Первый урок

(шутка в одном действии)


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ПЕРСОНАЖИ

Г р у ш и н
Б о р д и н а
С а л я м о в а
Г е л л е р
Т а р а н т а с о в

* * *

Средняя общеобразовательная школа. Учительская. Салямова караулит у двери. Геллер и Бордина пребывают в нетерпении.

С а л я м о в а. Идет!
Б о р д и н а. Приготовились!

Салямова бросается к висящему на стене зеркалу – прихорашиваться. Бордина расправляет заготовленный для Грушина букет. Геллер – протирает очки.

Г е л л е р. А может, не стоит?
Б о р д и н а. Стоит, Ангелина Францевна, стоит. Традиция – есть традиция.
Г е л л е р. А вам не кажется, что это жестоко?
С а л я м о в а. Господи, Ангелина Францевна, мы ж его на словах разыграть хотим, а не змею ему в портфель подсунуть! Когда меня разыгрывали, вы были не против.
Г е л л е р. Видите ли, Мариночка, тогда я была моложе…
С а л я м о в а. Вот и представьте, что вам снова семьдесят.
Г е л л е р. Увы, это невозможно. Ах… а когда тебе уже девятый десяток, всякая легкомысленность улетучивается, сердце более просит прозы жизни, нежели поэтических причуд…
С а л я м о в а. Вы предлагаете вообще ничего не делать?
Г е л л е р. Нет, поприветствовать нового коллегу мы обязаны. Но разыгрывать… Мне кажется, это через чур.
Б о р д и н а. Ничего-ничего, пусть сразу узнает, что значит профессия преподавателя. Какие особенности она в себе несет, какие подводные камни под собой скрывает. Образование образованием, призвание призванием, – а без чувства юмора в нашей профессии никуда.
С а л я м о в а. А как будем разыгрывать? Что-нибудь про белую спину ему скажем?
Б о р д и н а. Бог с вами, Марина Ринатовна, вы еще кнопку ему на стул предложите подсунуть!
С а л я м о в а. Но меня вы именно так и разыграли.
Б о р д и н а. Вас, Марина Ринатовна, к нам прислали на замену. Все произошло настолько быстро, что мы просто не успели подготовиться. Пришлось импровизировать на ходу.
С а л я м о в а. Тогда, может, про то, что у нас здесь привидения бродят?
Б о р д и н а. Нет, лучше расскажем, что ученики наши совершенно от рук отбились и только и делают что озорничают.
С а л я м о в а. А поверит ли?
Б о р д и н а. Надо постараться.
С а л я м о в а. Можно я скажу, что они мне клей на стул налили?
Б о р д и н а. Расскажите.
С а л я м о в а. Ага.
Б о р д и н а. А я расскажу, что в конце прошлой четверти они выкрали все классные журналы. И мы целую неделю потратили на то, чтобы восстановить успеваемость.
С а л я м о в а. (После паузы, Геллер.) А вы о чем, расскажете, Ангелина Францевна?
Г е л л е р. Я?.. Право, даже не знаю… Совершенно ничего не идет в голову…
С а л я м о в а. А вы расскажите нашему новенькому, что наши ученики мел едят.
Г е л л е р. Мел?
С а л я м о в а. Да.
Г е л л е р. Ох, не знаю… Может быть, я лучше помолчу? В моем возрасте врать как-то не солидно…
С а л я м о в а. Про это как раз можете рассказать. Это недалеко от истины. Есть такой Васютин из шестого «А». Только этим и занимается. В начале прошлой недели я новую коробку с мелом распечатала. Только четыре занятия у шестого «А» провела,  а мел уже на исходе. Не кормят что ли этого Васютина…
Б о р д и н а. Не надо про мел.  Еще, чего доброго, наш новый коллега подумает, что мы на учениках экономим. Нет. Вы, Ангелина Францевна, лучше расскажите, что недавно ученики вам доску мылом намазали. Вы хотели им дать задание, а мел не пишет! Вы на мел со всей силы нажимаете, а он ни в какую! Вы упираетесь, а наши шалопаи со смеху катятся!
Г е л л е р. Хорошо, Инга Станиславовна, я попробую.
Б о р д и н а. Уж сделайте одолжение.
С а л я м о в а. А как его звать? Ну, этого – нашего новенького?
Г е л л е р. Мариночка, правильно говорить «как его зовут».
С а л я м о в а. Ангелина Францевна, опять вы со своими нравоучениями!
Б о р д и н а. Фамилия его Грушин, а зовут, по-моему, Владиславом.
С а л я м о в а. А отчество?
Б о р д и н а. Не помню. Артемьевич, кажется.
С а л я м о в а. Владислав Артемьевич. Язык сломаешь. Ох, и трудно ему придется с нашими-то. (Геллер.) Ангелина Францевна, а вас в первый день как приняли?
Г е л л е р. Хорошо.
С а л я м о в а. Оно и понятно, в прошлом веке и не такие имена встречались. Тогда, поди, и хулиганов-то не было.
Г е л л е р. Хулиганы были во все времена. А вот проказничать тогда было не в моде. В мальчишеской среде повсеместно царил дух рыцарства, все зачитывались Блоком, «Стихи о прекрасной даме» и…

Дверь в учительскую слегка приоткрывается

Б о р д и н а. Тсс! Внимание!

Бордина, Салямова и Геллер выстраиваются в шеренгу. Дверь в учительскую отворяется...

Б о р д и н а. (Салямовой.) Цветы!

Салямова хватает заготовленный букет и становится наготове.

Б о р д и н а. (Громко, не дожидаясь пока кто-то войдет.) Дорогой Владислав Артемьевич, дружный коллектив нашей школы!..

Вместо ожидаемого Грушина в учительскую входит Тарантасов.

Т а р а н т а с о в. Чего орете?
Б о р д и н а. Тарантасов, черт бы вас побрал, откуда вы взялись!
Т а р а н т а с о в. Из утробы матери!

Тарантасов громко смеется.

С а л я м о в а. А где?
Т а р а н т а с о в. Кто?
С а л я м о в а. Ну, этот, со сложным отчеством?
Т а р а н т а с о в. Не знаю. (Растерянно оглядываясь.) Чего, проверяющие опять нагрянули?
Г е л л е р. Да нет же, наш новый коллега!
Т а р а н т а с о в. Фуф… А то у меня по матам недостача.
С а л я л м о в а. У вас? По-моему, – с чем, с чем, – а вот с матами у вас перебор!
Т а р а н т а с о в. Не с теми матами, Мариночка!
Б о р д и н а. Так где Владислав Артемьевич?
Т а р а н т а с о в. Не знаю. Нет там никого: ни Владиславов, ни Артемьевичев. Один какой-то шалопай на лестнице стоял! Ну, я его… и хлопнул по загривку! Разок!
Б о р д и н а. Тоненький?
Т а р а н т а с о в. Ага, словно колхозная курица!
Б о р д и н а. Светленький?
Т а р а н т а с о в. (Согласительно.) Замухрыжка!
Б о р д и н а. Низенький?
Т а р а н т а с о в. (Показывая маленький рост.) Штепсель!
Б о р д и н а. Тарантасов, вы что – с ума сошли, это же он!
Т а р а н т а с о в. Кто?
Б о р д и н а. Наш новый коллега!
Т а р а н т а с о в. Смеетесь надо мной что ли! Что я – учителя от шалопая не отличу! Учитель это учитель: осанка, плечи, взгляд властный, – словом… порода. А этот словно только вчера шнурки научился завязывать!
С а л я м о в а. Словом, под ваш портрет учителя только вы и подходите!
Т а р а н т а с о в. Есть грех. (После паузы.) Так я не понял, я что ли кого-то не того прибил?
Б о р д и н а. А сами как думаете?
Т а р а н т а с о в. (Почесывая затыло.) Вот же ж… Ну, обознался!
Г е л л е р. (С укоризной.) Разве можно так, Миша!
Т а р а н т а с о в. А чего он встал в пролете, словно Христос распятый! Ни влево ни вправо, ни пройти ни проехать! Я не сухогруз, чтоб его, точно мыс, огибать!
С а л я м о в а. Грубиян.
Б о р д и н а. Сильно вы его приложили?
Т а р а н т а с о в. Умеренно.
Б о р д и н а. Господи, он хоть жив?
Т а р а н т а с о в. Шевелился.
Г е л л е р. Миша, вы должны перед ним извиниться.
Т а р а н т а с о в. Это можно.

Неожиданно для всех в учительскую входит Грушин.

Б о р д и н а. (Опомнившись.) Цветы!

Салямова сует цветы прямо в лицо вошедшему. Вдобавок к отбитому затылку, Грушин получает еще и букетом по лицу.

Б о р д и н а. Дорогой Владислав Артемьевич, разрешите, от лица нашего дружного коллектива, поздравить вас с первым трудовым днем! Ура!
Т а р а н т а с о в. (Поет.) Хор наш поет припев любимый! И вино течет рекой! К нам приехал, к нам приехал!..
С а л я м о в а. Тарантасов, вы в своем уме?
Т а р а н т а с о в. А чего? Цветы есть, народ тоже! Только музыки не хватало!
Г р у ш и н. Простите, я, кажется, кабинетом ошибся, мне в учительскую…
Б о р д и н а. Нет-нет. Это и есть наша учительская. Мы хотели оказать вам достойный прием. (Смеясь.) Но чуть-чуть перестаралась!
С а л я м о в а. (С укоризной глядя на Тарантасова.) Из-за некоторых.
Г р у ш и н. (С улыбкой.) А я на секунду подумал, что в сумасшедший дом попал.
Б о р д и н а. (Смеясь.) Нет-нет.
С а л я м о в а. (Радостно, чуть слышно Геллер.) Симпатичный.
Г р у ш и н. (Кланяясь коллегам.) Благодарю вас от всей души за столь теплый прием.
Г е л л е р. (Радостно, чуть слышно Салямовой.) Культурный!
Б о р д и н а. Это наш дружный коллектив, не весь разумеется, с остальными познакомитесь позже. Это преподаватель биологии – Марина Ринатовна.
С а л я м о в а. (Протягивая руку Грушину.) Можно просто Марина.
Г р у ш и н. (По-джентльменски пожимая руку Салямовой.) Очень рад.
Б о р д и н а. Это наш уважаемый педагог, преподаватель русского языка и литературы, – Ангелина Францевна Геллер. Между прочим, дважды лауреат премии «Учитель года»..
Г р у ш и н. (Склоняя перед Геллер голову.) О, большая честь.
Г е л л е р. Ох, а как мне!..
Б о р д и н а. (Обрывая Геллер.) Хм, ну, а меня, Владислав Артемьевич, зовут Инга Станиславовна, я заведующая учебной частью нашего скромного учебного заведения.
Г р у ш и н. Польщен. Только я Владлен.
Б о р д и н а. Как?
Г р у ш и н. Меня зовут Владлен, а не Владислав. Владлен Артемьевич.
С а л я м о в а. (Негромко, Геллер.) Съедят, как пить дать!
Г е л л е р. (В ответ Салямовой.) И костей не оставят.
Б о р д и н а. Простите, меня Владлен Артемьевич, что-то я, вероятно, напутала…
Г р у ш и н. Ничего. Не извиняйтесь. Я привык.
Т а р а н т а с о в. (С пародией на деликатность.) Кха-кха! А меня, Инга Станиславовна, представить не хотите?
Б о р д и н а. Ах, да… Это… хм… это наш…
Т а р а н т а с о в. (Махнув рукой.) А-а! Оставьте, я сам. Вас разве дождешься!

Тарантасов громко смеется.

Т а р а н т а с о в. (Протягивая руку Грушину.) Ну, будем знакомы – Михаил. Тарантасов. Можешь звать меня Михайло. Как Ломоносова.
Б о р д и н а. Одно только отличие: Ломоносов – гений, а вы физрук.
Т а р а н т а с о в. Есть и такой грех. Ох, и осточертело мне в бабьем кругу! Ну, ничего, теперь заживем! Ты водку пьешь?
С а л я м о в а. Тарантасов, ну, вы в своем репертуаре!
Г р у ш и н. Я искренне благодарен вам за теплый прием, но, наверное, теперь пора преступить к работе?
Б о р д и н а. Нет-нет! А как же введение в должность? Я просто не имею права допустить вас к работе, пока вы не пройдете небольшой инструктаж.
Г р у ш и н. Не извольте беспокоиться, на четвертом курсе я семь раз замещал отсутствующего преподавателя у первокурсников. Так что некоторое представление о работе преподавателя я имею. Профессор, которого я замещал, сказал мне, что я оправдал оказанное мне высокое доверие.
Б о р д и н а. О, Владлен Артемьевич, да вы тертый калач! Как бы то ни было, у нас школа, а не университет. Университет университетом, а в школе дела обстоят иначе.
Г р у ш и н. (Присаживаясь на стул.) В таком случае я весь во внимании.
Б о р д и н а. В университете вы имели дело со взрослыми людьми. А наши ученики пока еще дети. А значит, вы должны быть для них не только преподавателем, но и воспитателем. Физика физикой, а про нравственный аспект забывать нельзя. Постарайтесь стать для них примером не только высококлассного специалиста, но и человека, мужчины! 
Г р у ш и н. Само собой. (Собираясь подняться.) Это все?
Б о р д и н а. Нет-нет, конечно, нет… (После раздумья.) Владлен Артемьевич, а вы анекдоты знаете?
Г р у ш и н. Зачем это?
Б о р д и н а. Знаете или нет?
Г р у ш и н. Немного.
Б о р д и н а. С бородой?
Г р у ш и н. (Пожав плечами.) Хм. Вроде бы смешные.
Б о р д и н а. (Смеясь.) Это хорошо, что смешные. Вы вот что, когда будете новый материал давать, уж слишком своих учеников не утомляйте. Рассказали, к примеру, про сообщающиеся сосуды, а следом анекдот. Рассказали про закон Гука – и снова анекдот. Правило буравчика – опять анекдот. И так далее.
Г р у ш и н. Хорошо. А зачем?
Т а р а н т а с о в. Как зачем – чтобы не заскучали! Заскучают – пиши пропало! Безобразничать начнут, парты ломать, стулья... Еще подожгут, чего доброго!
Г р у ш и н. Ага. А что подожгут?
Т а р а н т а с о в. Не что, а кого!

Грушин проглатывает образовавшийся в горле комок.

Б о р д и н а. Не слушайте вы этого болтуна! Безобразничают у нас только старшие классы, а преподавать вы будете у седьмых. Они не безобразничают.
Т а р а н т а с о в. Да ладно, вам, Инга Станиславовна! Что у меня седьмых классов не было! Были. Седьмые и безобразничают! А старшим классам не до того, они во всю в любви друг с другом упражняются. (Грушину.) Кстати, насчет анекдотиков. Будешь травить, так вот те, в которых ученики дурачками выглядят, про Вовочку там, про Марьиванну, лучше не рассказывай, а то обидятся. Обидятся – драку затеют. Ты драться то умеешь?
Г р у ш и н. А?
Т а р а н т а с о в. Драться умеешь, спрашиваю? По морде дать сможешь, если понадобится?
Г р у ш и н. Кому?
Т а р а н т а с о в. Не мне же. Тому, кто с кулаками на тебя полезет!
Г р у ш и н. Не знаю.
Т а р а н т а с о в. (Проверяет мускулатуру Грушина.) МышцА есть. Ты вроде парень крепкий. Главное в обморок не упади, а там инстинкт самосохранения запустится. Усек?
Г р у ш и н. А?
Т а р а н т а с о в. Бэ! Усек, спрашиваю?
Г р у ш и н. Не знаю, вероятно. А зачем это мне?
Т а р а н т а с о в. Как зачем! Ты жить хочешь?
Г р у ш и н. (Неуверенно.) Хочу.
Т а р а н т а с о в. Вот! А то – зачем…
Б о р д и н а. Да вы не бойтесь, наши ученики только с виду дикие. А внутри у них мягкие милосердные души и горячие и отзывчивые сердца.
Т а р а н т а с о в. Знаем мы, что у них внутри!
Б о р д и н а. Тарантасов! Не сметь клеветать на учеников!
Т а р а н т а с о в. Ага, как же – клеветать! Никакой клеветы! Это с виду они как раз более-менее на людей похожи, а ковырни поглубже, – такие лица откроются!
Г р у ш и н. Какие?
Т а р а н т а с о в. Зверье! И не какие-нибудь бобры с муравьедами, а волки! В лучшем случае – крысы!
Б о р д и н а. Не слушайте его, Владлен Артемьевич!
С а л я м о в а. Да, это только мальчики!
Г е л л е р. Девочки у нас смирные.
Т а р а н т а с о в. Чучундры они бесхвостые! А не смирные!
Б о р д и н а. Помолчите, Тарантасов! Вот станете завучем, тогда будете разглагольствовать! Владлен Артемьевич, вы ведь взрослый человек, должны  понимать, что в каждом стаде есть своя паршивая овца. И в нашей школе есть отпетые озорники. Но их – единицы. Помните главное, – что все они, прежде всего, дети. А значит, и поступки их требуют снисхождения.
Т а р а н т а с о в. Ты, главное, дистанцию с ними держи.
Г р у ш и н. Как это?
Т а р а н т а с о в. Не вздумай свою душу им открывать. Влезут в душу – такого там наворотят! И друзьями их называть не вздумай. А то по ночам начнут названивать, деньги клянчить. Да, и не вздумай давать, все равно не отдадут! Понял?
Г р у ш и н. Не слишком.
Т а р а н т а с о в. Назвал я тут одного «товарищем»… Он живую курицу на урок принес и давай с ней забавляться. Я ему и высказал: «Шалите, товарищ!»
Г р у ш и н. И что?
Т а р а н т а с о в. Запомнил, гад. На следующий день ко мне домой притащился. И как только адрес узнал! А впрочем, от них разве что-нибудь скроешь… Н-да. Притащился ко мне и говорит: «Мишань, я у тебя пару деньков перекантуюсь?» Я ему: «Ну, ты, желторотый, это какой я тебе Мишаня!» А он: «Да ладно, Мишук, чего как не свой. Мы ж с тобой друганы!» Насилу выставил!
Г р у ш и н. А-а-а?..
Б о р д и н а. Ну что же вы, Михаил Валентинович, совсем запугали нашего нового коллегу! Владлен Артемьевич, вы не пугайтесь. Помните, что я говорила вам, – они все еще дети. Оттого и шалят временами. Вот, к примеру, в конце прошлой четверти выкрали из учительской журналы с оценками.
С а л я м о в а. А мне стул клеем облили!
Б о р д и н а. Да. А вот Ангелине Францевне, доску мылом намазали.
Г р у ш и н. Ага. А зачем мылом?
Б о р д и н а. Чтобы мел не писал. Она на мел давит, а он не пишет. Она упирается, а он ни в какую! Видите, – ничего страшного! Раз над вами подшутят и все. Отнеситесь к этому, как к обряду посвящения. Ах, Господи, что я говорю, вы ведь еще не так давно сами в учениках ходили! Стало быть, знаете, что к чему!

Все кроме Тарантасова смеются. Тарантасова больше интересует портфель Грушина.

Т а р а н т а с о в. Владлен это самое…
Г р у ш и н. Артемьевич.
Т а р а н т а с о в. Ага. На портфельчик твой можно посмотреть?
Г р у ш и н. Пожалуйста.

Тарантасов изучает портфель Грушина.

Т а р а н т а с о в. Кожаный, небось?
Г р у ш и н. Да.
С а л я м о в а. Симпатичный портфельчик. Сколько отдали?
Г р у ш и н. Это подарок.
Г е л л е р. От невесты?
Г р у ш и н. От мамы.

Тарантасов ударяет себя по голове портфелем Грушина.

Б о р д и н а. Тарантасов, вы что – с ума сошли?!
Т а р а н т а с о в. Так себе вещица. Не оглушить им, не отмахнуться. Да и от ножа не спасет. Арсеньевич…
Г р у ш и н. Артемьевич.
Т а р а н т а с о в. Я и говорю. У тебя какая самая толстая книга в библиотеке?
Г р у ш и н. А вам зачем?
Т а р а н т а с о в. Если спрашиваю, значит, надо.
Г р у ш и н. М-м… самая толстая?..
Т а р а н т а с о в. Да, самая-самая. Чтоб не тоньше кирпича.
Г р у ш и н. М-м… «Капитал», возможно…
Г е л л е р. Как?
Г р у ш и н. «Капитал».
Г е л л е р. Тот самый?
Г р у ш и н. Тот. Самый.
Г е л л е р. И вы читаете эту ересь?
Г р у ш и н. Н-нет. Сейчас я вообще мало читаю. Катастрофически мало свободного времени.
С а л я м о в а. Ангелина Францевна, если вас когда-то раскулачили, это ведь не повод совсем ничего не читать!
Г е л л е р. У нас в семье не было кулаков, Мариночка. У нас была интеллигентная семья.
Т а р а н т а с о в. Что еще за «Капитал»?.. Это про экономику что ли?
Г р у ш и н. Не совсем, скорее…
Т а р а н т а с о в. Тогда не надо. К экономике они еще нейтрально относятся, она для них темный лес! А вот ко всему остальному… У меня однажды календарь рыболова нашли! И все – сразу я стал для них варвар, живодер, сатрап, губитель природы… А какой я губитель? Накувыркаешься с ними за неделю, так одна радость – посидеть с удочкой на бережке. Так что «Капитал» твой отпадает, давай что-нибудь другое.
Г р у ш и н. Другое… Библия подойдет?
Т а р а н т а с о в. Ты меня видать совсем не слушаешь, Архипович!
Г р у ш и н. Артемьевич.
Т а р а н т а с о в. Тем более! Я ж тебе говорю, что всего, что можно двояко истолковать, – лучше остерегаться!
Г р у ш и н. Это мне ясно. Но что дурного в Библии?
Т а р а н т а с о в. Как это чего! Да они через одного все атеисты! Или того хуже. Вон пару лет назад шестиклассники сатанинский кружок организовали. Все стены пентаграммами исчертили. Из живого уголка стащили кролика, в жертву его принести собирались. Хорошо, накрыть успели все эту могучую кучку! Но я до сих пор при себе чеснок ношу, на всякий случай. Во!

Тарантасов выдыхает прямо в лицо Грушину. У Грушина начинает резать в глазах.

Б о р д и н а. Тарантасов…
Т а р а н т а с о в. Чего?
Б о р д и н а. Ничего…
Т а р а н т а с о в. Вот сидите и помалкиваете! Э-эх, барышни вы кисельные! Вот порвут Афанасьевича на британский флаг в первый день работы, что тогда скажете? Так что-то и Библия отпадает, надо что-то нейтральное подобрать.
Г р у ш и н. «Книга о вкусной и здоровой пище» подойдет?
Т а р а н т а с о в. Подойдет. Чего-чего, а пожрать они любят! Ты в свой портфельчик ее положи и с собой все время носи. А как почуешь, что сейчас начнется, сразу его к груди, и не выпускай.
Г р у ш и н. Ясно. А что начнется?
Т а р а н т а с о в. А все что угодно! Потасовка, драка!.. (После паузы.) Хех! Везет же вам, гуманитариям, – есть чем отбиваться! Указки, треугольники деревянные… Тряпки, на худой конец! А у меня только во.

Тарантасов достает из кармана свисток, свистит.

Т а р а н т а с о в. Свисток. В случае чего – только свистеть и остается. Вот на прошлой неделе одним им и спасся. У нас сейчас по плану гимнастика. Все, – говорю им, – вы теперь люди взрослые, а значит, надо становиться сильнее и ловчее. Будем делать подъем с переворотом. «Что такое?» – спрашивают. Не знаете, говорю? Они головешками своими мотают. И мне в свои сорок с хвостиком пришлось на турник карабкаться. А они мат вытащили и усвистали восвояси. Два часа висел. На помощь звал. Никто не пришел. Кроме первоклашек. Пришли и давай в меня бумажками плеваться. М-м… до сих пор страшно вспоминать. Потом вот про свисток вспомнил.  Вот так вот, Алоизович…
Г р у ш и н. Артемьевич.
Т а р а н т а с о в. (Обреченно.) Н-да… (После паузы.) Хех! Коня куда-то утащили! Как цыгане, ей Богу! Для чего он им? Наверное, тоже в жертву принести. Вот говорил я вам, Инга Станиславовна, что зерна сатанизма в нашей школе еще зиждутся! А вы мне: «Пройденный этап! Забудьте!»
Б о р д и н а. Хм, Владлен Артемьевич, конечно, иногда разного рода инциденты случаются. Но в целом обстановка у нас спокойная. Так что не слушайте все эти сказки старого физрука, а идите и работайте со спокойной душой. Несите, так сказать, свет знания миру.

Грушин о чем-то задумался.

Б о р д и н а. Владлен Артемьевич?
Г р у ш и н. (Вздрогнув.) А?
Б о р д и н а. Я говорю, идите работайте.
Г р у ш и н. Да-да. (После паузы.) А надо?
Б о р д и н а. (После паузы.) Ох, Владлен Артемьевич, а вы шутник!
Г р у ш и н. Хорошо, я пойду.

Грушин поднимается со стула и делает несколько неуверенных шагов по направлению к выходу из учительской.

Б о р д и н а. Владлен Артемьевич…
Г р у ш и н. (Оглянувшись, с надеждой.) Да?
Б о р д и н а. И последнее. Это даже не совет. Рекомендация. Как бы поделикатнее сказать… Вы мужчина молодой, импозантный, а девочки у нас юные, легкомысленные… Вы уж не кружите им головы зазря. Я все понимаю, внимание юных прелестниц льстит любому мужчине. Но вы уж находите в себе силы пресекать все всполохи чувств на корню. А не сможете пресечь, так хотя бы не давайте им надежды…
Т а р а н т а с о в. Им на твою надежду, Альбертович, – тьфу и растереть!
Б о р д и н а. Тарантасов, вы опять!
Т а р а н т а с о в. Снова! (Грушину.) Значит так – ядовитых змеюк в школе только три: Шаманова, Горностаева и Хлебородько. Второклассниц Сулимову и Мурзину не считаю: этим бусы стеклянные покажи, они к тебе на шею кинутся. Поэтому только три. С этими тремя держи ухо востро. Как только они глазки свои вороньи начнут к тебе подкатывать, ты им сразу: мол, с матерью живу в однокомнатной. Это их пыл поубавит.
Г р у ш и н. Но я действительно с матерью живу…
Т а р а н т а с о в. Тем лучше. Спросят кто мать – отвечай филолог. Они все равно не знают, кто это. И упаси тебя Бог сказать, что она директор магазина, кинотеатра или кладбища.
Г р у ш и н. А при чем тут кладбище?
Т а р а н т а с о в. Потому что эти три змеюки знают, где в наше время деньжата вертятся! Начнут охмурять, не отвяжешься! Про спокойный сон и сухие подмышки – можешь забыть навсегда!

Грушин проглатывает подступивший к горлу комок.

Б о р д и н а. (Видя, что Грушин совсем стушевался.) Ну-ну-ну, Владлен Артемьевич. Михаил Валентинович, просто сгущает краски. Да, эти три девочки несколько задиристее других. Но все остальные…
Т а р а н т а с о в. Ага, как же! А ЦуцИцко?!
Г е л л е р. ЦУцицко.
С а л я м о в а. ЦуцицкО.
Т а р а н т а с о в. А я говорю ЦуцИцко!
Г е л л е р. Это нелепо, Миша! Эта фамилия происходит от слова «цУцик», а значит…
Т а р а н т а с о в. Плевать я хотел на то, откуда она происходит! Я физрук, как мне на память легло, так и правильно! В общем, эта ЦуцИцко... ЦУцицко… Короче, эта цапля курносая на золотую медаль идет. А подъем с переворотом сделать не может. Я ей и говорю: «Пока на турнике не крутанешься, я тебе ничего выше двойки не поставлю!» А она на меня папаше своему нажаловалась. А он у нее не то молот метает, не то еще кого-то… Заявился он, значит, ко мне и давай права качать. Мол, ты, дочь мою, мать твою!.. Ну, я не нашей промышленностью деланный, поэтому отвечаю: «Поберегите нервы, папаша, они не восстанавливаются. Лучше дочурке своей турник приладьте!» Короче говоря, с тех пор он меня у дома караулит. Третий месяц с работы переулками возвращаюсь!

Звучит звонок на урок.

Б о р д и н а. Ну, вот и все! Инструктаж окончен. Владлен Артемьевич, ничего не бойтесь, мы вас в обиду не дадим. Защитим вас по мере возможности. Даст Бог, все еще и обойдется. Вы верующий?
Г р у ш и н. Думаю, уже – да.
Б о р д и н а. Ну, тогда вам бояться нечего!

Бордина смеется. Грушин отвечает ей натянутой улыбкой.

Б о р д и н а. Идите.
Г р у ш и н. Да?
Б о р д и н а. Смелее!

Грушин замирает в нерешительности. Бордина, напутствуя, показывает ему зажатые кулаки. Грушин покидает учительскую.

Б о р д и н а. Тарантасов, ну вы как всегда!...
С а л я м о в а. Да уж, слов нет.
Г е л л е р. Миша-Миша…
Т а р а н т а с о в. А чего такое?
С а л я м о в а. Ничего. Мы ведь разыграть его хотели, а не до инфаркта довести. Одна надежда, что он все это близко к сердцу не принял.
Т а р а н т а с о в. Вот ё! Так это что ж, сочинять надо было? Ну, дела! А я правду-матку рубил!
С а л я м о в а. Видели.
Б о р д и н а. Слышали.
Г е л л е р. Эх, Миша…
Т а р а н т а с о в. Ну, ладно-ладно, будет вам стыдить! Ничего страшного не произошло! Этот новопреставленный все равно ничего не понял!

Конец


Рецензии