3. Муза...

 Мгновения, как легкокрылые весенние бабочки, до встречи с ней считаю секунды... Дверь распахивается и... но нет, то прётся серая мышь всего потока заучка-бот Антонина Крыжовникова, колюче-очкастое стервоподобное создание с кучей методичек и конспектов в нелепом ранце за остеохондрозной спиной и безразмерным хоз пакетом в маленьких, но цепких ручонках, будущая баба-конь, идейный пахарь любой нивы. Но и эта сегодня с улыбкой, Матерь Божья, что ж случилось-то с родимой, что ж повело так, может мужик какой-никакой, да хоть самый захудалый появился, что идёт блестит и сияет, как начищенный самовар. Ан, нет, то вчера автомат по трём предметам сразу получила и библиотеку со стипендии ажно на десяток книжуль с распродажи пополнила, вот оно, счастье-то есть на Земле. Ну и иди, не сверли и не подмигивай даже, грызи дальше свой гранит науки и не пялься тогда, овча лупоглазая, что толку-то... Хотя и у меня бестолку всё, как собака до Клавки привязан, ни дать, ни взять, приворожила рукастая ведьма... но обожаю её, музу мою и не серчаю нисколечки.

 Пространство дребезжит, даже ровный, как бревно охранник-пенсионер дед Вася, суровый Демидыч советской закалки начинает скукоживаться и озираться по сторонам при звуке её громогласных шагов и грохоте вёдер и швабры. Тётя Клава или Клавдия Ивановна вваливается, как проржавевшая баржа в просторный холл и особо не церемонясь встаёт под углом в девяносто градусов, называемом в простонародье - раком и начинает усердно драить полы в своём стареньком цветастом халате с аляповатыми георгинами и то ли в выстиранных, то ли в телесных утеплённых ретузах, на ондатровом меху, как любит за глаза подшучивать гламурная молодёжь.

 Да, между нами бездна возраста, меня и не планировали, когда цвела эта роза, а сейчас, конечно, старость - не радость и не мила она никому, даже Петровичу... никому, кроме меня. Приземистая, как покосившаяся хатёнка, испещрённая глубокими впадинами и рытвинами морщин на землисто-серой коже, в узорчатых паутинках кровеносных сосудиков на частенько запойном лице, она тем не менее, любовь и муза всей моей жизни.

 Она, конечно, не мурлыка и не крадётся ко мне, как гибкая кошеня, ступы её отёкше-разбухших ног не похожи на изящно-скульптурные ножки трепетных ланей и газелей из университетской среды. Прёт на меня она уверенно и упорно, как танк или бульдозер из колхоза Ильича, глядит из-под лобья, как баран на новые ворота, хотя уж и знакомы который год, а даже не улыбнётся никогда, видать беззубого рта стесняется, денег на пломбы всё с пенсии не наскребёт, а сидеть в очередях по полису не с её командирским характером. Вот и цедит сквозь оставшиеся зубяки всякое, но то неважно, слух всё стерпит, касания важнее.

 Сегодня, любимая, не в духе, чую по учащённому дыханию её рядом, с будуняки. Наподдала вчера хорошо вместе со своими сожителем-собутыльником Петровичем. Но и он не помеха нам, всё равно каждое утро она здесь, смело идёт ко мне ни от кого не таясь и не скрываясь, как приголубит от души, родимая, что аж люстры на потолках ярче светить начинают. Дотрагивается своими руками и весь мир во мне запотевает от её горячего и прерывистого дыхания. Узловато-кряжистые руки умело скользят и вместе с объёмно-выступающими барельефами её коровьеподобного вымя-бюста, прошу заметить, без имплантов и силикона, а так от матери-природы, прижимаются всё плотнее. Клава и сама, как огуречная теплица с её дачного участка запотевает от таких взаимодействий и телодвижений, учащённее дышать начинает от всех этих разгибаний и согибаний, только радикулит, гадость этакая мешает да проклятая аритмия её злосчастно шарашит, но она не поддаётся, только ещё сильнее и интенсивнее напирает на меня.

Никто и никогда так неистово, сильно и нежно не дотрагивался до меня, хотя и глазки похлеще Клавки жмурили и щурили, а всё мимо, только свои ляжки поглаживали передо мной да грудак, как сливки в кучу сбивали, но всё для других, не для меня. Тяжело лишь молчать, не умея высказаться, когда так хочется открыться Клавдии Ивановне в своих чувствах. С каждым прикосновением её рук - мир вокруг светлеет и становится ярче, она - вот, настоящая фея и эталон красоты, как же преображается всё вокруг под её мозолисто-натруженными руками... Спешащие мимо не замечают наших эмоциональных безмолвных утренних встреч и переглядок украдкой, ни один в мире человек и даже она сама не догадывается о преображающей силе своих прикосновений, это тайна двоих, а скорее даже одного, ведь только я чувствую её так сильно каждой клеточкой своего зеркального тела, по которому скользит влажная Клавина тряпочка.

 Клав, слышь, ну давай уже, харе, кончай ты с этим поганым зеркалом вошкаться - активизировался вдруг вместе со вскипающим чайником Демидыч.

 Завязывай ты его натирать, пойдём лучше чая хлебнём, всё равно ж замацают. Стоишь на раскоряку, щас хондроз, как замкнёт, вообще, не разогнёшься. Ну его в болото, загадют же до вечера чайки малёванные.

 А она всё не останавливается, натирает меня до блеска и сдувает пылинки, одобрительно любуясь своей чистой работой. Я, конечно, не Петрович, так, лишь обычное зеркало, что могу ей дать взамен её внимания ко мне... поэтому просто, как обычно молчу и немножко колдую вместе с солнечным светом и сочными красками цветущей весны за окном, преображая Клавусино отражение... ну, даже получается почти, до Джоконды Клаве, правда не ближний свет, далековато будет, но я ведь ещё совсем молодое зеркало и только учусь иллюзорным тонкостям зеркальной магии, тем не менее результаты уже имеются и моя муза, в отличие от гиалуроново-дутых бройлеров и без пластического тюнинга верит в свою красоту и неотразимость.

P.S. Тьфу, ты, мать-перемать, Демидыч, ну скажи, кто ж такую бандуру-то додумался сюды притаранить, моешь-моешь, не намоешь зеркало это, чтоб оно треклято-проклятое сгинуло... и эти ещё, прости Господи целыми днями ходють, страшнее моих индоуток с хутора, строють тут из себя королевишен, губы-пельмени свои дують-малюють да зеркало марают, не ототрёшь, позамацывали всё свои граблями да парашютами, ни рожи, ни кожи, шо синтепоном набитые, какие ж дуры ей-Богу... У нас с такими харями растарабаненными только Митроха - местный забулдыга да Тимоха-дурёха сказочник байщик-заливайщик по хутору лазили, не, не сэлфачи ихне проклятые, а любители медку с пасеки соседушки подворовать не раз на злющих пчёл натыкались, а уж те им таких инъекций задарма давали, что мама не горюй никакой забугорной бодяги в мордень не надо дути, вот приезжай к пчёлам на природку, всё экологично чисто, то ж в моде ныня и вне очереди по випу подставляй мордасы и нехай требушат и окучивають всех умом тронутых и недотавошенных. Вот те, прямо, как в стишке будя: "Жили у бабуси две гламурных Пусси. Ели суши, пили смузи, Господи Иисусе... "

11.04. - 16.04.2018


Рецензии
Конец просто покорил. Все две части напряженно удерживаемая любовная линия с вуалью загадочности, вылилась в юморной, будничный, и так близкий всем русским людям финал. Благодарю за заряд позитива!

Анастасия Головешко   04.06.2019 21:17     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.