас в институте завкафедрой по фамилии Кутайло. Покатый лоб, щетина, пятачок – все при нем. Только хвостика крючком не хватает! Он ест, пьет, бессмысленно глядит вокруг, то и дело презрительно похрюкивает... А стоит с ним не согласиться, начинает визжать, словно его по живому режут.

Травкин усмехается и качает головой.

Т р а в к и н. Да, человек, это явление природы…
В и к т о р. Но дуб, в некотором роде, тоже явление природы. Как и камень.
Т р а в к и н. Это как посмотреть. Раньше камни были просто камнями, дубы – дубами. Но с той поры как к ним прикоснулся человек, они перестали быть таковыми. Ты идешь по дороге и видишь – лежит камень. Но это не камень.
В и к т о р. А что?
Т р а в к и н. Все что угодно: снаряд для пращи, древняя молотилка, осколок печной трубы, часть очага, часть стены, обломок кирпича, надгробие или просто строительный мусор. Чтобы отыскать первозданный камень, надо потрудиться. Все к чему прикасается человек, переходит из мира природного в мир вещей. А уж то, что ко всему прикоснулись – это несомненно. Время было. Так же и с дубами. Настоящее дерево осталось только в непролазной тайге. А мы живем посреди готового склада пиломатериалов. (Усмехнувшись.) Ходил анекдот, что когда директору мебельного комбината показали вековую секвойю, он воскликнул: «Это ж сколько табуретов можно выпилить из этой дуры!» Представляешь? Секвойя росла без малого тысячу лет, а один человечишка уже придумал ей назначение! Да еще и столь неблагородное. Самое печальное, что и с людьми та же петрушка. Всюду снуют чьи-то дети, чьи-то родственники, начальники, подчиненные, торговцы, банкиры… И попробуй назвать кого-нибудь из них человеком. Он тотчас бросится доказывать тебе, что он никакой не человек, а заведующий баней или кассир в универмаге! Одну мать однажды спросили: «Кем вы хотели бы видеть своего ребенка в будущем?» Она ответила: «Человеком». На что ей справедливо возразили: «Нет такой профессии». (После паузы, задумчиво.) Может быть, поэтому Менделеевы и Ломоносовы больше не рождаются, а мир населен сплошь одними Тутберидзе… (Крайне нервно.) Да если бы только тут! Они и тут! И там! И там! Они везде! И везде беридзе!
Т р а в к и н а. (Нонне, негромко.) Тутберидзе это из института. Споры у них с ним.
Т р а в к и н. Да какие, к черту, споры! В спорах обретается истина, а из наших сухих перепалок даже искру правды не добыть! Слышать о нем не желаю!
Т р а в к и н а. (Нонне.) Действительно. Говорит, лучше ноги свои протяну, чем ему руку. Во как.
Н о н н а. Ого.
Т р а в к и н. Лет двадцать назад, я где-то прочел, что искусство – это то единственное, что выделяет нас из животного мира. Тогда я с этим, кажется, согласился. Впрочем, сейчас, я считаю это полной бессмыслицей.
В и к т о р. Почему, в этом есть что-то дельное…
Т р а в к и н. Не смеши! Разве пение какого-нибудь бородатого итальянца уступает трели кенара? Или соловья? Одно только отличие, что у птиц это средство коммуникации, а мы дерем глотки от нечего делать. Или того хуже – ради забавы. То же самое с живописью, скульптурой, архитектурой... Вы видели пирамиду в Гизе? Это же каменный муравейник! Паук ткет паутину из самых тонких кружев. Ну, и что изысканнее: его паутина или наша парча? А коралловые рифы? На них смотрит с завистью всякий скульптор!
В и к т о р. А как же театр? Кино? Литература? Поэзия? В природе ничего подобного не существует.
Т р а в к и н. Не существует. А почему? (После паузы.) Может, потому что это не нужно?
В и к т о р. Как?
Т р а в к и н. А что дали миру кино и театр? Обезьяна, как известно, стала человеком, после того как взяла в руки палку, а не сходила на премьеру в Большой. Да и самые наимерзейшие представители рода человеческого были культурными людьми. К примеру, Нерон слагал стихи. Адольф, дери его сто чертей, писал картины. И недурные картины! Нет, друг мой, природа потому и совершенна, что в ней нет ничего бесполезного, то есть того, что мы называем «для души». Все в природе неразделимо и вовлечено в непрерывный кругообмен. Так что никакое мы не явление природы. Какое мы к черту явление природы, раз способны сопереживать! Ничего подобного в природе не предусмотрено! Сильный поедает слабого и при этом не испытывает ни малейшей муки совести. Цветок цветет и отцветает, и никто не справляет по нему панихиду. Даже пчелы! Но вот беда: понимать чувства другого – это еще не значит разделять их. Иначе не появилась бы на земле такая штука как подлость…

На некоторое время Травкин умолкает и впадает в задумчивость.

Т р а в к и н. (После паузы.) Представьте: два человека копают яму. Сговорились так – полчаса один, полчаса другой. Одни из них исправно выполняет свою часть работы, а вот другой... Как только приходит его очередь копать, этот другой начинает придумывать разные отговорки, чтобы отлынить. То у него болит нога, то живот скрутило… Что делать – первый, из сочувствия, берется его замещать. И вот когда яма почти готова, тот другой вдруг появляется, делает последние два тычка лопатой… И все, яма готова. И он начинает голосить на всех углах, как он рыл эту яму, бесстыдно привирая о трудностях, с которыми столкнулся. При том беспардонно умалчивает о своем помощнике, который, при ближайшем рассмотрении, и выполнил основную часть работы! И ему верят. И вот он уже надежда и опора всей нашей науки! А тот первый, вместо того чтобы протирать штаны на научных конференциях и купаться в лучах славы, стоит посреди обычной квартиры и пытается ответить на вопрос «что есть человек». Что само по себе неплохо, но…
В и к т о р. Ну, а технический прогресс? Ни на что подобное прочие живые существа не способны. Как минимум, это нас возвышает.
Т р а в к и н. (С легкой усмешкой.) Над кем?
В и к т о р. Над собственными слабостями. Сколько сможет поднять человек самостоятельно? Килограммов пятьдесят, семьдесят?
Т р а в к и н. Без вреда для здоровья – тридцать, от силы.
В и к т о р. Тем более. А благодаря технике, человек способен поднимать то, что в десятки, сотни, в миллионы раз превышает его собственный вес!
Т р а в к и н. И зачем?
В и к т о р. Ну, знаешь…
Т р а в к и н. Знаю. Знаю. Зачем человеку поднимать то, что, в силу своей конструкции, он поднять не может? А значит, и не должен поднимать!
В и к т о р. Вот срубили тысячелетнюю секвойю…
Т р а в к и н. (Язвительно усмехнувшись.) Ты все-таки решил пустить ее на табуреты? Молодец, далеко пойдешь…
В и к т о р. Зачем же. Не на табуреты, а… на школьные парты! Образование ведь необходимо?
Т р а в к и н. Ну-ну. Правда, я пока не слышал, чтобы школьные парты кого-нибудь чему-нибудь научили.
В и к т о р. Учат люди.
Т р а в к и н. Вот именно! (Нервно.) Но для чего срубать то, что ты не в силах поднять? Сруби то, что в силах!
В и к т о р. Что?
Т р а в к и н. Не знаю! К примеру, бамбук! Он прочен и растет гораздо быстрее любой секвойи!
В и к т о р. Да, но бамбук растет не везде.
Т р а в к и н. А секвойя?
В и к т о р. Хорошо, может быть, пример неудачный.
Т р а в к и н. (Нервно.) Да пример самый что ни на есть удачный! Раньше поля убирали вручную. Теперь этим занимаются механизмы. Вжик – и целая полоса скошена! Но разве голодающих стало меньше? На кой черт нам технический прогресс, если мы не умеем толково им распорядится! И потом – любое благородное изобретение можно использовать в крайне неблагородных целях. История этому хорошо научила. Ведь и оружие когда-то было создано для охоты. И только потом стало использоваться для выяснения отношений. Хотя, возможно, все было наоборот. Если так, то лучше бы человечество и вовсе не появлялось...
В и к т о р. Старина, в своем ли ты уме?
Т р а в к и н. А что? Кому от этого будет плохо? Тысячелетним секвойям? Коралловым рифам? Кому будет плохо, если на Земле не будет ни одного Тутберидзе?
В и к т о р. Но ведь ни одного Ломоносова тоже не будет.
Т р а в к и н. Как раз это мир переживет. Гении потому и гении, что давали миру больше, чем из него забирали. Этим они отличаются и от нас с тобой и, уж само собой, от всякого рода Тутберидзе! (С нарастающем негодованием.) Эти ничего отдавать не желают! А хотят только брать, и брать, и брать! И все и как можно больше! И больше! И больше!
В и к т о р. Я так понимаю, ответа на вопрос «что есть человек» ты не знаешь?
Т р а в к и н. Знаю, только его вряд ли можно озвучить семилетнему мальчику.
В и к т о р. Почему?
Т р а в к и н. Он вряд ли поймет.
В и к т о р. Ты можешь сказать мне, а я постараюсь объяснить ему другими словами.
Т р а в к и н. Тебе? Ну, что ж, давай попробуем.

Травкин подходит к Виктору и что-то говорит ему на ухо.

В и к т о р. (Смущенно.) Хм… Так-то зачем?
Т р а в к и н. А как? Как? Старик, ты что ли не знаешь, на что мы способны? До какого масштаба гадости-низости-подлости мы способны снизойти?
В и к т о р. И что же – врать?
Т р а в к и н. Решай сам. Соврешь – хуже не будет. Только, умоляю, не говори ему, что человек это творение божье! Ни к чему твоему сыну раньше времени становиться стариком! Пусть хотя бы полвека поживет молодым!

Травкин замирает с закрытыми глазами.

Т р а в к и н. Засыпаю…
Т р а в к и н а. Ну, мы, наверное, пойдем. Толку от нас все равно немного, а нам еще через весь город пилить. Николаша, просыпайся.
Т р а в к и н. (Не открывая глаз.) Я не сплю…
Т р а в к и н а. (Тормошит мужа.) Николаш! Николаша!
Т р а в к и н. (Открыв газа.) А?! А, друзья…
Т р а в к и н а. Пойдем.
Т р а в к и н. Уже пора?..
Т р а в к и н а. Давно пора.
Т р а в к и н. Прощайте друзья мои. Не судите строго. (Откланявшись словно артист.) Спасибо за внимание.
Т р а в к и н а. Пойдем.

Нонна провожает Травкиных. Виктор остается в комнате. Через некоторое время Травкин возвращается в комнату. Он в одном башмаке, шапке набекрень и с торчащим из рукава пальто шарфом.

Т р а в к и н. (Виктору.) Вот что. Ты лучше выпори своего сына как следует и лиши сладкого. Он быстро разучится всякие вопросы задавать. Правда, после этого Менделеева из него не выйдет, но и Тутберидзе тоже. (Уходя.) А это уже кое-что!

Травкин уходит. Тотчас из прихожей доносится звук падения.

Г о л о с  Т р а в к и н а. Я в порядке!..

Конец


Рецензии