меч справедливости

- Миня, - он ненавидел это прозвище, это уменьшение его имени.  – Миня, ты же не забыл?

- Не забыл что?

- Ну, как же… Сегодня в девять вечера мне вручают диплом. Я была лучшая на курсах повышения квалификации. Я рассказывала тебе, помнишь?

Они шли по улице. Сутулый шатен тридцати с небольшим лет.  Высокий и довольно симпатичный, взглядом уткнувшийся в землю перед собой. Она держала его под руку, едва доставая головой до его плеча. Маленькая пухлая блондинка, лицо всё в веснушках, короткими пухлыми пальчиками вцепилась в рукав его куртки, семенила, помещая два своих шажка в один его. Михаил не согнул руку, и ей было неудобно, но она не отпускала его руки.

- Ольга, я сегодня не смогу.

- Как так?

Ольга растерянно заморгала. Когда она волновалась, всегда начинала часто-часто моргать, временами глаза закатывались, и было видно белки. В эти моменты ему хотелось испугать её, чтобы она вздрогнула и прекратила.
Ольга остановилась. Рука, схватившая куртку, выпустила её, а Михаил сделал ещё несколько шагов, прежде чем понял, что идёт один. Он нехотя обернулся, предчувствуя неприятный разговор, и так же нехотя вернулся.

- Миня, я неделю назад просила сходить со мной. Я везде бываю одна, а я хочу с тобой. И ты обещал.

Слово «обещал» взбесило его моментально. Он не мог ничего ей обещать. Он даже разговора этого не помнил. Наверное, она, как всегда, что-то глупое трещала, он научился воспринимает эти звуки как шум, не вслушиваясь, не вдаваясь в их смысл. И, скорее всего, на какой-то её вопрос просто кивнул или сказал «да», чтобы не отвлекаться от собственных мыслей и не говорить с ней.

- У меня дела. Сегодня не могу, – повторил он и, скрипнув зубами, постарался придать лицу спокойное выражение, не допустив гримасы раздражения.

В этот момент он ненавидел эту женщину. Такую навязчивую и дотошную. Она отнимала у него тишину, мешала думать. Суетливой вознёй и надоедливыми звуками она нарушала его гармонию. «Помолчи» - говорил он ей одними глазами. Сейчас он хотел, чтобы её не стало, чтобы Ольга исчезла из его жизни враз, растворилась в воздухе и стёрлась из памяти всех, чтобы не надо было объяснять где она, куда делась и когда вернётся.

Ольга смотрела на него снизу-вверх и вдруг заплакала. Слезы заполнили её глаза и потекли по круглым ещё почти детским щекам. Она моргнула, и пара капель повисла на ресницах, накрашенных синей тушью. Лицо Ольги выражало страдание и незаслуженную обиду.

Его гнев тут же утих, уступив место чувству вины (только чувство вины делало его человеком, только оно побеждало гнев). Михаил враз сдулся, обнял её, прижал к себе.

- Прости, Белка, правда, не могу. Через полчаса встреча, и вернусь поздно вечером.

Он стал называть её Белкой, когда заметил, как Ольга смешно ела, держа бутерброд или куриную ножку обязательно в обеих руках, мелко-мелко пережёвывая, и всегда во время еды нервничала, как будто боялась, что эту еду у неё отнимут. Один верхний зубик у неё выступал вперёд. Это не сразу бросалось в глаза, но очень нравилось ему.

- Хорошо. Я схожу одна.

Ольга отстранилась, вытерла лицо двумя руками, размазывая слёзы в обе стороны от носа к ушам. Михаил улыбнулся. Так умел улыбаться только он. За эту улыбку она его и полюбила, если для любви нужна какая-то причина или хотя бы толчок, то этим толчком стала улыбка. И ещё глаза. Ольга помнила его печальные глаза, они поразили и захватили её, лишая воли, утаскивая за собой в свой тайный мир.

Они двинулись дальше, Ольга снова уцепилась за его куртку, и в этот момент Михаил отчётливо вспомнил день знакомства с Ольгой. Картинка предстала перед его внутренним взором такая яркая, будто он смотрел на экран в кинотеатре.

Идёт лапушка, попой качает. Его зрачок был подвижен и жив, словно жидкий цемент. Вот он ещё колышется, прилипнув к её округлой попке, совершающей удивительные движения во время ходьбы, а через мгновение его зрачок застыл и затвердел, стал холоден и неподвижен. Михаил следит за ней, ни на что не отвлекаясь, и вдруг она обернулась, посмотрела на него как на старого знакомого. Остановилась, улыбнулась, сама подошла к нему и взяла за руку чуть ниже локтя, так уверенно взяла, по-хозяйски. Он не мог и не хотел сопротивляться.

Период ухаживания они пропустили, Ольга восприняла это обыденно, что его устроило совершенно. Они стали жить вместе, никогда не разговаривая о любви, о свадьбе или о детях.


2

Его звали Михаилом. А если точнее, Михаилом Михайловичем. Поразительно, отчего женщины называют своих сыновей именами их отцов. То ли они так неистово любят мужей, что никакое другое имя их не привлекает, то ли это сами мужья, действуя из нарциссических побуждений, считают себя и своё имя наипрекраснейшими. Бог знает.
Мать Михаила отца его любила горячо и страстно, решительно не замечая измен и мелкого коварства. Михаил брал пример с матери, но однажды, лет в десять, вернувшись домой раньше обычного, застал отца с белокурой соседкой раздетыми в семейной постели. Соседка взвизгивала и стонала, отец матерился, хрипел.

Михаил кинулся в свою комнату, но тонкие стены не спасали от звуков. Он нацепил наушники, но всё равно продолжал слышать стоны и стук кровати в стену. Михаил два дня не выходил из комнаты, отказываясь от еды, сидел за компом, убивая монстров. Игра заменила ему реальность, он бился с врагами, посягающими на его исключительность.

Михаил возненавидел отца, а мать стал презирать. Сделался молчалив, скуп на слова и проявления чувств. Прятал всё в себя, не желая делиться ни с кем. Мир виделся ему чужим, холодным, бездушным и жестоким местом.

Сколько себя помнил, Михаил желал справедливости. Это желание вытеснило все остальные, заполнив собой его детскую душу. Убедившись окончательно, что справедливости нет, нет никого, кто взирает на него с неба и вершит справедливый суд, Михаил решил взять всё в свои руки. Руки были маленькими и слабыми, но цель обозначилась чётко, и с годами его уверенность в собственной избранности и непогрешимости только крепла.

Когда обижали его, гнев, как свирепый сказочный монстр, заглатывал его враз, и Михаил будто бы умирал – ничего не видел и не чувствовал, пока всё не заканчивалось. В детстве страх и гнев боролись в нём, и побеждал страх, но с годами гнев стал сильнее, вытеснив страх совершенно, пропитал всю его жизнь, окрасив бордовым. Только когда Михаил мог выплеснуть накопившийся гнев, восстановить утраченную справедливость, только тогда он был по-настоящему счастлив. Гнев просочился всюду, превращаясь в постоянное раздражение. Его раздражали все и вся. Людей он видел бесчувственными идиотами – похотливыми и тупыми.

С близкими старался сдерживаться. Но их проблемы его не трогали. Он мог участливо взглянуть и даже посочувствовать, но глубоко внутри оставался холоден и сух. И ему всё прощалось. Что бы он ни сделал, что бы ни сказал, близкие его оправдывали и обеляли, объясняя друг другу его чудовищные поступки. Они уговаривали себя, утешая друг друга, чтобы не возненавидеть его. Они искали оправдания его действиям и всегда находили их. Михаил продолжал жить, рассчитывая, что и все остальные люди, точно так же должны беззаветно любить и уважать его.
Всё и всегда делалось для него и ради него. Всё, чего он хотел, должно было принадлежать ему. Но так не получалось, и это было самой главной несправедливостью!

Когда Михаилу исполнилось восемнадцать, умер отец. Его смерть стала внезапной и глупой. Если смерть может быть таковой. К отцу она явилась в виде кирпича, упавшего с крыши и раскроившего ему череп. Никто не верил в роковую случайность, соседи долго обсуждали, предполагая разное, но в конце концов затихли, приняв версию полиции.

Мать стала молчаливой, перестала смотреть в глаза сыну. Говорила с ним коротко и только по делу. А в девятнадцать Михаил совсем ушёл из дома и с матерью больше не встречался.




3

Он проснулся от солнца, бившего в глаза. Наглый луч проник в щель между плотными портьерами, перечеркнув затенённый подоконник, подушку и кусок тумбочки. В полосе света летала мошка, стараясь не выйти за его пределы, она мельтешила, сверкая хитином.

Михаил осторожно выбрался из постели, чтобы не разбудить Ольгу. Она очень чутко спала, просыпалась от каждого шороха, а он хотел проснуться один и побыть один хотя бы час. Вся эта утренняя романтическая возня была ему не по душе.
Он натянул спортивки, вытащил из-под раковины мусорное ведро (как повод прогуляться) и отправился на улицу. Михаил любил это утреннее время, когда все ещё спят, нет машин, нет отвратительно вопящих детей, их не менее гадких мамаш, стариков и старух на лавочках, собак и собачников…Он ненавидел их всех. Только в этот час можно услышать тишину и насладиться ею.

Он постоял немного на крыльце, разглядывая великолепное голубое небо с утренними проблесками красного в облачках на востоке.

Михаил медленно шагал в сторону мусорных баков, размышляя о Мече Справедливости. В его существовании он не сомневался, его мучило другое – Михаил боялся толпы, её мыслей о нём, о Михаиле. Эта серая бестолковая масса может счесть его недостойным Меча, может посчитать его безумцем и осудить. Эти никчёмные людишки могут усомниться в его избранности, и в их маленьких глупых головках закопошатся их мелкие жалкие мыслишки. Он видел несправедливость, знал преступников, но не смел покарать их, не имея священного оружия.

Пребывая в своих мыслях, Михаил не заметил, как подошёл к мусорке.
Она сидела на пустой картонной коробке в переполненном баке, и её глаза оказались на одном уровне с его глазами. Огромная крыса размером с буханку хлеба держала в лапках что-то съестное. Она оторвалась от трапезы и посмотрела на Михаила чёрными, сверкающими бусинами, совершенно разумным, почти человеческим, взглядом.

Он услышал звук. Крыса не открывала рта, но звук явно шёл от неё.

- Желаемое получишь. Газетный ларёк около соседнего дома. Между ним и домом есть узкий ход. Войди туда, пройди до конца. Завёрнутый в тряпицу, Он лежит там. – Крыса поднесла ко рту кусочек, откусила от него и продолжила. – Но ты должен за Него заплатить.

- У меня мало денег… я соберу…

Низкий рокочущий смех заставил замолчать. Казалось невозможным, что такой небольшой зверёк издаёт такие оглушительные звуки.
Смех внезапно оборвался, крыса кашлянула, поперхнулась.

- Отдашь то, что дорого тебе. Равноценный обмен.

В этот момент, как озарение, в его голову пришла мысль. Он точно понял, что он может отдать в обмен на Меч. И этот обмен будет равноценным.

- Согласен! – выпалил он.

- Запомни. Меч Справедливости оживёт только в руках справедливого.



4

Проснувшись, Михаил уставился на луч солнца, бьющий в глаза, проникший между портьерами. Ольга тихо сопела рядом, часы на стене показывали 4.42.
Михаил подскочил, бросился на кухню. Ведро стояло под раковиной, полное мусора.

- Приснилось, – пробормотал он, плюхнувшись на табуретку. – А что, возьму, да и схожу.

Он подхватил ведро и выскочил из квартиры. Вытряхнув мусор в ближайшие кусты, Михаил направился к дому напротив, пересекая двор.

Втиснуться в узкий проход оказалось не просто, но Михаил был готов взорвать и ларёк, и, если понадобится, сам дом, лишь бы добраться до сокровища. Оно манило его уже лет десять, с тех пор, как он услышал о Мече, а после нашёл подтверждения в древних манускриптах, что такой артефакт существовал, и только Истинно Справедливый мог владеть им и вершить справедливый суд.

Проход сужался, дышать становилось всё труднее, но Михаил не сдавался, протиснулся до конца и увидел на земле, сверху на куче мусора что-то завёрнутое в чистую белую тряпку. Он с невероятным трудом склонился вправо, при этом чуть присел, схватил добычу и двинулся в обратный путь.

Выбравшись и отдышавшись, он развернул тряпицу. Меч Справедливости походил на детскую игрушку. Лёгкий, неказистый. Ни инкрустации, ни металлического блеска, ни приятной тяжести. Казалось, он пластиковый или, в лучшем случае, деревянный. «Такие китайские изделия продаются в каждом захудалом магазинчике детских игрушек. – подумал он. – Дрянная никчёмная штуковина оказалась».

Он разочарованно покрутил меч в руках, но выбросить не решился, поспешно зашагал в сторону своего подъезда, сунув пластиковую ерунду подмышку.

5

К его приходу Ольга проснулась и, напевая что-то незнакомое и, очевидно, попсовое, готовила завтрак. Михаил оставил пластиковой меч в прихожей, зашёл на кухню. Ольга обернулась, сверкнула мелкими ровными зубками, несколько раз моргнула. Ему нравилось, как она вытягивает шею и привстаёт на цыпочки, стараясь заглянуть ему в глаза. Было в этом что-то трогательное и совершенно детское.

- Гулял?

Он мог бы сказать «да», и Ольга поняла бы его желание побыть одному и прогуляться в четыре утра, но он не хотел даже на такую малость впустить её к себе, открыться ей даже в таком пустяке он не желал.

- Нет, мусор выносил.

Ольга враз сникла, как будто в её лице убавили света, отвернулась к плите и продолжила помешивать что-то в сковороде.

- Миня, ты встретишь меня после награждения? Всё закончится поздно, я боюсь нашего района вечером.

Ольга поставила перед ним тарелку, сама села напротив, залив кипятком чайный пакетик.

Ей нравилось смотреть, как он ест. Михаил ел медленно и основательно, разрезал всё на маленькие кусочки, разглядывая каждый так, как будто в сосиске или в макаронах может быть спрятана записка с предсказаниями.

- Позвони заранее, я приду, - сказал он, не отрывая взгляда от тарелки. - А где ваши парикмахерские боссы вечеринку устраивают?

- Тут, недалеко. В девятой школе актовый зал сняли.

- За пятнадцать минут дойду.
 

6

Луна светила ей в спину, ветер налетал порывами, раздувая подол длинного красного платья. Ольга шла медленно, на высоких каблуках не очень-то разбежишься.
Ветер дёргал и раскачивал деревья. Их длинные причудливые тени, создаваемые полной луной, пересекали дорогу, словно сказочные чудовища размахивали лапами, шевелили ушами, кидались к её ногам. Ольге казалось, что она попала в зазеркалье, что сейчас начнётся настоящее волшебство, выйдет из-за угла принц, который будет любить её и заботиться о ней. Который никогда не отпустит её одну в такое время ходить по пустым вечерним улицам.

- Миня, у тебя нет этой составляющей, – бормотала она тихо, представляя, что он идёт рядом, - этой частицы, которая делает человека человеком. Как будто некую деталь из тебя вынули, чтобы почистить от пыли и мусора, а назад поставить забыли. Лежит она на столе Мастера, а ты, ущербный, топчешь землю.

Голоса появились сразу, словно кто-то невидимый нажал кнопку и включил радио. Громкие, развязные – несколько мужских и один женский. Голоса стремительно приближались, а Ольга не могла понять, с какой стороны доносит их ветер.

Она ускорила шаг, но голоса становились всё ближе.

- Спокойно. Это пьяная компания. Им нет до меня никакого дела. Идут себе и идут, – шептала она самой себе, стараясь успокоиться. – Только не беги. Это худшее, что ты можешь сделать.

Голоса стихли так же внезапно, как и появились. Ольга остановилась. Обернулась. Никого нет. Она судорожно вздохнула, слыша, как сердце колотится где-то внутри черепа.

- Ну вот, почти дошла.

Ольга повернула за угол длинного панельного дома и увидела их всех – четырёх мужчин и одну женщину. Они стояли молча, выстроившись в ряд, как будто ждали её.


7

Когда у человека в голове тараканы размером с диплодока, они непрерывно совокупляются и размножаются, требуя всё больше места – человек полностью выпадает из реальности. Это как цирк уродов – один раз любопытно взглянуть, но если весь цирк переселяется в твой дом или в твою голову, тут хоть вешайся!
Михаил всячески скрывал своё безумие. Всё больше молчал, не смотрел людям в глаза. Чудовище пряталось где-то глубоко, но время от времени выглядывало из-за угла, напоминая, что оно тут.

Вечером Ольга ушла. Но позже она не позвонила. Михаил не вспомнил, что её надо встречать, его вниманием полностью завладел Меч.
Ольга и на следующий день не вернулась домой.

Шли дни, а она всё не возвращалась.

Был момент, когда он внезапно вспомнил про неё, но его отвлекло что-то важное, значительное, и он тут же позабыл о ней.

Пытаясь пробудить Меч к жизни, Михаил испробовал всё. Ничего не происходило. Меч оставался пластиковой игрушкой.

- Ты ни на что не годен! Это обман! Ты не настоящий! – кричал он.

Он снова и снова брал Меч в руки, делая замысловатые пассы и нашёптывая разные слова, найденные в старинных книгах. Он опускал его в воду, засовывал в морозилку, даже пытался нагревать – ничего не происходило.



Вечером пятого дня, как пропала Ольга, у Михаила кончились продукты и он направился в магазин. Вышел из квартиры, замкнул дверь, развернулся и увидел её.
Ольга сидела на подъездном полу, привалившись спиной к стене, голова её склонилась вперёд, подбородок покоился на груди. От платья остались одни лохмотья, обуви не было.  Правая нога была неестественно вывернута, всклоченные волосы слиплись от засохшей крови.

Михаил обнаружил, что сидит перед ней на корточках, когда ноги затекли и стали колоть иголочками. Он поднял её голову, взяв за подбородок, и с ужасом отпрянул. Лицо Ольги раздулось от порезов и гематом, один глаз совершенно заплыл, нижняя губа оказалась рассечена и покрыта засохшей кровавой коркой. Казалось, Ольга не дышала.

Михаил отомкнул дверь, подхватил Ольгу подмышки и затащил в квартиру. Уложил на диван, осторожно снял с нее ошмётки платья и только тогда осмелился приложить ухо к её груди, чтобы услышать сердце. Оно билось тихо и редко, с неравными промежутками. Ольга была так холодна и неподвижна, что если бы не эти слабые звуки, можно было бы подумать, что она умерла. И еще – от неё исходил ужасный запах. Михаил не смог определить, что это и он определённо не хотел этого знать. Ожоги на её бёдрах выглядели отвратительно, а раны гноились.

Ольга вдруг застонала и открыла глаза. Её взгляд всего мгновение был мутный, ледяная ярость оживила её лицо, бледные губы скривились в отвращении.

- Я не верю, что это ты, – Ольга говорила глухо и чуть с хрипотцой. Он не узнал её голоса.

- Что я?

- Они сказали, что ты меня… обменял. На что-то… ценное, – она произносила слова с трудом, делая промежутки, как будто задыхалась от быстрого бега.

- Как ты мог?

Михаил встал и отступил к шкафу. Он молчал, не отрывая взгляда от изуродованного тела Ольги.

Ему казалось, что в его голову выстреливают словами. И каждое остаётся в его мозгу. Тот разбухает от слов, и черепная коробка вот-вот лопнет, как воздушный шар, который перекачали воздухом.

Она села, осторожно спустив ноги на пол. Оперлась одной рукой на диван, а другой схватилась за круглый обеденный стол. Она всё так же тяжело дышала. Её единственный открытый глаз не отрываясь следил за Михаилом.

Теперь он стоял перед ней, уставившись в пол, как провинившийся школьник, переступал с ноги на ногу.

- Мерзкий ублюдок…

Михаил поднял голову. Ольга попыталась встать, но это у неё вышло не сразу, гримаса боли лишь на мгновение стёрла с её лица отвращение. Наконец она поднялась – совершенно голая, опираясь только на левую ногу и держась за стол.

Он начал пятиться, а Ольга, хватаясь за мебель, наступала на него.
На кухне Михаил зацепился за стул и чуть не грохнулся на пол. Остановил своё позорное отступление только когда в его спину воткнулась ручка кухонного шкаф.

Какое-то время они стояли молча. Михаил бегал глазами по комнате, словно искал помощи. Его взгляд остановился на Мече. Тот лежал на столе среди грязных тарелок и армии кружек с недопитым чаем.

И тут лицо Ольги изменилось – взгляд помутнел, ярость на мгновение отступила. Она покачнулась, ухватилась обеими руками за стену, как будто стена смогла бы удержать ее от падения. Ольга тряхнула головой, прогоняя обморок.

- Убирайся из моего дома, – прошептала она.

- Я любила тебя… ты меня предал… Это несправедливо!

На последних словах её голос взвился, окреп, Ольга не глядя схватила со стола Меч и… он засиял в её руках.

Ослепительный невероятный голубой свет окутал её всю. Голубое марево дрожало и колыхалось, будто её новая одежда.

Страх на лице Михаила сменился изумлением. Он таращился на Ольгу и не мог поверить своим глазам. Вся его жизнь рушилась, раскалываясь на мелкие кусочки, низвергалась в пропасть. Меч не оживал в его руках только потому, что он был недостоин его. Не он оказался Воином Света, борцом за справедливость, а эта девчонка, истерзанная и злая, она держала Меч своими маленькими пухлыми пальчиками, и он светился так, что смотреть на неё было больно.

Ольга сделала ещё шаг и ткнула Мечом ему в грудь. Как будто острый ледяной нож коснулся его груди, и этот холод стал медленно расползаться по всему телу. Сердце билось с натяжкой, с гадким натужным скрипом, а в голову проник мокрый холодный туман.

Михаил сполз по стене, осел на пол. Он продолжал смотреть на неё, не моргая, не отрывая взгляда от сияющего Меча и её фигуры, испускающей свет. Он почувствовал, как глаза наполнились слезами. Михаил стал хватать ртом воздух, сжав голову руками так, что побелели пальцы. Он захрипел, упал на спину. По его телу прошла судорога, глаза закатились, показались белки. Ещё несколько конвульсий встряхнули его, как будто ток высокого напряжения прошёл через его тело и он, вытянувшись, замер. Раскинув руки, Михаил перестал дышать, думать и желать.

++++

Шум и суета аэропорта набросились на Ольгу враз. Она шла, высоко подняв голову, ни на кого не глядя. Худая, с ёжиком светлых волос. Перед ней расступались, смотрели вслед. Эта тайна, которую она теперь знала и которой не могла ни с кем поделиться, придавала её отрешённом взгляду бархатную глубину, её походке – лёгкость и стремительность.

- Цель визита во Францию? – таможенник окинул Ольгу привычным, безразличным взглядом.

- Туристка, – ответила Ольга, снимая тёмные очки. – Хочу увидеть Эйфелеву башню.
Таможенник криво усмехнулся, шлёпнул в её ещё девственный загранпаспорт печать.

- Проходите.

Ольга зашла в предполётную зону.

- Прошу вас, поставьте сумку на транспортёр. Снимите металлические предметы и пройдите через рамку.

Ольга достала из сумочки медицинскую справку-выписку.

- Временная титановая пластина в голове. Да, вижу на сканере. Проходите.

Ей отдали сумку, паспорт и вторую половинку посадочного талона.

В самолёте она села около иллюминатора, хотя какой-то мужчина возмущался, брызгая слюной, вопил, что это его место. Ольге было всё равно, она только чуть повернула голову и вновь уставилась в иллюминатор, любуясь на проплывающие мимо самолёты, обрывки зелени и мельтешащие белые полосы, разделившие её жизнь на До и После.
 


Рецензии