Однажды грозовым вечером

Смеркалось. Назревала гроза. Он стоял у окна и грустно смотрел, как голодный ветер с ожесточённостью срывает с деревьев пожелтевшие листья и, завихряясь, уносит в закуток между домами на противоположную сторону улицы, оставляя для дальнейшей расправы, когда вздумает неожиданно изменить направление. Изголодавшийся, ненасытный ветер срывал и гонял по воздуху и земле не только листья. По небу быстро проплывали светло-серые курчавые облака, образуя лица людей, силуэты причудливых животных, сказочных чудищ. Он пытался распознать знакомые лица, которые напоминали ему случайные сочетания облаков, но не успевал: ветер быстро разгонял их и строил новые. Постепенно светлые облака нагоняла, поглощая, огромная чёрная грозовая туча. Всполохи молний всё чаще прорезали небо, доносились отдалённые раскаты грома.
 
Большинство людей в этот вечер, поверив прогнозу, заблаговременно разошлись по домам. Редкие прохожие, согнувшись, приподняв воротнички пиджаков и плащей торопились домой... Он после работы, как и большинство поверивших прогнозу, не заходя в магазин, сразу же поехал домой. Но что толку, если дома никто тебя не ждёт? Хорошо в такую погоду не быть одиноким, общаться с жёной, детьми, гладить кошечек, собачек, смотреть с семьёй телевизор... Прохожим, наверное, как и ему, сейчас тоже грустно. Им хочется побыстрее попасть домой, отдышаться, согреться, пообедать с семьёй – грусть, как рукой, снимет... Повезло тем, у кого есть камин. Приятно в ненастье усесться у камина в кресло в тёплом махровом халате, протянуть озябшие ноги к огню, покуривать трубку с душистым мятным табачком, прихлёбывая вино или виски... За дверью буря, ураган, а тебе – наплевать. Подходит любимая, прижимается пышными формами, предлагает поужинать... Тебе не хочется шевелиться, сдвинуться с уютного места, не хочется ужинать, не хочется отпускать любимую... Предлагаешь ей посидеть рядышком в кресле. Идиллия. Мечты, сладкие мечты, которые никогда не сбудутся...

Он один-одинёшенек, нет дома с камином, нет рядом любимой женщины. Даже собачки или кошечки нет. Не может он завести четвероногого друга. Раз попробовал – стал задыхаться, сказалась аллергия на шерсть животных. Вместо собачки завёл растение – фикус. Лелеял его, как друга, разговаривал с ним по вечерам, но не уследил. Уехал в длительную командировку и договорился с пожилой соседкой, чтобы присмотрела за растением. Не повезло: у соседки обширный инфаркт, и вскоре она умерла. Фикус тоже погиб. Больше заводить растения дома он не стал. Переживаешь, как за живое существо, а в случае командировки либо отпуска проследить некому. Не сложились отношения с другими соседями. Такой уж у него, видимо, неуживчивый характер...

Чёрная туча полностью заволокла небо, стало темно, разразился сильный ливень. По стеклу забарабанили тяжёлые капли дождя. От неожиданности он вздрогнул, съёжился, отошёл от окна и сел на стул. Свет не зажигал, есть ещё не хотелось, выпить – тоже. Он часто представлял себя со стаканом виски – подражал актёрам из голливудских боевиков, но на самом деле пить не любил, хотя знал, что алкоголь может настроение существенно улучшить. Но что поделаешь, если организм плохо алкоголь воспринимает и сам процесс пития для него мучителен?

Когда грустил, он предавался воспоминаниям, которые ещё сильнее нагоняли на него тоску... Жизнь не сложилась. Второй попытки, к сожалению, не будет. Каждый кузнец своего счастья. Плохой он кузнец, если выковал себе такое счастье. Винить некого... Технический вуз? – не его дело. До пенсии немного, а чего он достиг?.. Вырос до старшего инженера и навечно на нём застрял. Перейти на другую работу – страшно, нет уверенности в собственных силах. Нужно было пойти учиться на философа. Столько он всего думал и передумал, в особенности, о жизни и смерти, столько в голове бродило оригинальных мыслей... Голова пухла. Жаль, что ничего не записывал, и каждый раз приходилось по новой обдумывать одни и те же вопросы. Наверняка смог бы написать учебник по философии – не занудный и скучный, по которому самому пришлось учиться, а живой, интересный, прочувствованный на собственной шкуре. Сидел бы всю жизнь на одном месте, не мотался бы по командировкам, как молодой специалист, а вёл бы занятия в вузе. Вокруг интересного преподавателя постоянно крутились бы молоденькие девчата, заглядывали бы ему в рот, жадно ловили бы каждое его слово, каждую оригинальную мысль... И он, общаясь с молодёжью, тоже чувствовал бы себя молодым, был бы всегда в тонусе...

В глазах других он приобрёл, и приобрёл заслуженно, репутацию плейбоя и старого холостяка. Хотя однажды коротенькое время он побывал женатым. Связался с женщиной из другого проектного института, и та быстро его окрутила. Сделала то, чего не могли до неё сделать очень многие девицы. Однако она быстро ему надоела. Он стал демонстративно показывать отношение к ней в разговорах по телефону: называл её по имени-отчеству, разбивая отчество на две части и делая небольшую запинку. Звали бывшую жену Ольгой Олеговной. Во время их разговора коллеги ухмылялись. Прожив пару лет, они спокойно, без скандала и взаимных претензий, развелись.

Плейбоем он стал не сразу, в школьные годы и несколько студенческих лет он был очень стеснительным и нерешительным. Стеснительность переборол, но нерешительность осталась. И виной несложившейся жизни он считал именно нерешительность. Полюбил в десятом классе и, как оказалось, на всю жизнь. После школы она пошла в технический вуз; он слепо – за ней. Учились в параллельных группах. Виделись и общались ежедневно, он помогал ей разбираться с начертательной геометрией, сопротивлением материалов. Но рассказать о своих чувствах не решался, а она – не замечала. Может замечала, но ждала, пока он первый откроет ей свою душу. За нею бегало много ребят – сильных, умных, красивых.

Он тогда из-за внешности сильно комплексовал. Как потом оказалось, совершенно напрасно: рослый, широкоплечий; немного асимметричное лицо придавало ему мужественный вид, только вид. На самом деле мужественности в нём не было ни на грош. Однако внешне женщинам он нравился. Сперва он этого не замечал – видел только её одну. Ни словом, ни жестом старался он не показать ей своих чувств, боялся: высмеет. Пока он, словно с проглоченным языком, крутился вокруг да около, её увели. Увели быстро и нагло. Она уехала с мужем в другой город. А он, впав в депрессию, даже не поинтересовался ни за кого она выходит замуж, ни в какой город уезжает, о чём впоследствии очень жалел – понял, что и замужних можно увести...

Очень долго корил он себя, что не открылся ей. От злости бился головой о стенку. Если бы она отказала, с годами понял он, то не мучился бы так, не страдал бы всю жизнь, зная, что сделал всё возможное, но, увы – не получилось. Помучился бы, но со временем вернулся бы к нормальной жизни, может быть, даже ещё кого-то и полюбил бы. После её отъезда нормальная жизнь для него кончилась. Почувствовав внимание женщин, он, заглушая боль, стал встречаться с кем попало. Встречался недолго, бросал он, быстро ему надоедали, либо бросали его, чувствуя его отношение и несоответствие внешнего вида и содержания. Недолгие встречи вошли в привычку, а после – он пустился во все тяжкие: стал им мстить. Менял женщин цинично, не затрачивая ни капли душевной энергии.

Любил только её одну, и она она часто являлась ему во сне. Он видел её улыбающееся лицо, ямочки на бархатистых щёчках, к которым посчастливилось прикладываться с дружескими поцелуями, ощущение от которых сохранилось до седых волос, её большие карие лучистые глаза, излучающие доброту. Он явственно слышал её низкий, грудной, идущий от самого сердца, голос: “Что же ты, дурак, упустил и своё, и моё счастье!” Душа и сердце его были прочно заполнены ею, она привязала его к себе, не оставив места для другой. Будь она рядом, он и по жизни, и на работе достиг бы многого. Был бы смысл, было бы ради кого. При ней он всегда держал бы себя на высоте – должен был ей соответствовать, постоянно за неё бороться...

Став на путь мести, он делил всех женщин на две категории: каких бы хотел и каких бы не хотел. Причём ко второй категории делал существенную поправку: зависит от времени и обстоятельств. Конечно, с возрастом в эти категории вносились различные коррективы и подразделения. Себя в мужской компании он характеризовал: однолюб, но много...б. Сосчитать соблазнённых девушек и женщин не мог. Действительно, их было бессчётно. Если с кем-то могли установиться более длительные отношения, он начинал считать, что изменяет той одной, единственно любимой, и отношения разрывал. Часто он старался представить, как она изменилась почти за сорок лет: немного пополнела, под глазами еле заметные морщинки; ямочки на щёчках остались теми же, но карие лучистые глаза выглядят несколько поблекшими – сказывается усталость. Белая прядь волос и тонкие в позолоченной оправе очки придают ей элегантность и царственный вид. Возраст понемногу берёт своё, но она всё равно самая обаятельная на свете и самая желанная...

Ветер налетал порывами. Ливень то немного затихал, то усиливался, пошёл с градом величиной с крупную горошину. Казалось, стекло не выдержит напора стихии. Он инстинктивно прижался к спинке стула, подобрал под себя ноги. В домах напротив загорались окна. А он не мог подняться, накинуть на себя плед и зажечь свет. При свете он чувствовал себя увереннее, не таким одиноким и беззащитным. Было жаль себя, специально хотелось сполна прочувствовать своё неприглядное положение – может, выбьет слезу, после которой обычно наступает облегчение...

Пятьдесят восемь... Жаль, нет ребёнка. Жена, видя его отношение, поняла: брак не на долго и не решилась его завести. Был бы сын, человек сейчас уже взрослый, можно было бы позвонить ему, поговорить, встретиться, распить, наконец, бутылочку винца. Жизнь, которую он вёл, долго продолжаться не могла. Физически и духовно он иссяк. На женщин внимания больше не обращал. Из прежних двух категорий осталась только одна – вторая без дополнительных условий времени и обстоятельств. Он уже и не мог, и не хотел. Что причина, что следствие – не знал. Друзей, к сожалению, не завёл. Приятели, с которыми ранее он был непрочь завести более тесные отношения, особого желания подружиться не изъявляли – по-видимому, боялись рисковать жёнами... Может, напроситься к кому-либо в гости? Коллега, с которым проработал много лет, не раз его приглашал, но он так и не выбрался. Сейчас неудобно: мерзопакостный, неприятный вечер; вся семья у него в сборе, нарушится семейная атмосфера, гармония, уют...
 
Дерево, растущее метрах в пяти от окна, гнулось под сильными порывами ветра, оголённые ветки дотягивались до окна, хлестали по стеклу. Видеть, что творится за окном, содрогаться от ударов веток и градин по стеклу стало невыносимо тяжело. Погода резонировала с состоянием – ухудшала его, но это слезу почему-то не выбивало. Жизнь катилась под откос... Он глубоко вздохнул и скрючился от резкой сердечной боли. Заставил себя несколько раз кашлянуть. Читал: резкий кашель помогает избежать инфаркта. Прокашлялся, боль действительно отпустила, и вот тут на глаза навернулись слёзы. Вот так умирать буду, пронеслось в голове, стакан с водой некому подать будет, некому за лекарством сходить. Когда так неожиданно умру, никто о смерти не узнает, пока с работы не поинтересуются, почему не выхожу, или соседи не почувствуют трупный запах. Плечи его затряслись, прикрыв лицо руками, он от жалости к себе разрыдался...

Прорыдав немного, поколебавшись, он заставил себя подняться, утёр рукавом рубашки заплаканные глаза, полностью задвинул шторки. Включил свет и, тяжело вздохнув, переоделся в домашнее, умылся и пошёл на кухню. Как себя ни настраивай, голод даёт о себе знать. Кухня выходила на другую сторону дома; косой дождь по кухонному окну и напряжённым нервам не тарабанил, но ветер тоскливо завывал в колодце четырёхугольника, образованном соседними домами. Открыл холодильник. Готовить нормальный ужин не хотелось, он достал пачку пельменей, поставил кастрюльку с водой на газовую плиту, открыл вентиль конфорки, задумался и не зажёг.

Кухня постепенно наполнялась газом. Почувствовав резкий запах, он спохватился:
– Нет, нет, нет! – исступлённо запричитал он, судорожно закрывая вентиль. – Только не сейчас, только не сейчас... Проект через месяц сдавать...
Открыв входную дверь, лихорадочно размахивая газетой, он стал выгонять газ из квартиры. Изрядно намахавшись и почувствовав, что дышать стало легче, он закрыл дверь. Пачку пельменей с силой зашвырнул обратно в холодильник. Сел за кухонный столик и, положив голову на руки, не сдерживаясь, затрясся в беззвучном плаче...


Рецензии
Тяжёлое повествование...

Сашка Серагов   02.03.2019 20:37     Заявить о нарушении