Мифологический Смысл Жизни

    Сегодня уже вошло в дурную привычку называть мифами всякую информационную дрянь, то есть, невольно или намерено искажённые факты в СМИ, фейки (поделки) в Интернете, псевдонаучные теории, «липовые» исторические реконструкции, шпионские провокации… Публичных люди даже не утруждают себя задачей определять истинную природу тех фальшивок, которые они опровергают. Чаще всего мифом именуют НЕЗНАНИЕ. Недавно я наткнулся в You Tube на рубрику с характерным названием «Учёные против мифов». Прослушал больше десятка лекций. Вот некоторые из них: 

1. Станислав Дробышевский: «Мифы о расах — банальные и опасные»;
2. Владимир Емельянов: «Мифы о шумерах»;
3. Алексей Водовов: «Три мифа альтернативной медицины»;
4. Алексей Пантелеев «Раннее христианство и современная поп-культура»;
5. Клим Жуков: «Мифотворчество литераторов — на примере произведений Акунина»;
6. Юрий Селезнёв «Мифы о монголо-татарском иге»;
7. Михаил Родит: «Слово о полку Игореве против Велесовой книги»;
8. Александр Соколов: «Антропологи против Голливуда»;
9. Владимир Сурдин: «Американцы были на луне;
10. Светлана Бурлак: «Мифы об истории слов и языков — откуда они берутся?»

Масштабы охвата тем — грандиозные. Воины Света сражаются с «мракобесием» на аренах, простирающихся от шумеров до Голливуда, от Бориса Акунина до Луны! Тут вам и литература, и антропология, и лингвистика, и медицина, и космос! Но лишь малую часть духовного мусора, от которого очищают души наши бескорыстные энтузиасты, можно отнести к мифам. Кстати, свой форум они назвали точнее: «А что ты сделал для борьбы с лженаукой?»

Вот и я решил откликнуться на их позыв, так как считаю, что любая деятельность, приводящая к уменьшению хаоса в головах, бывает полезна и благодатна.

Цель моего эссе — воскресить статус мифа в его естественном и научном значении, как реликта общественного сознания, являющегося исторической предпосылкой любой культуры. Рассуждения, вроде того, что, на свете есть мифы, и есть настоящая «правда жизни» могут позволить себе только неучи. Любопытно, а какую «правду жизни» они могут узреть в магических движениях пар особей противоположного пола под музыку, когда они, сблизившись, вращаются вокруг оси? А ведь речь идёт просто о танце. А зачем люди в военной форме торжественно шагают на площадях с цветными полотнищами и барельефами на шестах (речь идёт о знамёнах, флагах и гербах)? А с какой целью спортсмены поют гимн на пьедестале почёта? А какой сенс в трагических обрядах на кладбищах? А почему у нас замирает сердце и на глазах появляются слёзы, когда мы читаем мифологическую притчу «Тарас Бульба» или смотрим мифологический фильм «Семнадцать мгновений весны»?
   
Несколько вводных слов. Миф — это первая форма общественного сознания на этапе становления человечества. В процессе эволюции он «расщепился» на множество независимых форм: религию, искусство, науку, политику, право, мораль. В мифах нашли отражение архетипы сознания, то есть, некие «вечные» сюжеты истории и «вечные» символы, бесчисленное количество раз репродуцируемые на каждой фазе развития общества и регламентирующие поведение его членов. Слово «вечные» я поставил в кавычки, потому что ничего вечного в мире нет! Даже сама Вселенная, если верить космологической теории, существует всего-навсего 13,7 миллиардов лет.
Мифы несут в себе разнообразные смыслы, чаще всего — позитивные и жизненно необходимые, но иногда — жестокие, вредные, безутешные. А разве жизнь не бывает такой?

Немецкий учёный Макс Вебер считал, что «в развитии человечества происходит расколдовывание мира», намекая на то, что отношение человека к миру становится всё более рациональным, и общественное сознание в целом движется «от мифа к логосу». Но его идея — ошибочна. Как писал советский философ А. Лосев: «Наука всегда не только сопровождается мифологией, но и реально питается ею, черпая из неё свои исходные интуиции». Ему поддакивал философ А. Пятигорский: «Человек, пробивая крышу одного мифа, оказывается в подвале другого».
Дело в том, что мы научились ловко «разоблачать» только мифы далёкого прошлого, а вот мифы настоящего мы чаще всего не понимаем и даже не замечаем, потому что живём «внутри» их. Миф всегда отличается от реальности ровной в той степени, в какой сознание отличается от бытия.

Впервые с пронзительной ясностью, доходящей до «тошноты» (термин Ж. Сартра), пропасть, разделяющая сознание и бытие, нашла своё отражение в «философии абсурда», которую окрестили трудно выговариваемым на русском языке словом экзистенцианализм. Кто-то из учёных отсчитывает его родословную от древних греков, кто-то — от Блаженного Августина, кто-то — от  Блеза Паскаля, кто-то — от Сёрена Кьеркегора. Иногда в общую кучу «экзестенцианалистов» сваливаются и писатели (Ф.Достоевский, Ф. Кафка, Э. Хемингуэй, Г. Маркес), и религиозные философы (Н. Бердяев, Л. Шестов, С. Франк, К. Ясперс, Г. Марсель), и философы-атеисты (М. Хайдеггер, Ж. Сартр, А. Камю), и «феноменологисты» (Э. Гуссерль, Ф. Бретано, К. Штумпф), и психоаналитики (З. Фрейд, К. Юнг, В. Райх).

Взлёт популярности экзистенцианализма оказался связанным с двумя мировыми войнами. Реакция ужаса на абсурд действительности проявилась тогда во всех сферах общественного сознания. Умные люди не могли найти объяснение, почему в просвещенной Европе — в этом светоче Западной цивилизации — разразились одна за другой две самые кровавые бойни в истории! Все идеалы «человечности», все христианские заповеди и все плоды просвещения были растоптаны!

Вот, что писал Альбер Камю в своей главной работе «Миф о Сизифе»: «В немногие часы ясности ума механические действия людей, их лишённая смысла пантомима явственны во всей своей тупости. Отвращение, вызванное бесчеловечностью самого человека, пропасть, в которую низвергаемся, взглянув на самих себя, «эта тошнота» — это тоже голый абсурд»...
«Писать стихи после Освенцима — варварство!», — восклицал немецкий культуролог Теодор Адорно. А я бы добавил: «Разве можно верить в Бога после фашизма»? Кстати, на пряжках ремней солдат вермахта был выбит девиз: «Gott mit uns» («Бог с нами»). А сегодняшним апологетам «воскрешения духовных святынь» в России я бы напомнил заглавие статьи митрополита Анастасия (РПЦЗ) в газете «Церковная жизнь». 1938. № 5-6.): «Господи, ниспошли Адольфу Гитлеру силу для окончательной победы».
Резюмируя выводы апостолов экзистенцианализма, Альбер Камю подмечал: «Как не почувствовать глубокое родство всех этих умов? Как не увидеть, что их притягивает одно и то же не всем доступное и горькое место, где больше нет надежды? Я хочу, чтобы мне либо объяснили всё, либо ничего не объясняли... То, что я не в силах понять, неразумно… Я не понимаю уникального смысла мира, а потому он для меня безмерно иррационален… Эти мыслители с завидным упорством  провозглашают, что нет ничего ясного, повсюду хаос, что человек способен видеть и познать лишь окружающие его стены».
 
Напомню сам миф о Сизифе. Царь и строитель Коринфа Сизиф в наказание был приговорён богами вечно закатывать на гору камень, после чего этот камень снова обрывается вниз. Если мы начнём искать в нём «мораль» («хороший» он или «плохой), то сразу зайдём в тупик. Это миф о бессмысленности человеческих устремлений, о вечных и «бесполезных» страданиях. И всё же он несёт нам некую «правду жизни».

Центральный вопрос, на который А. Камю пытался ответить в своём эссе, звучит так: стоит ли жить в этом океане абсурда? Или лучше покончить с собой? Вопрос о смысле человеческой жизни рано или поздно задаёт себе каждый рассуждающий индивид, независимо от его пола, расы, возраста и профессии. На него пытался ответить и датский принц Гамлет в пьесе Шекспира, и русский религиозный философ серебряного века Семён Франк. В своём эссе под названием «Смысл жизни» он последовательно, настойчиво и вдохновенно пытается убедить читателя в том, что смысл жизни может быть только один — это вера в христианского православного Бога. Вот его изречение: «Сверхъэмпирическое, абсолютное в нас мы сразу сознаём и как свет знания, и как вечное благо, как то неизъяснимое высшее начало, которое русский язык обозначает непереводимым до конца словом «правда». Она есть истинное бытие, непосредственно нам данное или, вернее, в нас раскрывающееся; она достовернее всего остального на свете, ибо обо всём, что нам извне дано, можно спрашивать, есть ли оно или нет; об истинном же бытии нельзя даже спрашивать, есть ли оно, ибо сам вопрос есть уже обнаружение его, и утвердительный ответ здесь предшествует самому вопросу, как условие его возможности.  И она (эта самая «правда») бьётся в нас и требует себе исхода и обнаружения».
Прекрасны слова С. Франка о любви к конкретному человеку: матери, женщине, дочери, сыну и ещё более — о самопожертвовании ради любви:  «Хотим ли мы отдать свою жизнь на служение любимому человеку? Конечно, хотим, но не так, чтобы это служение опустошало или изнуряло нашу собственную жизнь; мы хотим служения, мы готовы на самопожертвование, даже на гибель ради любимого существа, но именно потому, что это служение, это самопожертвование и гибель не только радостны нам, но даруют нашей жизни полноту и покой удовлетворённости… Любовь тем самым осмысляет нашу жизнь… Благо любви — выше «субъективного» и «объективного» блага; оно есть преодоление между «моим» и «чужим»…»
Но далее:
«И, однако, любовь к земному человеческому существу сама по себе не даёт подлинного смысла жизни…»
А что же даёт? Неужели только любовь к какому-то легендарному еврею из Назарета, который накормил пятью хлебами пять тысяч человек (не считая детей и женщин), был распят на кресте, а потом вдруг «воскрес из мёртвых»? В пользу своей идеи Франк приводит такие доводы: «Мировой смысл жизни никогда не может быть ни осуществлён во времени, ни вообще приурочен к какому-либо времени. Он или есть «раз и навсегда»! Или его нет — и тогда тоже — «раз навсегда!»
И далее: «Мир не может сам себя переделать, он не может, так сказать, вылезть из своей собственной шкуры или — как барон Мюнхгаузен — самого себя вытащить за волосы из болота, которое, вдобавок, здесь принадлежит ему самому, так что он тонет в болоте только потому, что это болото таится в нём самом».
По поводу таких «убедительных» аргументов, мне почему-то сразу вспомнились слова одного героя из русской классики: «Умный-то ты, барин, умный, да только ум у тебя — дурацкий»!   

В Боге искал возможность «спасения» и религиозный философ-экзистенцианалист Лев Шестов. Он рассуждал ещё более радикально: «Единственный выход там, где для человеческого ума нет выхода. Иначе к чему нам Бог? К Богу обращаются за невозможным. Для возможного и людей достаточно». Камю иронизировал над его выводами: «…русский философ (Л. Шестов) даже добавляет, что этот Бог может быть злобным и ненавистным, непостижимым и противоречивым. Но чем безобразнее его лик, тем сильнее его могущество. Величие Бога в его непоследовательности. Его бесчеловечность оказывается доказательством его существования».  Браво! Другой русский философ Николай Бердяев, напротив, не мог смириться с трактовкой Бога, как Всемогущего палача, который отправляет грешников в ад. Он говорил так: «Существование вечного ада означало бы самое сильное опровержение существования Бога, самый сильный аргумент безбожия».   

Впрочем, тут не место выяснять отношения между верующими и атеистами. Я предлагаю обратить внимание на более важную метаморфозу. Дело в том, что все боги и все религии являются производными мифов. К примеру, библия (Ветхий Завет) начинается с мифа о сотворении мира и заканчивается мифом о его гибели в Апокалипсисе (Новый Завет). Мифы появились на свет ещё до всяких религий, поэтому  смыслы надо искать в них! Религиозное понятие о смысле жизни — то же самое мифологическое понятие, только безмерно раздутое в своём стремлением к Абсолюту. Если греческие боги ещё могут иметь недостатки (к примеру, Зевс — ловелас, его жена Гера — страшно ревнива и мстительна, Гефест — хромоногий и хилый), то у Христа — решительно нет никаких недостатков. 
«Есть ли Тот, кто должной мерой мерит
Наши знанья, судьбы и года?» — спрашивает Иван Бунин, и сам же себе отвечает:
«Если сердце хочет, если верит, значить — да!»
Что ж, наверно, можно и так! Страстное желание иметь непререкаемый Авторитет, высшего и справедливого Судью, который всё видит, всё знает и всех оценивает по достоинству, — всегда было голубой мечтой человечества. 

Между прочим, «комфортнее» всего мифология чувствует себя в искусстве, особенно в  музыке и поэзии. Музыка — это магия. Воздействие её на человека не поддаётся никакому рациональному объяснению. А в чём сущность поэзии? Самые первые поэмы — это мифы, которые читались эллинами перед «публикой». Некоторые «сюжеты» разыгрывались в театре. А что представляют собой современные пьесы? Кто такой «ревизор»?  Это ведь не реальный, а выдуманный человек. Н. Гоголь воплотил в нём некого «ревизора» вообще, т.е. некого мифологического героя, несущего понятный всем социальный «смысл». Или:

«На берегу пустынных волн
Стоял он, дум великих полн,
И вдаль глядел. Пред ним широко
Река неслася; бедный чёлн
По ней стремился одиноко».      

Ну, во-первых, что это за «пустынные» волны? И что это за «бедный» чёлн? И почему он стремится «одиноко»? Обыкновенная деревяшка; плывёт себе и плывёт… Но как в этих образах Пушкина всё понятно и насыщено смыслом! Любое стремление к одухотворению самых привычных вещей неизбежно ведёт к мифологии. Поэзия и мифология — близнецы-братья!   

А наука? Уж, казалось бы, в ней-то нет места для мифов. Альберт Эйнштейн когда-то изрёк: «Наука должна ответить на вопрос, что есть» (то есть, установить наличное бытие связи явлений, существующее объективно, независимо от нас). Более того, любое субъективное влияние на результаты эксперимента считается методической ошибкой и должно быть исключено. Но эта кастильская «чистота» размывается сразу, как только науке приходят на помощь «житейские» образы. Что имел в виду Лосев, подмечая, что «наука черпает из мифов свои исходные интуиции»?

Приведу два примера. Один — из области физики. Самые общие  научные категории Пространство и Время — в сущности,  мифологические. Пространство для обычного человека — это окружающая его пустота. А время — длительность жизни в одном направлении. И хотя тот же Эйнштейн пытался свести понятие пространства к возможности трансляции «абсолютно твёрдого тела», он тем самым не «освобождался» от мифа, а ещё глубже нём увязал. Ведь «абсолютно твёрдое тело» — такой же миф. Понятие времени долго пытались обусловить «необратимыми» физическими процессами. Любая замкнутая физическая система всегда движется в одном направлении — к своему наиболее вероятному («равновесному») состоянию. В этом состоянии она имеет максимальную энтропию (энтропия — мера беспорядка). Умнее всех на эту тему выразился Стивен Хокинг: «Беспорядок растёт со временем, потому что мы измеряем время в направлении, в котором растёт беспорядок». Кстати, так возник миф о «тепловой смерти» Вселенной. Атом в виде тяжёлого ядра, вокруг которого, как планеты вокруг земли, вращаются размытые электронные «облака» — тоже удобный для восприятия миф. Такой же, как и «образ» волчка, — аналога спина элементарной частицы. А «теплород»? А сегодняшняя космология? Неужели лет через двести какой-нибудь юноша, анализируя «модель» Вселенной, возникшей якобы в результате Большого Взрыва из «сингулярного состояния» с бесконечно большой температурой, плотностью и давлением, где галактики, свет которых приходит к нам из прошлого, отдалённого миллиардами «световых» лет, разлетаются с ускорением под действием какой-то «тёмной энергии» — не скажет, что это миф? Обязательно скажет и будет посмеиваться и над пресловутой «инфляцией», и над «темной энергией»! А все полезные экспериментальные данные о «красных смещениях», параметре Хаббла, светимости «стандартных свечей» (в цефеидах, расположенных в Малом Магеллановом Облаке), «реликтовом излучении», «структуре галактик» и т.д. — просто обретут новое толкование.

Что уж там говорить о современных «паранауках»! Их расплодилось больше, чем блох на дворняжке. В отличие от мифов древности, в «парнаучных» мифах архаичные  верования облекаются в новые одежды, на них навешиваются, как украшения, псевдонаучные идеи, вплетается респектабельная научная терминология: «биополе», «астральное тело», «бифуркации». Экзотические мифы о «летающих тарелках», о «снежном человеке», о «чудовище озера Лох-Несс» развлекают воображение  обывателя, а работы у специалистов по ясновидению, телекинезу, гомеопатии сегодня — хоть отбавляй!

Примеров мифологии в области гуманитарных наук — не счесть. Приведу один из истории, может быть, самый обсуждаемый в кулуарах. Многие люди знают, что «теорию пассионарного этногенеза» изобрёл Лев Николаевич Гумилёв. Но когда он попытался найти разумные объяснения связи исторических событий далёкого прошлого (по существу, наделяя их смыслом), то вынужден был прибегнуть к множеству «допущений», не имеющим строгого научного подтверждения. Грубо говоря, он «притянул их за уши». И его «исторические реконструкции» сразу стали похожи на мифы! Если Н. Костомаров и В. Ключевский находили причину деградации древнерусского этноса в рабовладении, междоусобицах и «давлении половцев», то Л. Гумилёв считал её следствием «угасании пассионарности». В ту же колею он укладывал и «антизападную» политику Александра Невского, и «козни» еврейской общины в Тмутаракани.
Мифологизация реальных исторических личностей (Александра Невского, Иван Грозного, Ленина, Сталина, Зои Космодемьянской) в принципе ничем не отличается от мифологизации легендарных героев (Рюрика, Ромула, Рема, Ахилла, Иисуса Христа). Однако настоящей исторической науке чужды какие бы то ни было сомнительные параметры, вроде «пассионарности». Откуда и почему вдруг берётся эта «внутренняя энергия» народа? Как её можно измерить? «Версии» самого Льва Николаевича насчёт «мутации» этносов за счёт радиационного излучения критики не выдерживают.

А идеологии! Ведь это не что иное, как мифы о «светлом будущем». Если вы попытаетесь сформулировать проект идеальной жизни на языке науки, то его поймут не миллионы людей, а лишь небольшая кучка умников. Чтобы сделать идеалы «очевидными» для широких масс, из них надо сотворить миф. Стоит ли возмущаться? Ведь без идеологии не может существовать ни одно великое государство. Оно либо «заимствует» какую-то чужую идеологию, либо рассыпается в прах.
 
Самое грандиозное поле действии мифологи в конце XX и начале XXI века — это, конечно, массовая культура. Она проникла во все сферы общественного сознания, придав им легкодоступный и «плоский» смысл. В Голливуде индустрия мифа приобрела всемирный масштаб. Любой, кто смотрел и анализировал голливудские фильмы, подмечал их особенность: главные герои там — бессмертные; они не горят в огне и не тонут; после страшных побоев всегда остаются целыми и красивыми; падая в пропасть, только слегка поправляют галстук; они несут в жизнь добро и всегда побеждают «нехороших парней». Голливудские Спартаки, Клеопатры, Александры Македонские, Барбароссы и даже Иисус Христос — это ряженые американцы. Их действия всегда современны. Их психика точно нацелена на давно расшифрованные рефлексии. Всё рассчитано до мелочей, потому что «работают» архетипы сознания.    

Ещё одним наглядным проявлением мифологии в наше время является «любимая» всеми нами реклама. Её «впихивают» в самые драматические фрагменты фильмов, не взирая на из контекст. Широкое распространение реклама получила только в постиндустриальном обществе, когда рынок оказался переполненным товарами, которые по своим свойствам практически не отличаются друг от друга.
Реклама внедрила в наш мир определённую систему ценностей, разделяя «высшее» и «низшее», главное и второстепенное. Стремление к улучшению жизни — вот её главный символ! Наиболее распространённый миф, который смотрит на нас с рекламных щитов, плакатов и экранов ТВ — это модель счастливой семьи. Такая семья, как правило, состоит их двух молодых и преуспевающих в жизни супругов, чаще всего имеющих двух (желательно разнополых) детей. Они жизнерадостны и здоровы, потому что с аппетитом наворачивают за обе щеки ёгурты, творожки «Danone», сыр «Hoch land». Вокруг них бегают очаровательные собачки, трескающие свой корм «Home Food» или «Barf», и кошки, жующие «Whiskas» и «Felix». Любимую маму («Мама заболела!..») лечат порошком «COLDREX». А мама, в свою очередь, полощет детские шмотки с помощью моющего средства «Ariel».
Мифологическому сознанию присуще стремление идентифицировать себя с героями мифов и встроиться в создаваемую ими систему ценностей, разделяемых большинством. Реклама широко эксплуатирует эстетические  ощущения, чувства любви, надежды, традиции, патриотизм, тотемизм (веру в единство социальной группы)… Вспомните: «Сила тайги, сила реки, сила гор, сила духа, сила воли, сила красоты, сила семьи, сила традиции, сила движения, сила света…» И что же это за мифологическая сила, воедино соединяющая всё и вся? Оказывается, газопровод «Сила Сибири»! И всё благодаря «Газпрому» – национальному достоянию!
Немалое значение для рекламы имеет магия. Помните? «Баунти» — райское наслаждение!»; «Ласка» — магия цвета!»; «Орифлейм» — вы этого достойны!» и т.п.

Ну, и какие же выводы следуют из моих рассуждений? Мифы ведь нам не заменят ни религии, ни идеологи, ни науки, ни искусства. Но во всех перечисленных формах общественного сознания есть «следы» мифов, растворённых, как соль в воде. Именно они и придают Соль Жизни! Миф — это блаженное состояние духа, когда он чувствует сопричастность всего ко всему. В нём изначально нет пропасти между сознанием и бытием, так как он издревле «использует» антропоморфизм (уподобление природных явлений человек), анимизм (одушевление неживого) и обыкновенный здравый смысл, основанный на эмпирических знаниях. «Соскабливать» мифы с лика реальности — бессмысленно. Они живут в нас самих и подспудно являются в каждом акте творчества, как только мы пытаемся придать содержанию человеческий смысл. Н. Бердяев писал так: «Смысл может быть лишь в субъективности, в объективности есть лишь издевательство над смыслом».


Резюме: Смысл Жизни — не закон природы и не благодать какого-то непостижимого Бога, а результат человеческой деятельности, связанной со стремлением наделить значением (т.е. символами!) все феномены природной и социальной реальности: дождь, грозу, войну, семью, героизм, защиту Родины, любовь, воспитание детей, рождение и смерть. Именно это стремление и ведёт к созданию смыслов.


 


Рецензии
"Смысл Жизни — не закон природы и не благодать какого-то непостижимого Бога, а результат субъективной человеческой деятельности, связанной со стремлением наделить значением (т.е. символами!) все феномены природной и социальной реальности..."

А это плохо "наделить значением" собственную жизнь?
Скажите, если в повествовании заменить слово "миф" на гипотеза или представление, оно станет хуже/лучше?
Понятие "миф" у меня ассоциируется со словами сказка, выдумка, с нереальным. Вспомните, Вы ведь встречали заголовки статей типа "ТАТАТА - миф или реальность?"
Со словами надо быть по строже. Удачи!

Влад Тихонов   31.03.2018 22:27     Заявить о нарушении