Кошмар писателя

(шутка в одном действии)


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ПЕРСОНАЖИ

Д о с т о е в с к и й
Р о г о ж и н
М ы ш к и н
Р а с к о л ь н и к о в
С в и д р и г а й л о в
М а р м е л а д о в

* * *

Глубокая ночь. Спальня Достоевского. Пятеро героев окружили кровать своего создателя.

Р а с к о л ь н и к о в. Разбудить бы его. Второй час как ждем.
С в и д р и г а й л о в. Ничего, сам проснется.
Р а с к о л ь н и к о в. А если он до утра так проспит?
Р о г о ж и н. Не проспит. Вон  стакан с чаем у изголовья стоит – верный признак, что человек среди ночи просыпается.
М а р м е л а д о в. А я вот что думаю, – окатить его водицей холодненькой из ведра, вмиг бы очухался!
Р о г о ж и н. Нет, не надо. Еще кондрашка хватит. Он ведь и так припадочный. А нам от него прежде дознаться надо.

Пауза.

Р о г о ж и н. (Мышкину.) Знаешь, князь, я давно заметил, что все люди почти одинаково спят. Развалятся на кровати словно мешок с мукой и ну – слюни пускать. А этот нет. Этот другой. Смотри, как лежит. Полунабок, простыни спиной едва касаясь. Точно вот-вот сгонит кто-то.
М ы ш к и н. Это, видно, оттого что душа у него горемычная.
Р а с к о л ь н и к о в. Окститесь, Лев Николаевич, эта горемычная душа вас в богадельню упрятала.
М ы ш к и н. А человеческим немощам всегда следует оправдание находить. Нельзя без оправдания, нельзя. Никак. Потому что если без оправдания на человека смотреть, то может показаться, что в нем ничего доброго нет и быть не может. Если без оправдания.
Р о г о ж и н. Не удивляйся, студент, нашему князю что пятак, что алтын. Его в дверь, а он в Тверь. Чем шибче его гонят, тем пуще он ласкается!
С в и д р и г а й л о в. Не самое плохое качество для князя.
М ы ш к и н. Нет такого поступка, который оправдать было бы нельзя.
Р о г о ж и н. И убийство?
М ы ш к и н. И убийство.
Р о г о ж и н. Князь, а вот ежели бы писатель тебя не в богадельню упек, а, скажем, под нож чей-нибудь бросил, точно мне мою Галатею, – ты и это оправдал бы?
М ы ш к и н. Не знаю.
Р о г о ж и н. (Смеясь.) Вот, а говоришь любой!
М ы ш к и н. Сейчас не знаю. Но что нашлось бы, чем оправдать – это непременно. Одной только тоской можно половину человеческих поступков оправдать. Счастья в сердце у человека нет, – вот он и мается. И злобу копит, а затем срывает на ком попало, на всяком, кто под руку попадет. Разве можно несчастного в его несчастии винить? Я вот и твой взгляд, Парфен, когда впервые увидал, сразу подумал, – это ж какую непостижимую тоску надо в сердце носить, чтобы таким взглядом обладать? Не взгляд, а нерв оголенный. Точно не смотришь, а стоишь с протянутой рукой, только не денег прося, а счастья.
Р о г о ж и н. Выходит, я несчастный?
М ы ш к и н. А разве счастливый? Вот потому ты за  Настасью до последнего и держался, все думая счастья с нее наскрести. Чтобы душу свою изголодавшуюся утолить. А оно вон как обернулось. Еще большей тоской.
Р о г о ж и н. А сам ты, Лев Николаевич, счастлив?
М ы ш к и н. (После раздумья.) Нет ответа.

Рогожин усмехается.

М ы ш к и н. Пока нет. Если по-человечески судить, то, конечно, несчастлив. Разве может быть счастье у нездорового человека?.. Но если, к примеру, другими глазами на мою жизнь посмотреть… как бы извне, то может получиться, что да – счастлив. Думаю, перед Богом мне пожаловаться не на что. Все познал – и ласку и горе. Горе ведь тоже важно испытать, ведь иначе ценность ласки не узнаешь. Сам любил, меня любили. Впрочем, насчет последнего я не уверен. Но ведь важнее самому полюбить… Да, в глазах Бога я счастлив. Впрочем, в глазах Бога всякий счастлив. Только кто хочет таким счастливым быть, если, кроме Бога, никто этого не видит…

Писатель подает признаки жизни.

Р а с к о л ь н и к о в. Просыпается, кажется.
С в и д р и г а й л о в. Родион Романович, а вы боялись.
Р а с к о л ь н и к о в. Мало ли, не хочется до третьих петухов здесь куковать.
М а р м е л а д о в. А я вам предлагал водицей его!..
Р а с к о л ь н и к о в. Тсс!

Писатель замечает непрошеных гостей.

Р о г о ж и н. Ну, здравствуй, Федор Михайлович.

Писатель пятится назад, пока не ударяется затылком об изголовье кровати.

Р о г о ж и н. Не пугайся, писатель, не обидим. Поговорим и только.

Писатель отчаянно трет глаза.

Р а с к о л ь н и к о в. Мне кажется, или он не признал нас?..
Р о г о ж и н. Да уж, конечно, с чего бы ему нас признавать! Мы же фантазия! (Кивая на стакан с чаем.) Чаю откушай, писатель.
Д о с т о е в с к и й. А?
Р о г о ж и н. Чайку хлебни. С чайком, глядишь, дело веселее пойдет.

Писатель не глядя тянется к стакану, дрожащей рукой подносит его ко рту и делает пару неаккуратных глотков

Р о г о ж и н. Вот, это другое дело! Ну, что, и теперь никак?

Писатель трясет головой.

Р о г о ж и н. Плохо. Родион Романыч, скажи полслова создателю. Может, он хоть первенца своего признает.
Р а с к о л ь н и к о в. Никак нет, Парфен Семенович, они до меня уже две повести написали.
Д о с т о е в с к и й. Родион Романович?
Р о г о ж и н. Признал, кажись. Все студент – не быть тебе богатым.
Р а с к о л ь н и к о в. (Писателю.) Точно, Родион Романович. Вы, верно, меня из-за вида моего не признали. Вы  не смотрите на него, эту одежду мне в остроге выдали. Серое всегда старит и вид до крайности болезненный придает. Собственно, вы и сами в моей шкуре бывали, стало быть, вам лучше меня об этом известно.
Р о г о ж и н. Ну, чего, – кто следующий на опознание? Может быть, ты, помещик? Или ты, князь?
С в и д р и г а й л о в. Мой вопрос скорого разрешения не требует, поэтому я свой черед уступаю вам, князь.
М ы ш к и н. И я уступаю. У меня, собственно, никакого вопроса и нет.
Р о г о ж и н. Хех, зачем же ты сюда явился?
М ы ш к и н. Почуял я, что неладное может произойти, если я не приду. Ты, Парфен, голова горячая, можешь дров сгоряча наломать. И Аркадий Иванович голова горячая. А на две горячих головы должен кто-то рассудительный найтись, кто в нужный момент примирит, успокоит. Вот если бы с вами господин Разумихин пошли, то я бы преспокойно дома остался. Он человек рассудительный, не позволит рубить с плеча.
Р о г о ж и н. Ну, раз ни у кого вопросов нет, я писателя пользовать начну.
М а р м е л а д о в. Как, как это ни у кого?  Как это ни у кого! А я? Имею честь представиться, Мармеладов, бывший…
Р о г о ж и н. Про честь бы уж молчал!
М а р м е л а д о в. А вы что же думаете, что у бывшего титулярного советника чести быть не может?
Р о г о ж и н. Ясное дело – не может. Была бы честь, не спивался б до нитки.
М а р м е л а д о в. Да как вы!..
Р о г о ж и н. Сядь, не маячь. Пусть сперва студент с писателем потолкует. А твое дело простое, там слов на два мотка.
М а р м е л а д о в. То есть как это простое?! Это мое дело и простое? Э-нет! И жизнь моя и судьба моя не менее запутаны, чем ваши!
Р о г о ж и н. Тоже мне судьбу нашел! Всю жизнь, поди, до этого дело охочий был? А жена померла, тут и повод появился. Вот и начал горькую за воротник заливать. Ведрами. Правильно, я мыслю, писатель?

Писатель в прострации.

Р о г о ж и н. Давай, студент, с тебя свистопляска пошла, ты и начинай. Или ты пришел посмотреть, как писатели дрыхнут?
Д о с т о е в с к и й. Родион Романович, а разве ж я вам чем-то не угодил?
Р а с к о л ь н и к о в. Угодили?.. Нет, тут другое… Я на каторге всю свою жизнь пересмотрел, словно бы  со стороны, чужими глазами. Много непонятного в ней получается. Противоестественного что ли... Маюсь, маюсь с этими мыслями, а рассудить некому. Свой ум, как ни прикладываю, ничего мало-мальски толкового не выходит. Вот, скажем, теория моя. Ну, чтоб убить кого-то неблагородного для благородной цели. Откуда она в моей голове возникла? Как сформировалась? Предположим, – от большого ума. Но большой ум всегда в обнимку с большой совестью шагает. Стало быть, не от ума. Ведь умному человеку наперед известно, что за каждым преступлением следует наказание. Да и совесть большая не позволит на преступление пуститься. Положим, что бедность меня заела. Но есть и беднее меня люди. Вот Семен Захарович, к примеру. Но они отчего-то за топоры не берутся, теорий не выдумываю. Положим, что эту теорию я от кого-то другого услышал. Тогда другой вопрос вылезает – от кого? В романе вашем об этом ни полслова. Что это мог быть за человек, чтобы я к нему настолько прислушался? Друг? Родственник? Навряд ли кто-то сторонний. Ну, не Разумихин же, в самом деле! Непонятно. Как и другое. С чего бы мне вдруг в великие люди метить? Талантов у меня особых нет. Я, случается, в письмах такие описки допускаю, что впору за голову хвататься. А тут целая теория. Ну, да, статейку в газету удалось просунуть. Но сегодня только ленивый не пишет. Вам ли не знать! И почему именно старуху процентщицу убивать? Уж если ради больших дел убиваю, то и ради капиталов больших. Большие дела непременно больших капиталов просят. А много ли возьмешь со старухи? Вот если бы я, скажем, господина Свидригайлова зарубил… Вы уж простите, Аркадий Иванович.
С в и д р и г а й л о в. Ничего, Родион Романович. Я вам гораздо больше обид в жизни сделал.
Р а с к о л ь н и к о в. Так вот, Аркадий Иванович и личность покрупнее, и капиталов у них поболе. Как раз на большие дела бы хватило. Да и перед судом, в случае чего, есть чем оправдаться. Мол, убил не из корысти ради, не теорию свою проверяя, а защищая честь единокровной сестры. Случись так, я бы себя понял. Даже зауважал, наверное. Хотя за что здесь уважать… Ну, да ладно. Вот и объясните мне: с чего все началось, чего я хотел, и почему все вышло так несуразно?

Писатель молчит.

Р а с к о л ь н и к о в. Что же вы молчите? Нет, если вы сами не знаете, так вы скажите, к кому обращаться за разъяснениями.
Д о с т о е в с к и й. Нет ответа.
Р а с к о л ь н и к о в. Как? Совсем?

Писатель качает головой.

Р а с к о л ь н и к о в. Да у кого же ему быть, как не у вас?
Р о г о ж и н. У меня ответ есть. Не знают они ничего, потому что они в такие детали не вдавались. Им же главное было написать. А там хоть трава не расти. Свои пять авторских листов отпахал, деньги в карман сунул и гуляй Ваня! Верно, говорю?

Писатель опять молчит.

Р а с к о л ь н и к о в. Как же так, Федор Михайлович? Неужто Парфен Семенович правы? Как же вас с такой жизненной позицией земля еще носит?
М ы ш к и н. А я его понимаю…
Р о г о ж и н. Да погоди ты, князь, понимать! Твой черед придет, тогда и будешь. А пока пусть их благородие с писателем объяснится.
С в и д р и г а й л о в. Да у меня, как я уже сказал, даже не вопрос. Так, – безделица. Вы в своем романе, Федор Михайлович, изволили меня извергом выставить. Нет-нет, это вам в вину я не ставлю. Понимаю, что должен быть в романе кто-то в противовес главному, положительному герою. Закон драмы нарушать нельзя, тем более не мы его писывали. Я где-то вам даже благодарен, что именно мне такая участь выпала. Где-то в глубине души. Но у вас там один моментик имеется… прямо неловко сказать… Словом, будто бы я… будто бы я супругу свою… Стыдно сказать…
Р о г о ж и н. Да называй вещи своими словами, помещик: на тот свет спровадил!
С в и д р и г а й л о в. Да. И причем злонамеренно. Нет, я, конечно, не ангел. Мне бы сто тысяч плетей выписать, а не исповеди от вас добиваться… Но убийство?.. Нет, одно дело, если бы супругу мою мое же безразличие погубило. Мое лицемерие, моя черствость, моя жестокость. Это было бы даже правильно. Я имею в виду в плане развития сюжета. Но яд?.. Признайтесь, Федор Михайлович, – описка вышла? Становился ведь у вас в черновиках и Разумихин «Рахметовым» и Родион Романович «Родион Андреевичем». Признайтесь, описались? А то как-то неловко получается: роману вашему это объема не прибавило, а мне пятно несмываемое на репутацию вышло.

Писатель качает головой.

С в и д р и г а й л о в. Вот как… Что ж, о мотивах ваших я справляться не буду. В таком случае, вот вам и мое откровение. Вы, верно, думаете, что я из-за душевных терзаний на себя руки наложил? Из-за кровавых мальчиков в глазах, так сказать… Вовсе нет. И ни в чем я в последние минуты жизни не раскаялся. Ни в чем. А думал перед смертью лишь о прелестях Авдотьи Романовны, которые мне не достались. Да, и насчет убийства супруги моей. Меня не столько сам факт возмутил, сколько способ. Ведь яд это как-то не по-мужски.

Пауза.

Р о г о ж и н. Хех! Вот за что я люблю вас, помещиков, это за прямоту вашу. Уж если и начинаете душу кому изливать, то все прямо говорите, без утайки! Не то что всякая шваль красноносая. Подсядет к тебе такая в трактире и в жилетку плакать начнет. Ах я бедный, ах, я несчастный… Пожалейте меня! А у самих одно на уме – авось, нальют за свой счет! И шибко злиться начинают, если им не наливают!
М а р м е л а д о в. Вы, кажется, изволили в мой огород камень забросить, так я вам вот что скажу. Никогда Семен Мармеладов в словоблудии уличен не был, и никогда на чужой карман не покушался! И с расчетом двойным на человека ни разу в жизни не смотрел! А уж если и заводил с кем-нибудь разговор, то только тогда, когда потребность в этом имел наипервейшую! Вот и с вами, Родион Романович, я заговорил лишь потому, что в душе моей тогда пожар полыхал. Сердце мое было затравлено мытарствами мыслей моих. А мысли мои…
Р о г о ж и н. (Смеясь.) Ох, и заливает, красноносый! Сердце!... Мысли!.. Ерунда это все!  А что душа горела – это ты верно сказал. Только она у тебя не от мытарств горела, а… В общем, понятно всем присутствующим.
М а р м е л а д о в. (Обидчиво.) Коли вы такую манеру общения выбрали, я в вашу сторону, Парфен Семенович, более не скажу ни слова. Тем паче я не с вами говорить пришел. (Указывая на писателя.) А с ними.  А уж с ними мне есть о чем поговорить! Е-есть! Дорогой мой писатель, голубчик мой, Федор Михайлович,  известно ли вам, что такое стаж? Стаж! Я ведь эту мостовую, на которой меня смерть нашла, вдоль и поперек изучил. Каждую выбоину, каждый камешек на ней знаю! Я ж по ней сотни раз домой возвращался и, по большей части, ползком! Да я ее с закрытыми глазами после трех загульных дней перейду и не замараюсь! А вы одним росчерком своего пера мне такую позорную кончину присудили. Метнули под лошадь, как какого-то!.. юнца, что с половины штофа мертвецким сном засыпает! Да ладно бы под лошадь – под хилую кобылу на трех подковах!
Р о г о ж и н. (Усмехаясь.) Вот смешной человек! А куда ж тебя надо было пристроить? Под поезд? Так ты ж вроде не Анька Каренина!
М а р м е л а д о в. А чем я хуже рабы божьей Анны? Чем, я спрашиваю! И жалости и снисхождения ко мне требуется предъявить не меньше, чем к ней!
Р о г о ж и н. А ты что ли тоже с офицерами блудил?

Мармеладов от негодования надувает щеки, уже собирается возразить Рогожину, но Мышкин его опережает.

М ы ш к и н. Парфен, будь ласков. Не глумись. Глумиться над убогими самое последнее дело. Глумиться над убогим это все равно что толкнуть того, кто и так встать не может! Повинись, повинись перед ним, Парфен. Немедля. Он душа горемычная…
Р о г о ж и н. Удивляюсь я на тебя, князь, как это в каждой ничтожной личности ты прок умеешь отыскать! Все-то у тебя горемычные, все сострадания заслуживают!
М ы ш к и н. А все люди на земле горемычные. Нет ни одного, кто в душевном достатке бы находился.
Р о г о ж и н. (Кивая на Мармеладова.) И он?
М ы ш к и н. И он.
Р о г о ж и н. Хех! Он-то в чем горемычный! Обыкновенный пьяница! К тому ж еще и паршивый!
М а р м е л а д о в. Если от человека разит за версту, и вид у него самый что ни на есть облезлый, это еще ни о чем не говорит! Душой он может быть чист и светел!
Р а с к о л ь н и к о в. Бог с вами, Семен Захарович, – вы и вдруг чистая душа? Вы же своей собственной рукой дочери дверь на панель открыли!
М а р м е л а д о в. Да! Да! Открыл! А вы думаете, я после этого волосы на себе не рвал? Думаете, я на веревки бельевые не засматривался? Думаете, в каждый встречный омут не гляделся? Да с той поры дня не бывало, чтоб я руки на себя наложить не хотел! Думаю, – тем только и оправдаюсь перед Господом Богом, что, смертью своею, родных своих от дальнейших мучений избавлю!
С в и д р и г а й л о в. Так чего ж не наложили?
М а р м е л а д о в. (Кивая на писателя.) А это вы у них, у них спросите! (После паузы.) Вот, к примеру, за день до того как вас, Родион Романович, встретил. Стоял на мосту, в черноту канала смотрелся… Уже и ногу через перила перекинуть собрался, и тут как столбняк сразил! Руки слушаться перестали, ноги ватные, в голове пустота. Затем как засмеюсь!.. Будто бы сотни проворных пальчиков меня защекотали! Сошел я с моста… И в трактир! Развернул мою жизнь, писатель, в самый решающий момент, и снова она по ухабам жизни погромыхала! Дочь свою пропил, мундир пропил и жизнь… пропил! У-у-ух! Глаза б мои тебя не видели! Если б я мог, я б тебя, писатель, вот этими вот руками!..
Р о г о ж и н. А ну, брось! Брось ручонки распускать! Прежде мне с писателем потолковать надо. Вернее, нам с князем. Ну, чего, князь, – ты первый или я? Или, может, орлянку раскинем? Ах, да, забыл, – ты ж сюда пришел, чтобы посмотреть, как писаки дрыхнут. Стало быть, моя очередь подступила – с писателем толковать…
С в и д р и г а й л о в. Говорите, а мы охотно послушаем.
Р о г о ж и н. Ох, даже не знаю с чего начать. Столько всего накопилось! Ну, и за что же ты, Федор Михайлович, меня на каторгу пристроил? Я тебе вместо пуха глину что ли продал? Жил себе жил Парфен Рогожин, и вдруг – нате вам – сделался душегубцем. С какого боку припеку? Меня что ли головой об лавку в детстве тюкнули? Одно дело вон студент. Он из идейных измышлений старуху свою зарубил. А я? У меня никаких идей не было. Не так я воспитан, чтобы теории строить. И кого убил-то – свою же любимую! И ладно бы из ревности! Как Отелло шекспировский. Ну, положим, ревнив я по натуре. Это не отнять. Но к кому ее ревновать-то? К князю что ли? Ты, Лев Николаевич, прости, но к тебе даже полевую мышь приревновать стыдно. Нет, ладно бы спьяну. Спьяну и не такого наворотишь, вон красноносый не даст соврать! Но я-то трезвый был! (Усмехнувшись.) А главное – когда убил! Когда мне до венца полшага сделать оставалось! Терпел, терпел, – и тут вдруг разразился! Терпенья, скажешь, не хватило? Так я тебе вот что на это отвечу: шиш! Я ж из староверов! Меня ж все детство драли до кровавых соплей! По поводу и без. И за проделки и впрок, на будущее. А у отца моего рука… Сам же писал! Так что чему-чему, а терпению я за жизнь научился. С грамотой дело не очень обстоит, а вот с терпением… Нет, может, я чего в себе недопонимаю?.. Так ты объясни мне, писатель! Объясни, какая вошь меня в загривок цапнула, что я за нож вдруг стал хвататься? Ну, никогда ж такого не было! Никогда! В детстве только. Но то в ножички играли. А чтоб на человека!.. Да ладно бы на человека! На женщину любимую! Вот ты, Федор Михайлович, любил когда-нибудь?

Писатель молчит.

Р о г о ж и н. Любил или нет?

Писатель спять отмалчивается.

Р а с к о л ь н и к о в. Да любили они, любили. Ваша Настасья Филипповна с одной его возлюбленной и списана.
Р о г о ж и н. Ну и чего, ты свою зазнобу тоже ножичком пырял?

Писатель качает головой.

Р о г о ж и н. Так, а я что же – прокаженный! Или в самом деле головой об лавку прихваченный!
М ы ш к и н. Парфен…
Р о г о ж и н. Да спокоен я, князь, спокоен! И вот еще, что хочу спросить – чего я за ней как котейка бездомный таскаюсь? Мне ж не десять лет, чтоб ластиться к той, что меня видеть не хочет! Тут если б и была любовь, то давно бы вся вышла! Я ж сын купеческий – что я себе цену не знаю! Нечто у меня самолюбия ни на полвершка нету! Я что ли девиц до Настасьи не щупал! Щупал! И покрасивее попадались! Неужто с  такими-то капиталами я бабенку приличную себе не сыщу? Что я юнец желторотый, чтоб по одной единственной с ума пятить? Ну, ладно бы еще была «чистейшей прелести чистейший образец». Как у Пушкина. За такую, согласен, – и на каторгу и в петлю сходить не грех. А Настасья… Она ж спорченная! Какое мне счастье за другими объедки подбирать? Я себя на базаре за гривенник что ли взял? Положим, самолюбия я начисто лишенный. С рождения. А характер как же? Что и характера, скажешь, у меня нет?

Писатель ответить нечего.

Р о г о ж и н. Хех, опять молчит! Тебя не Достоевский, тебя Молчанов следовало бы назвать! Нет, ей Богу, надо было Настасью с собой взять, она б его быстро разговорила!
Р а с к о л ь н и к о в. Да вы что, Парфен Семенович, Настасья Филипповна его б в порошок истерла!

Писатель поднимает глаза.

Р о г о ж и н. (Писателю.) Ну, чего изумляешься? Не понимаешь?

Писатель качает головой.

Р о г о ж и н. Зла она на тебя, писатель. Говорит, встречу, – все его волосенки оставшиеся повыдергаю. Говорит: мало того, что он меня в содержанки определил, так еще и растлителей не наказал. Тоцкий вон живет и здравствует, а мне такая участь. Нет чтобы, – говорит, – его холера сразила или удар. А лучше бы он взял да и удавился с тоски, как Смердяков или этот ваш – из «Бесов». А ему все нипочем! Но главное, – говорит, – за что я на него зла, на тебя, писатель, то есть, – это за то, что он заставил меня над любимым человеком измываться. Надо мной, значит. Выходит, любила она меня при жизни-то. Уехать бы, – говорит, – нам с тобой, Парфен, в какой-нибудь тихий уголок, вроде той альпийской деревни, где князь полжизни прожил. Где меня никто не знает, и где нрав твой неспокойный присмиреет. Да и жить в покое и радости. Детишек растить. Вот такие дела, писатель. Выходит, ты нас обоих счастья лишил. И вот за это я с тобой отдельно потолкую. В другой раз как-нибудь. А сейчас светает, вот-вот петухи кукарекать начнут. Пора нам.

Пауза.

Р о г о ж и н. Ну, чего ты молчишь как пришибленный! Хоть моргни, что об украденном нашем счастье сожалеешь! Или тебя в детстве тоже головой об лавку приложили!
Д о с т о е в с к и й. Я…

Пауза.

М ы ш к и н. А я его и понимаю. Это все с юности тянется. Похвалили вас за первые труды ваши, вот вы и возомнили себя большим писателем. Нет, – то, что заслуженно похвалили, это уж вы не беспокойтесь. Вот только… Одного хвалят, он стыдится. А другой – нос задирает не по чину. А тут, как нарочно, и каторга вам подоспела. Нет, что все обвинения выеденного яйца не стоят, это уж будьте уверены. Но по природе своей вы натура, как я понял, впечатлительная... Вы, верно, подумали, что этим венец терновый вам выпал. А он ведь абы кому не выпадает. Только избранным. Подумали вы, что это сам Господь вас избрал, чтобы за руку по всем адовым кругам провести и все показать, чтобы вы, отведавши почем фунт лиха, другим рассказали: глаза и уши имеющим, да не слышащим и не видящим. Только это не терновый венец был. Нет. Это за гордыню вам было воздаяние. И по кругам адовым вас отправили не для ознакомления, а чтоб вы сами перековались: из человека горделивого в покорного. Только не вышло для вас урока, знание мимо прошло. Как были вы гордецом, так и остались. На этой почве и падучую подхватили. А затем и меня ею наградили... Нет-нет, я вас не виню. Я вас понимаю. Не вы один такой. Литература вещь непростая. Обычному человеку, занимаясь ею, трудно не возгордиться. Вот и вы – умом, честью и совесть человеческой себя возомнили. Только какие же вы ум и совесть, если в самом себе разобраться не можете? Нет-нет, я вас не осуждаю. Нет. Потому что сами вы ни в чем не виноваты. Это все от природы человеческой проистекает. Несовершенна она. А как несовершенному за совершенные дела приниматься? Несовершенный несовершенное и сотворит. Вот и снуют у вас из романа в роман самодуры с капиталами, грешницы кающиеся, философствующие пьяницы и преступники… Пять тысяч страниц исписали, а счастья все нету и нету… Оно и понятно – его в рулетку не выиграешь, оно в непрерывном споре совести и ума обретается.
Р о г о ж и н. Ну, князь опять завернул так, что без стакана не разберешься!

Слышно, как на улице кукарекает петух.

С в и д р и г а й л о в. Пора.
Р о г о ж и н. Да, засиделись. Ну, чего, все объяснились с писателем, или у кого-то к вопрос остался?

Все молчат.

Р о г о ж и н. Уходим, раз так. А к тебе писатель я еще зайду. Один. Только тогда уж как следует с тобой поговорю. Как мужчина, так сказать, с мужчиной.

Герои направляются в сторону двери.

Д о с т о е в с к и й. Постойте!
Р о г о ж и н. Ну, чего тебе, писатель?
Д о с т о е в с к и й. А как там Алеша?
Р о г о ж и н. Удавился твой Алеша!
Д о с т о е в с к и й. Как?
Р о г о ж и н. А вот так! Удавочку смастерил, и пиши «прощай». Вот записку оставил. На, прочтешь на досуге.

Рогожин швыряет на кровать писателя записку.

Р о г о ж и н. Пойдем, князь, а то Настасья там одна без нас заскучает.
М ы ш к и н. А мне, Парфен, твоя речь понравилась. Ты в ней все грамотно, по совести рассудил. И без грубости лишней.
Р о г о ж и н. Ну, еще б не рассудил, столько лет ее готовил!..

Герои растворяются в предрассветной мгле.  Писатель бросается к записке.

Д о с т о е в с к и й. (Щурясь, читает.) «Бог есть, а все равно все дозволено. К чему жить?» 

Конец


Рецензии