для вдохновения

Тексты, по возможности с указанием авторства, которые будят (под)сознание


Когда будут раскрыты все тайны и утрачен последний смысл, мы останемся одни. На пустынном берегу.
// Том Стоппард. «Аркадия» (1993)


"Coffee... it's not a drink! It's a hug!" ©


Нужно носить в себе хаос, чтобы иметь возможность родить танцующую звезду. // © Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра


А теперь представьте, что вы впервые видите неистово звездное небо. ©



Символика голубой розы
В некоторых культурах голубые розы традиционно означают тайну, или достижение невозможно. Считается, что они имеют силу обеспечить своему владельцу молодость или исполнение желаний. Исторически сложилось так, что этот символизм проистекает из смысловых значений "языка цветов", который был популярен в светских салонах Викторианской эпохи.
В китайском фольклоре голубая роза означает надежду на успех в недостижимой любви.
Когда-то в переписке тайных обществ в конце письма указывалось - SUB ROSE - буквально "написано под розой", что означало повышенную секретность сказанного в послании..А еще барельефы из роз украшали дверные косяки в домах, где собирались к примеру, масоны, или другие братства. Это были не просто элементы декора, а ориентиры для встреч.
Был еще так же незавершенный роман Новалиса "Генрих фон Офтердинген" (Heinrich von Ofterdingen), который начинается с мечтаний главного персонажа о синем цветке. Это стало толчком для последующего использования этого символа в Европе, хотя там не сказано, что голубой цветок - именно роза :
"В основу произведения положена легенда об известном миннезингере XIII в. Генрихе фон Офтердингене. Внешняя событийная канва — это лишь необходимая материальная оболочка для изображения глубинного внутреннего процесса становления поэта и постижения Генрихом жизненного идеала, аллегорически изображенного Новалисом в облике «голубого цветка». Основную смысловую нагрузку несут на себе сновидения Генриха, рассказанные ему притчи, сказки и мифы.
Роман состоит из двух частей. Первая, завершенная, называется «Ожидание». Двадцатилетнему Генриху, ученику капеллана, снится сон о том, что он бредет по темному лесу, выходит к горам и в пещере находит непередаваемой красоты голубой цветок. Голубой цветок — это символ немецкой романтической поэзии, иными словами — чистой поэзии и совершенной жизни. Ему не удается досмотреть свой сон до конца, поскольку к нему в комнату заходит мать и будит его.
Вторая часть романа (её Новалис не успел закончить) называется «Свершение». Не успел он и оформить свою мысль о том, что все на свете: природа, история, война, обыденная жизнь — все превращается в поэзию, поскольку она и есть дух, оживляющий все сущее в природе, а Генрих наконец наяву должен был сорвать «голубой цветок» из своего сна."
В книгиах серии "Сага Льда и Огня" Джона Мартина, синие розы - или, как их еще называли, "зимние розы" - стали символом Лианны Старк и любви к ней принца Раегара, который был женат..Опять - совершенно невозможная, с точки зрения морали, любовь...И закончилось все войной и местью - голубые розы могут быть совершенно несчастливыми...
В царской России, "Голубая Роза" была названием для символистского движения в искусстве в начале ХХ века. Поэтика символизма, влечение к романтически-оккультным темам - главным для этих художников всегда оставался внутренний, символический слой искусства, проступающий за внешней натурной видимостью, стойкий привкус поэтической тайны, витающей в «иных мирах».
Голубые цветы символизируют причастность к высшей гармонии, которая открывается лишь взору избранных.
В старом фильме "Багдадский вор" (1940 года), синий цветок представлен как "Голубая Роза Забвения".
В японском фильме "Камен Райдер Кабуто :Быстрая Любовь Божия" (Kamen Rider Kabuto : God Speed Love ) можно часто увидеть золотого райдера Кавказуса с одной синей розой, которую он использует в качестве оружия.
Однако физический объект под названием "голубая роза" в природе отсутствует.


В драме Леси Украинки «Голубая роза»:
«Есть еще или, вернее сказать, была – любовь миннезингеров. То была религия, мистическая, экзальтированная; культ мадонны и культ дамы сердца слились воедино. То была любовь времен «голубой розы».
«Голубая роза» – это был символ чистой, возвышенной любви. В средневековых рыцарских романах часто говорится об этой розе, растущей где-то в «мистическом лесу», среди таинственных, символических растений. Проникнуть к ней мог только рыцарь «без страха и упрека», который никогда не имел нечистой мысли о своей даме сердца, никогда не бросил на нее страстного взгляда, никогда не мечтал о браке, а только носил в сердце образ своей единственной дамы, на руке ее цвета, на щите ее девиз, за честь ее щедро проливал свою кровь и как высшую награду считал ее улыбку, слово, цветок из ее рук. Таков был идеал «рыцаря голубой розы». Это любовь не нашего времени и не наших характеров; хотя, если есть что-нибудь в средних веках, о чем стоит пожалеть, то именно об этой «голубой розе». Есть и в наше время даже настоящие голубые розы, воспитанные учеными садовниками в оранжереях, но эти недолговечные создания больной культуры – продукт насилия над природой.»

Liebe, liebste Wunderblume
Любовь, самый дорогой чудо-цветок

    “Все минеться, одна правда зостанеться, як хтось стане високо-високо на горі, що звідти йому всі ведмеді здадуться малими. Не всі мають те, що хтось має, хтось має іскру в серці, вогонь в душі, се, може, не дає щастя, але дає щось більше і вище від щастя, щось таке, чому назви не має в людській мові. Правда ж? Правда?.. А якби тепер тут був хтось, та й ще хтось, вони йшли б разом на Черемош от-таки зараз, у сю темну-темну ніч, і слухали б, як вода шумить, і дивились би, як зорі пробиваються крізь темні хмари, і згадали б мовчки, не говорячи ні слова, все найгірше і все найкраще свого життя, погляди і руки стрівалися би в темряві і було б так тихо-тихо, дарма, що річка шуміла б…”
(Леся Українка, з листа до Ольги Кобилянської)



«Волшебница Шалот» (в других переводах «Леди Шалотт», «Волшебница Шелот») - баллада английского поэта Альфреда Теннисона (1809—1892). Стихотворение является основанной на средневековом источнике интерпретацией легенды из Артуровского цикла. Теннисон написал две версии «Волшебницы Шалот», первая была опубликована в 1833 году и состояла из двадцати строф, вторая, из девятнадцати, — в 1842 году. Стихотворение является интерпретацией легенды об Элейне из Астолата из Артуровского цикла в версии, приведенной в итальянской новелле XIII века «Donna di Scalotta». Ранний вариант баллады ближе к первоисточнику, чем поздний. В то время как итальянская новелла фокусируется на смерти леди и её прибытии в Камелот, Теннисон заостряет внимание на её изоляции в башне и решении несмотря на проклятие увидеть своими глазами настоящий мир, двух темах, которые даже не упоминаются в «Donna di Scalotta».
В поэме Теннисона «Волшебница Шалот» рассказывается история девушки по имени Элейн, на которой лежит проклятье: она обязана оставаться в башне на острове Шалот и вечно ткать длинное полотно. Шалот расположен на реке, текущей в Камелот. Никто не знает про существование Элейн, потому что проклятье запрещает ей покидать башню и даже смотреть из окна. Взамен у неё в комнате висит огромное зеркало, в котором отражается окружающий мир, и девушка занимается тем, что ткет гобелен, изображая на нём чудеса окружающего мира, которые ей удалось увидеть. Постепенно мир все больше захватывает её, а одинокое сидение в башне утомляет. Однажды она видит в зеркале, как сэр Ланселот скачет в Камелот, и покидает комнату, чтобы поглядеть на него из окна. В ту же секунду исполняется проклятье, гобелен распутывается, а зеркало трескается.
Элейн понимает, какой необдуманный поступок совершила, и бежит из башни. На берегу реки она находит лодку и записывает на ней свое имя. Она плывет по реке и поёт печальную песню, но умирает прежде, чем доплывает до Камелота, где могла бы обрести счастье и любовь. Когда её находят жители, Ланселот дивится, что это за прекрасная женщина.
В этом истории больше вопросов, чем ответов. Одинокая волшебница, над которой тяготеет загадочное проклятье (за какие такие прегрешения?) ткет  утра до ночи в своей башне. Все ее представление о мире – жалкие отражения, призраки, shadows of the world.  И погибает при попытке вернуться к жизни: стоит ей уступить соблазну взглянуть на прекрасного рыцаря, приходит в действие проклятие. Единственное, что ей остается  - отправится в путь навстречу своей судьбе, в надежде (напрасной) еще раз увидеть Ланселота.
Все эти образы пришлись в ту далекую романтическую эпоху ко времени. Неудивительно, что сюжет нашел такое воплощение в живописи...
Здесь есть и образ отшельника, творца, который может жить только в своем мире призраков и гибнет при столкновении с реальностью; и невозможная любовь, итогом которой будет не свадьба, а похороны; и тот единственный выбор (взгляд в зеркало), после  которого уже нет пути назад; и характерное для эпохи любование умирающей красотой. Главный же секрет успеха у  современников в том, что здесь сформулирован главный символ романтической любви: кульминация жизни, самое прекрасное, что можно пережить  – лебединая песня в лодке, по пути к своей любви и смерти. При полной уверенности в том, что смерть на этом пути будет ждать раньше, чем возлюбленный.

               
Натсукаши (natsukashii), японский — пустяковые вещицы, которые внезапно вызывают в памяти приятные и радостные воспоминания из прошлого.
Кеньятайму (kenjataimu), японский — это непродолжительный в жизни обычного мужчины посторгазменный период, когда его мысли не искажает половое влечение. И он в состоянии думать как настоящий мудрец.
Аподиопсис (apodyopsis), креольский — мысленно раздевать кого-то.
Кайрос (kairos), греческий — идеальный неуловимый решающий момент, который всегда наступает неожиданно и который создает благоприятную атмосферу для действий или слов.
Риэсфебер (resfeber), шведский — беспокойное состояние перед самым началом путешествия, в котором переплетаются тревога и ожидание. Также называют «туристической лихорадкой».
Сияж (sillage), французский — аромат, который задерживается в воздухе, след, оставленный на воде, впечатление, произведенное кем-то или чем-то, которое словно бы осталось в пространстве.
Джеамлиричд (sgiomlaireachd), ирландский — когда человек отвлекает тебя во время еды.
Тсудоку (tsudoku), японский — покупать книги, но не читать их.
Мёотохапия (my;t;h;pe;), финский — чувство стыда, испытываемое за нелепые и глупые поступки других.
Комореби (komorebi), японский — свет, проникающий сквозь листья деревьев.
Борборигумэс (borborygmus), греческий — громкое урчание в желудке.
Кафуней (cafun;), португальский — нежно гладить волосы любимого человека.
Назланмак (nazlanmak), турецкий — притворяться безразличным, когда на самом деле страстно чего-то желаете; говорить «нет», подразумевая «да».
Балтер (balter), английский — танцевать простодушно, без особого изящества или мастерства, но зато с удовольствием.
Волта (volta), греческий — праздная прогулка с друзьями по улице или набережной во время заката.
Койнойокан (koi no yokan), японский — чувство, что вот-вот влюбишься в человека.
Таценда (tacenda), латынь — вещи, о которых лучше хранить молчание.
Базорексия (basorexia), галисийский — непреодолимое желание поцелуя.
Мераки (meraki), греческий — душа, вдохновение и силы, которые человек полностью вкладывает в любимое дело.
Гроак (groak), баскский — уставиться на человека, пока он ест, в надежде, что он предложит вам кусочек.
Ареодярекпут (инупиак, один из языков эскимосов) — «обмен женами на несколько дней».
Баккушан (японский) — «девушка, которая выглядит сзади шикарно, но оказывается страшненькой спереди».
Шемомеджамо (грузинский) — бывает, что еда настолько вкусная и невозможно остановиться. В Грузии это слово означает «я случайно съел все это».
Илунга (луба, один из языков Конго) — «человек, который легко прощает оскорбление в первый раз, со скрипом прощает во второй и уж совсем никогда не прощает в третий».
Карелу (тулу, один из языков Индии) — «полоски на коже, оставленные слишком тесной одеждой или резинкой от трусов».
Кливидж (английский) — «ложбинка в декольте или между ягодицами».
Тсудоку (японский) — «купить книгу, но не дочитать ее до конца».
Палегг (норвежский) — название сэндвича, который сделан из «всего того, что было найдено в холодильнике».
Ведрите (словенский) — «укрыться от дождя и переждать его, чтобы спокойно идти дальше».
Кайакумама (японский) — «мама, которая неустанно толкает своих детей к успеваемости».
Пелинти (язык Республики Гана) — бывает, что вы впиваетесь в аппетитный кусок чего-либо, а он оказывается горячим. Выплюнуть неприлично. Вот вы, открыв рот, произносите что-то нечленораздельное. Вот для этого в Гане и существует данное слово.
Лайогеник (язык острова Ява) — слово, описывающее человека, который вам очень дорог, когда он где-то далеко, а когда рядом — абсолютно вам безразличен.
Куалункуизмо (итальянский) — состояние, когда вы настолько устали от того, что происходит в политике и обществе, что вам уже нет ни до чего дела.
Махж (персидский) — «прекрасно выглядеть после перенесенной болезни».
Муррма (вагиманский, один из языков австралийских аборигенов) — «нащупывать что-либо на дне ногами, стоя в воде».
Рхвэ (язык Тонго, Южная Африка) — слово, означающее сон в пьяном состоянии в одежде на полу.
Лагом (шведский язык) — состояние, когда «не слишком много и не слишком мало, но щепотки чего-то не хватает».
Панапоо (гавайский) — «чесать голову, вспоминая что-либо».
Сендула (лунда, один из языков Замбии) — «наткнуться в лесу на мертвое животное и смекнуть, что лев или леопард, возможно, еще где-то поблизости».
Уитваайен (голландский) — «ненадолго покинуть город и съездить в деревню, чтобы побыть на природе и подышать свежим воздухом».
Уликкесбилен (датский) — «автомобиль, который вечно попадает в аварии или ломается».
Вибафноут (чешский) — «неудачная попытка напугать кого-то, выскочив из-за угла».
Бокетто (японский) — «акт бессмысленного и продолжительного смотрения в даль».
Иктсуарпок (язык инуитов) — слово означает чувство ожидания и легкого волнения, когда вы все приготовили дома и ждете гостя или гостей, а он / они не идут.

Нам выпал век бессмысленного бега
По солнцу, запеченному в асфальт,
Поэзия замученного сленга
Игры в людей нам выпала. А жаль.
Но впрочем, нет. Не жаль. Карьера леса
В лесных пожарах, в остовах берез,
В горящих гнездах в заголовках прессы.
Нам выпало не время, а наркоз,
И кажется, он стал уже привычкой.
А значит, пока смелость есть, скорей,
Не помнишь, где-то здесь лежали спички?
Мы тоже станем солнцем этих дней.
Мы мир с тобой переживем и взвесим,
И я скажу, когда начнет темнеть:
«Ты самая красивая из песен,
Написанных на уличной стене».

//Аль Квотион


Вишня, миндаль, корица, пара кофейных зёрен. Облако в форме птицы. Горький имбирный корень. Вечер. Закат латунный. Хлеб без вина и соли. Тени людей – скульптуры. Книги на антресоли. Письма в больших конвертах. Боль под ребром и глубже.
Помнишь, я был [как Вертер] чувством немым простужен?
Время идет кругами. Вьюн овивает сосны. Ветер в оконной раме знает все наши вёсны. Знает все наши зимы, осени и пороги. Помнишь, идет до Рима только одна дорога? Мы уходили в горы, прятались за пшеницей.
Пряный осенний город. Облако в форме птицы.
Если бы знали, черти, как полюбить боялся. Мельницы крутит ветер. Письма слагают пальцы.
Время идет кругами. Я потерял начало. Небо бросает камни.
Вкус сентября и чая.
Мята и сок грейпфрута [привкус солёно-горький]. Здание института. Парты, шкафы и полки. Грозы. Зонты. Ботинки. Мир неопрятно ярок. Время работы рынка. Толстый цветной Икарус.
Вишня, миндаль, корица. Путанный мелкий почерк.
Боже.
Зачем ты снишься
каждой безумной ночью?  // Джек Абатуров


...кто прошёл свои университеты с дерзким сиянием в глазах галлюцинируя о трагедии Арканзаса и знаменитости Блейка среди знатоков войны...
...кто был изгнан из академий за безумие и начертание грязных од в глазницах черепа...
...кто всю ночь тонул в наркотическом сиянии Бикфорда всплывал и просиживал день над выдохшемся пивом в опустошённом Фугази, слушая треск страшного суда из атомного музыкального автомата...
...кто странствовал по вокзальной площади в полночь раздумывая куда пойти, и уходил, не оставляя разбитых сердец...
...кто вопил на коленях в подземке и его стаскивали с крыши а он тряс гениталиями и святыми манускриптами...
...кто лишь безостановочно икал пытаясь засмеяться и задыхался в рыданьях за перегородкой в турецкой бане когда светловолосый и обнажённый ангел приходил чтобы пронзить его мечом...
...кто плакал над любовными приключениями улиц с тележками полными слёз и плохой музыки...
...кто варил борщ и тортильи из гниющих зверей лёгких сердец лап хвостов мечтая о царстве чистого вегетарианств...
...кто прыгнул с Бруклинского моста и это действительно было и ушёл не узнанный и всеми забытый в призрачное оцепенение ресторанных аллей Чайнатауна и пожарные машины, без халявного пива...
...кто приехал в Денвер, умер в Денвере, вернулся в Денвер в тщетном ожидании, кто затаился и размышлял в одиночестве в Денвере и наконец уехал чтобы догнать Время, и теперь Денвер одинок без своего героя...
...кто падал на колени в безбожных храмах молясь за спасение друг друга за свет и груди, пока душа на мгновение не вспыхивала в волосах...
...кто создaвaл великие дрaмы суицидa в квaртирaх в кренящихся небоскрёбaх Гудзонa в голубом свете военных прожекторов луны и кто будет короновaн зaбвением...
...кто проносился сквозь стрaну зa семьдесят двa чaсa чтобы узнaть было ли у меня у тебя у него видение чтобы познaть Вечность...

Безумные бродяги и ангелы битники во времени, безвестные, но оставляющие слова что могут быть сказаны после их смерти,
и воскресающие перевоплощёнными в призрачных одеяниях джаза в златой тени горна выдувающие ради любви страдания нагого разума Америки eli eli lamma lamma sabacthani саксофонного соло заставлявшего город трепетать перед радио
с сердцем полным поэзии жизни вырванным из собственного тела годным в пищу тысячи лет.
// Аллен Гинзберг "Вопль"

А теперь слушайте очень внимательно. Вот вaм крaткий нaчaльный курс писaтельского мaстерствa:
1. Вaс будут читaть незнaкомые люди, и вaшa зaдaчa - сделaть тaк, чтобы они не жaлели о времени, потрaченном нa вaш рaсскaз.
2. Дaйте читaтелю кaк минимум одного героя, зa которого можно "болеть".
3. Кaждый персонaж вaшей истории должен к чему-то стремиться или чего-то хотеть, пусть дaже всего лишь стaкaн воды.
4. Кaждое предложение должно "рaботaть": либо рaскрывaть хaрaктер персонaжa, либо продвигaть действие.
5. Нaчинaть нaдо кaк можно ближе к концу.
6. Не бойтесь проявить себя сaдистом. Кaкими бы невинными и слaвными ни были вaши глaвные герои, пусть с ними случaются всякие ужaсы - чтобы читaтель увидел, чего они стоят.
7. Пишите для удовольствия лишь одного человекa. Если вы, обрaзно вырaжaясь, рaспaхнете окно и зaйметесь любовью со всем миром срaзу, вaш рaсскaз рискует подхвaтить пневмонию.
8. Дaйте читaтелям мaксимум информaции - и по возможности срaзу. Не нaдо держaть их в неведении. Читaтель не должен теряться в догaдкaх. Он должен срaзу понять, что происходит, где, когдa и почему - чтобы он смог сaмостоятельно зaкончить рaсскaз, если тaрaкaны сожрут последние стрaницы.
// Курт Воннегут "Табакерка из Багомбо".


Я встретился с Богом впервые в штате Висконсин, в начале осени,
Он много смеялся, курил, говорил, что Его, дескать, тоже бросили,
Говорил, не волнуйся, прорвемся, где наша не пропадала,
Я запомнил тогда глаза Его, цвета горечи и сандала.

Потом Он исчез - я не слышал о Нем года три, поменял два дома,
В третьем как-то подзадержался - авария, месяц глубокой комы,
Он появился в моей палате, как должное, принес цветы,
Ты, говорил, не умрешь в этот раз. Не ты.

После мы вместе пробыли шестнадцать месяцев, исколесили полмира,
Он говорил без умолку, рвал газеты, ругался, что люди творят кумира
Из каждого. Потом подолгу молчал, смолил за одной одну,
И, кажется, медленно шел ко дну.

Как-то расстались бездарно, Он вышел за сигаретами, а я - в Мадрид,
Тогда мне хотелось спрятаться, забыть, наконец, что и где у меня болит,
Там и пересеклись в предпоследний раз, я сразу Его узнал
Он был...Ну, Он был Богом. Где были мои глаза?

Такой получился расклад - Он стоит, прячет улыбку свою в ладонь,
Говорит "Мы давно не виделись, здравствуй, мой друг". Создает огонь
И прикуривает - как будто мы снова идем слушать новый рок,
Как будто и не было ничего. Будто бы Он - не Бог.

А я молчу, как последний дурак, сигарету изжевываю, покрываюсь потом,
Что мне сказать Ему, чтобы не вышло вычурно, не лебезить, проявить заботу,
"Здравствуй"-, мой голос срывается. Он хохочет, берет меня за плечо,
И через месяц уходит, прощаясь - "Увидимся мы еще".

Больше не виделись. Я не молюсь, не соблюдаю пост, не посещаю храм,
Я в Его честь курю, слушаю старый джаз, пью коньяк, хожу по Его следам,
И не тоскую совсем. Мне говорят, что сошел с ума, что совсем чудак -
Но Он мне сказал - мы встретимся. Будет так.

(с) Пушистый Вареник


Есть люди похожие на январь - они пахнут хвоей и любят снег,
когда тот укрывает плащом фонарь, любят лед, заковавший теченье рек.
В их груди - волшебные огоньки, каждый день с ними - будто бы Рождество.
В их кладовках пылятся шарфы, коньки. Они много пишут (все чаще в стол).

Есть люди, нежные как апрель - в их глазах расцветает зеленый луг,
в голосах позвякивает капель. Они не выносят холодных вьюг,
и сияют улыбками по весне, кормят в парке пшеном перелетных птиц.
С каждым палым листом им трудней, трудней, улыбки тихонько сползают с лиц.

Есть люди, горячие, как июль - они взглядом способны топить асфальт,
Заколдованы доброй душой от пуль, и способны цвести среди голых скал,
одевая лесами отвесный склон. Их коленки расшиблены до крови,
каждый из них - босоног, влюблен, и болезненно уязвим.

Есть люди шуршащие сентябрем - они любят страницы старинных книг,
и луч света, чертящий дверной проем, яблочный сидр и яркий блик
на пруду, желтый лист в дождевой воде. Носят смешные шарфы, пальто.
Они вечно лохматы, полны идей (но, как январи, они пишут в стол).

***
А во мне полыхает огонь октября, живущего кашлем в пустой груди,
опавшие листья внутри горят, горькой памятью, брошенной позади,
под тяжелые крики вороньих стай, бьющихся мерно в мое стекло...
а ты - сумасшедший и пьяный май, дарящий живительное тепло.

7 сентября 2015 года © Veda Heather

“шибуми”– это нечто тонкое, неуловимое, то, что таится под внешней, видимой сущностью вещей. Это понятие настолько точное, что оно не нуждается в изяществе, настолько истинное, что ему не нужно быть реальным. Шибуми – это понимание, более глубокое, чем знание. Красноречивое молчание. В поведении – это сдержанность без стыдливости. В искусстве, где дух шибуми принимает форму “саби”, – это утонченная простота, выразительная краткость. В философии, где шибуми возникает в виде “уаби”, это спокойствие духа, которое далеко от пассивности; это бытие без жажды становления. А в человеческой личности это… Как бы это выразиться? Власть без подавления? Без господства? Нечто в этом роде." (Треваньян)

Сибуми — японский термин для эстетики простой и ненавязчивой красоты. Ассоциируется с терпким, вязким вкусом, подобным хурме — в противовес сладкому, приторному.
Сибуй — это первородное несовершенство и разумная сдержанность.
Понятие «сибуй» применимо и к людям — характеризует глубину, простоту, внутреннюю силу - в отличие от красивости, прилизанности, приукрашенности, вычурности.
Сибуй - это красота простоты плюс красота естественности. Это не красота вообще, а красота, присущая назначению данного предмета, а также материалу, из которого он сделан. Кинжал незачем украшать орнаментом. В нем должна чувствоваться острота лезвия и добротность закалки. Чашка хороша, если из нее удобно и приятно пить чай и если она при этом сохраняет первородную прелесть глины, побывавшей в руках гончара. При минимальной обработке материала - максимальная практичность изделия - сочетание этих двух качеств японцы считают идеалом.
// Овчинников В.В. Ветка сакуры

Мир полон магических вещей, терпеливо ждущих, когда наши чувства станут острее.
© У.Б. Йейтс

Медитация – это тяжёлая работа. Она требует наивысшей формы дисциплины – не соответствия традиции, не имитации, не послушания, но дисциплины, которая приходит через постоянное осознание – постоянное осознание не только связанных с вами вещей внешне, но также и внутренне. Поэтому медитация – это не деятельность в изоляции, но действие в повседневной жизни, которое требует сотрудничества, чувствительности и разумности.
 Без закладывания фундамента праведной жизни медитация становится эскапизмом (побегом от реальности) и поэтому не имеет никакой ценности вообще.
Праведная жизнь – это не следование социальной этике, но свобода от зависти, жадности и стремления к власти – качеств, все из которых порождают вражду. Свобода от них приходит не через деятельность воли, но через осознание этих качеств через самопознание.
Без познавания действий высшего "Я" медитация становится чувственным возбуждением и поэтому практически не имеет смысла.
     /Кришнамурти "Медитации"

 
Мой ангел-хранитель – немного скептик,
Такой же, как я сама.
Насыпаны перья в тугой конвертик,
Откроешь – придет зима.
Он скажет насмешливо: "Нужен кальций,
Вот - крылья уже не те...”
Коснется губами замерзших пальцев,
И скроется в высоте.
Он знает, что я по нему скучаю
И снова придет чуть свет.
Заварит на кухне покрепче чаю,
Поправит упавший плед,
Присядет устало у изголовья
И тронет меня за нос.
“Не спишь?” Хитрый прищур сквозит любовью.
“Варенья тебе принес.
Ты знаешь, вчера вызывали к Богу,
Ругали тебя опять.
А я им сказал – не судите строго,
Ну что с нее, глупой, взять?
Вы дайте ей чуточку вдохновенья
И будет не до грехов
И Бог передал мне с собой варенья
Для лучших твоих стихов”.
Смеется лукаво. Совсем не верит
В чудесную эту чушь.
Холодной ладонью мой жар проверит,
Вздохнет, поплетется в душ.
Вернувшись растянется в старом кресле,
Допьет свой остывший чай,
И мой недочитанный томик Гессе
Заложит пером с плеча.

© Маргарита Архипова

 

Когда устанешь от бесконечного самоанализа, позвони мне, потанцуем.

// Анриетта Лардан

Позвони / Анриетта Лардан
Когда устанешь от бесконечного анализа, позвони мне, потанцуем.
Когда устанешь от боли в печени, позвони, я ее облегчу.
Когда устанешь терпеть едкость кислоты на щеках, позвони, я тебя рассмешу.
Не пройдет, я знаю, но непременно станет легче.
Ты поделишься своей болью, эту ценность я сберегу.
Ни черта не станет легче, но ты сможешь и я смогу –
Скажем что-то вроде крикливого отрицания,
Это свобода или бунтарство?
И на долго ли боль нас будет терпеть,
Станет ли для нас страдания искусством воплощения?
Кому будут нужны после нашего эпичного ухода
Наши фееричные недомогания-боли?
Когда устанешь терпеть, позвони, я дышать буду в трубку,
И, может, ты отойдешь от края крыши.
Я отсчитаю мерно сто вздохов и лишь один выдох.
Минорно и так убого понимать, что ничто наверняка невозможно.
Когда устанешь от самоедства и дьяволов внутри, позвони, я их разгоню, сожгу на раз-два-три.
Ты считай мои шаги, я все равно где-то рядом.
Если ты не захочешь звонить, будучи в беспорядке, я буду болеть твоей же болью.
Облегчу или нет, но буду молиться,
Все принципы прахом и мораль как устаревший свод законов,
Если в дорогом мне человеке тлень-печаль,
Я буду за этого человека бороться.

Меритокра;тия (букв. «власть достойных», от лат. meritus «достойный» + др.-греч. ;;;;;; «власть, правление») — принцип управления, согласно которому руководящие посты должны занимать наиболее способные люди, независимо от их социального происхождения и финансового достатка.


// Кот Басё: Приходили страждущие, просили не о мудрости, доблести, чести, силе, не о ветре попутном, огне внутри, об одном молились - ну повтори. Обходили жертвенник, тёрли камень, темноту исследовали руками, укрывали камеры под плащом, на земле царапали: дай ещё. Солнце спать уходит и тени будит, вот сейчас мы круг обойдём - и будет, кто-то встанет за нами - щитом, крылами, ибо мы ни на что не способны сами. Нам бы в новые дали в другой одежде, будет свежая кровь - заживём как прежде, мы не просим о мудрости, чести, силе, к нам спускались ангелы - перебили.
И молчала скала, и земля молчала, ибо тот, кто приходит начать сначала, просит новой правды своей судьбе, ничего не ведает о себе.
Проснись, взгляни на холод и дожди, на здания, бредущие сюда, на провода - их взглядом проводить и осознать, что осень - навсегда. Взгляни на дом, пустой и неживой, казенный, желтый, окнами во двор, на женщину, что станет не женой, но той, что не изменит ничего. Взгляни на сахар инея - стекло отчаянно болеет ноябрем. Все было бы другим, но не могло. Приходит осень. Мертвых уберём.
Приходит осень, в сумраке окна горит огонь и люди говорят, и дом им - свет, укрытие, стена от темных дел любого ноября, и дом им рай, и детский звонкий смех, и пряный чай, и верное плечо. И стороной всегда проходит смерть, которой здесь от счастья горячо. Проходит, улыбаясь темноте, с достоинством проигрывая бой.
Самайн переживают только те, кто вовремя укрыл себя в любовь.
Он ищет музыку во всем- в кофейных чашках, в медных крышках, и дерево, и камни слышит, и каждый звук в себе несёт. Играя на любом столе, руле, стекле, колене, книге, он состоит в великой лиге несущих истину земле. И, наблюдая этот свет, причастность, таинство и чудо, я знаю, кто он и откуда и почему не человек. И как, рождённый от людей, он неподвластен их законам, хозяин огненных драконов, летящих в вечной темноте. Я знаю боль его и страсть, созвучия, аккорды, песни, ступени древних нотных лестниц, сегодня, завтра и вчера. Он ищет музыку во мне, но кажется, не в этом дело. В его руках звучит не тело, а то, чему названий нет. И отдаваясь высоте - сверхзвуковой и безупречной - я становлюсь ему не речью, но музыкой небесных тел.



У всего есть предел: в том числе у печали.
Взгляд застревает в окне, точно лист — в ограде.
Можно налить воды. Позвенеть ключами.
Одиночество есть человек в квадрате.
Так дромадер нюхает, морщась, рельсы.
Пустота раздвигается, как портьера.
Да и что вообще есть пространство, если
не отсутствие в каждой точке тела?
Оттого-то Урания старше Клио.
Днём, и при свете слепых коптилок,
видишь: она ничего не скрыла,
и, глядя на глобус, глядишь в затылок.
Вон они, те леса, где полно черники,
реки, где ловят рукой белугу,
либо — город, в чьей телефонной книге
ты уже не числишься. Дальше, к югу,
то есть, к юго-востоку, коричневеют горы,
бродят в осоке лошади-пржевали;
лица желтеют. А дальше — плывут линкоры,
и простор голубеет, как бельё с кружевами.
// «К Урании»
И. К.

Так вот : живешь - хлеб жуешь, читаешь , переворачивая бесчисленное количество страниц и кажется, что и то читал, и се... И редко уже удивляешься и вдруг ...

 

"…Так воздух испаряется,
едва
помножишь одиночество на два,
на две души,
на два бездомных тела,
на тишину, уснувшую несмело
на аспидной поверхности окна,
в котором нет ни воздуха, ни дна,
в котором ледяной хрусталь бессонниц
ворует жизнь, присев на подоконник,
высасывая дух из-за плеча
соломиною лунного луча,
там сердце, зарифмованный кузнечик,
в беспамятстве играет в чет и нечет,
там, вымокнув в муке и молоках,
поселятся туманы на висках,
и там сентябрь, напившийся до жути,
грозит в окно парами красной ртути.
…но медленно ложишься на кровать,
…уснуть, проснуться,
снова воровать
у этих стен таинственных и плоских
согласных стон и гласных отголоски,
и платья шить из этого добра,
озвучивая призраков парад.
и там неважно,
крой ли то немецкий
или хитон монаший, или светский,
им нужен кров,
…истлевшая душа
жива, пока ей память ворошат,
и от одной отчаянной молитвы
срастутся вены, порванные бритвой,
…и встанет Лазарь, и начнется ход,
пружина ахнет, и качнется свод,
…и кто-то там в сиреневом кафтане
потрёт ладоши, лежа на диване,
подвесив ключ ото всего на свете
на гвоздь, который ничего не весит…"

// стихи Ю. Метелкина
 


А перед тем, как отправиться в Вечность
Будет примерка на человечность.
Все мы друг другу портными случимся,
Что накроили, в то облачимся.

Только не плачьте. Пожалуйста верьте:
Мы не нагими достанемся смерти.
Тело оставив, оденем одежды
Из милосердия и надежды.

Шейте друг другу наряды из ласки,
Красьте любовью их в яркие краски.
Ближним тепла не жалея и хлеба,
Не для земли шейте ризы, для неба.

Путь свой земной, как стежки совершая,
Шейте для Вечности, телом ветшая.
Шелком добра, не линялым во веки,
В жизнь облачайтесь душой, человеки.

// Ирина Вязовая Быковская

"С изобретением денег лидийцами в седьмом веке до Рождества Христова появилась масса возможностей извлечения прибыли, а там, где прибыль, там и люди, пуще всего на свете желающие ее извлекать.
Там же, где из денег можно извлечь больше денег, чем из чего бы то ни было другого, усилия государства, как правило, направляются на увеличение производства все тех же денег, в которых общество, вообще говоря, и не нуждается, если оставить в стороне покупку предметов потребления, необходимых для поддержания здоровья и физического благоденствия, а также приобретение досуга для размышлений. Всякий раз, когда денег появляется больше, чем требуется для приобретения продуктов, они расходуются на приобретение еще большего количества денег. Банки становятся преобладающей в обществе силой, число юристов и бухгалтеров возрастает, а само общество оказывается дезорганизованным и ослабевает в военном отношении.
Появляется множество людей, которые процветают в подобном финансовом окружении, и еще больше тех, которые могут совершенно свободно катиться к чертовой матери."
// Джозеф Хеллер.  Вообрази себе картину. (1988)

говорят тебе: "одевайся! обувайся! бери рюкзак! в море Чёрное и до Карса или Ялты [а там – в Судак]. что за слово еще "границы"? одевайся и улетай. Грац, Рейкьявик, Берлин и Ницца – пусть в наушниках будет Гайдн. съешь с утра леденец с ментолом, выпей крепкий брусничный чай. и по улицам-коридорам отправляйся в июльский рай.
возвращайся почти женатым с тусклой ссадиной на щеке. чтобы запах лаванды с мятой прочно спрятался в рюкзаке. полюбившим закат и Баха, книги Шлинка и чёрный чай.
мы в кафе с тобой выпьем латте,
вспомним турков и англичан,
реки, крепости и озёра,
безупречную ткань небес.
как три дня проходили горы
и огромный зелёный лес.
как смотрели в ночи на звезды
и луны бесконечный шар.
на границе, обняв березу,
хохотали, едва дыша.

одевайся! отходит поезд через 77 минут. как у Бродского – прямо к морю,
не разжав для приветствий губ".
(с) Джек Абатуров

Мир является проявленным сознанием. Корпускулярно-волновой дуализм, теория наблюдателя.
Вселенская матрица, макс планк, бор, вернер гейзенберг - мир существует как бесконечное число перекрывающих друг друга возможностей. Копенгагенская интерпретация бора и гейзенберга - наблюдающее сознание превращает летящий фотон в одну из квантовых возможностей. То есть в реальность воплощается та версия событий, на которой сфокусировано внимание наблюдателя. Всё сущее взаимосвязано и бесконечно.
Квантовый суп. Сознание определяет бытиё.
Танец шивы и большой взрыв. Парвати


Видеть светящихся счастьем, - в соленых брызгах, в свете ночных фонарей, в васильковом поле. Где бы вы ни были, видеть, на этот вызов не отвечать себе ни тоской, ни болью, воспринимать - как должное, по заслугам, быть в стороне, в опале, в своей пустыне. Переворачивать камни, идти за плугом, ждать, когда на рассвете песок остынет. Что я здесь делаю? Ветер сухой и жаркий, здесь не растет давно никакое семя. Но есть горизонт, и мне никого не жалко, есть горизонт, и я расстаюсь со всеми. Ибо за ним - оазисы и приливы, нездешнее небо, его неземные птицы.
Счастье мое осторожно и терпеливо.
Мы с ним договорились не торопиться. // Кот Басё

Все величие мира заключается в этом дне, в том, что каждый сделал свой выбор, пришла пора. Весна состоит из смыслов, которых отныне нет, из двух берегов и взорванных переправ. На берегах собираются люди, разжигают свои костры, к лету вырастут первые города, ключицы наших причалов обнажены, остры, но мы до них не дотронемся никогда. Скоро здесь проведут границу, часовые — во имя верности — пояса. Нам положено только по памяти воссоздавать черты. Подвергай сомнению все, о чем я сейчас сказал, ибо там поднимается город, в нем остаешься ты. У тебя будут сходни, канаты, цепи с крестами маленьких якорей, иногда — далекое эхо, как призрачный тихий зов. Построй вокруг города стену — не будет ее верней. Услышишь, как шепчет эхо — запри себя на засов.
Все величие мира заключается в этом дне, вот он разливается алым, сочится из свежих ран.
Наша река над временем - сплошной оголенный нерв.
Но больше нет этих чертовых переправ.

Запри меня на засов, услышь далекое эхо, призрачный зов. Строить ли стоит мосты, которые в сотый раз сожжены? Строй из белого камня, закаленного солнца, вырой ров. Наполни водой заговоренной, от бед и коварных врагов. Открой глаза, вокруг посмотри, часовой моей души. Избавь. Сохрани.
У Марии Терезии было 17 детей. Это можно забыть, потому что она ни при чём. Мы идем, задыхаясь от счастья, в своей пустоте, где прекрасно соседствуют нынче и ангел, и черт. Заслужившим покой обещают особые дни - вне времен и прогнозов, без точных паролей и дат. Выходи не молчать со мной и говори находить эти храмы, каналы, мосты, города, провода. Нас вернули из сумрака в май, словно в северный порт - обвести вокруг пальца и площадь, и тех, кто на ней. Здесь история музыкой бьет из гитарных аорт, и горят фонари, и вода изнывает в огне. Разбуди меня - там, где сегодня не знают о нас, расскажи, что нам стоит оставить у края реки. И когда я проснусь, не исчезни из этого сна - пишут новые песни, но больше не пишут таких. У Марии Терезии было 17 детей, мы стирали их всех - поименно, пока не нашли в нашей памяти место тому, что звучит в пустоте, что горит над Невой, отпустившей свои корабли.

На постоялых сумрачных дворах, где люди - прах и будущее - прах, где чай остывший отражает вечность, и Млечный Путь свою теряет млечность, рассеивая свет в белесый страх, на деревянных нарах, как в норе, спят слуги логарифмов, теорем, логических задач и уравнений, никто из них не прав, никто не гений, никто не чемпион в своей игре. Спят сброшенные с лунного моста, узнавшие: теория пуста, нет истинных путей в ментальных картах, у лучших схем всегда плохая карма: все шло по плану, дальше - пустота. Им снится хаос - выйти и суметь владеть цветами, звуками владеть, в гармонии безумия искать их, им снится то, что всех однажды схватит за горло песней - крепкой, словно смерть. Но просыпаясь в комнате пустой, они идут друг к другу на постой и тянут лямку времени тугую, в уме с чужим бессмертием торгуясь, не в силах жизни получить простой.
 // Кот Басё
Какое лето вылеплено из глины, янтарной патокой собрано в чашу дня. Здесь по утрам приходишь к себе с повинной за то, что свету этому изменял, живешь в посте, в труде, в чистоте сердечной, не помышляя больше о суете. И кажется, что лето пребудет вечно — пресветлых снов достойным, благих вестей.
Но колокол под ребрами дышит гулко, и вторит шагу, взбалмошен и упрям.
Мы встретимся в излучине переулка на берегу холодного ноября.
Калитка скрипнет, пёс поднимет вой. Да что ты брешешь, глупый, Бог с тобой, соседи проследят - распустят слухи. Не дело это - в лес ходить к старухе, и страх, и грех, вернуться бы живой.
Село, погост, березы на гробах, иди, куда ведёт тебя судьба, околица, стволы, лесная чаща. Кто ищет, говорят, всегда обрящет, но говорят ещё: судьба слепа.
В лесу огнём отмечен старый ствол, старуха промышляет колдовством, который век из чащи не выходит. Над ветхим домом птицы хороводят и крыльями касаются его.
Ну что стоишь, пришла - так заходи, такую боль пригрела на груди, немудрено, что душит нестерпимо. В былое время был тебе любимым, а нынче тянет - только погляди.
Луна взошла, теперь твоя пора, так доставай его из-под рёбра, как достают занозу, что гноится. Кто жил с таким - и смерти не боится, но смерти нет - закончилась вчера.
Как задышала - ишь, превозмогла, была заноза - что твоя игла, теперь сердечко видно сквозь прорехи. Цветы, полынь, коренья и орехи - ты, дочка, пей, забудешь, где была. В село вернешься, снимешь урожай, а с холодами в город поезжай, в богатый дом да долгою дорогой. А в городе придёт тебе подмога и нежностью излечится душа.
Калитка скрипнет, пёс поднимет вой, и месяц не у нас над головой качнется в такт и снова затаится. И шар земной плывет, и рвутся птицы туда, где лес пылает огневой.
Не отмолить, а потому молчим, у нашей боли не было причин закончиться - опасное наследство. Но бабка знала действенное средство: твоё к тебе вернулось, получи. Оно войдёт - кинжалом ли, костром - и навсегда осядет под ребром - гореть, болеть, тянуть живые силы. Проклятие любви невыносимо.
Свежо предание.
Предательство старо.

Говоришь, говоришь, но слова все равно не те. Задержать дыхание, укрывая тебя собой, стоя над бесконечностью на головокружительной высоте, глядя на рассыпающийся прибой. Кем мы приходимся друг другу, миру, каждому новому году в календаре, людям, появляющимся внутри? Время идет по кругу, его эфиры в апреле и в январе, стихи переходят ночами в большой ретрит. Демиурги были отчаянны и безумны, бесстрашны и влюблены. Они лепили нас из тысячи почему. Мы производные, сумма, наши вены оголены, как провода, протянутые сквозь тьму. Чтобы ни было, я остаюсь тебе маяком, током и соком, утоляющим жажду дня.
Ни словом божественным, ни человеческим языком
не объяснить
неотделимости
от меня. // Кот Басё

Дословный перевод молитвы Отче Наш с арамейского языка:

О, Дышащая Жизнь,
Имя Твоё сияет повсюду!
Высвободи пространство,
Чтобы посадить Твоё присутствие!
Представь в Твоём воображении
Твоё «Я могу» сейчас!
Облеки Твоё желание во всякий свет и форму!
Прорасти через нас хлеб и
Прозрение на каждое мгновение!
Развяжи узлы неудач, связывающие нас,
Как и мы освобождаем канатные верёвки,
которыми мы удерживаем проступки других!
Помоги нам не забывать наш Источник.
Но освободи нас от незрелости не пребывать в Настоящем!
От Тебя возникает всякое
Видение, Сила и Песнь
От собрания до собрания!
Аминь. Пусть наши следующие действия произрастают отсюда.

А если переводить дословно:

Abwoon d'bwashmaya
Nethqadash shmakh
Teytey malkuthakh
Nehwey tzevyanach aykanna d'bwashmaya aph b'arha.
Hawvlah lachma d'sunqanan yaomana
Washboqlan khuabayn aykana daph khan shbwoqan l'khayyabayn.
Wela tahlan l'nesyuna ela patzan min bisha.
Metol dilakhie malkutha wahayla wateshbukhta l'ahlam almin.
Ameyn.
Abwoon d'bwashmaya (Офицальный перевод: Отче наш!)

Дословный: Abwoon переводится как Божественный родитель (плодотворная эманация света). d'bwashmaya – небо; корень shm – свет, пламя, божественное слово, возникающее в пространстве, окончание aya - говорит о том, что это сияние происходит повсеместно, в любой точке пространства

Nethqadash shmakh (Официальный перевод: Да святится имя Твоё)

Дословный:Nethqadash переводится как очищение или предмет для выметания сора (очистить место для чего-то). Shmakh – распространение (Shm – огонь) и отпускание внутренней суеты, обретение тишины. Дословный перевод – очищение пространства для Имени.

Teytey malkuthakh (Официальный перевод: Да приидет Царствие Твоё)

Дословный:Tey переводится как приди, но двойное повторение – означает взаимное желание (иногда – брачное ложе). Malkuthakh традиционно переводится как царство, символически – плодотворящая рука, сады земли; мудрость, очищение идеала, делание его личностным для себя; прийти домой; иньская (созидающая) ипостась огня.

Nehwey tzevyanach aykanna d'bwashmaya aph b'arha.(Официальный перевод: Да будет воля Твоя и на земле, как на небе)

Дословный: Tzevyanach переводится как воля, но не сила, а желание сердца. Один из переводов – естественность, зарождение, дарование жизни. Aykanna означает постоянство, воплощение в жизни. Aph – личная направленность. Arha – земля, b' – означает живая; b'arha – соединение формы и энергии, одухотворённая материя.
Hawvlah lachma d'sunqanan yaomana (Официальный перевод: Хлеб наш насущный дай нам на сей день)

Дословный:Hawvlah переводится как давать (дары души и дары материальные). lachma – хлеб, необходимое, насущное для поддержания жизни, понимание жизни (chma – нарастающая страсть, возрастание, увеличение). D'sunqanan – нужды, то, чем я могу владеть, сколько я мог нести;yaomana – необходимое для поддержания духа, жизненная сила.

Washboqlan khuabayn aykana daph khan shbwoqan l'khayyabayn.
(Официальный перевод: И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим)
Дословный:Khuabayn переводится как долги, внутренние накопившиеся энергии, разрушающие нас; в некоторых текстах вместо khuabayn стоитwakhtahayn, что переводится как несостоявшиеся надежды. Aykana – отпускание (пассивное добровольное действие).

Wela tahlan l'nesyuna (Официальный перевод: И не введи нас в искушение)

Дословный:Wela tahlan переводится как «не дай нам войти»; l'nesyuna – иллюзия, тревога колебания, грубая материя; символический перевод – блуждающий разум.

ela patzan min bisha.(Официальный перевод: но избавь нас от лукавого)

Дословный:Ela – незрелость; символический перевод – несоответствующие действия. Patzan – развязать, дать свободу; min bisha – от зла

Metol dilakhie malkutha wahayla wateshbukhta l'ahlam almin.(Официальный перевод: Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки.)

Дословный:Metol dilakhie переводится как идея владения чем-либо, приносящим плоды (вспаханная земля); malkutha – царство, царствие, символический перевод – «я могу»; wahayla – понятие жизненной силы, энергии, настройка в унисон, поддерживающая жизнь; wateshbukhta – слава, гармония, Божественная сила, символический перевод – порождающий огонь; l'ahlam almin – от века к веку.

Ameyn. (Официальный перевод: Аминь.)

Ameyn – проявление воли, утверждение, приношение клятвы. Вселяет силу и дух во всё созданное




Анонимная аллегорическая поэма XIII века о «Свадьбе Семи Искусств и Семи Добродетелей». В этом сочинении Госпожа Грамматика выдаёт замуж своих дочерей — Диалектику, Геометрию, Музыку, Риторику и Теологию, после чего к ней приходит Дама Физика (тогдашнее название медицины) и также просит найти ей мужа, получая от Грамматики недвусмысленный ответ: «Вы не из нашей семьи. Ничем не могу вам помочь».

«Уверенна, это победа,» - говорит она, передвигая свою последнюю фигурку. Она не смотрит на доску. Она дерзко улыбается тебе, ее глаза изучают твое лицо в ожидании реакции.
Твоя рука накрывает ее до того, как она отпускает пешку.
«Определенно» - отвечаешь ты – «Это победа». Ты поднимаешь ее руку, разворачивая ладонью к верху в своей. Этой рукой она держит меч. И твои пальцы скользят по старым мозолям вдоль ее пальцев, через ее ладонь. Ты поднимаешь глаза на ее лицо. Она больше не улыбается. Губы слегка приоткрыты, взгляд устремлен на выводимые твоими пальцами узоры. Ты проводишь ногтем по одной из длинных линий на ее ладони и слышишь прерывистый вздох.
«Какая прекрасная ладонь мечника…» - мурлычешь ты, перед тем как поднести ее бледную ладонь к губам и задержать там. Ее дыхание сбивается. Ты целуешь кончики ее большого и указательного пальцев, сжатых вместе. Затем мягко касаешься кожи ее запястья, предплечья, сгиб локтя. Одним движением ты приближаешься к ней в обход доски, на которой недавно были разбиты твои войска. Твоя рука обхватывает ее запястье, и чувствуешь как ее пульс ускоряется быстрей, быстрей.
Ты ведешь своим носом по ткани ее тоги, скрывающей ее плечо. Твои губы – сейчас мягкие – мягко прижимаются к нежному изгибу у основания ее шеи.

Кассандра особенная. Кассандра считает цветами — семерка — фиолетовый, шестерка — индиго, пятерка — синий. Кассандра думает музыкой, чувствует завтраки, слышит запахи.
Она иррационально боится пельменей, она ненавидит детей. Она мечтает стать вьетнамкой. Она спасает этот мир дважды до пятницы.
Кассандра наивна и невинна. Кассандра рыжевласа. Кассандра синеока. Кассандра — прекрасный принц.
Кассандра умирает.
Эстрелья тоже особенная. Она видела так много, а теперь так мало. Она обошла весь мир, а теперь не выходит за забор. Она ни о чем не мечтает, она ничего не боится. Она тот, кем должна быть.
Эстрелья мажет свою бледную-белую кожу черной грязью. Она распускает черные волосы, она смотрит черными глазами. Эстрелья видит душу, Эстрелья смотрит в сердце.
Эстрелья бессмертна.
Но Эстрелья умирает каждую секунду, когда рядом Кассандра и каждую секунду без Кассандры. Она тонет в ее глазах цвета пять с переливами в шесть, пачкается красками ее цифр и уравнений. Эстрелья задыхается от завтрачных запахов ее слов и глохнет от музыки ее мыслей. Она сгорает от взгляда на её солнце-волосы и дрожит от прикосновений бархата её кожи.
Эстрелья умирает рядом с Кассандрой, но не позволит ей умереть рядом с собой.

Если человек лишен чувства юмора, значит, было за что. ©
Общественное мнение формируют не самые мудрые, а самые болтливые. ©

Ты выучишь другие языки, ты вспомнишь их, как вспоминают предков, твой древний дар, пронзительный и редкий, их оживит движением строки. Ты выучишь другие имена, ты вспомнишь их по строгости созвучий, их долгий слог, протяжный и певучий, как эль густой, испробуешь до дна. Ты выучишь другие голоса, ты вспомнишь их, как шепот колыбельной, ты станешь сильным, искренним и цельным, когда Она поверит в чудеса.
Честней всего – очнуться на краю, узнать себя, оставленного всеми, и по следам легко пойти на Север, где о тебе, неведомом, поют. И с каждым шагом выпускать из рук свои пути, повадки и приметы…
Ты понял все, но помолчим об этом, пока строка заканчивает круг.  // Кот Басё

Слово «Аминь» произошло от еврейского слова «Амен», которое переводится «да будет так» (Иеремия 11:5). Ранее оно было заимствовано из еврейских ветхозаветных текстов, перешло в греческий и латинский переводы Нового Завета, а затем – в русский язык практически без изменения.
В еврейском языке «Аминь» имеет тот же корень, что и слова, обозначающие «твердый», «надежный», «постоянный»,  «вечный», «верить» и «доверять», «правдиво» или «истинно».
Слово "Аминь" является упрощенным вариантом мантры «Аум». Оно тоже связано с созиданием, но относится главным образом к его завершающей стадии. Оно подобно точке в конце предложения.
Иудейские, мусульманские и христианские молитвы заканчиваются словом "Аминь". Внутреннее значение слова «Аминь», «Ом», «Аум» – "во имя Бога, да будет так". ©


зеркало Тролля - Его осколки могли превратить сердце в кусок льда и заморозить душу
"Так вот, жил-был тролль, злющий-презлющий; то был сам дьявол. Раз он был в особенно хорошем расположении духа: он смастерил такое зеркало, в котором все доброе и прекрасное уменьшалось донельзя, все же негодное и безобразное, напротив, выступало еще ярче, казалось еще хуже. Человек же с таким осколком в глазу начинал видеть все навыворот или замечать в каждой вещи одни лишь дурные стороны, - ведь каждый осколок сохранял свойство, которым отличалось самое зеркало."
Когда зеркало разбилось, "Миллионы, биллионы его осколков наделали, однако, еще больше бед, чем самое зеркало. Некоторые из них были не больше песчинки, разлетелись по белу свету, попадали, случалось, людям в глаза и так там и оставались.
Человек же с таким осколком в глазу начинал видеть все навыворот или замечать в каждой вещи одни лишь дурные стороны, - ведь каждый осколок сохранял свойство, которым отличалось самое зеркало.
    Некоторым людям осколки попадали прямо в сердце, и это было хуже всего: сердце превращалось в кусок льда" // "Cнежная королева" Андерсен

Владей собой среди толпы смятенной  // Редьярд Киплинг, в переводе Михаила Лозинского



Игра чувств
Я часто встречал людей, увлекающихся благовониями, которые в то же время по собственному признанию не могут распознавать и различать некоторые запахи. Как можно развить свою обонятельную чувствительность?
Мы постоянно используем наши чувства для познания видимой реальности мира, в котором живем. Наша повседневная жизнь наполнена поисками чувственных радостей и удовольствий, в человеческой сфере и в сфере ощущений.
Рассуждая в широких категориях, мы можем разделить природу наших пяти чувств на физическую и химическую. Глаз воспринимает свет, ухо улавливает колебания звуковых волн в воздухе, тело непосредственно соприкасается с объектами – всё это чувства физической природы. Чувства химической природы возникают, когда молекулы в воздухе, которые мозг интерпретирует как запахи, попадают на слизистую нашего носа, когда множество рецепторов языка позволяют нам ощутить соленый, горький и сладкий вкусы.
Существует и «шестое чувство» - это состояние нашего сознания. Наше сознание всегда неустойчиво, как огонек свечи на ветру, постоянно движется, колеблется, перескакивает между состояниями осознанности и неосознанности, мечется, оказываясь то в прошлом, то в будущем, то в настоящем. Помимо этого, сознание ответственно за анализ различных ощущений, поступающих из остальных органов чувств.
В ходе восприятия чая чувства могут взаимодействовать на следующих уровнях:
• Визуальная эстетика обстановки, утвари, чайных листьев и процесса заваривания.
• Приглушенные звуки кипения воды; лопанье пузырьков при выходе воздуха из исинского чайника при заваривании.
• Звуки разливаемого из чайника напитка.
• Цвет настоя в чашке.
• Ароматическая палитра чая.
• Вкус чая.
• И многое другое…
Так можно описать некоторые вещи, возникающие в ходе погружения в чайное действо, при котором в нас «ударяют» различные чувственные стимулы. Чтобы развить остроту своего обоняния и вкуса, можно попробовать отключить отдельные чувства один за другим и сосредоточиться на ощущениях во рту и носу, пытаясь навести фокус своего восприятия на эти области.
Время экспериментов! Когда будете пить свой любимый чай, попробуйте закрыть глаза, чтобы отключить визуальный канал восприятия. После этого теоретически вы должны больше сфокусироваться на области носа и рта. Повышенные сознательность и фокус восприятия позволят прочувствовать больше вкусовых нот или обратить внимание на какие-то другие черты чая. Можно также использовать «химический сенсор», т.е. язык, для переживания физических аспектов чая. Попробуйте понять с закрытыми глазами, обволакивает ли чай язык, мягка или груба его текстура, сушит ли чай язык и рот.
Подобным образом, при оценке благовоний и ароматов можно попробовать закрыть визуальный канал и обратить всё свое внимание в слух после ознакомления с запахом благовония, парфюма или чая. Во время этого можно испытать особенное «спокойствие», при котором внимание не сосредоточенно на обонянии, аромат не «рационализируется и не воспринимается активно». Вместо этого как будто создается особое «пространство», возникает кажущаяся полость между носом и ушами, пустое пространство, в котором расцветает воображение.
Обоняние также может использоваться для оценки вкусов, а также может помочь прочувствовать текстуру: гладкую, едкую, сливочную, грубую, нежную, мягкую и так далее.
Благодаря этому уникальному взаимодействию чувств при попытках их нестандартного восприятия можно повысить собственную чувствительность по мере того, как наше сознание замечает и запоминает все поступающие сигналы.
При достаточном усердии и мастерстве однажды получится вызывать в памяти запахи и вкусы, которые будут служить образцом для сравнения или идентификации и градации ароматических материалов и чаев.
// Источник: kyarazen.com

* * *

 
Так хочется заговорить
цветами,
Играя красками огней.
Любую речь украсить
лепестками,
Которые всех слов нежней.
Из красных роз сложить
сердечек много.
Из белых лилий нежность рук.
Из колокольчиков чудесный голос Бога,
Что избавляет от любых недуг.
Ромашками стихи писать и
песни,
О Лотосе Любви твоей.
Фиалками раскрасить свод
небесный,
Чтоб он коснулся всех морей.
Из хризантем соткать твою
улыбку,
Которая-сама Весна
Что растворяет все людей
ошибки,
И что бутонами полна.
Цветами с запахом ванили,
Твои Шаги изобразить.
Заполнив всё цветов
волшебной пылью,
Весь мир блаженством
одарить! (с)
 

Утро – обрядовое время. Важно все действия делать неспешно, с широкой амплитудой, постепенно разгоняя волну энергии, которая потом тебя примет ночью.
Настоящая мистическая история переходит от одного вдоха к другому, и способность своей осознанностью сшивать вдохи и выдохи этого мира, в общении с ним, в спокойном, ровном и ясном состоянии, это и есть то, что проявляет наличие Бога. Бог Есть в том взгляде между вдохом и выдохом. Если ты пребываешь и если ты соподчиняешь этому действию свои усилия, тогда все получается. Тогда все предметы начинают быть одухотворенными участниками процесса, когда ты понимаешь, что граница, между внутренним и внешним миром, которую ты представляешь, очень иллюзорна.
// Бронислав Виногродский

в старый город пришёл Апрель. из плаща сыпал снег и град. вечерами пил морс и эль, ел чернику и виноград. просыпался часам к пяти. иногда – к четырём и трём. был огромный как синий кит. и любил рисовать углём.
у Апреля был верный друг. его имя, конечно, – Март. у него было тридцать штук (или сорок) игральных карт. март любил бергамот и «Сплин», ездил в Лондон и Петербург. он был рыжий как апельсин, разноцветный как летний луг. вместе с ним приходил Февраль. приносил арманьяк и сыр…
…до рассвета горел фонарь.
и Апрель выходил босым, завернувшись в короткий плащ. допивал из бутылки эль. и чеканил футбольный мяч о большую сухую ель. напевал ДДТ под нос и смотрел, как горит рассвет. вспоминал, что конечен пост уже тысячи длинных лет. небо цвета как карамель отражалось в потоках рек.
в старый город пришёл Апрель.
в старом городе выпал снег.
(с) Джек Абатуров

Бог для меня - это высшая нравственная категория. Не закон, не жёсткие рамки, не страшный дедушка насылающий кары небесные
Доводы были детскими, отзывались легкой улыбкой отца и нахмуренной бровью матери, но как же я старалась перетянуть улыбку и бровь в мою зыбкую веру…
Я доказывала: человек, хотя бы однажды видевший море, не должен более сомневаться. Море не могло появиться по прихоти природы: тогда оно стало бы соленой водой, а не морем — где плывут медленные рыбы, где бережно хранятся затонувшие корабли, где пляшет солнечная сеть в бирюзовых волнах… Разве море могло стать таким случайно, по воле природных обстоятельств, без генерального плана, божественного замысла, великой идеи?
А небеса? Голубые небеса: любимая декорация птиц, лучший фон кудрявым облачным парикам, парадная рама солнцу — разве могли эти небеса-чудеса явиться сами по себе, из ниоткуда, вдруг?
Упорствуя и злясь, я спрашивала родителей, могли бы они выдумать лебедя? Чтобы по воде плыла изогнутая белоснежная ладья, а по земле шагал коротколапый уродец с длинной, как садовый шланг, шеей?
А деревья? Корни, что бугрятся под землей, словно окаменевшие змеи, и эти листья, сквозь которые можно подглядывать за небесами, и нежный запах через жесткую кору. Могли бы вы придумать такие деревья, или ваши деревья были бы лучше?
Я ликовала, впервые увидев «La creation du Mond»: по-детски отвергая иронию, принимала карикатуры за чистой монеты совпадение с миром, где самый тонкий и ничтожный стебелек мог похвастаться особенным происхождением.
Атеизм с готовностью распахивал передо мной куцые объятия, да и родители старались объяснениями, но прорастала из этого блеклая и бестолковая белиберда: жить надо просто так, мир придумался сам по себе, вечная жизнь недоступна, умершие люди лежат в земле. Лежат долго, покуда сами не станут землею, не сровняются с почвой, прошитой мокрыми розовыми червями, простеганной длинноволосыми корнями трав…
Мне же — хотя старалась и страдала — не удавалось поверить, что наш прекрасный мир стал таким просто так, по причудливому, как логика шизофреника, соединению случайностей с обстоятельствами. Деревья оставались совершенными и молча росли, становясь все выше, так что я никогда не смогла бы за ними угнаться. Небеса оставались голубыми, облака — кудрявыми, лебеди били воду красными лапами, а люди рождались, ожидая смерти.
И da capo.
Детский восторг не допускал даже крошечного изъяна в величественном проекте мироздания. Потом началось: кривые стежки в гобелене, фальшивый оттенок вышитых небес, и чудный садик детства надолго превратился в рисунок для застиранной наволочки.
Мои родители были атеистами, и до первой смерти в нашей семье все шло так, как понравилось бы и Родине и партии. Отец, рассуждая о Боге, дышал тяжело и быстро, сердясь, что детский умок не принимает доводов: Бог — если он есть — не нуждается в посредниках, а человеку (отец ударял себя пальцем в грудь, и я сжималась, думала — вдруг проткнет насквозь и палец войдет в сердце, как стек в маслянистую плоть пластилина), человеку не нужны ритуалы. Человек и отец задыхался, пытаясь вбить в мою круглую детскую голову простейшие из мыслей так же, как бабушка вбивала в тесто желтки. На самой высокой ноте отца сменяла мама, пыталась переключить меня на другой канал, как телевизор. Ласково, но упорно мама отводила меня в сторону, противоположную деревьям и небесам.
Потом умерла бабушка Таня.
Смерть ее стала также и моей смертью: детство ушло не оборачиваясь, сколько ни пытайся сохранить в памяти его пленительный узор, распутывая съеженные узлы, сматывая нитки, разглаживая измученную мелкими уколами ткань…
Старость многих гонит в храм — успеть покаяться до срока, договориться с Богом, покуда силы есть. А бабушка Таня была верующей задолго до прихода старости (…)
// Матвеева Анна – Небеса. Глава 1. Первая смерть

В предверии Кали-марафона статья Танит, автора практики. Её личный опыт.
"Принятие смерти...
Что бы я хотела сказать перед началом нашего Большого Кали-марафона?
Чем поделиться?
Каковы мои самые ценные опыты Кали за эти 8 лет знакомства с ней?
Со времени создания Кали-медитации самым большим откровением и даром Кали для меня является - Смерть...
Принятие её ценности, в моей Жизни...
Смерть для меня - это начало начал...
Мне стало ясным, что все в Жизни начинается со Смерти, соизмеряется с ней.
Смерть – это не убийство, не насилие, не усилие. А как раз наоборот. Смерть – это тотальная сдача Жизни, принятие жизни, принятие своей судьбы, смирение и любовь. Принять, полюбить, смириться можно только пройдя через смерть.
Именно смерть-смирение - это первый дар Кали для меня. Я начала Жить, отпустив усилия, перестала достигать или догонять.
Ведь Совершая усилие для достижения чего-то я бесконечно теряла себя. Я платила за это самым дорогим, что у меня есть – своей жизнью, своими чувствами, своим временем.
Как будто брала кредит у самой себя, расходуя время ни на то, чтобы жить себя, а реализовывать какие-то задачи, которые подбрасывало мне эго. Через встречу с Кали, я начала распознавать усилие, и осознавать, что такая жизнь из усилия, такая жизнь в насилии – являлась тем же самым убийством себя, предательством моей уникальной сути.
Я так жила достаточно долго, потому что меня научили делать усилие, чтобы выжить. Я не умела сдаваться, принимать, смиряться. Но я начала наблюдать, распознавать эту тончайшую грань между тем когда ты живой и выживающий. И в Кали-медитации я почувствовала это впервые. Тонкий момент, когда вдруг ты умираешь в своих чувствах, но продолжаешь действовать.
Первый раз я ощутила на третьей стадии Кали-медитации - стадии полёта - как " Я умираю" ... Это длилось несколько мгновений... Я смогла просто наблюдать это ... И вдруг ощутила облегчение, тело стало легким, чувствующим. Я начала долго и спокойно дышать, несмотря на физическое действие на пределе моих возможностей, я не делала никаких усилий. Я как будто расширилась, меня стало больше изнутри. Я вдруг ощутила эту тонкую грань между действием и усилием. Я смогла умереть осознанно, а значит – смириться. И это величайший дар Кали – войти в смерть как в смирение, и через это войти в принятие.
Только после того, как мы признаем и принимаем смерть и принимаем жизнь без усилий, начинает возвращаться наше время.
Украденное у самих себя время, которое мы потратили на усилия.
И тогда же через принятие смерти и вхождение в расслабленную жизнь, смиренную жизнь, мне начало открываться творчество, я начала жить своё предназначение, стала чувствующей, живой. Жизнь вдруг начала одаривать меня щедро, началось время принятия Даров.
Благодарю, принимаю, люблю...

Досчитай до семи. Я приду к тебе на седьмой остановке до Вечности; пусть меня вдаль несёт, я приеду к тебе, а точнее сказать - домой. В этой гонке за звуком настанет и мой черёд, а пока - я в тиши, из меня не выходит слов, что глушили б набатом всё то, чем желал звучать. Досчитай до семи, и поймёшь, что не та любовь, о которой твердят - в ней ещё иногда молчат.
И, прерывистым звуком в отчаянной тишине, выдыхая мольбою ту мантру из двух имён, я сложу из них Вечность, и пусть она ждёт во мне, как и я ожидаю свой выход, где закреплён мой чувствительный статус с припиской "кричаще нем".
Досчитай до семи - мне пора бы на выход встать.
На седьмой - моя Вечность, и в ней меня ждёт не плен, а то место, где часто могу Тишину застать.
// Сиэль Декабрь

— Оттого, мой хороший, и жаль,
что в конце бесконечного лета,
(а сейчас я с тобой говорю — у кровати — из тьмы и огня),
ты был круглым солнцем моим и моим беспощадным ветром,
и единственным страшным цветком, раскрывавшимся — для меня. ©

Подсказки – повсюду. Вокруг нас.
Но тот, кто творил головоломку, умен. Подсказки, хотя и окружают нас, принимаются за что-то другое. А это другое – ложное толкование подсказок – мы и называем нашим миром. Наш мир – волшебная дымовая завеса.
Как нам толковать счастливую песню жаворонка или крепкий запах дикой земляники? // Twin Peaks

 
Люби меня тайно.
Люби безрассудно.
Глаза закрывая, меня представляй.
И будто случайно,
На волосы, губы
Влюбленные взгляды 
дурманно бросай.
Люби меня нежно.
Беспечно. Навечно.
Ныряй с головою, лишайся ума.
Уже неизбежно:
Мечтами под вечер
Я снова приду - засижусь допоздна.
Люби всей душою.
Всем сердцем. Всецело.
Люби беззаветно и верно люби.
Люби беспокойно.
Безудержно! Смело!
Люби, будто это последний твой миг.

Я буду любить тебя искренне, громко.
Стихи, обезумев тобою, писать...
Мой смех, рассыпаясь на сотни осколков,
В твоем подсознании будет играть.
Но буду я таять под взглядом лучистых,
Проворно-спокойных и солнечных глаз.
Я буду любить тебя преданно, чисто;
Любить, не роняя бессмысленных фраз.
Ты сможешь почувствовать то, что я рядом;
Барахтаться в счастье - и снова тонуть.
Любовь одевать в неземные наряды
Я буду /наивно, по-детски чуть-чуть/.
Мы связаны нашей, незримой весною.
И сердце так громко и гулко стучит!..
Мой свет, не глупи - и я буду с тобою.
Держи меня крепко. Не смей отпустить. (с)

укрывшись туманом из тьмы одеял,
последней калечит дрожащая нота:
какую высокую цену я брал
за волю привычки
быть смыслом
кого-то. (с)


Своего различают по шороху в грудной клетке.
Следом крови шаг превращается в бег наперегонки.
И звериный пульс, что был для тебя не ведом.
Вдруг бросается из карманов куртки в вены чужой руки.

Своего ощущают дико, подкожно, рьяно.
По составу души и воздуха,
Нежеланию "тыкать", рушить чужих границ.
Своего выбирают по редкому диалекту:
Такт, терпимость, скромность и деликатность
Не присущи носителям здешних лиц.

Каждый ищет первоисточник: насытиться и напиться.
Пересечь пространство в один прыжок.
Никогда не пытайся силой пройти границы -
Мир другого тонок и одинок.

Своего ощущают за тысячи километров.
Ты стоишь на обрыве и налегке.
Своего различают по слою дорожной пыли
И огромному сердцу, лежащему в рюкзаке. // Султанова


Уж если ты разлюбишь так теперь,
Теперь, когда весь мир со мной в раздоре!
Будь самой горькой из моих потерь,
Но только не последней каплей горя,
Но только не последней каплей горя!

И если скорбь сумею превозмочь,
Не наноси удара из засады,
Пусть долгая не разродится ночь
Тоскливым утром - утром без отрады.
Пусть долгая не разродится ночь
Тоскливым утром - утром без отрады.

Оставь меня, но не в последний миг,
Когда от мелких бед я ослабею,
Оставь меня, чтоб снова ты постиг,
Что это горе всех невзгод больнее.
Что нет невзгод, а есть одна беда -
Моей любви лишиться,
Моей, моей любви
Лишиться навсегда! // Сонет Шекспира

…так воздух испаряется,
едва
помножишь одиночество на два,
на две души,
на два бездомных тела,
на тишину, уснувшую несмело
на аспидной поверхности окна,
в котором нет ни воздуха, ни дна,
в котором ледяной хрусталь бессонниц
ворует жизнь, присев на подоконник,
высасывая дух из-за плеча
соломиною лунного луча,
там сердце, зарифмованный кузнечик,
в беспамятстве играет в чет и нечет,
там, вымокнув в муке и молоках,
поселятся туманы на висках,
и там сентябрь, напившийся до жути,
грозит в окно парами красной ртути.
…но медленно ложишься на кровать,
…уснуть, проснуться,
снова воровать
у этих стен таинственных и плоских
согласных стон и гласных отголоски,
и платья шить из этого добра,
озвучивая призраков парад.
и там неважно,
крой ли то немецкий
или хитон монаший, или светский,
им нужен кров,
…истлевшая душа
жива, пока ей память ворошат,
и от одной отчаянной молитвы
срастутся вены, порванные бритвой,
…и встанет Лазарь, и начнется ход,
пружина ахнет, и качнется свод,
…и кто-то там в сиреневом кафтане
потрёт ладоши, лежа на диване,
подвесив ключ ото всего на свете
на гвоздь, который ничего не весит…

© Moon
 

Месяц Джумада-аль-авваль наклонился ко мне и смотрит в мои глаза, хоть они и закрыты... Сквозь меня скользят птицы... Стаи рыб ныряют в мою грудь, словно в прогретую солнцем воду, прослоенную иной водой: той, где омывал свои стопы Бог Соли...
Люди вокруг меня - лепят свои слова и бросают их, точно хлебный мякиш, моим ногам; только я - давно уже не питаюсь словами: моя пища - расшитый птицами ветер!.. // (Шамиль Пею.Стихи Принцессы Атех.)

Шестидесятники кричали и пели. Она дышала и глазела. Не глядела и не смотрела, а именно глазела. Широко раскрытыми глазами.
«Вот девочки – им хочется любви./ Вот мальчики – им хочется в походы./ В апреле изменения погоды/ объединяют всех людей с людьми./ О новый месяц, новый государь,/ так ищешь ты к себе расположенья,/ так ты бываешь щедр на одолженья,/ к амнистиям склоняя календарь./ Да, выручишь ты реки из оков...»
В 60-е она вышла на сцену Политехнического института, где читала свои стихи вместе с Андреем Вознесенским, Евгением Евтушенко, Робертом Рождественским, Булатом Окуджавой. Политехнический был переполнен, были переполнены Лужники. Сегодня трудно представить, как была популярна поэзия в те далекие годы. Ее неземной голос, ее образ нереальной женщины...
Она была такая гордая -
вообразив себя рекой,
она входила в море голая
и море трогала рукой...
Между поэтом и толпой должна быть пауза или цезура (цезура - в поэзии пресечение, остановка, разделяющая две части стиха – прим. ред.). Особенно, если поэт – женщина. И не только из-за гордыни. А еще и потому, что поэт – это всегда немножечко, или даже не немножечко, но - миф, на сотворение которого иной раз уходит вся жизнь. Женщина – существо хрупкое, ранимое, женщина-поэт – вдвойне. Разрушить этот миф может каждый, прикоснувшись к нему нечистыми руками или даже помыслами. А она не хотела и не могла позволить, чтобы эта невидимая грань исчезла, до конца оставаясь красивой и несколько даже надменной в этой своей красоте холодноватой чайной розы, которую тронул тлен увядания.
Она сопротивлялась увяданию до конца, оставаясь гордой, не желая сдаваться жестокому натиску времени.
Все начинается с имени: мать - итальянка, переводчица в КГБ - не могла не придумать имени лучше. Изабелла. Виноградная лоза, красное вино, кровь Господа.
А Белла – bella (красавица - итал.) - из Изабеллы выпорхнет бабочкой уже позже, в оттепель, вегетарианскую, по словам Ахматовой, эпоху. Бабочка - олицетворение души, поэзии, невообразимой легкости и очарования бытия:
Как разниму я сад и дождь
для мимолетной щели светлой,
чтоб птицы маленькая дрожь
вместилась меж дождем и веткой?
Но в Ахмадулиной сплелась не просто Белла, а еще и Ахатовна, словно призрак ахматовского мифа. Анна Андреевна, как известно, своим предком по материнской линии считала ордынского хана Ахмата.
И вот далекий призрак Ахмата и Ахата смешались в этой хрупкой женщине.
Я завидую ей — молодой
и худой, как рабы на галере:
горячей, чем рабыни в гареме,
возжигала зрачок золотой
и глядела, как вместе горели
две зари по-над невской водой.
Эти строки Белла посвятила Анне Андреевне. Они встречались, Белла приходила читать свои стихи Ахматовой, но нельзя сказать, что ее строки имели успех у "императрицы русской поэзии", которая плохо себя чувствовала.
Но все же двух столетий позвонки срослись...
Могла ли Ахмадулина не быть поэтом? Она была обречена. Стихи явились той единственной средой, стихией, в которой этот светоносный эльф советской литературы и смог существовать.
Задыхаюсь, и дохну, и лгу,
что еще не останусь в долгу
пред красою деревьев в снегу,
о которой сказать не могу.
Кто мог позволить себе еще писать так изящно о прекрасном, с тревогой не оглядываясь на чугунную тень Медного всадника, века-волкодава, государства и членов политбюро и т.д.? Ей позволили, или она сама взяла на себя смелость? Какая разница? Тициан творил на деньги императора, устроившего кровавую баню в Риме, но что это меняет в постижении его гения?
Может быть, Анна Андреевна позавидовала ее молодости, наглости, красоте, всему тому, что безжалостное время у нее отобрало. И надо сказать, была в чем-то права. Ахматова огромной ценой купила право называться поэтом, даже слишком большой, а Ахмадулиной все это досталось словно бы даром.
Она была из породы гордых и вольных птиц. Белла пела, пока другие

 
Я не гитара, не скрипка, не флейта, любимый, не лютня.
Я — варган.
Меня не держат в трепетных пальцах, ладонях, не ласкают,
Трогая струны.
Я из стали и кости, я старше, чем Скифская Баба,
Чем Чингисов курган.
Я пою не серебром, а клинками, древками стрел, пламенем,
Кличами гуннов.
Я не услада для слуха — шаманская пляска, огонь,
дикий напев,
Я камлаю дорогу в миры по ветвям Иггдрасиля,
По сизому дыму.
Я не умею звучать для изысканных леди, принцесс,
королев.
Я вызываю на битву не тела, но духа, сумеешь осилить — Прииму.
Крепко сожми мое тело, зубами сожми, вдохни сквозь меня, я — хомуз!
Дерни за язычок, выдыхай, ощути этот ритм, так звучит
лист на ветру.
Звук пронизает три неба, задрожит в кроне белого ясеня, я отзовусь.
Растекается песня моя, как огонь по степи, как вода в половодье туман по утру.
Я — шаманю! Я сталь. Песнь меча и стрелы, песня духа и снов. Исцеление ран.
Вот твой путь. Проводник, путеводная нить и основа основ.
Я — варган.

// Таэ Серая Птица

А если мне не хватит света,
И этой скорости — под сто
Ударов пульса по браслету,
А если я скажу «постой,
Остановись, мгновенье, время,
Дай замолчать, дай тишины»?
А если мне не хватит темы,
Договорить в ладони сны?
Тому, кто выбрал фарс и офис,
Кто жил, как жил, от «аз» до «ять»,
Кто мылил будностью гипофиз,
Тому вовеки не понять
Всех тех немых невозвращенцев,
Живущих от «пусти» к «прости»,
Всех тех, кто вырвал свое сердце
И освещает им пути.
А если мне не хватит бега,
И этой силы изнутри —
Из грязи мастерить ковчеги,
Из морга слов — монастыри.
А если станет слишком мало
Мне вкуса воздуха во рту,
До двух шагов сожмутся дали,
И я когда-нибудь совру
В стихи, сведя их к дешевизне,
В невзрачный ноль, в паршивый ритм?
Но если мне не хватит жизни…
Тогда пускай
сгорает
Рим.
// Аль Квотион
 

Встретила в книге И. Ялома описание такого упражнения:
"Упражнение проводится в тихой, спокойной обстановке. Я прошу участников на отдельных карточках дать восемь важных для них ответов на вопрос: "Кто я?" Затем предлагаю им просмотреть свои восемь ответов и расположить их в порядке значимости и центральности: ближайшие к центру их существа ответы поместить вниз, более периферические для них – выше. Затем прошу сосредоточиться на самой верхней карточке и поразмышлять о том, как бы они себя чувствовали, отказавшись от этого атрибута. Через две-три минуты (какой-нибудь мягкий сигнал, такой как колокольчик, является наименее отвлекающим) прошу перейти к следующей карточке и так далее, пока они не избавятся от всех восьми атрибутов."
Задумалась надолго. Какими бы словами ни пытаться описать себя, окажется, что не только, и не столько, и не всегда...
Вспомнилось, как любила в детстве разглядывать на асфальте еле заметные бугорки и расковыривать их.
Под ними, вполне уверенный в своих силах, справившийся бы и без моей помощи, разгибался росток. Даже одуванчик был в силах прогнуть и раздвинуть толщу асфальта.
И я поняла, что в каждой из этих ипостасей - мать, дочь, пассажир, вышивальщица, барабанщица - есть такой росток, мощный и непредсказуемый. С виду хлипкий зелёный хвостик, а силы в нём достаточно для прогиба асфальта, пространства, времени и расстояний...

Не выбираем, но получаем. Меч или забрало. Цветок или кинжал. Каждый выбирает по себе
 

 
сыграй мне блюз на шейном позвонке,
сыграй мне блюз на чашечке коленной,
чтоб жилка застучала на виске
и музыка взвилась над плотью тленной.
сыграй мне блюз на черепе шута,
на кисти Евы, на ребре Адама,
чтобы душа была в полон взята,
взбираясь по виткам высокой драмы.

нарежь дорожки в тридцать три и треть
на прошловековой рентгенограмме,
чтоб я сумел без ужаса смотреть
на улицу в прицел оконной рамы.
пусть вязкий блюз, тягучий, словно мёд
наполнит светом золотые соты,
пусть в бочку дёгтя полночи вольёт
две-три звезды, две-три пчелиных ноты.

(с) Сергей Смирнов

Одиночество (1959)
Книга: Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы

     Когда теряет равновесие
     твое сознание усталое,
     когда ступеньки этой лестницы
     уходят из под ног,
     как палуба,
     когда плюет на человечество
     твое ночное одиночество, --

     ты можешь
     размышлять о вечности
     и сомневаться в непорочности
     идей, гипотез, восприятия
     произведения искусства,
     и -- кстати -- самого зачатия
     Мадонной сына Иисуса.

     Но лучше поклоняться данности
     с глубокими ее могилами,
     которые потом,
     за давностью,
     покажутся такими милыми.
     Да.
         Лучше поклоняться данности
     с короткими ее дорогами,
     которые потом
     до странности
     покажутся тебе
     широкими,
     покажутся большими,
     пыльными,
     усеянными компромиссами,
     покажутся большими крыльями,
     покажутся большими птицами.

     Да. Лучше поклонятся данности
     с убогими ее мерилами,
     которые потом до крайности,
     послужат для тебя перилами
     (хотя и не особо чистыми),
     удерживающими в равновесии
     твои хромающие истины
     на этой выщербленной лестнице.
 


На закате аромат цветов персика усилился, и Кюн-Юйсан в одеянии дракона начала танцевать танец Парящей. На ее бледном лице глаза казались неподвижными; в ней чувствовались благородство и порода. Ее колени были так прекрасны, что Лю-Цзеки, поэт, заплакал.
А Лао-цзы спросил:
– Кун, что в Кюн-Юйсан можно было бы назвать вечным, что в ней ближе всего к истине?
Но Лю-Цзеки опередил Кун-цзы. Он воскликнул:
– Ее красоту! У нее ноги газели, а под коленом наверняка бьется голубая жилка – так белы ее руки.
В ответ старец улыбнулся, а любимый ученик Кунцзы сказал:
– Ее украшения! Кажется, будто их изготовили демоны: так искусно они убраны резными камнями.
Но старец улыбнулся и посмотрел на Кун-цзы. Тогда тот ответил:
– Не ее красоту и не ее украшения. Но то Невыразимое, что стоит за ней. Тысячекратно переплетенные темные нити таинственной взаимосвязанности бытия иногда проявляются отдельным фрагментом, отдельным узлом в определенном человеке. Он становится мостом и факелом. Но вечен не человек, который освещает тайну, вечна сама тайна. В Кюн-Юйсан вечно искусство. (с)

 
Пересчитай миндаль,
перебери всю горечь своих бессонниц,
предъяви мне счет:

едва глаза ты открывала по утрам,
в часы, когда никто тебя не видит,
уж я твой взгляд искал
и тайных дум твоих росу
в кувшин своих невнятных никому словес
я собирал,

и там ты обретала
свое единственное истинное имя,
самой собою становилась,
мое стучалось молоточком слово
о перекладину молчанья твоего,
рвалось к тебе,
и, умерев в пути, тебя за плечи обнимало,
и вы одни брели сквозь вечер.

Пересчитай миндаль,
верни мне горький.

// Пауль Целан
 

КСТАТИ
Представьте себе Вы сидите на тёмной террасе,
И к девушке рядом сильней, чем к богатой невесте охвачены страстью.
Летний вечер ну просто наичудесный,
И шепчет луна Вам — Любить есть активный глагол всем известный,
И звёзды заискрились моментально,
И старые венские вальсы играют так сентиментально,
И без робости пальцы свои на Ваши она навивает,
И после романтического молчанья Вы спросили о мыслях, что это ей всё
навевает,
И она проскользнула с дорожки омытой луною в интимность веранды,
И сказала, О, я изумляюсь, что за день так много съедает бамбука детёныш
Гигантской Панды.
Или зимний закат созерцаете вы, внизу — гор крутизна,
И всё как со страниц Сигрид Унсет — прекрасного крутизна,
И за талию обняв её делаете Вы признание, в котором прекрасно выстроенное
содержание напоминает Уйды или Теккерея страницу,
Но после романтического молчанья она говорит, что забыла заказать лаймы
для дайкири и пиццу.
Или в полумраке гостиной Вы задали ей важнейший вопрос, без сомнения,
Но после романтического молчанья — она говорит, я думаю этот столик
смотрится привычней, там где столик стоит обычно, но с другой стороны
можно столик и передвинуть, каково ваше мнение?
И вот так они свингом нас бьют ниже пояса:
Это не значит, что нет в них ничего святого, просто в Священный Момент часто
их мысли куда-то уносятся.
// Огден Нэш / Перевод А. Лукьянова

Где заканчивается смелость и начинается безрассудство? Я стою под огнём, и дни сквозь меня несутся, мчатся неудержимо, свистят, как пули. Мы думали, что нужны, но - нас обманули. Это выдумка, полумера-родство и братство. Где заканчивается вера и начинается святотатство? Судья никого не казнит, и палач не судит. В поле один не воин - других не будет. Познавший огонь и ветер, идет сквозь воду. Где мы побеждаем страх и берем свободу?
Обетованная даль да земля святая.
Где мы все это действительно обретаем?
© Copyright: Кот Басё, 2014

Никогда не принимай за любовь что-то иное... В присутствии другого внезапно ты чувствуешь себя счастливым. Просто оттого, что вы вместе, чувствуешь экстаз. Само присутствие другого удовлетворяет что-то глубоко в твоем сердце... что-то начинает петь у тебя в сердце. Само присутствие другого помогает тебе быть более собранным, ты становишься более индивидуальным, более центрированным, более уравновешенным. Тогда это любовь. Любовь это не страсть, не эмоция. Любовь это очень глубокое понимание того, что кто-то завершает тебя. Кто-то делает тебя замкнутым кругом. Присутствие другого увеличивает твое присутствие. Любовь дает тебе свободу быть собой.

Женщина, которая уходила по частям.
Сначала она высыпала свой бисерный смех в круглую жестяную баночку из-под кинопленки и выслала почтой на деревню дедушке.
Потом сгребла в охапку душистые разноцветные сны и подарила одному хорошему человеку прямо на улице.
Затем пошла на вокзал, сняла ячейку в камере хранения и оставила в ней до лучших времен свое желание в хрустящем пакете, перевязанном ленточкой.
Настроения, которых был полон шкаф, сложила в сундук, аккуратно пересыпав нафталином, и оставила себе только одно, самое серое, дорожное.
Настал черед привычек: каждая из них была помещена в стеклянный флакон с притертой пробкой, флаконы выставлены в кофр, изнутри обитый бархатом, а кофр забыт в парикмахерской.
Она съела свою улыбку за завтраком, посыпав корицей, между ложкой творога и сдобной булочкой.
Нерожденные поцелуи раскрошила из окна голубям.
Она села за компьютер, заархивировала свой задорный смех и отправила кому-то по почте. После чего выключила компьютер и в потухшем экране оставила свою тихую улыбку.
Она достала из холодильника кубик льда, вдохнула в него всю свою нежность и бросила в микроволновку.
Свое легкое яблочное дыхание выпустила в воздушный шар и долго-долго смотрела, как он тает в вечернем небе.
Потом присела на дорожку, молча, сонно, равнодушно. Закрыла глаза, вспыхнула белым и исчезла…
Если у вас дома есть женщина, посмотрите, может, она не вся...
//Анна Ривелотэ

Вот мое сердце сургучное, твоим именем запечатано, сохнет трещинками звездчатыми, груди льнут слепыми крольчатами, в грудь твою сонно тычутся, у тебя была таких тысяча, но - твоим именем оцарапаны мои губы, что как вино, потому что сухое красное, потому что горчит оно. Непрочитано, непрочитано то, что там, под печатью гербовой, под изящным твоим экслибрисом: эта книга из книг такого-то. Ранит губы бокалом сколотым твое имя, что как вино, потому что в хрусталь оправлено, потому что пьянит оно. Я пропитана, вся пропитана алкоголем и сигаретами, одинокие спят одетыми, а бывает и неумытыми. А бывает, совсем не спят они, на постелях своих распятые, и баюкают, будто спятили, телефонные номера. Эти судороги сердечные - бесконечные, бесконечные, никакого вам нахуй завтра, никакого в ****у вчера. Это худшая из агоний, так что дай мне скорей ладони, видишь тучи над Панксатони - нам не выбраться, день сурка. Я уже походила в шлюхах, а теперь я побуду строгой, ты один меня станешь трогать и одну меня будешь нюхать; говоришь, есть неалкоголики, у которых побольше кролики?.. Ну, любуйся. Издалека. // Анна Ривелотэ "День сурка"

 
"Там плач стоит от сломанных стрекоз
и каждая из стрекозиных слёз
крупнее и прозрачней детской вдвое
и девочек, задетых за живое,
уводят матери в закатное нигде,
за облаков невидимые глыбы
круги расходятся на брошенной воде
под стонущий тростник уходят рыбы
а девочки, стреноженные сном,
обрушенные в мягкий бурелом
под мутный свет, под комариный полог,
все дальше от серебряных иголок
и крыльев слюдяных все дальше от,
за сотни верст от тростниковых вод
почти парят, не прикасаясь к смерти
вот только в складках летних покрывал
есть насекомого лица овал
и каждая из стрекозиных жвал
напутственно шевелится: не верьте
еще никто туда не доживал."
//Анна Ривелотэ. 2012
 

Ибо я пыталась понять голос ветра, и его дуновением созданная, выслушай меня.
Я прихожу к Тебе как одна из твоих многочисленных детей.
Я мала, я склонна допускать ошибки, мне нужна Твоя Мудрость и Твоя Сила.
Позволь мне шествовать в красоте Твоей и сделай так, чтобы мои глаза вечно могли созерцать алый и пурпурный цвет заката.
Сделай так, чтобы мои руки уважали вещи, созданные Тобой, и чтобы мои уши не переставали воспринимать голос Твой.
Сделай меня мудрей, способной усвоить все, чему Ты научил людей, и умеющей извлекать уроки, спрятанные Тобой в каждом листе и в каждой скале.
Я прошу у Тебя силы и мудрости не для того, чтобы превзойти своих братьев и сестер, а для того, чтобы победить своего главного врага: себя самого.
Так мой дух может вернуться к Тебе очищенным.
/ Молитва древней Византии из книги  Ларисы Ренар «Эликсир Любви»

Мы становимся старше, строже, осторожнее с каждым днем. Им казалось, что мы не сможем - мы разделимся, разобьем, разорвемся аортой, силой алой вытечем на песок.
Мы сидим на хребте залива, ты целуешь меня в висок. Что мы видим волшебным зреньем, в цвет бутылочного стекла? Моря мраморные деревья, их обветренные тела, мертвый берег волной обглодан, солнце вязнет в дожде слепом, силуэты рыбачьих лодок черной тушью на голубом. Нет ни боя, ни командира, жизнь не катится по кривой.
Мы вернулись в начало мира, словно не было ничего. Им казалось, что мы простые - люди, слабые во плоти. Если нас разделить – остынем, если камень убрать – взлетим. Нас пытать бы телесной болью, разрезать поперек и вдоль, только с нами без нашей воли не случается даже боль. Им казалось – да все пустое, люди, запахи, голоса.
Это все ничего не стоит там, где берега полоса, белый ветер в прямом эфире, сотня раковинок в горсти. Или взморье там, или взмирье, суть безвременье во плоти.
Мы вне прошлого, обратимы на любой из путей земных.
И поэтому мы едины, бесконечны.
И спасены.  // Кот Басё

Пикник на выцветшей обочине - объедки снов, огрызки грёз
И милый ангел замороченный, порхающий среди стрекоз.
Как щеки ангела обветрены!.. Блуждает взгляд - блуждает дух
Переживаньями бессмертными, мой вечный друг, один из двух.

Второй уснул, вкусив забвения, и сладко дремлет за плечом -
Прополощу его сомнения скользящим солнечным лучом...
А синь так манит первозданностью, неведомой судьбе людской -
Мы дышим с ним иною данностью, потусторонностью мирской.

Здесь серебрятся паутинкою предчувствия и облака.
То, что сбылось, упало льдинкою - зеленый чай горчит слегка.
Из артефактов настроения катает шар жук-скарабей,
А сойка с ярким оперением чуть дребезжит среди ветвей.

Допью свой чай, и руки крыльями раскину по седой траве,
Веселый ангел, обессиленный, прильнет беспечно к голове.
Я обниму его, усталого - в губах травинка, взгляд – в себя.
Как часто не хватает малого... Пикник на грани бытия. © Copyright: Елена Шай, 2013

Очарование вещей, печаль одиночества, приглушенность на грани исчезновения красок и звуков, следы времени, вечное в текущем, сломанная ветка и другие красивые метафоры, которыми еле-еле можно объяснить непереводимые японские слова.

Предуведомление. Точных определений рассмотренных ниже понятий не существует, они, как и другие представления, возникшие в Японии в Средневековье, расплывчаты, плохо формулируются, но ясно ощущаются. Перевести их одним словом невозможно. Европейское сознание требует ясной логики, четких формулировок, а японское скорее погружает свои понятия в тень, относится к ним более потаенно, интимно. Отсюда множество интерпретаций, с одной стороны, с другой — отсутствие каких бы то ни было пояснений, кроме метафорически-загадочных.

1. ;;;;;

Моно-но аварэ — буквально «очарование вещей». Понятие, пронизавшее всю историю классической словесности, сложилось к Х веку. Хорошо восстанавливается из синхронных средневековых текстов: прозы, стихов, эссе. Понятие «вещи» нужно в данном случае толковать расширительно: вещи — это не только предметы этого мира, но и чувства людей, и сами люди. Аварэ — «печальное очарование», возникающее при взгляде на «вещи мира», главное свойство которых — бренность и изменчивость. Печальное очарование вещей связано во многом с осознанием бренности, мимолетности жизни, с ее ненадежной, временной природой. Если бы жизнь не была так мимолетна, то в ней не было бы очарования — так написала в ХI веке знаменитая писательница. Моно-но аварэ связано еще и с необычайной чувствитель­ностью, которая культивировалась в классическую эпоху Хэйан (IХ–ХII века), умением улавливать тончайшие токи жизни. Одна поэтесса писала, что слышит шуршание крови, бегущей по ее жилам, слышит, как опадают лепестки сакуры. Аварэ означало возглас, передаваемый междометием «ах!», затем приобрело значение «очарование». Другие авторы считают аварэ ритуальным возгласом: «аварэ!» — так вскрикивали в важнейшие моменты действ и представлений древней религии синто.

2. ;;

Мудзё — «эфемерность», «бренность», «изменчивость». Понятие, сложившееся в раннее Средневековье под влиянием буддизма, особенное состояние души, когда человек остро ощущает быстротечность времени, хрупкость и изменчивость каждого момента бытия. Мгновение переживается как что-то ускользающее из рук. Время уносит людей, чувства, разрушает дворцы и хижины, изменяет очертания морского берега — эта мысль не нова, новое — в отношении японцев к течению времени как к чему-то переживаемому трагически. Эфемерность, бренность становится одной из главных категорий японской культуры на многие столетия, категория эта меняется — в ХVII веке она принимает форму укиё, «плывущего мира», художники гравюры, которые этот мир изображали, свои произведения называли картинами плывущего мира. В ХVIII–ХIХ веках возникают литературные жанры — «повествования о плывущем мире». Бренность в это время воспринимается уже не так трагически, над ней подсмеиваются, один крупный писатель этого времени заметил: «Да, мы все уплываем, но весело, как тыква, подпрыгивающая на волнах».

3 - 4. ;;;;

Саби/ваби. Саби — понятие средневековой эстетики, может быть описано как «печаль одиночества», «бедность», «пресность», «слабость», «безмятежность», «тень», «приглушенность на грани исчезновения красок и звуков», «отрешенность». Все эти определения приблизительно описывают круг значений, но не раскрывают его полностью. Слово это встречается еще в VIII веке в первой поэтической антологии японцев «Собрание мириад листьев» («Манъёсю»). Поэт Фудзивара-но Тосинари в ХII веке уже использовал это слово. В одном его пятистишии-танка есть образ: «замерзший чахлый тростник на морском берегу», который считается ранним воплощением саби. Однако эстетика саби в ее нынешнем виде создана была в ХVII веке поэтом хайку Мацуо Басё и его учениками. Так и хочется написать, что они сформулировали принципы этой эстетики, но это не так — скорее они умели навеять ощущение одиночества, печали, отрешенности от мирской суеты в духе философии дзен-буддизма.

Оказала влияние и философия отшельничества, удаления от мира, одинокой аскетичной жизни в горах, бедной, но внутренне сосредоточенной, — но и эта внятная философия не все объясняет. Ничего определенного сказано или записано не было — в этом и состоит загадка поэтики саби/ваби. Когда у поэта Мацуо Басё спросили, что такое саби, он ответил, что представляет себе старого человека, надевающего парадные одежды, чтобы отправиться во дворец. Басё никогда не давал четких определений, он изъяснялся метафорически, роняя загадочные фразы, полные скрытых смыслов, которые затем его ученики интерпретировали. Саби трудно уловить, в него нельзя ткнуть пальцем, оно скорее разлито в воздухе. Саби иногда описывается как «красота древности». Ваби — это другая сторона саби; для его описания можно выбрать слово «опрощение». Если нанизывать определения, то подойдут слова «бедность», «скромность», «скудость» (в том числе и скудость слов для изображения чего-либо), «пресность», «одиночество странника в пути», «тишина, в которой слышны редкие звуки — капли, падающие в чан с водой». Отсутствие пафоса, сознательный примитивизм — это тоже ваби. Отчасти определения ваби совпадают с определением саби, — с другой стороны, это разные вещи, эти понятия двоятся. В чайной церемонии, например, саби отчасти воплощено в понятии нарэ — «патина», «следы времени».

5. ;;

Нарэ — «патина», «следы времени». В рамках эстетики нарэ ценится, например, камень нефрит, в глубине которого содержится легкая муть, густой тусклый блеск, «как будто в глубине его застыл кусок старинного воздуха», как писал один знаменитый писатель. В этой системе координат прозрачность хрусталя не ценится: ясность, блеск не располагают к мечтательности. Японская бумага, которую делают ручным способом в деревнях, также не блестит, ее рыхлая поверхность мягко поглощает лучи света, «подобно пушистой поверхности рыхлого снега». Налет древности, патина, темнота сгустившегося времени воплощены в темной — черной и темно-красной — лаковой посуде. Ценится то, что «имеет глубинную тень, а не поверхностную ясность». Нарэ — легкая засаленность вещей: посуды, мебели, одежды — происходит оттого, что ее часто трогают руками и от них остается слабый налет жира, который, впитываясь, создает особую теплоту, мутность. Тусклый глянец посуды, мутный темный цвет японского мармелада ёкан, воспетый чудесным писателем Нацумэ Сосэки в его воспоминаниях о детстве «Изголовье из травы», в полутемных помещениях японских ресторанов навевают именно то ощущение наслоений темноты, которого и добивается искусный художник.

6. ;;

Югэн — «скрытая красота», «таинственная красота». Самое загадочное понятие японской эстетики, трудно поддающееся расшифровке. Известно, что слово это пришло из китайских философских сочинений, где означало «глубокий», «неясный», «таинственный». Югэн часто понимается как внерациональное постижение печальной красоты мира и человеческих чувств. В поэзии пятистиший-танка словом «югэн» описывался глубинный смысл стихотворения, о котором следует догадываться, при прочтении текст почти не дает разгадок. Поэт ХIII века Фудзивара-но Тэйка в своем учении предлагает буддийскую категорию сатори — «озарение» для постижения скрытой красоты, озарение достигается высочайшей концентрацией духа, это внезапное интуитивное постижение сути вещей. Югэн — это то, что скрыто под словами, то, что, например, актер театра но может извлечь из текста пьесы. Дзэами, создатель театра но, унаследовал это слово от поэтов, он писал, что «югэн — это тонкие тени бамбука на бамбуке». Дзэами в знаменитом трактате «Заметки о цветке стиля» (ХV век), сложнейшем сочинении о театре, где раскрываются тайны актерского искусства, писал, что, например, «снег в серебряной чашке» — это цветок спокойствия, тишины, умиротворенности, игра актера может раскрыть этот цветок, который в обычном состоянии не виден. Скрытая, трудно достижимая красота ценится в рамках эстетики югэн больше, чем красота очевидная, открытая, смелая.

7. ;;;;

Фуэки-рюко — «вечное — текущее» или «вечное в текущем». В поэзии трехстиший-хайку фуэки-рюко — это ощущение постоянства и незыблемости вечного в непрерывно меняющемся мире, это и незыблемость поэтической традиции, неразрывно связанной с изменчивостью форм, это глубокое осознание того, что вечное слито с текущим. Всеобщий, «космический» план соотносит стихотворение с миром природы, с круговращением времен года в самом широком смысле. Есть еще один план в стихотворении — конкретный, предметный, осязаемый мир четко обрисованных, а точнее, названных вещей. Поэт Такахама Кёси в ХХ веке писал: «В поэзии нет места лишним словам о предметах и явлениях, они привлекают человеческие сердца простыми звуками». Отличия «вечного» и «текучего» порой выявляются не сразу. Оба элемента не должны автоматически вытекать один из другого, иначе между ними не будет напряжения. В то же время «они не должны быть совершенно независимыми; перекликаясь друг с другом, они должны порождать одинаковые обертоны, ассоциации». Единство этих двух начал и составляет смысл стихотворения.

8. ;

Сиори — некогда это слово означало «сломанную ветку», то есть знак, указывающий путь в лесу, затем «закладку в книге», есть и буквальное значение «гибкость». Cиори — состояние духовной сосредоточенности, необходимое для постижения глубинного смысла явлений. Ученик Басё поэт Кёрай писал, что сиори следует понимать как «сострадание», «печаль», «жалость», вместе с тем оно не выражается ни содержанием стихотворения, ни словами, ни приемами, чувство сиори не может быть передано обычным образом, а заключено в подтексте (ёдзё), который раскрывается через ассоциации. «Это то, о чем трудно сказать словами и написать кистью» — слова Кёрая.

9. ;;

Сибуми — тип и ощущение красоты, возникшее в ХIV веке, ассоциируется с вязким терпким вкусом хурмы. Когда говорят о сибуми, вспоминают также горьковатый вкус зеленого чая. Сибуми трудно для осмысления, это ощущение просто приходит к человеку без долгих объяснений. Сибуми передает ощущение терпкой горечи бытия, простоту, мужественность, отказ от красивости, необработанность формы, изначальное несовершенство. Например, ценятся чашки для чайной церемонии, в которых ощущается первозданное естество глины, из которой она сделана, они могут быть похожи на раковины, на куски дерева, словно найденные на берегу моря. Человек, чайная чашка, меч, одежда, стихотворение, картина могут быть сибуй. В тексте сибуй может выражаться в недосказанности, отсутствии лишних, «красивых» слов. Сибуй воплощается через простоту, приближенность к природе, отсутствие «сделанности». Сибуми — это высшая мера красоты и похвалы красоте. Некоторые авторы определяют сибуми как «совершенство без усилий», как спокойствие, «простоту духа». Сибуми не нужно постигать, оно является само. Сибуми — это не понимание, а просто знание без усилий, это «красноречивое молчание». Один автор считал, что свободный полет птицы в воздухе может быть сибуми.

Автор: Елена Дьяконова (http://arzamas.academy)

и сдалось нам
вылавливать те черты,
что в сообществе приняты за шаблон.
только в море - изящество полноты,
пестрой жизни со всех сторон,
нет помарок, нет мерок, есть жадный мир,
волны бьются о скалы не скалясь вслед
и дельфины смеясь говорят с людьми,
у дельфинов речей неправдивых нет.
мне б разбить свой аквариум, не разбив
своего настоящего, выйти вон -
в живописную бухту песчаных рифм
и сплошную свободу волн
#никасимонова

Мы лежим поперек дороги на разделительной,
улыбаемся вслед недовольно гудящей фуре.
Слева вечность и справа. Все просто, все умозрительно.
Никуда не спеша мы курим.
Звезды падают часто, как пепел – куда ни попадя.
Мы читаем созвездья светящиеся курсивом
в ясном небе. И счастливо думаем "аве, Господи,
ты продуманный, ты красивый"
Звезды кажутся ярче, по прихоти лета, августа.
Мы подходим, как стрелка и горный магнитный компас.
Будет осень, зима, весна. Только ты, пожалуйста,
как теперь находи мой север, мой юг, мой космос.
Как теперь удивляйся, смейся и приговаривай,
что кривлянья и слезы – одна череда прелюдий.
Мы лежим посреди дороги, не ждем аварии,
и не ждем тишины, как другие люди.
Мы не ждем ничего из виденного, прошедшего,
но в пути, на шоссе, на шасси, на мостках, на рельсах,
я прошу через год-через два точно так же бешено
верным сердцем во мне стучи, продолжайся, бейся!
Всё изменится, всё исправится, ты – останешься,
ты сверстаешь меня по-новому, по-простому...
А пока, собирая звезды для общей памяти,
мы лежим поперек дороги, ведущей к Дому.
Ника Симонова

Мы пройдем строем строк
сотни вьюжных дорог,
зазвучим, горячо, одичало.
Вдоль пройдем, поперек,
древний Рим, Belle ;poque.
Обернемся ли, вспомним начало?
Мы пройдем через страх,
через слезы и пот,
как бы, милая, ты не серчала.
От тщеславных друзей,
от жеманных господ
отречемся ли, вспомним начало?
Сквозь контраст антитез -
до прозрачных небес
мы пройдем,
мы ворвемся,
отчалим.
А пока - темный лес.
Но каков интерес
в нашем общем счастливом начале!
В нашей общей игре,
кареглазой заре
- в теле нервы звенят на пределе.
Если вспомним однажды
об этой поре,
мы вернемся сюда,
в самом деле?
// ника симонова

как Орфей в архаичном мифе,
как сгоревший в пути Фаэтон,
разливался, блистал в Кардиффе
драматический баритон.
вина пенились в узких бокалах,
танцевали прожектора.
ковент-гарден. большой. ла скала.
метрополитен опера.
свадьба Фигаро и Паяцы.
Фауст, Демон и Дон жуан.
близкой смерти шальные танцы
дополняют высокий жанр.
смерть становится дирижером.
опускает певцу гортань.
боги, верно, сгорают скоро,
их сияние - смертным дань.
силуэт простыни, носилки.
так саднит только смерть одна.
смерть откупорит все бутылки.
смерть достанет тебя со дна.
Моцарт, Штраус, Чайковский, Верди.
вот и ты среди них, живой.
смерть придет в темный час, у смерти
будет голос, известный, твой.
редкий стиль и манера пения
взяты будут за эталон.
и не тронет тебя забвение.
зал прощается.
на поклон.
// ника симонова

там вершина, но, нет, не конец,
лишь знакомый виток серпантина,
зарисовки, эскизы картины,
кучевые загривки коней.
там вершина, но нет, не финал,
просто собранный вновь кубик-рубик,
просто небо целует и любит,
тех, кто падал и кто поднимал.

горы ждут тех, кто падает ниц,
тех, кто плыл, тех, кто полз, тех, кто клялся,
за последнюю правду хватался,
возвращался из всех заграниц.
горы внемлят, не делают вид,
горы дышат, немеют и манят,
мелочь глухо танцует в кармане,
белизна отражает, слепит,
день уходит в киношный рапид,
расцветив ирокезы камням,
гор начес и оскал одичалый.
горы ждут, мы стремимся в начало,
прежний смысл возвращается нам.
 






 
Когда сгорит бумажный самолётик
И все поймут: он был ненастоящий.
То, в серой горстке пепла Вы найдёте
Сокровище моё — мой «чёрный ящик».
В нём будет всё — про мокрую аллею.
Свет фонаря под сомкнутые веки.
Про то, о чём ни капли не жалею , —
Уверенность в случайном человеке,
С которым самолётик мы сложили
И, ринулись в нелётную погоду
Парить над Вашей глиной, тёмной, жирной,
Кружить в обнимку, весело и гордо…
Он был хорош, мой лётчик-испытатель.
И странно, что нас сбили — кроме шуток.
Никто меня не предал, перестаньте !
Мне просто не хватило парашюта

// Ника Невыразимова
 


Придумано нами, написано нами - все наши темы, тотемы, татами, все наши битвы, безумства, бесчинства, все, что когда-нибудь с нами случится, все наши встречи, и речи, и ночи, вся недосказанность всех многоточий, вся неоправданность всех ожиданий, наши секреты, сонеты, свиданья, сладкие сказки и горькая правда, все, чем вчера превращается в завтра, все, чем мы дышим, что слышим и держим, все наши нежности, сны и надежды, вся наша боль – миллионом осколков /быстро пронзает, но входит надолго вся наша повесть, что длится веками, на каждой странице – губами, руками, касаньем, дыханьем, порханием крыльев - придумано нами, чтоб мы не забыли, как капли сочились и жгли ножевые...
Чтоб не разучились быть просто живыми.  //   Кот Басё

 
Наступает тёмное время года:
Тяжело, решительно, без оглядки.
Ты стоишь немой, постаревший, голый,
И тобою кто-то играет в прятки:
Прячет в горку мусора под кроватью
В пожилой однушке в глухом районе,
В гардероб среди полинялых платьев,
Между яблок в ящике на балконе –
Мол, дружок, лежи, покрывайся пылью,
Сизой скукой-плесенью, словно крышкой,
Все давным-давно о тебе забыли,
Ты – незваный гость, миллионный лишний.
Забивает ноздри прогорклый воздух,
К стёклам липнет слякотный мутный вечер,
Потолок в дурацких зелёных звёздах
Медным грузом давит тебе на плечи.

Вдалеке чирикнет ночной автобус,
С четырёх колёс перепрыгнув бровку.
Можно выбрать в ящике новый глобус:
Джонаголд, скрижапель, ранет, грушовку,
Начертить на нём города и страны,
В берега кисельные втиснуть реки,
Поселить народец с акцентом странным
И смешным названием «человеки»,
Подмешать в историю боль и небыль,
Сочинить религию по шаблону
И держать дощатое злое небо
Над своим придуманным Авалоном.
/ Светлана Ширанкова

Моя свеча, бросая тусклый свет,
в твой новый мир осветит бездорожье.

А тень моя, перекрывая след,
там, за спиной, уходит в царство Божье.
И где б ни лег твой путь: в лесах, меж туч -
везде живой огонь тебя окликнет.
Чем дальше ты уйдешь - тем дальше луч,
тем дальше луч и тень твоя проникнет!
Пусть далека, пусть даже не видна,
пусть изменив - назло стихам-приметам, -
но будешь ты всегда озарена
пусть слабым, но неповторимым светом.

Пусть гаснет пламя! Пусть смертельный сон
огонь предпочитает запустенью.
Но новый мир твой будет потрясен
лицом во тьме и лучезарной тенью.
// Бродский, 1965


столько искать тебя в переплетах улиц, в лицах, стихах, обрывках случайных песен. город гудит - огромный бетонный улей, в нём я - кусок мозайки, травинка, плесень, синяя птица, лёгкий прозрачный ладан, запах озона, ящик с двойным секретом..
солнце моё - в историях и балладах. так, понимаешь, легче дождаться лета.

****
Аль-го - страна визирей, пустынь, султанов, древних гробниц, запрятанных под песками, звёздных ночей, таинственных караванов, диких мечей, разящих и сталь, и камень, башен из белоснежной слоновой кости, ведьминых гобеленов из паутины.
в центре столицы - музыка, яства, гости, всяк позабыл про трудности и рутину. центр столицы нынче раскрашен, звонок - День Маскарада любят сильнее прочих...
только какой там праздник, когда ребёнок не доживет и до наступленья ночи.

в западных землях, в тёмной глухой лачуге Руфусу стало хуже от лихорадки. мать сбилась с ног, вояка-отец испуган, знахарь суров, не строит большой загадки.
мальчику летом только сравнялся годик, ясный, весёлый, сердце светлей алмаза...
бабушка Хэллэ молча встает, выходит. чёртов костёр зажёгся с седьмого раза.
бабушка Хэл - потомок пустынных магов, ей колыбельной танец служил шаманий; пламя горит - не сделаешь и полшага, дым, завиваясь, гаснет в сыром тумане. ветер с востока гонит в долину тучи, дождь разразился громом с водою пресной..
бабушка Хэллэ знает - так будет лучше, смотрит в костер и хрипло заводит песню.

"медом июльским, лавой, седой грозою, отблеском свеч в янтарных глазах ифрита, искрами звезд, горячей моей слезою, жаром свечи откликнись, услышь, приди ты. вспомни, Огонь, истлевшие эти мантры, внука спаси, позволь совершиться счастью..
солнцем пустынным,
шкурою саламандры.
сделай его своею бессмертной частью."

****
земли Азганты - северный край суровый, край диких рун, гранитных могучих замков, смелых людей, скупых на любое слово, беглых комет, видений, небесных знаков, снов и легенд, пиратской лихой удачи, гоблинов, что на солнце замрут навеки..
нынче в Азганте лето, а это значит - тают снега, проснувшись, бушуют реки, сотни огней ночами мерцают с фьорда, ветер доносит гулкие звуки моря..

но тишина в палатах владыки-лорда. с дочкой его случилось большое горе.
сотни врачей сменялись и уходили, те же диагнозы, скорбные взгляды - те же. свет покидает щёки малютки Диллы, с каждой минутой сердце стучит всё реже.

море шумит и точит скалу в заливе, город отсюда - тёмный и одинокий. Небо темнеет - будет неслабый ливень, только вода - не враг чародею-Йокки. тот кто умеет видеть и дно морское, знает, что было в прошлом, что ждёт в грядущем. Йокки-волшебник стар, молчалив, спокоен. если поможет - так будет даже лучше.
тучи над ним - всё больше, темнее, гуще. первые капли ткут водяную стену.
голос у Йокки ладный, мотив тягучий, песня летит, врезаясь в морскую пену.

"быстрым теченьем, талой речной водою, песней русалок, светом морских жемчужин, лейся, кипи, приди, совладай с бедою, только скорей - девчонке намного хуже. сделай её сиреною, водной нимфой, дочкой приёмной, белой рекою горной..
только скорее - близится время мифа
только скорее - близится время шторма."

****
как началась война - уж никто не помнит, глупо, но ей не видно конца и края. копья сверкают, пену роняют кони, вместо баллад наскучивший марш играет..
в Аль-го куют щиты и не спят солдаты, люди Азганты точат свои катаны...

Руфус - душа отряда, хмельное злато, тёмное пламя, смуглый собрат шайтана. рыжие космы, хитрый раскосый прищур, смел и удачлив, словно нашедший клевер...
враг их среди пустынной равнины ищет, путь их недолог - прямо, вперед, на север.

а вдалеке, за пылью, за южным ветром, конный отряд навстречу солдатам скачет. до столкновенья где-то полсотни метров, руны на звонкой стали ведут к удаче. Дилле здесь каждый дорог, и нужен - каждый, но не уйти - обязанность командира..
..взгляд на неё в момент прогоняет жажду, серым дождем танцует её рапира. голос её овеян весенним бризом, черты тонки, и кожа белей коралла..

битва не стала ни для кого сюрпризом. крики, атака, стрелы и звон металла.

..так и бывает - чтобы всё вдруг померкло, хватит порою жеста, улыбки, взгляда.
и посреди насилия, крови, пекла,
Руфус и Дилла вдруг оказались рядом.

****
"-тенью шафрана, первым цветком мимозы, бездною слов неслышной моей молитвы.."
"-видеть тебя в рисунках осенней грёзы, а отыскать в какой-то нелепой битве.."
"-столько ждала, а всё разрешилось боем..но почему я будто вернулась в детство?.."
"-просто теперь я здесь,
я теперь с тобою,
и от меня уже никуда не деться."

****
что было дальше - нынче никто не помнит, всяк привирает, каждый на лад свой делит..
только перо пока что в моих ладонях. я расскажу, как было на самом деле.

знаешь, порой хватает прикосновенья, первого слова, верного поцелуя.

море пришло огромной солёной тенью, до облаков - холодные злые струи. пламя пришло грозою и дерзким смехом, южным бураном, дерзкою песней барда..
вместе они срывали с людей доспехи, гнулись мечи и плавились алебарды, море шумело, рушило все заставы, в саже и прахе рушились баррикады, молнии били в воинские уставы, ветер срывал остатки былой бравады, порох стал скользкой тиною в сотнях бочек, карты истлели, полк превращен в пустыню..
эта война закончилась ближе к ночи.
все по домам,
обед уже год как стынет.

Руфус и Дилла так и исчезли вместе, как растворились в бешеной круговерти...
только ты, друг, не те выбираешь песни, если подумал что-то на тему смерти.

****
столько искать тебя средь опавших листьев, вечных снегов, безликой чужой одежды, видеть тебя сквозь сотню фальшивых истин, всё заменив одною своей надеждой.
быть бы морским пиратом, вторым пилотом, ждать бы ветров, удачи - но не ответа..

..солнце моё - за следующим поворотом. сквозь темноту я чувствую жар рассвета.

(c Джек-с-Фонарем)


Рецензии
Много всего... Потерялся...

Александр Смирнов Мир Снов   14.06.2018 22:36     Заявить о нарушении