Заветный ковчег дополненный

Часть первая.

ИСТОК СВЯЩЕННОЙ РЕКИ
(948 год от Р.Х.)

Дима проснулся еще до восхода солнца и, выбравшись из шалаша, первым делом выбежал на берег реки Волги, чтобы проверить поставленные на ночь донные удочки. Туман, какое-то время ещё окутывавший водную гладь, перед глазами подростка вдруг неожиданно распахнулся, словно это была занавеска в сельском клубе, на две, как бы невидимые, но равные половины. И в открывшемся пространстве, будто на потрепанном и штопаном экране, он вдруг увидел, как вниз по реке шли широкие старинные лодии — крепкие лодки, ощетинившиеся округлыми щитами и копьями.
«Этакое семейство колючих ежиков, — невольно подумал по себя мальчик, — что преспокойно плывет себе по реке на моих глазах. Словно в кино...»
Но вот ветер донес отголосок скупой и незнакомой ему речи...
Услышав чуждую слуху речь, мальчик невольно оглянулся, желая найти поддержку и хоть какое-то объяснение всему увиденному. Но вокруг него никого не было, а старик Митрич, очевидно, все еще спал в шалаше.
И тогда он, невольно пригнувшись, для дальнейшего наблюдения за незнакомцами спрятался за один из высоких валунов, что были щедро кем-то разбросаны по всему берегу. И так, таясь, какое-то время продвигался по берегу, пока не увидел, что лодки «варягов» пристали к берегу.
На высоком  холме Дима увидел и ранее неведомое ему селение и поспешил в обход, чтобы успеть предупредить жителей о надвигающейся опасности.
Видя, что он не успевает, что враг уже близок, мальчик что есть силы закричал: «Люди! Беда пришла! Спасайтесь!»
Но вдруг ясно понял, что его никто не слышит, да и сам он не слышал своего звонкого голоса. И мальчик, потрясенный этим открытием, в задумчивости остановился.
С высоты холма он видел, как навстречу «варягам» вышло несколько воинов в облачении и с оружием в руках — таких он видел на старинных картинах и в учебниках по истории Древней Руси.
— Неужто сын Параскевы вернулся к родным пенатам? — спросил старейший из них, узрев в одном из незваных гостей своего молодого соседа, некогда с товарищами отправившегося на поиски новых и неведомых доныне земель. Правда, парень уже заматерел и более походил на крепкого вожака волчьей стаи, был статен и бородат.
— Старик Годин! Ты еще жив? — с улыбкой спросил старейшину молодой главарь незнакомого племени.
— Не спеши меня хоронить, богатырь Русин. Мое солнце еще не опустилось за горизонт, а сил хватит и на то, чтобы сразиться с тобой, если не испугаешься, конечно.
И старик ловко выхватил свой меч.
Воину теперь предстояло держать ответ. Выхваченный меч был предупреждением для незнакомцев. Они должны были сказать о целях своего визита.
— Скажи лучше, жива ли еще моя матушка?
— Со вчерашнего вечера тебя уже дожидает...
— Это моя дружина, — объявил воин по имени Русин, показывая на своих товарищей. — Воины северной страны со странным названием Скандинавия...
— А где же те товарищи, с которыми ты покинул родной дом? — спросил его старик Годин.
— Они были смелыми воинами, и теперь их дух укрепляет и поддерживает меня в моих походах.
— Тогда, братья, оставьте свое оружие в лодиях, и мы примем вас с миром...
И обе стороны склонились друг пред другом в низком поклоне...
А потом? Волшебный занавес вдруг закрылся. И Дмитрий снова оказался у своего шалаша.
Старик Митрич уже вытащил двух крупных лещей. Теперь вываживал третьего.
— Ты где это гулял? — строго спросил он своего юного товарища.
— Дед! А я сейчас варягов видел... — с гордостью в голосе ответил ему мальчик. — Ей-богу, сам видел! — сказал он и даже перекрестился.
— Да кто же их не видел, разве что только ленивые, — спокойно ответил ему старик, подтягивая леску, на конце которой билась крупная рыбина.
— И ты? — с недоверием спросил мальчик.
— Да как тебя...
— И говорил с ними? — удивился Дмитрий.
— Только в детстве, пока душа была чиста и отверсто небо для понимания.
— И кто же эти варяги? — снова спросил старика мальчик.
— Да наши же, исконные... Местные, что в поисках новых земель уходили не только на восток, но и на запад, а то и на север. И если не погибали, то часто приживались на тех местах, роднились с местными народами, познавали чужой язык и культуру. А иногда такой вот ватагой возвращались в родные места своих стариков проведать... И если кто, паче чаяния, их родню обижал, то могли тогда в отместку пойти походом на юг, вплоть до Константинополя...
— Почему же они тогда меня не услышали?
— У тебя вся жизнь еще впереди, радость ты наша. Еще успеешь наговориться...
Дмитрий, глядя на небо, задумался.
Таким вот образом эта нечаянная встреча мальчика с теми, кто и являл собой историю своего народа, привела его к тому, что он всю свою дальнейшую жизнь связал с этой самой историей...

С того прошло шестьдесят лет.
В подобное же раннее утро, несмотря на летнюю жару, один из залов заседаний Академии наук был, как говорится, забит под завязку. Вместе с учеными мужами отдельными стайками располагались их ученики и последователи, журналисты и просто любопытные до разного рода сенсаций — старожилы вековых древностей, когда-то сами бывшие молодыми и горячими в познании того, что относилось к преданиям старины глубокой. И сейчас, даже будучи на пенсии, позволяли себе не без доли иронии послушать тех, кто свято верил в непогрешимость уже своих истин...
Непременный и бессменный секретарь секции профессор Иволгин начал заседание.
— Господа! Прошу рассаживаться. Мы начинаем очередное заседание нашей секции, посвященное теме Древней Руси. Надеюсь, что вы уже ознакомились с материалами рейтинга наших социологов и заметили, что, по данным социологических опросов, внимание общества приковано к проблемам древней истории нашего Отечества гораздо больше, чем к таким традиционным темам XXI столетия, как события Октябрьской революции и Великой Отечественной войны. Это и понятно. Именно в Древней Руси переплетены единые корни восточнославянских народов, разделенных, а точнее, просто перерубленных ныне в угоду политической обстановке.
И прискорбно, если судить по тому объему псевдонаучной и даже художественной литературы, что на этой теме паразитирует большое число неучей и просто шарлатанов. А я бы даже сказал — лжепатриотов и псевдоученых, которые пытаются выдавать желаемое за действительное, потрясая доверчивых читателей поиском истоков русского народа то в Шумере, то в Вавилоне и намекая при этом на якобы имеющиеся рукописи «руссов», датированных многими веками до нашей эры...

Совершенно случайно узнавший об этом заседании секции и оказавшийся-таки на этой встрече бывший профессор Тверского университета, доктор исторических наук Дмитрий Виленович Ардашев всматривался в лица знакомых ему ученых, мысленно уже понимая, как будет проходить само заседание, кто и что скажет, как и в каких словах завершится «защита» кровных интересов академиков, по чьим учебникам вот уже несколько десятилетий учится вся страна...
Сам он вот уже более двадцати лет жил в небольшом городке с названием Удомля, знаменитом на всю страну лишь тем, что там расположена Калининская атомная станция, и все эти годы занимался с мальчишками вопросами краеведения, изучая свой край, места, в которых родился и где прошло его детство. То есть, выйдя в годы перестройки на заслуженный отдых, наконец-то смог всего себя посвятить тому, о чем мечтал еще с детства, — изучению истории родного края. Однако же не будем забегать вперед. Всему свое время...

— Мы, ученые-историки, — уже возглашал академик Криницын, — не можем согласиться с огульным утверждением того, что история Древней Руси как феномен является обширным белым пятном нашей истории, что нами игнорируются целые столетия истории древнейшей России. Думаю, что одна из причин такого отношения коренится в недостатках самого процесса школьного образования, когда школам дали право самим определять, по каким программам им учить наших детей...
«Ну, этот уже не остановится», — подумал Ардашев и вышел в фойе, чтобы взглянуть на подборку последних публикаций по данной теме, размещенную на стендах зала заседаний.
Он уже знал, что вопросы, связанные с проблемами происхождения Древнерусской державы, заинтересовали и главу нашего государства. В 2001 году президент России В. В. Путин по итогам своего визита на северо-запад страны собрал в Кремле известных историков и поставил перед ними задачу: попытаться выяснить, насколько применим опыт Древней Руси в формировании новой идеологии Российского государства. Массив первоисточников по этому периоду будущего государства Российского несопоставимо мал по сравнению с комплексом документов последующих веков. И в этой связи большую ценность представляет каждый новый источник, способный добавить новые штрихи к уже известной картине древнерусской истории. Трудами и результатами последних исследований археологов, лингвистов, фольклористов, этнологов и антропологов наши представления об истории Древней Руси принципиально меняются. В этом благородном исследовании есть и доля самого Ардашева. Но вот дадут ли ему сегодня слово для выступления?

Когда Дмитрий Виленович вернулся в зал, выступал доктор исторических наук Назаренко.
— Феномен, называемый нами Древнерусским государством, — явление если не типичное для Европы того времени, то, во всяком случае, далеко не исключительное. Не мне вам рассказывать о существовании различных политических образований, в своем развитии повторивших многие черты политического строя, которые мы почему-то привыкли считать исключительно и специфически древнерусскими. Возьмите для примера Франкскую державу эпохи Меровингов. Да и государство Каролингов при всей своей этнической пестроте сохранялось в качестве единого политического образования в течение нескольких веков только лишь по той причине, что управлялось одной династией...
«Снова, словно затертая пластинка, мы говорим об одном и том же. Вместо того чтобы искать то, что объединяет и сближает, ищем лишь то, что противоречит и рознит, выискивая нестроения, а по сути, думаем и живем в науке по лукавому принципу: разделяй и властвуй, — думал Ардашев, глядя на серьезные лики ученых мужей. — Но можно ли, например, разделять между собой степень этнокультурного и политического, говоря о единстве Древней Руси, если даже с наступлением удельной раздробленности, приведшей впоследствии к автономии земель и княжеств, продолжали нарастать явления и процессы, скрепляющие единство народа, а значит, культурное и духовное единство самого государства. И если после смерти Ярослава Мудрого и распада Древнерусского государства о длительном политическом единении древнерусских княжеств говорить не приходится, тем не менее продолжительные мирные и соседские отношения между князьями имели место. Не говоря уже о храмовом строительстве и начале книгопечатания...»
А член-корреспондент РАН Макаров уже вновь талдычит о сопоставлении каких-то ресурсов севера и юга. «В эпоху походов на Киев, — говорит он, — ресурсы юга были намного мощнее — больше населения, больше воинской силы, больше продуктов»...
И так далее. И все никак не может понять, почему же бедный север всегда оказывался «более конкурентоспособным» и почему направление походов происходило именно с севера на юг, а не наоборот.
Снова все вспоминали походы «из варяг в греки»...
Помнил об этом и Ардашев. Еще дважды он встречался с теми воинами, что приходили из северных стран, пугая жителей центральных районов Руси инородной речью, а подчас и проявленной жестокостью по отношению к тем племенам, что пытались обложить их край непомерной данью.

Вспомнил Дмитрий Виленович и то время, когда, ещё  будучи студентом III курса Тверского университета, он приехал со своим университетским товарищем Родькой Ивлевым на его родину — Волговерховье. Был покорен красотой тех удивительных мест. И однажды, в одиночестве гуляя по дремучим лесам, нечаянно сам набрел-таки на Исток...
И снова, как в детстве, он увидел не иначе как саму Великую княгиню Ольгу...

Верные холопы по ее повелению у самого истока Священной реки уже растопили ими же срубленную баню...
Будучи студентом-историком, Дмитрий уже тогда знал, что её, некогда приехавшую в Константинополь, крестил сам патриарх, благословивший по совершении таинства дарственным крестом с надписью: «Земля русинов воздвигнута для жизни в Боге крещением блаженной Ольги».
Знал и то, что на киевском престоле тогда правил ее сын — молодой Святослав. Но, пока тот был ребенком, за него сильною рукою правила мать — мудрая и властная Ольга, жестоко покаравшая древлян за убийство мужа и походом на север присоединившая к своему княжеству земли по рекам Мсте и Луге. Казалось бы,  для чего ей самой надо было тащиться в такую даль? Могла бы и воеводу за себя послать. Им воевать сподручнее...
Однако об истинной причине ее появления на наших землях Дмитрий  узнал-то только сейчас, став невольным тому свидетелем. Случилось это на том самом месте, где находился исток Волги и откуда берут начало и разбегаются по нашей земле великие реки России — Волга, Днепр и Западная Двина.

...Старая княгиня степенно и с достоинством разоблачалась перед огромным костром, словно отдавая в жертву огню все свое блестящее, тяжеловесное и дорогое, ставшее ей уже ненужным княжеское облачение. Делала она это таким образом, будто бы расставалась одновременно со всем наносным и обременительным, что было связано с этим облачением, которое лишь давно давило на сердце и не давало тепла уставшему телу. И осталась, таким образом, пред Творцом, что называется, в чем мать родила, обнажив усталое тело, очевидно, некогда красивой женщины.
Холопы опустили головы.
А княгиня уже восходила на устроенный над Истоком помост.
В тот самый момент, когда она стала опускаться в воды Священного Истока, ей и понадобились их крепкие руки.
Вместе с головой погрузилась она в воду. На поверхности оставались лишь ее ладони, перехваченные для безопасности ее верными холопами. Да и те замерли, не ведая, что делать далее и как долго держать княгиню погруженной с головой в воды Священного Истока.
Шли минуты томительного ожидания.
Тут-то из бани и вышла старуха-нянька ее сына Святослава, что была в обозе вместе с княгиней.
— Тащите ее вверх. Да и вытаскивайте из воды-то, — командовала она. — И так уж, поди, обмерла...
И действительно, на досках теперь лежало распростертое и даже, казалось, уже неживое тело великой княгини.
Холопы со страхом уставились на старуху.
— Живо ее в баню, христопродавцы! — снова повелительно прокричала та, выводя из оторопи рослых мужиков.
В жарко натопленной бане Ольга сразу же пришла в себя. И теперь молча созерцала то, как старая нянька заговаривала в кипящем котле свои травы.
В тот самый момент, когда старуха зачерпнула ковшом воды из Великой реки и опрокинула ее на раскаленные камни, воистину вздрогнули небеса, смолкли птицы и, словно в стоп-кадре, застыло все живое и движимое...
Старуха поднесла Ольге настой из тех трав. Подождала, пока княгиня выпьет, и в тот самый момент, когда та погрузилась в забытье, снова облила ее, но уже из кадки, водой с целебным отваром. А затем уже и ледяной, из Истока...
И Ольга очнулась от забытья. Ожила. Забилась в холодном ознобе, вспоминая всю боль, что принесла своему народу, понимая, что нет ей теперь прощения и быть не может за грехи всей ее жизни и пролитую кровь. И крупные слезы брызнули из глаз.
Тут старуха — откуда только и сила взялась — повалила княгиню на дубовую лавку, да под банный жар, что уже наполнил собой свежий сруб, как прошлась запаренным веником, да по бокам, сколько мочи было...
И снова живой водой. И так несколько раз...

Солнце садилось за лес, а княгиня все еще продолжала стоять на коленях и изливать в молитве свою скорбь и печаль, прося у Бога вразумления, милости и защиты.
— Премилостивый Господи, Боже мой, Иисус Христос! — взывала княгиня. — Прилепе душа моя по тебе, мене же прият десница Твоя: преклони ухо Твое ко мне и услыши молитву мою... Помощник мой, буди и не остави мене, Боже Спасителю мой, яко отец мой и мати моя оставили мя, и супруга я лишилась. От него единственного сына прижила, и тот непокорлив и неверен...
Я, Господи, на милость Твою уповаю и на множество щедрот Твоих надежду души моей возлагаю, и к Тебе прибегая, молюсь: научи мя творить волю Твою и спаси меня от рода лукавого, от множества язычников. И хоть они ушли от Твоей благодати, но Ты, Владыка, человеколюбия ради не пренебреги ими, но посети и вразуми, приведи их к познанию Себя... Пусть они, просвещенные Тобою, когда-нибудь прославят имя Твое Пресвятое, Отца и Сына и Святаго Духа из рода в род и вовек... Аминь.
После чего состоялся обряд ее обряжения в новые, белые одежды... но уже без золота и каменьев да прочего излишества. Ибо разум великой княгини, ее душа и сердце, уже познавшие Творца, возлюбили этот древний и для многих все еще непонятный мир, который был тогда вверен ей в управление Божьим промыслом, эти открывшиеся ей поля и земли, леса и реки и этот народ, чьи сердца еще предстояло сначала отогреть своей воспламенившейся любовью, чтобы пробудить в язычниках память о едином Боге-Отце...
Ольга вышла из бани помолодевшей, словно заново родившейся. Такой, что холопы, хорошо знавшие княгиню, сразу и не признали в ней свою госпожу.
Видя сие явное преображение, один из них попытал было и свое счастье в том Святом Источнике. Нырнул в него с головой без хозяйского на то благословения, да и бесследно канул. Лишь на следующий день удалось выловить его хладный труп...

Через много лет, вновь вспоминая и осмысливая увиденное тогда, ученый понял, что Бог внял той истовой материнской мольбе. Иначе как могло случиться, что ревностный язычник и непримиримый враг христианства Святослав, как никто другой, способствовал тогда разрушению самого мощного и главного внешнего препятствия на пути православия в России, уничтожая Хазарский каганат, стоявший на пороге своего невиданного политического взлета и уже считавший себя финансовым и торговым господином всего евроазиатского пространства — от границ Китая до Пиренейского полуострова. Одновременно с этим он укрепил Русское государство, частично расчистив путь к тому, что произошло тремя десятилетиями позже, — Таинству Святого Крещения Руси...
Удар, нанесенный Святославом в низовьях Волги, откликнулся гулким эхом цепных реакций и по всему миру. Во Франции потеряла свои привилегированные позиции династия Каролингов, уступив национальным князьям, ослабел и потерял контроль не только над Египтом, но и над большей частью Африки халифат в Багдаде...
И лишь попытайся Ардашев вставить свое слово и рассказать хотя бы о малой толике открывшихся ему видений в детстве и последующем — уже в юности, — как ученые мужи затоптали бы его вусмерть, подвергнув обструкции и лишив права голоса на всю оставшуюся жизнь.
И он медленно вышел из зала. А как вышел на улицу, то и вздохнул свободно. И улыбнулся новому дню, понимая, что придут новые времена и новые люди, которые искренне захотят услышать его рассказы о людях и временах того удивительного неземного края, что называется Удомлей и не менее красивым словом — его малой родиной.
На следующий год по ранней весне Дмитрий Виленович, сам того не ожидая, оказался  у истока Волги, где узнал про существование женского монастыря.
«Это надо же, — подумал ученый, — чтобы через тысячу лет и именно в этих же местах, не иначе как по промыслу Божьему, появился женский монастырь с именем святой и равноапостольной княгини Ольги...»
В тот год кроме матушки настоятельницы, одной юной девчушки-послушницы — совсем еще воробышка — и трех старушек в храме никого не было. Они вместе восславили Светлое Христово Воскресение, а затем матушка пригласила всех к своему столу разговеться и разделить с ними то, что им в тот день Бог послал на праздничную трапезу. И после краткого отдыха они тепло распрощались...
Но стоило только Ардашеву в последний раз бросить взгляд на скрывающийся за лесом возрождающийся монастырь, как обуяла его неподдельная грусть. Когда же он вернулся домой, то, воспоминая о тех минутах, о той нечаянной радости, что испытал у истока Волги, он сделал в своем дневнике следующую запись, которая, как мне думается, будет любопытна и для вас.
«Через коросту земного греха неожиданно пробился родничок, напояемый чьими-то покаянными слезами. Пробиваясь к Истине через людское равнодушие и леность, преодолевая завалы человеческой лжи и пороги откровенного глумления над православной верой, он, этот родничок, нечаянно на своем пути встретил такой же незамутненный родничок, что в одиночестве скромно стелился по нашему бездорожью в поисках все той же Истины. И вот, к нашей общей радости, у самого истока Волги эти два родничка — две Богом влекомые судьбы — воссоединились, положив под благодатным покровом Матушки Церкви начало новому монастырю, постепенно вбирая под свои своды такие же неприкаянные и истосковавшиеся в безверии роднички нашей с вами совести. Эти «гадкие утята» с нашего общего двора, уверовавшие чистой и детской верой в Творца, пожелавшие до конца дней своих оставаться Невестами Христовыми, в мгновение ока, впустив Христа в свои сердца, преобразились в белых лебедей и, опаленные в горниле Его всеосвящающей Любви, возвернули себе и Образ, и Подобие Божие. Пройдут годы, и многие из них — а я в это верю — будут вознесены на небо, где получат Божественное благословение уже на новый подвиг во имя Веры. И, подобно ангелам небесным, уже в свою очередь они прольются животворящим дождем на нашу грешную землю, напоя Божественной энергией Любви и Добра сердца все новых и новых "труждающихся и обремененных", еще находящихся в поисках и своего монастыря, и Божественной Истины».


ИСТОРИЯ ОДНОГО ПОЕДИНКА
(988 год от Р.Х.)

Однажды, будущий профессор и краевед Дмитрий Ардашев в беседе с местным священником Сергием Беляевым, вспоминал, как его, в возрасте десяти лет  на праздник Богоявления,  привела в храм бабушка…
Священник, вернувшись домой,  записал  тот  любопытный рассказ в своём дневнике.

…Оставив внука  в правом приделе, бабушка Ардашева, как церковная староста, занялась подготовкой праздничного богослужения. Народ в храм все прибывал, и мальчика оттеснили к самой стене, на которой был изображен величественный князь с крестом в руках в окружении воинов и людей в красивом священническом облачении.  Возможно, что ему, как и всякому подростку, в какой-то момент очень захотелось оказаться там — рядом с этим князем и в числе его воинов, но чтобы обязательно с богатырским мечом в руках...
Однако кто же был тот, кто стоял в центре иконописной картины?
— Святой равноапостольный... князь Владимир... — прочитал Дима, — и стал внимательно всматриваться в лик,  выписанный художником.
А служба уже началась, песнопения увлекали за собой, и он, разглядывая сюжеты, мысленно словно бы начал возноситься под своды храма.  Это было последнее, что Дима  запомнил, так как в этот момент он почувствовал, как нечто, что составляло его суть, вдруг словно бы выступило из того, что мы именуем телом, и стремительно пронеслось куда-то не только через купол храма, но и над городком, и над его весями, и даже через столетия...
И он вдруг отчетливо понял, что его робкое пожелание нечаянно воплощается, и он становится незримым участником неких событий, запомнившихся ему тогда на всю жизнь.
Дима  оказался в княжеском тереме в тот самый момент, когда жрец Остин (или колдун, как их тогда именовали в народе) с помощью простого отвода глаз миновал охранявших княжеский сон дружинников и вошел в его покои. Присутствие постороннего вначале насторожило его, но он, как ни старался, не смог увидеть оказавшегося по промыслу Божьему вместе с ним в одной спальне юного подростка.
Князь Владимир крепко спал, широко раскинув руки на широкой кровати. Сегодня пред лицом граждан киевских он в водах реки Почайны окрестил всех двенадцать сыновей своих, словно бы указывая всем на благолепие церковного таинства, которое ожидало и весь народ. После чего по городу были посланы глашатаи, озвучившие обращение князя к народу: "Если кто не обрящется на реке в назначенный день, богатый или убогий, раб или свободный, тот будет мне противник". Однако не это вывело из себя Остина, а более сокрушение князем Владимиром кумиров, им самим же некогда и сооруженных.
Жрецу рассказали, как их ниспровергали: иные рассекались на части, другие жглись огнем, а идола Волоса, именуемого скотьим богом, так просто сбросили в реку Почайну. Громовержца же Перуна привязали к конскому хвосту и так влекли с горы по Боричевскому свозу до реки. И пока влекли, двенадцать воинов из княжеской дружины нещадно били его палицами...
Остин внутренне уже готов был погубить князя. И даже заговорное зелье для этой коварной мести уже было влито им в чашу, что стояла в изголовье у княжеского ложа. Но он все не покидал княжеских палат. Что-то удерживало его. Что? Очевидно, он хотел понять, что могло так преобразить вернувшегося из Царьграда князя. А главное — кто был Тот, что сумел подчинить себе его жестоковыйное сердце? Но для этого Остину сначала нужно было заглянуть в заветные страницы книги жизни Владимира. Лишь это желание и удерживало пока жреца в княжеских покоях.
Жрец, познавший тайны природы, произнес некие необходимые заклинания и, подобно мальчику, теперь уже его душа унеслась в далекую страну. Здесь, оказавшись в незнакомом ему городе, Остин побрел за толпой куда-то спешащих жителей. То были евреи, спешившие на чье-то судилище. Еще одно усилие воли — и Остин, оказался в самом начале процессии.
Свист плетей римских воинов, улюлюканье и крики раззадоренной кровью толпы и спотыкающийся под тяжестью Креста незнакомец — все это увидел жрец, нечаянно оказавшийся в первом ряду. Еще один удар бича — и незнакомец, зашатавшись, вот-вот упадает на колени. Жрец неожиданно для себя подставил под крест свое плечо и не позволил придавить несчастного к земле.
В этот самый момент их взгляды встретились. И благодать Божия коснулась ледяного сердца жреца, уже много лет приносившего в жертву своим божкам людские жизни и их души.
— Так вот, оказывается, Кто проповедовал на земле Евангелие Царства Божия? — подумал Остин, вспоминая в этот момент все, что говорила о Христе блаженная княгиня Ольга. — Бог, рожденный от Девы...
— Даже если Он и не Бог... — думал Остин, — за что страдает этот невинный и безгрешный человек, за что претерпевает эти нещадные муки?
Новый удар плетью ожег израненное тело Христа, а капля крови, брызнувшая от этого удара, попала на лицо жреца.
И произошло прозрение. За доли секунды оттаявшая душа жреца познала Творца, рожденного ради нашего спасения в убогом вертепе от Девы и повитом в яслях между бессловесных, Который в явленный день исполнил дивное искупление человеков, явившись в пустыни и крестившись на Иордане... Собравший учеников, чтобы Словом и многими чудесами ознаменовать в сыне человеческом Сына Божия.
Следующий удар плети был предназначен уже Остину. От этого удара плетью жрец потерял сознание... и очнулся, когда Спаситель был уже распят на Кресте.
Внимательно оглядевшись, Остин увидел среди толпы  иудеев небольшую группу женщин, что следовали за Ним, что, очевидно, слушали Его учение и даже здесь, не боясь явить себя, всем сердцем и видом своим показывали, что они остаются преданными распятому Христу.
В этот самый момент, когда разодралась небесная завеса, поколебалась земля и мертвые восстали из гробов своих, жрец Остин понял, что есть нечто высшее, чем все его знания и таинственное искусство, чем та темная сила, которая вела его все эти годы по жизни и которая подчинила себе его разум. Он понял, что все эти силы — ничто перед познанием им сегодня Того Бога, имя Которого — Любовь и Кого исповедовал сейчас князь Владимир, а ранее его бабка — великая княгиня Ольга.
В этот момент его душа вновь перенеслась в княжеские покои. Он успел опрокинуть отравленное зелье на княжеский ковер и незамеченным покинуть терем.

На рассвете будущий равноапостольный князь Владимир , его двенадцать сыновей и вся дружина стояли на берегу Днепра, ожидая, когда взойдет солнце и с ним воссияет на земле Русской Свет Христов.
У освященных вод стояли пресвитеры в священных облачениях со свечами и в облаке фимиама, олицетворяя собой лик спустившихся с небес ангелов, а народ киевский с младенческой простотой и верой устремился в реку по гласу своего возлюбленного князя без различия возраста и пола.
Верховный жрец Остин с группой своих приближенных вышел к реке.
Народ затих. Все помнили слова князя: «Кто сегодня не будет с нами — тот против нас». Помнили, вероятно, и ветхозаветную историю о пророке Божьем Илии, который собственноручно заколол сотню посрамленных и бесноватых приверженцев Ваала. Не иначе как и сегодня вновь прольется кровь?
Однако Остин,  неожиданно для всех,  сам вошел в воды Днепра, что  обращались для него сегодня спасительными водами Иордана.
Князь ждал его возвращения у самой кромки воды.
— Христос Воскресе! — молвил Остин князю, удивленному услышанным.
— Воистину Воскресе! — с радостной улыбкой на лице ответил ему князь и принял старика в свои могучие объятия.
Народ киевский возликовал.
Дима Ардашев, переполненный радости от увиденного, огляделся и вдруг понял, что он снова в своем храме, а вокруг были знакомые ему люди.
Вскоре подросток вместе с бабушкой вернулся домой. И вдруг понял очевидную истину, что волшебная дверца, что находится в каморке папы Карло из сказки «Приключения Буратино» за искомой картиной, нарисованной на холсте, которую Карабас-Барабас и все мы разыскиваем уже столько веков, на самом деле преспокойно покоится в доме каждого благочестивого христианина.
Батюшка Сергий поставил точку, а вскоре сделал небольшую приписку к сказанному:   «Наши иконы и есть  вход в мир иной и в дом Божий вне зависимости от их размера... лишь бы только в нас самих жила вера..».


ЗАБЫТАЯ ЧАСОВЕНКА
(1307год от Р.Х.)

 Ученый и краевед Дмитрий Виленович Ардашев в тот день загостился и, выйдя на шоссейку, понял, что рейсовый автобус не иначе как уже прошел, так как на остановке не было ни одной живой души.
Не менее двадцати  минут потоптался он под моросящим дождем и собрался было вернуться к хлебосольным друзьям, как услышал шум мотора.
Он поднял руку, но серебристая иномарка лихо прошелестела по асфальту, вновь поставив историка перед дилеммой о заповеданной Христом любви к ближнему.
«Хотя, — тут же осадил себя Ардашев, — какой я ему ближний? Да и есть ли у современных нуворишей "ближние"? Вряд ли! К тому же сытый бедного никогда не разумел. Несчастные! — словно бы затосковал профессор по тем, кого даже не увидел за тонированными стеклами. «Куда же вы несетесь? — мысленно спрашивал он. — Мир так прекрасен, когда его раскрываешь не спеша, словно перелистывая страницы, которые еще нужно осмыслить...»
Ещё несколько машин пронеслось мимо, а он уж даже не реагировал на них, мысли заполнили сознание, унесли за собой в неведомые выси и времена.
— Отец! — вдруг раздался незнакомый голос, опустивший его на землю. — Тебе куда?
— В райцентр Селижарово, — ответил Ардашев, протирая мокрые очки, чтобы иметь возможность хотя бы рассмотреть окликнувшего его водителя.
— Только, если ты не против, я сперва заеду к брату, тут недалеко.
— Ваше право, да я и не спешу, некуда мне уже спешить. Так что я весь в вашем распоряжении, — сказал Дмитрий Виленович и стал влезать в неказистую малолитражку.
Какое-то время они ехали молча. Хотя вряд ли... Каждый о чем-то думал. Водитель не иначе как был рад тому, что обрел возможного собеседника, а ученый — тому, что не перевелись еще на Руси люди, которые способны сами предложить помощь в пути.
Водитель первым прервал тот безмолвный диалог.
— Несчастная земля, как же мы тебя, родную, испоганили-то...
— Ваша правда, — тихо ответил Ардашев.
— Едешь, и слезы наворачиваются... Я ведь тут в начале 90-х годов успел несколько месяцев колхозом «Октябрь» поруководить. Думал, как лес сохранить, а людям рабочие места. Но рачительные хозяева, как я понял, местной власти не нужны. Ими не порулишь...
И снова на какое-то время замолк, возможно, ожидая поддержки своего нечаянного спутника.
Дмитрий Виленович, понимая, как саднит душа этого, очевидно, хорошего человека и заботливого хозяина, отозвался, рассказав ему историю о том, как в соседнем районе, казалось бы, в крупном селе, после статьи местного священника о том, как хищнически вырубается лес, что люди губят не только свою душу, но и само будущее своих детей, дом того священника подожгли...
— Сейчас и убить за такое запросто могут, сбилась в сознании людей программа созидания, подменились целевые установки, молодежь уже не хочет работать. Живут по принципу блатного мира: украл, выпил, покуражился... Нет желания иметь семью, вырастить ребенка... А если и родился, паче чаяния, то уже некому заниматься его воспитанием, дать навык и привить любовь к труду.
И тут он даже приостановил машину.
— Смотрите! Еще десять лет назад все эти земли были пахотными. А сейчас полное запустение. Фермы разрушены. Такого даже в годы войны не было. Как же теперь все это заново поднять-то?
— И кто будет поднимать? Сами же говорите, что на нынешнюю молодежь надежды нет, — поддержал его ученый, и снова какое-то время они сидели в полной тишине.
И тут, очевидно, что-то вспомнив, водитель сказал, обращаясь к Ардашеву:
— Кстати, брошенная деревня, которую мы с вами проехали, называется Марьино...
— Это там, где я часовенку деревянную успел заприметить?
— Она самая, — ответил водитель.
— Кстати, в честь кого она сооружена? —  поинтересовался ученый.
— Никто не помнит!
— Не может такого быть, — высказал свое предположение Ардашев.
— Есть, правда, одна легенда... Мне ее старик девяностолетний рассказал.
— Интересно, с удовольствием вас выслушаю...
— Дед сказал, что в этих лесах, когда пришли сюда литовцы, одна жительница по имени Мария организовала как бы партизанский отряд. И, как донесла молва, много насолила она тогда тем самым литовцам... Дед сказывал также, что когда ее литовцы поймали, то разрубили тело на части и разбросали по окрестным землям.
— Первый раз о таком слышу, — тихо заметил ученый.
— И еще что запомнил... Там, где находили части ее тела, благочестивый народ ставил кресты, а потом, со временем, и часовенки. Места же те, как показало время, обладающие не иначе как особой благодатью, обрастали домами, и появились здесь поселения, которые стоят и поныне: Горлово, Лыткино, всех названий уже, правда, я и не помню... Да и само Марьино, естественно, как место, где она свою героическую смерть приняла.
Чуть позже, когда они уже распрощались, Дмитрий Виленович зашел в Селижаровский краеведческий музей и спросил, что там знают про Марьино и про деревянную часовенку в заброшенной деревне.
— Первый раз про это слышим, — честно признались там.
А потом принесли топографические карты и уже вместе с Ардашевым пытались понять, где же он только что побывал, где стоит та, забытая всеми часовенка, что даже в перечне храмов Тверской епархии не числится.
А вечером Ардашев, уже дома, сел за книги.
«Поля наши лебедой заросли, храбрые наши, страха наполнившиеся, бежали, сестры и матери наши в плен сведены, богатство наше погибло и красота и величие смирися! — вновь перечитывал он романы Дмитрия Балашова. — Можно ли было подумать, что католики Запада окажутся пострашнее монгольской орды, что наложив руки на наши храмы, веру и знание, попытаются обратить просторы русских равнин в захолустье Европы...»
Так, с книгой на руках, и заснул наш ученый и краевед.
А потом... Все словно перед глазами, волна за волной, словно из собственной памяти, выплывали картины страшнейшего разорения и жестокости, творимой на наших землях литовскими воинами.
И полонение женок, и насилие над девицами и жестокая расправа с малыми чадами. Словно в истовом безумии истребляли литовцы все живое, все православное, что встречали на своем пути.
Вот молодая женщина с растрепанными волосами. Она стоит перед его глазами словно живая... И Ардашев вдруг понимает, что она спаслась чудом, очевидно, разминувшись с литовским отрядом, который буквально час назад сжег дотла ее поселение, увел в полон старшую дочь и убил мужа и отца вместе с крошкой сыном.
Груду дымящихся бревен застала она на своем дворе.
Сначала лютый и бессердечный ворог убивал родных и забирал в полон всех, кто был любим и дорог.
А уже потом огонь подобрал все остальное без утечи...
И вот эта же женщина, ищущая совета у слепого старца, жившего в лесах в полном уединении.
— Не всякому дано право карать, — говорит тот, потрясенной горем женщине. — Право суда и самого тяжкого — убийства, кого бы то ни было, дано лишь Богу, и Его называют Судией! Но если не сумеешь смирить свой гнев, снова придешь ко мне, и тогда помолимся вместе...
А потом Ардашев, уже лежа на постели под вечер, вдруг неожиданно почувствовал, как он словно бы приподнимается над кроватью и далее несется куда-то через время.
Литовцы стояли в русском селе уже месяц.
Была зима. Им понравились русские бани. И теперь они часто, распаренные, с удовольствием плюхались в прорубь.
В этот день вместе с передовой частью отряда был сам князь.
Один из литовцев увидел, что у самой реки над баней вьется дым и какая-то молодая женщина в одной рубашке, с распущенными волосами хлопочет у предбанника и сообщил об этом князю.
Тот,  какое-то время,  внимательно смотрел на женщину, а потом сказал, чтобы собрали все необходимое, что нужно ему для бани.
И вот, уже десять человек, не иначе как приближенных, вместе с литовским князем, раздевшись, ввалились в парное отделение, с вожделением оглядывая раскрасневшуюся женщину в облегающей мокрой рубахе, принимая от нее кубки с медовухой.
Но как только довольные литовцы начали париться и хлестать себя вениками, женщина подперла двери и вынесла из сарая заготовленные вязанки с хворостом, а затем обложила ими баню и подожгла.
И вот уже все горит ярким пламенем.
Никто из литовцев не обращал внимания на крики, раздававшиеся со стороны реки,  так как знали веселый норов боевых друзей, но когда дым над баней стал черным, то все и увидели, что баня та объята огнем.
А женщина, все в той же рубашке, спокойно стояла на льду рядом с прорубью. Она не шелохнулась, видя, как к реке сбегаются воины, влагаются стрелы и натягиваются луки, направленные в ее сторону. И в этот момент, когда литовцы уже протягивали руки, чтобы схватить смелую женщину, она неожиданно для всех спрыгнула в ледяную прорубь...
Воины растерялись, не ведая, что им делать: спасать князя или вытаскивать поджигательницу.
В конце концов потеряли обоих: один сгорел в огне, вторая так и не выплыла на поверхность.
Только на следующий день литовцы поняли, что их перехитрили, когда увидели, что через каждые десять метров по реке были пробиты проруби. А вскоре нашли и место, где смелую женщину, очевидно, ждали лошадь, сухой тулуп и валенки.
С той поры в Оковецких лесах и появилась «русская ведьма», нападавшая на отставших в пути или вышедших по нужде воинов. Женщина, сеющая смерть, навевающая ужас даже на опаленных в боях воинов.
Звали ту женщину Мария.  А вскоре вокруг нее объединились обездоленные, разоренные войной и потерявшие родных и близких мужики.
Так в непроходимых лесах появилась сила, дававшая отпор отрядам литовцев, подмявших земли нынешней Тверской области под себя и почти на два века обложивших трудолюбивый народ тяжелой данью.
И вот снова несется Ардашев через время, чувствует, как оказался в своей комнате, как приостановилось то движение и как он опускается в свою же кровать.
«Слава тебе, Господи, — мысленно поблагодарил историк Творца, — что я опоздал на тот рейсовый автобус, что нечаянная встреча в пути помогла узнать еще нечто неизведанное, но чрезвычайно важное в истории родного края».
Ардашев посчитал, что часовенка та была неизвестна и отсутствовала в каталоге храмов Тверской епархии по той лишь причине, что подвиг Марии был мало кому известен, а если и известен когда-то, то уже, видно, всеми позабыт.
Останки подвижницы, как вы помните, были по земле рассеяны, и к лику святых, даже местночтимых, она в свое время не была причислена.  Естественно, что молитвенная память о ней до какого-то времени сохранялась в деревне Марьино, где люди и молились ей в той самой скромной часовенке.  Часовенка, кстати, та вот-вот упадет... И если бы не рассказ девяностолетнего старца, то и бывший директор колхоза «Октябрь»  ничего бы об этом не узнал, а вслед за ним о подвиге неизвестной женщины по имени Мария, не узнал бы и ты, дорогой наш читатель.

«СИМФОНИЯ ВЛАСТЕЙ»
(14977 год от Р.Х.)

Когда ученый историк и краевед Дмитрий Виленович Ардашев вернулся домой из очередной командировки, то на столе обнаружил пакет с новым выпуском историко-литературного альманаха «Удомельская старина».
Перекусив на скорую руку,  с чашкой крепкозаваренного травяного чая в руках он сидел за рабочим столом и внимательно просматривал поступившую корреспонденцию.
Большая часть свежего номера выпестованного им альманаха была посвящена статье краеведа Н. А. Архангельского о монастырях на удомельской земле. А таких, если верить старинным бумагам, было как минимум три. Один из них — Троице-Млевский, расположенный на берегу реки Мста, известен был с начала XV века. Монастырь тот, как понял Ардашев из записей Архангельского, был небольшим и малочисленным, а по такому случаю приписан, то есть подчинен, более крупному, которым являлся Новгородский Кириллов монастырь. Эта зависимость, а церковная дисциплина была по тем временам жесткой, и явилась истинной причиной его последующего закрытия. Однако об этом чуть позже...
Ввалившаяся в кабинет вслед за краеведом стайка подростков сразу углядела у него на столе новый выпуск альманаха со старинными фотографиями тех монастырских построек.
И тогда Дмитрий Виленович, увидев их неподдельный интерес к монастырской истории, тут же поведал им некие подробности, которые были приложены старейшим удомельским краеведом к данной статье.
— Обратите внимание, ребята, — начал Ардашев, — на следующие любопытные факты. Доход сего монастыря составлял по тем деньгам 15 алтын и 2 деньги...
— А алтын, чему бы он равнялся на сегодняшний день? — спросил один из подростков.
— Тогда трем копейкам... — ответил краевед.
— А деньга? — снова спросил ученик.
— Половине копейки...
— Выходит, что общая сумма составляла около 46 копеек? Это и есть весь доход, что имел тот монастырь? — спросил у Дмитрия Виленовича уже с удивлением второй подросток.
— Выходит, что так, — сказал ученый и улыбнулся. — Хотя тогда, чтобы увезти купленный на 5 копеек товар, нужна была чуть ли не телега. Кроме того, запасы одного только хлеба составляли полтонны пшеницы, еще столько же тонн ржи и овса. К тому каждый год накашивалось около 20 тонн, — далее увлеченно рассказывал Ардашев, всматриваясь в листы рукописи. — И вот что еще. Если верить этим записям, то средства к существованию приносила монастырю и рыбная ловля. Но дополнительный доход составляли отчисления удомельских деревень, что были приписаны к монастырю и поставляли ему мясо, птицу, яйцо, рыбу и мед. А таких деревень было не менее тридцати... Однако же, дети, мне нужно отдохнуть с дороги. Так что, если будет желание, то приходите завтра.
И подростки, откланявшись, покинули любимого учителя.
Допив остывший чай, ученый прилег на кушетку и задумался. Он хорошо помнил, что сам термин «монах» происходит от греческого «монос» — то есть один. Лишь тот настоящий монах, кто одолел искушения и соблазны мира, отвлекающие человека от исполнения его религиозного долга, и остался один, то есть наедине с Богом, — таково святоотеческое толкование монашества. Ибо: не умрешь для мира — не родишься для Бога.
А потому многовековое сосредоточенное «молчание» монашествующей братии, их отстранение от мирской суеты и участия в политической жизни страны происходило не от их невежества или лени, как кажется многим, а от достаточности благодатной полноты религиозного чувства, от сосредоточенной ревности в делании богослужения и от изумления пред величеством Божиим, постигаемым теми из них, кто имел истинно любящее сердце...
Казалось бы, все так, верно, однако же...
Дмитрий Виленович не заметил, как и задремал. И видится теперь уже ему в том тонком сне келья неведомого монастыря. За небольшим деревянным столом,  при свече сидел некто в монашеском облачении и что-то писал. Скрип гусиного пера от нажима хорошо слышался в ночи. Раздавшийся вдруг стук и распахнувшаяся вслед за этим дверь заставили писца оторваться от своего труда.
В его келью вошел второй человек в таком же монашеском облачении.
— Фома, ты почто по сию пору не спишь? — спросил его писец.
— Сам-то отчего не сомкнул своих глаз? — буркнул тот ему в ответ.
— Новости от новгородской братии поступили. Надобно к утру ответ отписать...
— Поделишься сокровенным?
— Без благословения игумена? Снова, брат, на грех меня толкаешь? — бросил гостю писец.
— Не первый раз, поди. Если мы друг друга выручать впредь не станем, то оба можем сгинуть...
— Твоя правда, Фома! Чую, втягивают нас в дворцовые перевороты. Как бы нам всем своих голов не лишиться.
— Так новгородские же вроде не с царем воюют. У них чисто церковный интерес.
— В чем же тогда этот интерес? Или не видел давеча, как попы Дионисий с Алексием во время богослужения пляски бесовские за престолом устроили, а после иконы старинные штанами своими протирали?
Возникла томительная пауза. И писец снова начал тот тревожный разговор.
— Чую, что ересь новгородская уже и в нашем монастыре гнездо свила...
— Это ты о чем?
— Сам будто бы не догадываешься? Как бы нам пособниками тому не стать...
— Ты меня словами-то не убаюкивай, — уже более жестко ответил ночной гость, подходя к столу. — Письма новгородские ложь на стол. Посмотреть мне их надобно.
 В этот-то момент чуткий сон Ардашева был нарушен. Он огляделся. За окном светало. И тогда, поставив чайник на плитку, он полез в книжный шкаф и после, попивая чай, долго вчитывался в страницы истории.
Здесь мы уточним, для читателя, нечто важное для понятия этих и последующих событий, напомним о временах, людях и тех тревожных событиях, что всколыхнули тогда всю христианскую Русь.
Как вы уже знаете, с момента раздробления Руси на множество уделов после смерти Ярослава Мудрого объединительная работа не утихала ни на миг. Поучения Владимира Мономаха, устремления святого князя Андрея Боголюбского, кропотливый труд московских князей по собиранию Руси — все это лишь этапы становления русской державности.
Казалось бы, задается вопросом православный историк, что могло заставить удельных князей, лишь недавно почувствовавших себя самостоятельными владетелями, отказаться от своих прав и сделаться, пусть и высшим, но подчиненным сословием?
Что могло заставить города, привыкшие к обособленности и своим правам, слиться в одно политическое тело?
Кто мог принудить народ принести тяжкие жертвы во имя неведомого грядущего благоденствия?
Этой силой стали скорби и тяготы иноземного ига, способствующие тому, что Русь объединилась прочным союзом общего горя, когда над страной, помимо ее воли, вознеслась единая и страшная власть монголо-татарских ханов и необходимость повиновения которой после первых страшных и жестоких погромов ясно осознавалась всеми — от великого князя до простого смерда.
Если верить современной истории, то именно Иоанн III первым отказался платить дань Золотой Орде и, набравшись мужества, встретил-таки с большими силами неприятельское войско на реке Угре.
Видя это, враги, простояв долгое время на противоположном берегу реки, так и не начав сражения, а времена были морозными, ушли в Литву, разорив там двенадцать городов...
Русские впоследствии назвали ту реку Угру «поясом Богоматери», веря, что именно по Ее молитвам избавил Господь Россию от иноверцев. Таково, кстати, было общее мнение, дошедшее до нас в отзывах современников.
А посему последующие времена царствования Иоанна III лишь укрепили уже формирующееся державное сознание и национальное единство Руси святынями Христианской веры.
Однако же столь ревностное стремление к объединению народа не могло остаться без противления со стороны антиправославных сил. Ибо живучей оказалась затаившаяся ересь.
«...Се врази твои возшемуша и ненавидяща тя воздвигоша главу»...
И такое тут началось...
Вот тут-то православный народ, через отвержение искушений и соблазнов вероотступничества, еще раз и должен был явить миру свою преданность родным святыням. С этим-то, как и понял ученый, и был связан увиденный им нынче сон.

Утром Ардашев обзвонил своих друзей-историков и сотоварищей-краеведов, обозначив для них общую тему вечернего заседания Клуба любителей Удомельской старины, а также пригласил на беседу вместе с подростками и уже знакомого ему местного священника, батюшку Сергия. После чего ушел в краеведческий музей, а весь остаток дня просидел в библиотеке.
Вечером его квартиру было просто не узнать. В центре гостиной комнаты был накрыт большой чайный стол, вокруг которого собрались его друзья и единомышленники, естественно же — школьники и батюшка Сергий.
А на балконе уже пыхтел еловыми шишками огромный трехведерный самовар.
Когда друзья испили по третьей чашке, то, будучи умиротворенными, неторопливо начали свою беседу.
— Уважаемый Дмитрий Виленович! — начал с вопроса старейшина клуба и почетный член президиумов всех существующих в городке общественных организаций — Леопольд Маратович Бахтямов. — Не могли бы вы нам сказать, как и чем еще может быть для нас интересен период царствования Иоанна III?
— Цитирую хорошо известное... — и далее Ардашев прочитал уже вслух: — «...Вслед за Ольгой за своей частью дани пришел на эти земли князь Ярослав (1187) да в 1434 году зело пограбил местных жителей князь Василий Юрьевич. Но особо жестокому разорению подверглось Млево во времена царствования Иоанна III...» Или вот еще: «В 1471 году им были посланы рати на беспощадный разгром Новгорода, а через семь лет он уже сам шел на Новгород. А потому население вдоль Мсты каждый раз вынуждено было первым расплачиваться за всю Новгородскую землю...»
— Положим, что мы все это хорошо знаем. Но что было истинной причиной тому? — спросила директор краеведческого музея Лидия Павловна Крапивина.
— Гордые новгородцы, — отвечал ей Дмитрий Виленович, — возжелали тогда, под воздействием лукавых иноземных «торговцев», откреститься от христианской веры своих отцов. Да заодно и от власти Московской. Вот после чего московские рати основательно и беспощадно покосили тогда сию ересь.
Тут в начавшийся разговор вступил батюшка.
— Того, что Господь попускает, малым никому не покажется, — начал он. — А ко всему прочему вспомните последующие моровые поветрия, которые обрушились на эти же земли, чем не наказание Божье за сей грех отступничества...
— Читали летопись, помним, — говорит Бахтямов и тут же по памяти цитирует уже то, что писал некогда новгородский летописец: «Жито стояло на нивах, и некому было жать, ели коней, псов, кошек и кротов... От века над нами того не было...»
— Но и идеолог сей борьбы — некто Иосиф, игумен, если не ошибаюсь, Волоцкий, был, однако же, и сам чрезмерно жесток и жаждал крови мудрствующих «еретиков», — негромко сказал молодой учитель истории Рюмин. — А это как-то не вяжется с братской любовью к ближнему.
— Позвольте мне тут с вами не согласиться, — попытался ответить ему батюшка Сергий. — Согласно нашим церковным летописям сам Иосиф был во всем примером для братии, любил петь и читать на клиросе, говорил поучения и последним всегда покидал храм Божий. Была ли какая общая работа для братии, он спешил предварить всех, изнурял себя постом и бдением, вкушая пищу большей частью через день, проводя большую часть дня и ночь в молитвах. А то, что миф о его «жестокости» весьма живуч... Это связано в первую очередь с той ролью, которую он сыграл в искоренении сей ереси, грозившей страшными потрясениями Руси, где все уже были «овчата» единого Христа, все «единомудрствующие», жившие в полном согласии со святоотеческим Православием...
Батюшку решил поддержать и Ардашев.
— Ни для кого не секрет, что в ожидании политического лидера иудеи отвергли истинного Христа, пришедшего в мир с проповедью покаяния и любви. Оклеветав Спасителя перед римской властью, они, как вы знаете, добились и его смертного приговора. Но распятый Христос оказался для богоборцев еще страшнее. Христианство стало стремительно завоевывать весь мир, отодвигая мечту о мировом господстве иудейского народа все дальше и дальше. Вот тогда-то христианам и была объявлена настоящая война. Естественно, что вести ее открыто они не могли — не хватало сил. А потому оружием в этой борьбе стали всевозможные еретические учения, разрушавшие христианство, равно как и православие, изнутри.
— Батюшка, — снова обратилась уже к священнику директор музея Крапивина. — Не могли бы вы нам поподробнее рассказать о том, как эта самая ересь в Новгороде-то прижилась?
— Пожалуйста, слушайте, — священник поднялся из-за стола и начал свой рассказ. — В 1470 году в Новгород из Киева в свите брата киевского князя Симеона — Михаила Александровича (Олельковича) прибыли и приглашенные новгородцами иноземные купцы. Был среди них и некто Схария, замеченный тем, что был уж слишком разносторонне образован, хорошо разбирался в естественных науках, а наиболее научен был всякому чародейству и чернокнижию, звездозаконию и астрологии... Вот ему-то и удалось быстро совратить с пути истинного богопознания двух молодых православных иереев — Дионисия и Алексия... Так в Новгороде было положено начало некой тайной организации.
— Здесь надобно заметить, что ересь та быстро набирала силы, — согласно со священником промолвил Ардашев. — Например, в числе ее сторонников оказался даже настоятель Софийского собора протопоп Гавриил. А в качестве литературных источников среди них широко использовались астрологические сборники и поучения некоего раввина Маймонида.
— Неужели же никто об этом не знал, да почему просто не арестовали тогда же этого Схарию? — поинтересовался молодой офицер Неврозов, приехавший в отпуск навестить родителей.
— Сделавший же все для основания этой тайной организации купец Схария сам бесследно исчез, — ответил ему на вопрос священник. — Вероятно, что он вообще купцом никогда и не был. И скрылся-то так ловко и вовремя, что перестал привлекать к себе внимание народа и властей.
— И что же было далее? — с интересом спросила батюшку одна из девушек, что посещала краеведческий кружок Дмитрия Виленовича.
— Так получилось, что в 1480 году Великий князь Московский Иоанн III перевел в Москву этих самых Дионисия и Алексия. Их образованность и внешнее благочестие обеспечили им высокое назначение. Так ересь прописалась и в Москве.
— Не может того быть, — с тревогой промолвила и даже невольно перекрестилась директор музея Крапивина.
— К сожалению, хотя и понимаю, что без воли Божьей ничего не происходит. Однако... — ответил  священник.
— Если можно, то далее хотелось бы чуть подробнее, — просит батюшку уже старик Бахтямов.
— Извольте, расскажу, но только завтра. Мне уже пора идти к службе готовиться.
И в тот вечер все, немного взволнованные услышанным, разошлись по домам.
А вот уже в ночи Ардашев снова увидел как бы продолжение все того же интересного сна, который многое помог ему для себя уточнить.
Увидел же он следующее...
В трапезной небольшого порубежного монастыря сидели двое в черном. Одного из них ученый узнал сразу же — то был монах по имени Фома, пытавший у писца новгородские письма. Второй был старше, и Фома явно вещал для него.
— Поначалу все письма предводителя новгородских еретиков — Юрьевского архимандрита Кассиана втайне по ночам читали... А три дня назад какой-то купец от него в наш монастырь приехал. Однако же, явно не нашего рода, хотя и говорит красиво да складно. А через день настоятель наш вдруг возьми да скажи, что Христос, мол, сам себя назвал Богом. И смотрит на братию, кто как себя поведет. А купец тот в сторонке стоит и лишь улыбается.
— Не иначе как сам Схария в вашем монастыре скрывается.
Старец в черном сделал какой-то знак, и молодой послушник тут же оказался рядом.
— Велите седлать лошадей. Выезжаем в Троицко-Млевский монастырь.
И когда тот отошел выполнять поручение, обратился уже к Фоме:
— Ты сам-то в монастырь уже не возвращайся, поезжай сразу в Москву. Теперь там этот змеиный клубок себе убежище свил. Где же это было видано, чтобы волк в архипастырские одежды рядился. Если не искоренится этот второй Иуда, то мало-помалу отступничество овладеет всей страной.
— Люди готовы! — доложил подошедший к ним послушник.
— Тогда в дорогу и с Богом! — сказал старец и все, встав, перекрестились...
И в мгновение ока сей конный отряд скрылся в ночи.
Однако что было далее, Ардашеву таки увидеть не удалось. Сон, как всегда, прервался на самом интересном.
А вечером все друзья и единомышленники снова собрались в квартире ученого историка и краеведа. У каждого из них было время задуматься над услышанным и уже самим покопаться в архивных материалах.
Снова пили чай и слушали священника.
— В ту пору ревностным сторонником сей ереси в Москве стал всесильный дьяк Посольского приказа Феодор Курицын с братом Иоанном Волком. Протопоп Алексей, назначенный настоятелем в Успенский собор Кремля, как вы понимаете, имел свободный доступ к Иоанну III, а потому бороться с ними было делом практически непосильным. По Москве даже ходили слухи, что их власть над Иоанном III основывается на чародействе и колдовстве.
— Неужто,  и вправду? — снова невольно вымолвила Крапивина.
— Все могло быть. Но, слава Богу, — продолжал священник, — в это же самое время на новгородскую кафедру был поставлен архимандрит Московского и Чудова монастыря, ревностный поборник Православия, преподобный Геннадий — муж «сановитый, мудрый и добродетельный». Вскоре по прибытии к пастве он и открыл существование сего тайного еретического общества, о чем и донес великому князю и митрополиту, а сам приступил к розыску. А посему в Новгороде еретики сразу же присмирели, но в Москве ересь продолжала укрепляться — «с диким нечестием и страшными мерзостями разврата» по словам церковного историка. Более того, тайным приверженцем ереси стал митрополит Московский Зосима...
— Как же такое вообще могло произойти? — с  явным удивлением вопрошала все та же Крапивина.
— Еретики заприметили его еще давно, когда он был архимандритом Семеновского монастыря, и указали на него Иоанну III через того же протопопа Алексея как на «самого достойного» преемника не ко времени почившего митрополита Геронтия. Однако же новый еретичествующий митрополит был откровенно предан обжорству и плотским страстям... И когда вино делало его более откровенным, то он вслух высказывал соблазнительные и богохульные мысли подобно тому, что апостольские и церковные уставы — вздор, а кресты и иконы — все одно что болваны...
— Вот против него-то и восстал со святой ревностью преподобный Иосиф Волоцкий, — снова включился в беседу краевед и историк Ардашев. — В обличении еретиков им было написано шестнадцать «Слов», известных под общим названием «Просветитель». Пользу принесли и собранные исследования сего вопроса новым новгородским архиепископом Геннадием. На соборе 1494 года эти два подвижника веры добились того, что Зосима был лишен кафедры за ересь, разврат, пьянство и кощунство.
— Сим победили? — спросил священника офицер Неврозов.
— Нет, — заметил батюшка Сергий. — До полного искоренения ереси было еще далеко. Более того, к ее покровителям неожиданно присоединилась княгиня Елена, невестка Иоанна III и мать наследника престола малолетнего царевича Дмитрия.
И снова его первым оппонентом был Бахтямов.
— Не знаю, как вам и сказать, но поднятые мною рукописи англичанина Джерома Горсея свидетельствуют о таком, например, жутком факте. Оказывается, что, искореняя ересь в одном только Новгороде, было убито 700 тысяч человек...
— Дорогой вы наш «светоч»! — мило обратился к нему Ардашев. — Англичанин Горсей писал о событиях 1570 года, то есть о временах Иоанна IV... И потом, это число жертв? Да во всем Новгороде не нашлось бы и половины того... Оставим это на его совести. Печально, что многие историки воспринимают такого рода легенды так некритично.
— На какие же материалы опираетесь вы, милостивый государь? — снова спросил слегка раздосадованный Бахтямов у Дмитрия Виленовича.
— Преимущественно на церковно-православные источники, на точку зрения церковных историков и на их же здравый смысл и суждения.
— Предположим, — вступает в начавшийся разговор молодой учитель Рюмин, — с цифрами неточность вышла. Но как же тогда понять крылатые слова о том, что «Путята крестил Новгород мечом, а Добрыня огнем»?
— И снова данная лихая цитата не ко времени приведена. Думается мне, если внимательно прочитать хроники тех времен, то можно заметить, что меч московские князья вынуждены были поднимать лишь после того, как новгородцами переставали выполняться некие ранее достигнутые договоренности, которые касались не столько вопросов веры, сколько государственного устройства. Думаю, что вы согласитесь с тем, что за спиной Иоанна III они неоднократно вели тайные переговоры с Литвой.
— Кстати! — желая уточнить нечто, вступил в беседу Ардашев. — Хотел бы два слова сказать о том, что касается самой ереси... Сия ересь более напоминает мне идеологию государственного разрушения и ставила своей целью изменение форм общественного бытия и мироощущение народа. Не случайно же папа римский — тоже Иоанн III, кстати, — еще в 1208 году объявил против ереси секты альбигойцев крестовый поход. Странности этой секты были замечены с самого начала. Еретики тщательно выбирали кандидатуры для своей вербовки как в среде высшего духовенства, так и в административных структурах. Причем членам секты под угрозой смерти запрещалось свидетельствовать где-либо о своем тайном членстве. На народе они обязаны были вести образ жизни сугубо христианский. Именно это показное благочестие стало причиной возвышения многих из них.
— Прямо как масоны, — невольно вырвалось у Неврозова.
— Если судить о целях и методах, то действительно есть много общего, — согласился с ним Ардашев.
— И что же? — спросила ученого Крапивина. — Добились ли они, хотя бы на время, желаемого?
— Вы имеете в виду, пришли ли они к власти в нашей стране? — уточнил ученый.
Присутствующие заулыбались.
Ответил же на ее вопрос уже священник Сергий.
— В 1491 году, когда митрополитом стал еретик Зосима, они действительно уже занимали господствующее положение в России. Но их звездный час приходится на времена более поздние — на 1497—1498 годы, когда наследником престола был официально объявлен Дмитрий, внук Иоанна и сын Иоанна Молодого, умершего в 1490 году. Именно в это время и в этой ситуации мать наследника — Елена, склонившаяся в ересь, и удерживала великого князя от скрытых мер против нее. И вот тогда-то угроза полной иудеизации Руси впервые стала очевидной...
И снова Ардашев дает необходимые пояснения друзьям и коллегам.
— Здесь в двух словах нужно напомнить, что царь Иоанн был женат дважды. Его первая жена и мать Иоанна Молодого — «тверитянка», умерла рано. А второй раз царь женился на Зое (Софье) Палеолог, племяннице последнего византийского императора Константина Палеолога, которая, приехав в нашу страну, сделалась ревностной поборницей Православия.
— Тогда выходило, что этот брак, — снова напомнил о себе Бахтямов, — делал ее как бы преемницей державных обязанностей Византии...
— Хранительницей истинной веры, — уточнил священник.
— Не только ее, — продолжил уже Ардашев, — сколько уже и сам престол московский делался необратимым и передавал эту преемственность как бы по наследству и всем будущим государям московским.
— Выходит, что еретики в течение почти двух лет находились на волосок от того, чтобы получить «своего» великого князя? — как бы подытожил сие офицер Неврозов.
— А что если... — и старик Бахтямов высказал смелое предположение: — В раннем детстве над царевичем был совершен некий магический культ как над будущим наследником русского престола? — сказал и глубоко задумался белоголовый старик.
— Вы еще начните среди нас охоту на ведьм! — тут же парировал учитель Рюмин.
— Да уж, господа ученые, вы в мистику, как в искусительный, омут с головой-то не бросайтесь, — чуть поостудил пылкое воображение Бахтямова священник. — А то нас так действительно смогут в религиозном шовинизме обвинить.
И чтобы разрядить обстановку, всем любезно было предложено выпить чаю.
— Так пролилась тогда кровь или нет? — вскоре снова раздался нетерпеливый голос молодого учителя Рюмина, после того как он уже выпил свою чашку чая.
— Казнены были лишь несколько самых закоренелых еретиков, — ответил ему отец Сергий, — остальным предоставили возможность делом доказать свое исправление.
— Исправились? — живо поинтересовалась директор музея Крапивина.
— Нет! — ответил батюшка, разведя руками. — Время показало, что, разбежавшись по стране, они не только не исправились, но и положили начало новым сектам. Однако же это было уже во времена правления царя Иоанна IV. Так что в заключение могу сказать, что если кого и казнили, то не за веру, а более за попытку захвата государственной власти. Преступление же против государства и государя признавалось по ту пору одновременно и преступлением церковным, религиозным, направленным против промыслительного устроения земли Русской.
— Тут я могу с вами согласиться. Но законным ли образом вместо объявленного наследником Дмитрия пришел к власти сын Иоанна — Василий? — снова что-то уточняла для себя Крапивина.
— Чаша весов, как вы понимаете, имеет свойство склоняться то в одну, то в другую сторону, — начал свой ответ ученый Ардашев. — В 1500 году опала наконец-то постигла Феодора Курицына, а через два года под стражу попали и Елена с Дмитрием. Однако же до этого ей удалось обвинить Софью в том, что та якобы готовит заговор в пользу своего сына, а посему Дмитрий и был тогда объявлен наследником. Но вскоре все прояснилось, а уже после этого начались гонения и на сторонников Дмитрия, закончившиеся, как вы знаете, опалой для него и его матери.
— А зачем же тогда грабили и разоряли монастыри на наших землях? — снова поинтересовался нетерпеливый учитель Рюмин.
— Издержки производства! — мгновенно парировал в ответ офицер Неврозов.
— Видно, была и на то воля Божия, — попытался сгладить возникшую ситуацию священник. — Кстати, по поводу закрытия монастырей. Дело в том, что одновременно с проблемами искоренения ереси, которая уже явно агонизировала, в то же самое время решался сугубо важный вопрос о «землях церковных, святительских и монастырских».
— А в чем его суть, если кратко? — снова высказал свою заинтересованность Бахтямов.
— Извольте, если есть желание. Первоначальное мнение о необходимости насильственного уничтожения монастырских вотчин являлось частью все того же еретического учения, о котором мы с вами сегодня и говорили, конечной целью которого кроме искоренения самого монашества как источника благодатного воздействия на мир была задача уничтожения и предпосылок для возможности просветительской и благотворительной деятельности, на которую тогда не скупились монастыри. Кроме того, и среди монашествующих нашлись тогда сторонники, которые также проповедовали «скитское» житие монахов (в маленьких поселениях вдали от населенных мест) и обличавшие соблазны сребролюбия и скупости, которые, что уж греха таить, часто были связаны с владением каким-либо имуществом. Разрешился сей вопрос на соборе 1504 года. Одна сторона, среди которой был и преподобный Нил Сорский, более предостерегала от соблазнов, которые могли произойти среди иноков от владения землей. На что все тот же Иосиф возражал, говоря, что если у монастырей сел не будет, чем же тогда будет содержаться митрополия?
— Значит, все-таки бесконечные поборы имели целью содержать высшее духовенство?
— Я бы сказал — давали возможность достойного представительства для высшей церковной власти, — ответил священник. — И, как вы видите, в конце концов Божьими судьбами церковные имения сохранились. Хотя малочисленные монастыри, а также множество приписных вскоре были-таки обращены в приходы.
— Что случилось и с нашим Троице-Млевским монастырем? — спросил уже у священника Бахтямов.
— Не совсем так. Насколько я понимаю, его подчиненность Новгородскому Кириллову монастырю не могла не способствовать появлению ереси среди монашествующих в Троице-Млевском монастыре. Но это всего лишь мое предположение.
Ардашев пока ничего не стал говорить священнику о своем сне.
— Думаю, — сказал он, поднимаясь из-за стола, — что мы сегодня довольно близко подошли с вами к ответу на поставленный вопрос. А то, что касается целостности России... Она в тот период истории как бы оказалась на перекрестке дорог, где сталкивались интересы мусульманского Юга, православного Востока, католического Запада и иудейского Хазарского каганата. Уступка в любую сторону привела бы страну к разделу на «зоны влияния» с последующей утерей государственного, религиозного и национального единства. Не иначе, как Промысел Божий сохранил целостность Руси в годы правления Иоанна III.
Думается мне, что уже само время и возможное появление новых документов поставят окончательную точку в этой исторической полемике. Спасибо всем за участие в этой полезной для всех нас встрече.
— И дай Бог вам всем здоровья! — поддержал его священник.

Скажи кому, и снова никто бы не поверил, что этой же ночью, словно телевизионный сериал для полуночников, продолжение все того же сна вновь озарило мысли и чувства ученого. На сей раз беседа, невольным участником которой снова стал Ардашев, велась в палатах Кремля, куда Иоанн III  вызвал к себе преподобного Иосифа Волоцкого и теперь  они негромко беседовали.
— Прости меня, отче... — смиренно начал царь Иоанн. — Должен сознаться тебе, что еретики и меня старались привлечь на свою сторону. И про новгородских еретиков знал да все ждал чего-то... А потому и зело нагрешил, когда пустил их пособников в стольный град.
— Мне ли тебя прощать? — отвечает ему преподобный.
— Нет, отче, пожалуйста, прости меня, — снова просит царь и вдруг опускается перед монахом на колени. — Митрополит меня простил, прости и ты...
— Государь! — возразил Иосиф, помогая подняться тому с колен. — В этом прощении нет тебе никакой пользы, если ты на словах просишь его, а делом не ревнуешь о православной вере... Надобно бы разыскать тех еретиков.
— Этому быть пригоже, — соглашается с ним царь Иоанн. — Я непременно велю послать по всем городам соответствующие приказы. Однако, как писано: нет ли греха казнить их?
— Тебя к этому никто не неволит. Пусть будет спокойна твоя великокняжеская совесть. А сей вопрос доверим решать соборному духовенству.
— Вот и ладно! — согласно кивает Иоанн.
— А тебе хочу сказать следующее. Царь есть слуга Божий. И в эти обязанности, как мне думается, входит и стремление к «симфонии властей» — светской и церковной, основанной на их совместном религиозном служении и разделении конкретных обязанностей.
— Симфонии властей, говоришь? Добро сказано. Я подумаю над твоими словами. Так простил ли ты меня, отче?
— Един Господь Бог тебе судья. Ему и будем служить вместе... А теперь давай помолимся.
И оба опустились на колени.

На следующее утро ученый сам пришел в храм. Дождался, когда закончится служба и священник выйдет из алтаря. И первым же подошел с вопросом.
— Отец Сергий, вот о чем я хотел вас спросить. Вы сами-то верите во всё то, о чем мы с вами вчера говорили?
— Верую, Дмитрий Виленович! А как же иначе-то? И благодарен вам за эту встречу, ибо она и подобные ей помогают нам найти Истину, а более всего и далее торить тропку, которая уже во время царствования Иоанна III вывела наш народ к добровольному принятию на себя чести и долга служения защитника вселенского Православия.
— Даже так? — спросил, глядя ему в глаза, Ардашев.
— Только так! И никак иначе. Сим и победим!..
— А монастыри?
— Вы имеете в виду то, что было с ними далее? Тут все сложнее. Уже в царствование Иоанна IV были предприняты попытки нового ограничения роста земельных владений церкви. В результате деятельности Петра I монастыри потеряли более трети числившихся за ними крестьянских дворов. И, наконец, Екатерина II своим манифестом «О разделе церковных имуществ» окончательно изъяла у монастырей все вотчины.
— Вот тебе и симфония власти и церкви... — грустно промолвил ученый.
— Боролись, как вы понимаете, ведь не с монастырями и их землями. Эта борьба уже давно переросла в борьбу с самим монашеством. Чего стоит, например, центральный пункт указа Анны Иоанновны «О непострижении в монашество никого, за исключением вдовых священнослужителей и отставных солдат, и о наказании ослушников»...
— Ну и дела!
— Согласен, — отвечал священник — Резали тогда по живому. И все же русский инок, чему вы свидетель, выстоял! Дай же Бог и нам силы и разума, дабы усвоить уроки истории и всегда находить выход из самых затруднительных положений.
И они тепло распрощались.

ПОБЕДИТЕЛЬ ДРАКОНА
(1529 год от Р.Х.)
               
Уже хорошо знакомый нам ученый и краевед Ардашев и  священник Сергий Беляев встретились в монастыре Нило-Столобенская пустынь… После Крестного хода и братской трапезы на одной машине возвращались в Удомлю.  Какое-то время каждый из них был погружен в свои мысли…

Первым разговор начал Ардашев, предложив священнику выслушать историю, как он считал, касающуюся сего монастыря, расположенного на острове озера Селигер.  Но, как только историк начал свой рассказ,  священник уже понял, что это история, более  похожа на сказку.  И что уж греха таить? Чем внимательнее священник  его слушал, тем более  неправдоподобным, поначалу,  казалась  ему тогда сие изложение, так как  оно  включало в себя частично знакомую ему историю  Нило-Столобенского монастыря и его единственного обитателя - преподобного Нила Столобенского, чудотворца.
Однако же, перекрестившись, батюшка подумал: а почему бы и нет? И далее   старался внимательно слушать и запоминать все сказанное ему историком и краеведом Ардашевым,  чтобы затем  записать  тот рассказ уже для нас с вами…
 – Воды озера, подобного священному  евангельскому Тивериадскому морю, в ту летнюю ночь, подсвечиваемые  выступившей из-за серебристых туч  кроваво-красной луной, поначалу  казались  мертвыми.
 Но вот  на горизонте загрохотал гром, засверкали молнии, рассекая небесный свод и освещая темные воды своими  всегда неожиданными  всполохами, а  растревоженный, вспыльчивый и горделивый ветер  погнал вдобавок  еще и высокую волну…  Однако же, несмотря на это тревожное волнение вод, всё, что испокон веков на Руси считалось нежитью и нечистью, темной и неведомою силой, - в этот вечер, как и много веков назад, вновь, подобно цепким ручейникам, устремилось по водам озера к  жертвенному Острову.
Языческий жрец  Вологд,  плывший на первой лодке, хорошо помнил из рассказов его  отца и деда, как еще столетие назад здесь, на этом вот Острове, впервые была пролита жертвенная - человеческая кровь…
Дух злобы поднебесной - Молох  - сам в ту лунную ночь возглавлял   обряд посвящения избранных, которым предстояло вновь склонить-таки весы колеблющихся руссов  в сторону поклонения языческим богам, а  по сути - в свою сторону.
Священник согласно кивнул головой.

 Здесь позволю себе небольшую авторскую вставку… Почему, до сих пор колеблющихся, спросите вы? А разве не так? Уж какой век подряд, в желании открыть нам глаза и научить вере,  с самых разных концов света едут, едут на Русь-матушку  миссионеры всех мастей и религиозных конфессий.  А народ наш и уши развесил. Все пытает их, все сравнивает, в какой-такой  религии им  жить было бы комфортнее…   Хотя доподлинно знает, что в потаенных хранилищах нашей генной памяти  сохранено нечто такое, что помнится, хотя за давностью и смутно, но, как, оказалось, засело накрепко…
 А помнится, передаваемая из уст в уста   молва  о некоем  Человеке-Боге по имени Христос, что ходил-де уже по этим землям, оставив на камнях след своей утонченной ступни…  И такая, говорят,  Любовь исходила от Него, что запала в сердца  сильного и трудолюбивого  народа, населяющего эти  северные земли, на веки вечные.   Этой же Любовью, как показало время,  они же впоследствии побеждали ворога, как внешнего, так и того, что был внутри каждого из них.  С этой же Любовь, что и поныне, слава Богу,  сохранилась в их сердцах,  они строили свои первые, посвященные Ему  Храмы, и освещали  живой водой озера Селигер свои дома и плоды урожая,  Богом им дарованные.    Этому, теперь уже порядком подзабытому  Христу, как оказалось, они посвящали и своих  народившихся деток…   И  первым  словом  выпестованных на этой земле  чад малых   тогда  было слово - Бог!   А тут, воспользовавшись повсеместным онемением уст, ибо звучащее Слово Божие стало редкостью,  хладностью,  а часто и людским жестокосердием, вся нечисть  вновь устремилась за нашими осиротевшими душами, чтобы принести своему  идолу  новые жертвы.
 Однако же вернемся к рассказу  краеведа и историка Ардашева.

 – С десяток лодок устремились в ту ночь  к Острову, чтобы принести своему  идолу  новую уже  уготованную для него жертву. Но более всех выделялись новопосвященные из числа той породы людишек, что продали уже свою душу, предали заветы отцов и саму христианскую веру, - то есть отреклись от  Того, Кто  есть Любовь.   В качестве жертвы   ими  была выбрана  совсем еще юная дева - дочь крестьянина  приозерного поселения, которая в очарованном состоянии и находилась сейчас в лодке Вологда.
 Жрец, как и подобает в этом случае, первым причалил к берегу, но все еще не  сходил на землю. Его тревожили неясные ощущения.  Он еще не понимал, что произошло, но уже явно чувствовал  некое  хорошо им ощутимое  «преображение», происшедшее с его Островом. А потому  он до поры оставался в своей лодке.
Весь воздух  вдруг наполнился смрадом. Глаза нечисти, освещаемые всполохами молний, светились, как раскаленные угли. Все всматривались в глубину чащи с  необъяснимой тревогой. Упыри не выдержали  первыми и, оглашая громкими проклятиями дубовый лес, стоявший на озере, со всех ног бросились к жертвеннику.
Вологд, прежде чем дать команду к движению,  ждал возвращения умчавшихся упырей.
Вскоре они вернулись, представ перед жрецом, источая гнилостный запах.
– Ну? – сурово спросил их  Вологд. – Что там?
– У жертвенного камня кто-то молится! – ответил один из упырей.
–  И что? Будто сие нам не знакомо.  Постращали бы, он бы с нашего Острова сам и убрался…  Что молчите, словно в рот воды набрали?
 – Мы не смогли даже приблизиться к нему… – начал второй.
 – Что, круга обережного испугались? Или сами  человеческим сказкам поверили? Нет такого круга, который бы мог нас остановить… Нет и не родился еще тот святой, который был бы способен помешать нам принести   здесь нашу  традиционную  жертву своему господину…
 Стоявшая  вокруг нежить  в согласии  взревела в едином порыве во все свои луженые глотки,  сотрясая воздух и заставляя осыпаться листву вековых священных дубов, стоявших на заветном Острове.
– Тогда вперед! Время не ждет… Мы и так уже изрядно задержались, – крикнул жрец и,  держа девушку на руках,  первым вышел из лодки, а затем  быстрыми шагами углубился в  чащу векового леса.
Вся нежить, услышавшая этот призыв, двинулась  за ним следом. Новый,  разорвавшийся  прямо над их головами раскат грома действенного успеха не поимел, хотя молния и высветила нечисть, что медленно  стягивалась к центру Острова.
Вскоре  Жрец  увидел и  самого незнакомца.
Сей молитвенник оказался  молодым. Вологд даже хорошо разглядел  его монашеское одеяние и смиренное стояние на коленях прямо перед  их жертвенником.
– Глупец, – подумалось ему. – На что он только надеется?  Жаль будет рвать на части это молодое и сильное тело… девственника, посвятившего всю свою жизнь… – и тут он запнулся, чуть было  не сказав… Богу.   
 А сзади, источая вонь,  уже дышали в спину  смердящие соратники.
Жрец  еще раз бросил грустный взгляд в сторону  ладного монаха, а затем на тех, кто стоял и жадно дышал ему в спину.
И вдруг  задумался и, усомнившись на долю секунды в своем «господине», негромко, более про себя, промолвил:
–  Что же вы-то, в отличие от него, все такие  уродливые?   
И в тот же миг получил предательский удар ножом в спину. В самое сердце, которое посмело вдруг воспротивиться злу и увидеть, понять и оценить  красоту добра и ладность тех, у кого в сердце был  христианский Бог.
 Вологд  стал медленно оседать  на землю, продолжая держать девушку на руках, и, в конце концов,  просто прикрыл ее своим могучим телом.
И вовремя.  Дубовый лес, окружавший жертвенник,  вспыхнул в одно мгновение. И сей огонь  упал не иначе как  с Неба.  Сначала в небо воспарило воронье… Если бы то было не ночью, то смело можно было бы утверждать, что они закрыли собой все небо… Но по большей части воспарить в спасительные выси им  не удалось… Огненный столп опалял им крылья, и они падали уже в воду,  где были тут же съедаемы невесть откуда появившимися, прожорливыми  гигантскими рыбами.
Оставшуюся же нечисть, что имела человеческое подобие, уже корежило в  том очищающем огне. Она сгорала, лопаясь и взрываясь, наполняя воздух  гнилостным запахом хорошо прожаренной падали. Правда,  сей смрад  сразу же  был разметан сильным поднявшимся ветром.
Последнее, что увидел перед своей смертью приподнявший голову Вологд, был тот самый молодой монах, находящийся в самом центре огненного вала и остававшийся при этом почему-то  невредимым.
Тут и вспомнились  жрецу рассказы о  библейской неопалимой купине и о трех  юношах, стоявших  в огненной вавилонской печи невредимыми,  в  которых он, прямо скажем, некогда усомнился.
Видел все это  еще  и Молох,  до поры скрывающийся от взгляда людского. Он стоял  над водой  в небольшом отдалении от Острова и  уже понимал, что с этой минуты сей Остров  уже никогда более не  будет принадлежать ему… А лишь тому незнакомцу – молодому монаху, что продолжал молиться Творцу, стоя на коленях.
И он, на сей раз будучи побежденным простым молящимся монахом, затаив злобу, на время покинул поле боя.
На рассвете нового дня обрадованные селяне обнаружили и прибившуюся к берегу лодку, в которой мирно спала целая и невредимая та самая юная дева.
По сему-то  случившемуся  чуду спасения юной девицы, кою родители уже посчитали погибшей, все  уразумели, что на Острове появился новый, законный, Богом им данный молитвенник, подобный святому Георгию,  победившему некогда выходящего из бездны дракона.
Тут Ардашев остановился.
– Ну, как вам сия история?
– Ладная…
 – Тогда ответьте мне,  почему же сегодня  все, ранее зримое,  нам  за  вымысел писательский выдается?   
 – Для того, чтобы  сознание наше не омрачалось и не  тревожилось оттого,  что нечисть та  среди  нас как  жила, так  и поныне  живет. Чтобы она отторжения у нас своим видом мерзопакостным не вызывала. А ей этого  только и надобно. Бывает, правда, и так, что и  узрит вдруг кто-то из нас  нечисть,   лишь вслух о ней хоть слово произнесет  - как над ним  тут же все и  надсмехаются - мол, сказок начитался. А если станет тот человек упорствовать и настаивать на увиденном, предупреждая соседей об опасности,  так его же непременно   еще и в больницу  для душевнобольных  поместят. А теперь ответьте и на мой вопрос. В истории святого преподобного Нила Столобенского есть упоминание о том, что он на камне по воде перемещался, так ли это?
– Думается мне, что это могла быть милоть…
– Вы имеете ввиду облачение?
– Да, о ней есть упоминание в 4-ой книге Царств, когда пророк Божий Илия прибыл на берег Иордана, то снял свою милоть – эту широкую, не стесняющую движение одежду и ударил ею по воде… Сверхъестественным образом воды реки тогда расступились и он вместе со своим слугой Елисеем перешли реки по другую сторону.
– Я, кажется,  вас понимаю… Эта самая милоть, по молитве  святого подвижника,  могла служить ему и плотом, а так как она была черного цвета, а тем более мокрая, то вполне могла показаться камнем,  на котором  Нил  переплывал к острову  Столобный по воде.
Священник и ученый-краевед еще о чем разговаривали, а затем  тепло распрощались, но договорились еще встретиться, если и вновь будет на то воля Божия.


СВЯТОЙ КЛЮЧ
(1539 год от Р.Х.)

На открытие восстановленной колокольни в районном центре Селижарово Тверской области в числе прочих именитых гостей был приглашен и наш знакомый — историк и краевед Дмитрий Виленович Ардашев. После торжественной части, званого обеда и непродолжительного отдыха он попросил отвезти его в село Оковцы, к известному в народе Святому источнику.
И вот перед глазами ученого уже вырисовывается подковообразная линия хотя и неглубокой, но с быстрым течением речки Пырошни, можно сказать, практически окольцевавшей луговину, обрамленную вековыми березами.
Высокий правый берег, словно надтреснутая от времени чаша, некогда цельная, замыкающая собой, а более защищающая плотным строем пышнозеленых сосновых и еловых великанов сие место не иначе как от холодных и пагубных ветров и поветрий.
«Экий Эдем в глубине Оковецкого леса», — подумалось Ардашеву, и он сказал уже вслух:
— Это один из немногих в России источников, бьющий с глубины не менее 2 тысяч метров, да еще с такой силой, что трудно поверить в его нерукотворное начало... Не иначе как земной разлом в месте сем себя обозначил по воле Божьей...
Но сопровождающий ученого чиновник из областной администрации сделал вид, что не расслышал последнего высказывания.
«Возможно, — подумал Ардашев, — что он хорошо помнил о том, кто и как разрушал стоявшую здесь с 1890 года часовню, останками которой пытались завалить и сам источник. Но разве совладать было со стихией... И даже заваленный кирпичом и залитый цементом, источник продолжал творить чудо... Его чистейшая и целебоносная вода как магнитом притягивала к себе местных жителей...»
Ардашев высказал пожелание искупаться, но, увидев остекленевший взгляд сопровождающего, решил отложить сие дело до другого раза и довольствовался лишь подаренным ему буклетом.
Возвращаясь в Селижарово, ученый внимательно ознакомился с содержанием книжки, рассказывающей о явлении чуда в Оковецком лесу, но вместе с тем он не нашел в ней практически ни единого слова о появлении самого источника, кроме той информации, что он был взят в гранит в 1878 году...
— Почему же люди называют этот ключ святым? Ведь появление на земле Святой Руси аналогичных источников всегда было связано не иначе как с чьим-то сугубым молитвенным подвигом или же с появлением в тех местах чудотворных икон Пресвятой Богородицы... И он решил обязательно при новой встрече поговорить об этом с батюшкой Сергием.  Буквально  через день такая встреча состоялась.
— Иконы, говорите... — спокойно начал тот. — А вы знаете, кому было сие явление?
— И даже не напоминайте, — чуть разгорячился Ардашев. — У меня в голове не укладывается, чтобы двум конокрадам было явление иконы Пресвятой Богородицы...
— Креста, а икона была явлена чуть позже, в другом месте и уже множеству людей. Кстати, вы не забывайте о времени явления этого чуда. Повсеместное падение нравов было связано с ситуацией, когда эти земли почти два века находились под властью литовских князей. Полное разорение, а тут еще крамола, как следствие — колебания в вере.
— Не понял...
— А вы тропарь помните? — спросил священник. И сам же, уже по памяти, произнес: «...и умильно вопием Твоему крепкому заступлению, просящее избавления от злых наветников Православия, присно борющих нас...»
— Вы имеете в виду новгородскую ересь, с которой начал бороться святой подвижник православной веры Иосиф Волоцкий? — уточнил Ардашев.
— Я говорю о самом драматичном моменте в истории государства Российского. Крамола, или, другими словами, ересь, исподволь уже завладела многими умами благочестивых политиков и ревностных сановитых священнослужителей как в Новгороде, так и в самой Москве и разливалась по стране и монастырям подобно ядовитой ртути... Борьбу с ней начал еще государь Иоанн III и, как вы сами заметили, святой подвижник Иосиф Волоцкий. Но государь тогда ограничился лишь мягким порицанием, свойственными ему человеколюбием и кротостью врачуя недуги тех, кто попытался изменить аж государственный строй и само мировоззрении боголюбивого народа. Иоанн Васильевич Грозный был моложе, но строже при отделении буйно все поглощающих вокруг себя чужеземных «плевел». Более уповая при этом врачевании недугов своих собратьев по вере на помощь Божию...
— Хотите сказать... — предположил ученый.
— Именно... В тот момент и примерно в одно время в этих местах были явлены, да не одна, а несколько чудотворных икон Пресвятой Богородицы как подспорье в сей борьбе, когда Умилительные Лики Пречистой служили в первую очередь для умиротворения «во вражде сущих»...
— Но об этом  нигде нет упоминания... — начал ученый.
— Зато эта боль до сих пор в наших сердцах... И нападки злых сих наветников продолжаются. И по сию пору бьют они нас смертным боем, — негромко говорил священник. — С этой целью здесь явлен был и Животворящий Крест Господень. Более как оберег и икона Пресвятой Богородицы с предстоящим Николаем Чудотворцем. Как знамения спасения тверской земли и самой веры от ереси...
— Николай Чудотворец, говорите... Уж не по его ли молитвам...
Священник лишь улыбнулся.
— Того не ведаю, а гадать не стану, — произнес Сергий, улыбаясь. — Некоторые, правда, поговаривают о молитвенном подвиге Нила Столобенского, но и это пока лишь желание обрести небесного и святого покровителя этому месту.
— А вы бы, батюшка, не спешили отвергать мою версию. В противном случае чем вы можете объяснить появление Николая Чудотворца на одной иконе с Богородицей? Сие же не монах-художник выдумал, он, Николушка, истосковавшемуся в вере народу не иначе как вновь воочию предстал, явив себя в помощи... Таким и был изображен на иконе, предельно кротким, стоящим за спиной Пречистой.
— Не могу с вами спорить, да и не хочу. Вспомните, скольких нерадивых в самое разное время поднимала Богородица на обретение Своих чудотворных образов... Не по одному разу увещевая, а они все на печи лежали, семечки щелкали, за блажь чью-то сие принимали...
— Согласен... —  промолвил ученый.
— А потому-то, думается мне, что и в этих местах аналогично все было. Сначала Крест себя обозначил сиянием небесным, повергнув конокрадов на землю... Можно только догадываться, какого они страху тогда в ночи натерпелись, побросав краденую скотину, разбежавшись по домам. И уже чуть позже, как говорится, всем миром была увидена на стволе сосны и икона Пресвятой Богородицы...
— Я, кстати, — продолжал профессор, — наслышался разных суждений о месте явления этого чуда.
— Место явления иконы Пречистой никто не оспаривает. А вот первоначальное место, обозначившее себя явлением Животворящего Креста, и есть, как мне думается, сей Святой Источник. Другое дело, что были силы, которые по разным причинам не могли позволить, чтобы место их капища, согласно повелению Иоанна Грозного, освятилось строительством православного храма... А обязать тех конокрадов молчанием было нетрудно. Со страху, мол, им то место поблазнилось...
Ардашев невольно улыбнулся и сказал:
— Как и с подкупленными стражниками у гроба при Воскресении Христовом...
— Пожалуй! — согласился с ним священник. — Потому-то и сделали все, чтобы люди поверили в то, что именно рядом с чудотворной иконой (на расстоянии в 10 локтей) была явлена вторая икона уже с изображением Креста... Заметьте, не тот Животворящий Крест Господень, что своим сиянием обозначил себя на месте капища, а лишь икона с изображением креста, которую лукавые люди сами же гвоздями прибили к дереву... Явленные иконы, равно как и сей Крест, висят на воздухе, а не гвоздями прибиваются. Еще одним доказательством тому служит то, что чудеса исцеления, зафиксированные в те времена, почему-то связаны лишь с упоминанием иконы Пресвятой Богородицы. И ни одного упоминания об исцелении от Животворящего Креста. Вот ведь что любопытно.
— Действительно, любопытно, — согласился с ним ученый. — И тот крест был не иначе как подменным...
— Не иначе! — продолжал священник. — Напомню вам и то, что сам источник еще долгое время скрывали от людских глаз. И лишь когда православие в России окончательно утвердилось, то есть в 1890 году, удалось поставить на месте сем, для начала, часовенку...
— Батюшка Сергий, — обратился Ардашев к священнику, — а это правда, что Иоанн Грозный в этом источнике свои грехи отмывал?
— Это вы меня спрашиваете?
— Меня больше интересует, что по этому поводу говорят церковные летописцы.
— Не замаливать и не отмывать... Он, думается мне, тайно в 1553 году жену свою Анастасию, если мне память не изменяет, сюда привозил, так как изревле было известно, что дев, по вере и с молитвой окунувшихся в этом источнике, Господь чадородием награждал.
— Так откуда же такая информация?
— От странников, что по земле кочуют. Они из уст в уста передавали молву, что есть где-то на земле тверской, в глухом Оковецком лесу источник необычайной силы и вспоможения, людские души и телеса врачующий, наипаче же помощью в родах отмеченный...
— Кстати, Дмитрий Виленович, — обратился к ученому священник, — я и сам мог бы рассказать вам подобную историю, но уже из наших дней. Есть у меня знакомый  тверской священник, что в преклонных годах решился чадом обзавестись... И что бы вы думали, приехал  он сюда с матушкой, оба выкупались, а через год и ребенок у них народился. Недавно  сказали, что снова  на святой источник собираются.
— Спасибо вам, батюшка, за эту встречу, — поднимаясь из-за стола, сказал Ардашев. — И за те новости, что вы мне поведали.
И они распрощались на какое-то время.

Вскоре судьба действительно забросила историка Ардашева в очередную поездку. Пробыв три дня в Селижарове, на встрече с местными краеведами, он решился далее, благо погода позволяла, пройти около тридцати километров пешком. И вот там, оказавшись в густом лесу, при попытке срезать путь он и заплутал. А вскоре понял, что просто заблудился.
...На третий день его блужданий по незнакомому лесу, когда ни сил, ни надежды, ни продуктов питания уже не оставалось, Ардашев вдруг отчетливо осознал, что бродит не по лесу.
Точнее говоря, не по тому лесу, который любил и хорошо знал и от которого в наши дни уже мало что и осталось, так как он практически весь вырублен.
Ардашев, хорошо знакомый с географией края, знал, что сей массив был не иначе как продолжением леса, обнимающего собой почти всю юго-западную часть Осташковского уезда и Смоленской губернии, как его ранее обозначали и который в некоторых летописях назывался Оковецким.
Осознание сего не столько восхитило ученого, сколько насторожило. Леса, ограниченные низинами, череда возвышенностей, пересекаемая витиеватыми речушками и непроходимыми болотами... Все это, как он уже хорошо понимал, теперь предстояло ему преодолевать.
Но и это еще не все. Тот лес, в котором он оказался, был если не из сказки, то уж точно из народного предания. Ибо сие, как он понимал, был уже не лес в нашем традиционном понимании, а некая каким-то чудом сохранившаяся здесь первозданная глушь.
Но даже и не это повергло его в некий страх, а услышанная им речь пронесшихся мимо него всадников, облаченных в броню, на конях... Литовская речь, как он понял. А это значит, хотя в это и невозможно поверить, что он оказался не иначе как в XV столетии.
Что же это? Бред? Галлюцинация? Или провал во времени? Где же он тогда заплутал? Не иначе как на землях «неправоверных литовцев». Хотя земли те есть и были, естественно, испокон веков нашенскими... И, по разумению историка, вот-вот вновь должны были оказаться под нераздельной властью государя московского.
И все же... Тогда Ардашев, перекрестившись, решился-таки идти туда, откуда пронеслись волчьей стаей эти самые литовцы...
Через несколько минут он оказался у часовенки. Точнее говоря, у того самого места, где она стояла. Так как на тот момент от нее остались лишь тлеющие головешки.
То, что далее увидел ученый, описывать грустно. Повсюду лежали тела убиенных людей: молодых и старых, пытавшихся, очевидно, найти защиту и убежище в той самой часовенке. Он обходил их молча, вглядываясь в лики, искал живых. И нашел-таки. Это был молодой тяжелораненый человек, облачением более похожий на инока.
Ардашев опустился перед ним на колени. Осмотрел рану, нанесенную колотым оружием, а затем раскрыл свою походную сумку, чтобы достать полотенце.
Незнакомец открыл глаза и тихо произнес:
— Воды...
— Я бы и рад, но нет у меня с собой воды, — сказал ученый, обращаясь к раненому незнакомцу.
И тут раненый, приподняв руку, сам указал ему направление для движения.
Ученый быстро пошел в указанную ему сторону и через несколько метров чуть было не свалился с крутого обрыва. Внизу подковообразно лежала неширокая речка... В центре этого образовавшегося полуострова, среди мшистых каменных валунов и молодых берез, увешанных гирляндой цветных лент, бил, как понял Ардашев, святой источник. Не тот, естественно, что уже видел, без выстроенного храма и купальни.
Он набрал во флягу воды, намочил полотенце и быстро вернулся к раненому, однако уже не застал его в живых.
К вечеру все убиенные были преданы им земле. Ближе к вечеру, сидя у костра, ученый уже понимал, что все приключившееся с ним несет в себе некий Божественный промысел. А поутру он вышел на крутой обрыв, чтобы еще раз бросить взгляд на источник, впоследствии названный в народе «Святой ключ».
И новое видение... Но вот видение ли?
На камнях, стоя на коленях, молился еще некто, но уже в монашеском облачении. Не слыша его слов, но искренне желая быть с ним рядом в этом молитвенном общении с Богом, ученый и сам опускается на колени, прося вразумления Господнего о том, что же с ним происходит в сем лесу.
И вдруг он видит в руках у монаха большой сияющий крест.
«Не иначе как серебряный», — подумал тогда Ардашев. Им же, как понял Дмитрий Виленович, монах стал освящать сей родник, трижды погружая крест в воды источника. А потом монах поднялся и какое-то время внимательно всматривался в то место, где стоял Ардашев.
На всякий случай,  ученый трижды осенил и себя крестным знамением.
Далее произошло просто чудо. Сей чернец опустил крест, что держал в руках, в воды родника... И, приняв в себя сей крест, родниковая вода вдруг закипела, забурлила, да так, что поднялась и покрыла собой все близлежащие камни, а затем выстрелила в голубое небо мощной хрустальной струей и лишь после этого слегка успокоилась.
А монах тот пропал... Или же ушел, пока Ардашев всматривался в игру освященной Творцом оковецкой воды.
О своем видении серебряного креста в руках неизвестного молодого монаха он и рассказал батюшке Сергию.
— Значит, говорите, на месте языческих игрищ сей монах освятил источник серебряным крестом и оставил его в том роднике? Сие видение очень знаменательно, уважаемый Дмитрий Виленович. И многое объясняет в понятии о значении Креста Господнего, сообщающего нам не только Божественную силу, но и способность очищать как души, так и воды сии от всякой скверны. Ведь сегодня многие, даже будучи окрещенными в вере православной, стыдятся не только носить свой крест, но даже и осенять себя крестным знамением. Мамы часто сами снимают крестики со своих чад малых из-за ложной боязни, что ребеночек-де удавится... Маловеры, а потому и не хотят открыть для себя тайну Честнаго и Животворящего Креста Господня...
— Отче! О какой тайне вы говорите? Вы уже и меня немного просветите.
— Извольте... Если мы мысленно перенесемся к тем временам, когда первозданные люди Адам и Ева находились в Раю, то вспомним, что среди древ Рая было посажено как древо жизни, так и древо познания добра и зла.
Теперь пришла очередь Ардашева мысленно соглашаться со священником. А тот продолжал.
— Само древо добра и зла, как вы понимаете, не заключало в себе ничего ядовитого или опасного, но оно действительно могло бы открыть истинность добра и зла, если бы человек мог сам различать, что есть добро, а что есть зло. Но в тот момент, при том что первый человек был сотворен святым, он этого еще не умел. А тут дьявол, этот отец лжи, уже шепчет ему на ухо: «Вкусите и будете, яко бози»...
И когда, очарованные змием, вкусили наши праотцы плодов древа познания добра и зла, тогда-то и открылись у них очи, и они увидели, что наги... Сей грех, нарушив их внутреннюю гармонию, пробудил в них и то, что назвали совестью. Он же (грех), войдя в душу человеческую, принес с собой и смерть. А она, то есть смерть, уже, в свою очередь, через тот же грех обаяла все последующее человечество. Таким вот образом, не успев еще родиться, человечество уже нуждалось в исцелении от первородного греха, породившего смерть.
— Это понятно, но причем же здесь крест? — уточнял для себя ученый.
— Вспомните тогда, что свидетельствует нам церковное песнопение: «...само древо исцелится древом...» Это и было определено в Предвечном Совете Пресвятой Троицы. Если через древо совершилось грехопадение, то и через древо же должен был упраздниться грех. Повторюсь, чтобы было понятно. Необходимо было восстановить человека в его первозданном состоянии. Для этого-то и приходит на землю Сын Божий, который принимает человеческую плоть и душу, а затем совершает искупление человеческого рода именно на Животворящем Кресте...
— Начинаю наконец что-то понимать. Но ведь крест был объявлен некогда позорнейшим орудием, на нем распинали злейших и отъявленных преступников.
— Естественно! Ведь исконный враг — дьявол стремился всячески опозорить сие живоносное древо. И он еще до пришествия в мир Христа Спасителя уже объявляет крест позорнейшим орудием, изначально пытаясь упразднить его силу, оклеветать и оплевать его. И чтобы уже закончить начатую тему, добавлю. Своими страданиями на Кресте Господь убил-таки смерть. Именно ко Кресту Он пригвоздил все грехи человечества... А посему никто не достигнет жизни вечной без крестоношения и без распятия своих собственных грехов. И по мере того, как мы будем осуществлять это самое распятие своих страстей, то будем и освобождаться от оков греха.
Ардашев встал. Священник последовал его примеру.
— Да укрепит нас Крест Господен в добром делании и поможет достигнуть вечной жизни во Иисусе Христе, Господе и Боге нашем! — начал Ардашев.
— Ему же честь и слава подобает во веки веков! — добавил отец Сергий.
— Аминь! — заключили они уже вместе.
Вскоре священник отбыл домой.

Ардашев еще долго не мог заснуть, но стоило ему лишь сомкнуть глаза, как предстала пред его ложем необыкновенной красоты женщина и произнесла следующее:
— Хочу, чтобы ты знал: источник Оковецкий погибает. Это случилось после того, как кто-то вытащил из него серебряный крест. Если крест не вернуть на место, то источник иссякнет.
— Да кто же, матушка, взял-то сей крест? — тихо вымолвил Ардашев.
— Да уж не птицы, вестимо, — ответила она и исчезла, словно ее и не было.
Снова долго не мог заснуть ученый, думая и гадая об увиденном и услышанном, понимая, что необходимо было начать искать крест... И если не тот, то подобный, но найти или сделать, чтобы вновь опустить в воды Святого ключа. Чтобы продлить ему жизнь, а значит, и нашу с вами. А посему Бог ему в помощь!


БЕСОГОН
( 1580 год от Р.Х.)

«В наших духовных академиях и семинариях, уж поверьте на слово, на протяжении трех веков происходят зачастую необъяснимые наукой, весьма загадочные и таинственные явления,  —  читал  священник Сергий, навестившему его, профессору Ардашеву книгу, которую недавно купил. — Тот, кто всего лишь искренне захочет, тот сам окунется в них, как в сказку. Кто же в это еще и уверует, тот и сам вскоре пройдет некие запредельные испытания. А кто при этом еще научится любить и сохранять верность  дружбе, тому откроются и радость молитвы за ближнего, и вся боль окружающего нас мира. А тех же из семинаристов, кто сумеет-таки взлелеять в своем юношеском сердце христианскую любовь ко всему миру, того Творец наделит удивительными талантами.  Это касается каждого, кто всего лишь переступал порог этих учебных заведений, где тесно переплелись историческая быль, сказочная история и даже настоящая борьба, когда за юношеские сердца и души Христовых новобранцев скрестили свои мечи воины добра и наемники зла. И все это происходит и в наше время с вполне реальными людьми, с семинаристами, окунувшимися в таинства нашей Церкви, и ставшими впоследствии героями уже новых и, я бы сказал, современных сказок...» 
— Что читать изволите, отче? — поинтересовался Ардашев.
— Книга недавно одного малоизвестного писателя мне  на глаза попалась. Называется «Бесогоны»…
— Уступите почитать? — задал вопрос ученый.
— Даже  непременно посоветую тем более, что речь идет и тверском Никите-бесогоне…
— Я краем уха слышал, но документов тому так и не нашел…
— И не найдете, а вот автор сумел предположить то, что мне кажется очень интересным. Так, что, светоч вы наш научный, читайте…

Уже вечером,  у себя дома, Ардашев раскрыл книгу и мгновенно погрузился в неё. В тот момент, когда автор начал рассказывать о Никите-Бесогоне, он не удержался и позвал несколько своих знакомых, чтобы прочитать  и им  извлечения из этого  занимательного повествования. Послушаем и мы вместе с ними  фрагмент этого любопытного повествования.

«Прежде чем мы приступим к обсуждению и выявлению некой истины, — сказал преподаватель курса иеромонах Михаил,  обращаясь к семинаристам, — хочу обратить ваше внимание на следующее. В Интернете  в последнее время активно распространяется информация, что бесогон — это образ некоего лживого человека и даже дурака. Поэтому, прежде чем говорить о самом Никите Бесогоне, давайте разберемся с этой игрой слов, которая сегодня обуяла умы части интернет-пользователей.  Итак, первая часть слова «бесогон» всем ясна: это бес. Кто даст ему определение?
Руку подняли сразу несколько семинаристов.
— Хорошо, начнем с Денисова, а остальные дополняют. Слушаем тебя...
— Определение «бес» дано в нескольких словарях. Но я бы больше доверял толковому словарю Даля, рассматривающему беса как некое злобное, бесплотное существо, а далее как злого духа, демона, сатану и князя тьмы...
— Положим. Что Хватов нам хочет добавить?
— Змий, ворог, вражья сила, хозяин преисподней и еще: не наш, не легкий, не добрый, но это уже более народные определения.
— Хорошо... А кто знаком с определением беса по словарю Ожегова? Фома? Что ты можешь нам добавить?
— Там важно выделить, что он умен, даже очень умен и отмечен еще как искуситель.
— Итак, злой, умный, коварный... А еще важная черта характера?
— Лживый? — произнес  семинарист Геннадий Севастьянов.
— Верно, ибо он не только по натуре лживый, но еще и сам отец лжи...  Итак, мы поняли, что бес, определенно, тварь лживая. Но ведь и согласно Интернету «бесогон» со ссылкой на словарь Ожегова также безбожно лжив... Но возможно ли, чтобы один лживый погонял другого лживого? То есть чтобы бес беса гнал? Помните упрек, который был брошен Спасителю в том, что он гонит бесов силой Вельзевула... Что на это ответил Христос? Кто помнит? Снова Фома... Дерзай, слушаем тебя.
— «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит».
— Все верно, Фома! «Ибо, если сатана сатану изгоняет, как же устоит царство его?»
И вдруг руку поднял наш Александр Быстров.
— Что, Александр? — произнес преподаватель.
— Может быть, это недоразумение, — начал семинарист, — но я в словаре Ожегова определение слова «бесогон» вообще не нашел...
— Слава Тебе, Господи, наконец-то мы добрались до истины. Выходит, что обозначение «бесогона» как человека нечестного, лживого и даже дурака в словаре Ожегова, то есть в Толковом словаре русского языка, просто не существует. Молодец, Быстров, что сам заглянул в словарь. И еще что тут важно понять. Известно, что Ожегов в качестве основных объектов своего научного исследования брал разговорную речь во всех ее проявлениях. И вот он сталкивается с таким довольно распространенным в народе словообразованием, как «гнать беса». Казалось бы, «гнать беса» и «бесогон» — синонимы. Но именно, что казалось бы. Что в народе говорят, когда кажется?
— Креститься нужно... — произнес Хватов.
— Верно, Иоанн... Под выражением «гнать беса» много чего в народе подразумевалось. Тут и городить явную чушь или сочинять небылицы... Или, например, мужик... ты беса гонишь. А также: не гони беса на друзей. Даже если принять во внимание, что выражение «гнать беса» более привычно для воровского или криминального сленга, то под этими словами следует понимать все же следующее: некий человек сознательно уводит разговор в сторону или ложно свидетельствует, то есть запутывает собеседника и даже дуркует, прикидывается дурачком, который якобы ничего не знает, а, по сути, скрывает правду. Тогда понятны слова, обращаемые к нему: беса гонишь, не гони беса или не гони дурку... Таким образом, можно утверждать, что выражение «гнать беса», «гонит беса» и собственно слово «бесогон» — это два принципиально разных понятия. В одном случае мы говорим о человеке: «он лжец», а в другом случае говорим о человеке, который непосредственно гонит носителя этой самой лжи, в данном случае беса. Это, надеюсь, понятно?
Семинаристы согласно кивнули головами.
— Теперь выслушайте следующую любопытную информацию для размышления: среди находок ученых-археологов и кладоискателей, собранных в окрестностях Твери на размываемых берегах рек Волги, Тверцы и Тьмаки, есть крестики и двухсторонние каменные или меднолитые иконки с изображением Никиты Бесогона с палкой или вервищем в одной руке, а другой рукой держащим беса. Аналогичные находки известны в Старице, Ржеве, Торжке... Казалось бы, с какой стати именно на тверской земле, если есть утверждения, что такого святого подвижника вообще не существовало?
Руку поднял семинарист Лебедев.
— Слушаем тебя, Фома.
— А не могло случиться так, что известный и популярный со времен XI века святой мученик Никита Гофтский или Готский и был изображен на этих крестиках...
— Не исключено! Вероятно, что именно его образ был запечатлен и на стене западного фасада Дмитровского собора во Владимире, построенного в 1197 году... И что?
Семинаристы застыли в недоумении.
— Что замерли? Тогда ответьте мне на такой вопрос: почему на этих крестиках и медальонах Никита в одном случае изображен как молодой и безбородый юноша, а на других как зрелый и зело бородатый муж?
— Значит, мы имеем дело с двумя разными людьми, — сам же ответил на свой вопрос Фома.
— Очевидно. Тем более что фреска на соборе во Владимире была выполнена в XI веке, а найденные в тверской земле крестики относят уже к XVI веку. И наш Никита, в отличие от Никиты Готского, не был мучеником, так как от руки правящего в те года царя Иоанна Грозного не принимал смерти. Более того, они даже дружили, но об этом чуть позже...
Аудитория  вновь всколыхнулась от новой информации.
— И лупил он беса в его собственном обличии: с рогами и хвостом, — продолжал преподаватель. — И более напоминал знакомый вам образ бородатого мужа с вервием в руках. Кстати, по преданию наперсный крест с двумя изображениями св. Никиты принадлежал преподобному Сергию Радонежскому и хранился в Павло-Обнорском монастыре Вологодской губернии. А теперь самое важное: при введении в 1720 году государственного управления Русской православной церковью при Петре I правительственным Синодом все святые, особенно месточтимые и почитаемые в народе, подверглись цензуре, а имя Никиты Бесогона так и просто было вычеркнуто из церковного календаря. И память о нем постепенно стала предаваться забвению.
— Значит, действительно гнал бесов, раз так боялись, что даже предали забвению, — раздался голос Фомы в замершей на мгновение учебной аудитории.
— Не сомневаюсь...  Хотя кто-то и по сию пору пытается отнекиваться от него, называя все его деяния «бабьими баснями», ходившими в Древней Руси. Ну и последнее, что предварит наше обсуждение, — это то, что Никит, несущих в себе божий дар бесогонения, было все же, как вы уже догадываетесь, несколько. И имена у них были разные. Очевидно, именно поэтому еще в Средние века события, изложенные в житиях этих разных подвижников, в народе слились в один собирательный образ и воспринимались как относящиеся к одному лицу. И уже с этим собирательным образом Никиты как защитника от демонов люди и связывали свои молитвы...
— Народ не обманешь! — неожиданно изрек семинарист Полевой.
— Можно сказать и так! — согласно произнес монах.
— А что могло послужить причиной того, что его предали забвению? — поинтересовался семинарист Денисов.
— Если говорить о Никите, что был известен еще во времена Иоанна Грозного, то очевидно, что он, даже при том, что был монахом, не отличался особым послушанием. И если он видел беса воочию, то мог увидеть его и в тверском архиерее, например...
По аудитории прошла волна понимающего оживления.
— А посему, как говорится, медленно, но верно в Русской православной церкви Никиту Бесогона стали подменять на Никиту-мученика, но уже Новгородского. И церквей в его честь уже более не ставили, и икон не писали.
— Сила у него, наверное, была особая... — произнес семинарист Севастьяно. — И благодать, чтобы не убояться беса за загривок держать.
— Геннадий-то наш не иначе как хочет у Творца сего дара для себя попросить, — улыбаясь, произнес Иван Хватов. — Это же нам, немощным, теперь попрятаться придется, а то ведь он начнет на нас отыгрываться за все годы своих стенаний в семинарии... начнет бесов из нас гнать...
И уже несдерживаемая волна смеха захлестнула аудиторию.
— Будем надеяться, что наш собрат Геннадий, будучи в священном сане, будет милостив... И последнее, если верить Интернету, то в одном из ремесленных районов старой Твери сохранился один из храмов, сооруженных в честь Никиты Бесогона. И что даже небезызвестный вам купец Афанасий Никитин отправлялся в свое путешествие за три моря именно от этого храма. Но эта информация еще требует подтверждения.
— Ну и дела... — волна удивления прошла по аудитории.
— А теперь я предлагаю вам вспомнить нашу классику, в которой сохранен был этот самый собирательный образ Никиты Бесогона... Что вы так на меня смотрите? Думайте...
На какое-то время в аудитории вновь наступила тишина.
Первым оживился семинарист Иван Хватов.
— Есть такая историческая повесть про Никиту Кожемяку... Правда, я уже не помню, кому он там бока наминал...
— Теплее... Еще?
— А если взять Илью Муромца и Соловья-Разбойника, которого он в мешке принес в град Киев. Не беса ли тогда принес? — высказал свое предположение семинарист Юрий Демидов.
— Любопытная версия... Кто следующий?
— Тогда уж вспомним Гоголя... — начал с места Павел. — Разве не об этом же разгуле бесовской челяди писал в повести «Вечера на хуторе близ Диканьки»? И про кузнеца Вакулу, оседлавшего черта...
Тут часть семинаристов захлопала.
— Позвольте уж тогда и мне вспомнить еще одного всем вам известного героя... — начал батюшка Михаил. — Простого мужика, посрамившего скупость попа из пушкинской «Сказки о попе и его работнике Балде», который с превеликой радостью гонял чертей...
И тут семинаристы уже не сдержали своих эмоций...
Но, когда общее возбуждение немного улеглось, Фома снова поднял руку для вопроса.
— Вы, если я не ослышался, обмолвились о дружбе Никиты Бесогона с царем Иоанном Грозным...
— Не ослышался...
— Так вы что-то знаете?
— Скажем так, слышал, — ответил любопытному семинаристу монах.
— От кого?
— Сорока на хвосте принесла...
— Расскажите?
— Придется... что с вами поделать, раз вы такие дотошные... А начнем, пожалуй, с самого детства, точнее, с самого момента рождения Никиты Бесогона. Но сразу хочу обратить ваше внимание, что сей рассказ относится к сфере народного предания.
— И вы все это время молчали? — протянул семинарист Геннадий.
Монах лишь улыбнулся и начал новый рассказ.

Баня была жарко натоплена. Стоявшая широко расставив ноги, опирающаяся на полати немолодая уже женщина обливалась потом. И вот долгожданное, у Бога вымоленное чадо показало свою светлую головку...
— Тужься, матушка, тужься, — командовала властная старуха. — Малек осталось... вон и головка уже видна...
Обессиленная женщина сделала еще одно усилие, и целехонький младенец, еще соединенный с мамкой пуповиной, в тот же миг, будто сам, выпрыгнул прямо на подставленные руки заботливой повитухи.
Женщина медленно опустилась на полати.
А повитуха, перерезав пуповину, уже начала обмывать младенца.
— Мальчик! — сказала она громко, чтобы мать услышала. А потом, уже тише и с грустью добавила. — Жаль только, что отец уже не порадуется о твоем рождении.
Но тут же и смолкла, поняв, что неосторожно произнесла-таки лишнее.
— Кто не нарадуется, о чем ты, Мария, глаголешь? — тихо, но требовательно спросила она.
Повитуха сделала вид, что занята младенцем.
— Почто молчишь? — вновь обратилась к ней уставшая после родов мать. — Сказывай, если что узнала...
А та в ответ лишь глаза отводит, поднося к материнской груди уже омытого младенца.
Мать, увидев свое чадо, враз обмякла и, приняв младенца, бережно приложила к груди...
Дождалась, пока живительное молочко не потекло в его уста, и лишь после этого, немного успокоившись, вновь обратилась к повитухе.
— Что случилось с моим мужем, Мария?
— Он домой-то когда возвращался... — начала и тут же смолкла Мария.
— Не томи, сказывай все, как на духу, — уже настаивала роженица.
— Я и сказываю... Он, когда товар-то свой весь продал, то не стал товарищей дожидаться, к тебе, видно, шибко торопился... Вот его на дороге лихие люди и повстречали... Сказывают, что он им сам все отдал, чтобы жизнь, значит, ему сохранили, лишь бы тебя с младенцем увидеть...
— И что же там произошло? — уже почти шепотом вновь спросила она хорошо знакомую повитуху.
— Говорят, что он нечаянно кого-то из тех разбойников опознал... Кого-то из своих, вроде бы местных... — сказала и смолкла, чтобы не сказать ей самого страшного...
Но она и так уже все поняла.
Все дело в том, что, прожив с любимым и венчанным мужем почти двадцать лет, она так и не смогла до сего года зачать. Этого же только и просила, этого и вымаливала, стоя по ночам на коленях в молитве ко всемогущему Творцу. И вот теперь, выносив и в муках родив вымоленного сына, она поняла, какой ценой, возможно, ей пришлось за него заплатить, отдав Богу не иначе как взамен любимого мужа...
— За что, Господи? — крик беды, отчаяния, возможного грядущего одиночества — все и в мгновение ока перемешалось в один сгусток и отозвалось нечеловеческой болью в сердце, что в тот же миг и взорвалось.
А посему поняла она, что и сама уже отходит в мир иной, чтобы и на том свете быть ей с мужем вместе, успев при этом дать-таки жизнь грядущему в свет отроку...
Сей предсмертный крик матери совпал с криком новорожденного, уже почувствовавшего беду.
И младенец вдруг отчетливо понял, что более голоса свой матушки он никогда не услышит. Что не коснется ее нежная рука его волос. Не омоет она уже его тельце в чистой родниковой воде, не наставит на путь жизненный. А самое главное — уже не приведет сама его к Богу и не сохранит для Него, Единственного...
Повитуха же в это время уже стояла в сенях, где были разложены специально приготовленные для нее яства и питье. Она до краев налила себе рюмку домашней медовухи и молча выпила за помин души убиенного мужа, который славился добродетельной жизнью, а уже затем подошла к полатям, чтобы немного поторговаться насчет увеличения договоренной суммы милостыни за благополучное разрешение родов.
Но, подойдя ближе, поняла вдруг, что женщина молчит неспроста, да и дите само от мамкиного молока никогда бы не отказалось.
И испугалась повитуха такого поворота событий и сей внезапной смерти своей роженицы, догадываясь, по какой причине не выдержало ее любящее сердечко Богом посланного ей испытания...  Людям, а наипаче — князю этого не докажешь... Могут ведь запросто и казнить, обвинив в смерти сей женщины не иначе как посредством возможного сотворенного над нею колдовства. А посему повитуха быстро собрала свой нехитрый инвентарь, чтобы и следов ее здесь вроде бы как и не было. А затем, спеленав младенца, положила его в крепкую бельевую корзинку, да и пустила ее по воде, благо что баня стояла на реке, а сама какое-то время, незаметно покинув баню, шла вдоль берега, наблюдая за тем, как река понесет сего младенца. Тут-то и произошло нечто, что еще более ошеломило и так напуганную до смерти старуху.
А именно: над той самой корзинкой, в самый полдень, она вдруг отчетливо увидела огненный столп, ниспадавший от самого неба и нежно касавшийся края корзинки, в которой лежал новорожденный младенец.
Глянула она вверх, а на небе еще и радуга. Да не простая, а собою само солнце кругом венчающая... Экая небыль!
И пока повитуха шла вдоль реки, все еще наблюдая за этим небесным знамением, да и за самой корзиной, то поняла, что и столп тот неотступно двигался за корзинкой же вслед, а радужное кольцо заняло собою уже половину неба.
А посему, перекрестившись, повитуха поняла, что ей здесь делать уже более нечего. И что увидевшее свет чадо сие уже под защитой самого Царя Небесного находится. Потому повернула назад к своему дому да там и затаилась в ожидании разрешения всей этой грустной истории.
Поутру за несколько десятков километров от того места, где корзинка была спущена на воду, ее заметили насельницы женского монастыря, полоскавшие в реке белье. А когда услышали они еще и крик младенческий, то тут же одна из них смело вошла в воду, и вот уже спасенное новорожденное чадо рассматривают, стоя на берегу, ошеломленные этим необычным появлением невесты Христовы.
Ребенка, естественно, тут же принесли в монастырь, а о необычной находке сразу же сообщили матушке-настоятельнице. Когда та вышла на крыльцо, чтобы увидеть найденыша, чадо не плакало, а лишь выискивало глазами ту, что дала ему жизнь, но так и не находил.
Игуменья монастыря приказала срочно найти кормящую няньку, благо что в деревне не так давно разрешилась от бремени молодая женщина, и одновременно же послала верхового, чтобы призвать в монастырь местного лекаря.
И уже через час накормленный, правда, пока что безымянный младенец мужеского полу был представлен для освидетельствования собравшимся по такому случаю в монастыре лекарю и служащему батюшке.
Лекарь, внимательно осмотрев чадо, заверил настоятельницу, что ребенок сей совершенно здоров.
— Как назовете младенца? — спросил он ее.
— Нарекла бы Моисеем, который таким же вот чудесным образом в корзине обрел некогда свое спасение, да боюсь, что меня неправильно поймут... — сказал она, улыбаясь. — Вот как принесем на восьмой день для наречения имени, так вы уж, святой отец, сами по святцам того дня и наречете...
— Пусть будет по-вашему! — согласился с ней священник.
После чего все, плотно позавтракав, разъехались по своим делам.
На восьмой день в монастырском храме была приготовлена купель. Здесь должно было состояться таинство крещения найденного в корзине на реке неизвестного младенца. Батюшка внимательно вчитывался в святцы. Но как только в храм вошли настоятельница монастыря и сестры с ребенком на руках, он решил с ней посоветоваться.
— Матушка игуменья, сегодня день святого мученика Никиты...
— Это уже не Готского ли? — уточнила настоятельница монастыря.
— Того самого... Бесогона.
— Ну,  так за чем же дело стало? Крести с наречением его именем Никиты...
С этим именем малое чадо и было окрещено в православной вере. И прожил Никита в том женском монастыре аж до тринадцати лет.
А далее... Сей отрок, думается мне, явился, подобно древним святым, оставившим тревоги мирской суеты и потрудившимся Господу... А то, что мы, например, о родителях многих подвижников ничего более не знаем, так о родивших их Бог ведает. Они, как говорили в старину, «Высшего Иерусалима граждане есть... Ибо отцом имеют Создателя всех Бога, Который их породил водой и духом...». А посему к Нему же они и прилепляются сызмальства. Так, думается мне, и с Никитой нашим. Матерью же своей имеет Православную Отчую Церковь, под покровом которой возрастал, а сродниками и молитвенниками — святых подвижников того непростого времени становления христианства на Руси...
Как вы и сами понимаете, мальчик подрос. И, как ни горевали сестры да и сама матушка-настоятельница, но ей пришлось написать рекомендательное письмо своему брату — наместнику монастыря, что был расположен близ богоспасаемого града Пскова, с просьбой принять их чадо к себе. Вот с тем-то письмом мальчик и должен был поутру отправиться в дорогу...
А пока шел молебен, Никита стоял пред иконой Пресвятой Богородицы. Дело в том, что все эти годы он, внимательно всматриваясь в женские лица, все еще продолжал искать свою единственную матушку... И все никак не находил. Правда, когда немного подрос, точно такие же глаза он увидел на изображенном Лике... иконы Пресвятой Богородицы, с которой и прощался, собираясь в дальний путь.
И, вспомнив урок местного батюшки, его рассказ о последних словах распятого на Кресте Спасителя: «Се Мати твоя!», обращенных к любимому ученику, Никитушка с умилением опустился пред сим образом на колени, относясь с той поры к Пречистой как к горячо любимой им своей родной матушке.
Очень важно, как мне думается, что в его памяти остался этот любящий материнский взгляд. И ее глаза, полные нежности и любви, сохранившиеся в его сердце на всю оставшуюся жизнь. Но вернемся же к народному преданию... По окончании молебна все сестры вышли к вратам, чтобы проводить покидающего монастырь подросшего мальчика.
А когда он с головой окунулся в колосившееся ржаное море, что раскинулось за монастырскими стенами, и казалось, что уже вовсе пропал из виду, они тут же, подобно щебечущей стайке небесных ласточек, вознеслись по ступенькам на колокольню, чтобы еще какое-то время Никитушка был у них на виду.
Тут кто-то из сестер не выдержал и ударил в колокол. Его мелодичный голос, как волна, легко покатился над лесами и полями, через реки и озера и, очевидно, разбудил вмиг появившееся над горизонтом солнышко.
Да не простое было в то утро солнце, а радужным пламенем, будто бы венцом опоясанное, кое бывает лишь раз в год на Пасху, когда солнце играет, радуясь Светлому Христову Воскресению...
Вот и в то утро оно поднималось, пробуждая все живое и радуя глаз тех, кто уже работал, будь то в поле или в лесу, на реке или на своем дворе по хозяйству, памятуя слова: «Кто рано встает, тому Бог дает».
Пройдя день пути в сопровождении этого радужного солнечного венчика, наш путник остановился на берегу реки. Солнышко тепло распрощалось и опустилось до утра за горизонт, а он разжег костер и подкрепился тем, что собрали в дорогу сестры.
Никита постелил лапнику, а потом долго еще лежал, вдыхая еловый запах, вслушиваясь в звуки реки и глядя на звездное небо. Что уж он там видел, с кем мысленно общался, мы того не ведаем.
А поутру отправившегося в дорогу путника сопровождала стайка ласточек. И подросток, в паузах между молитвою и пением псалмов Давидовых, беседовал с ними, как со своими сестричками, оставшимися в монастыре, всею душой прикипевшими к сироте.
Никита и оглянуться не успел, как уже и у стен монастырских оказался. Настоятель принял его тепло. Распорядился, чтобы с дальней дороги сначала в баню отвели, потом сытно накормили чем Бог послал, да и спать уложили, а все разговоры до утра оставил.
В рекомендательном письме, что получил от своей сестры наместник монастыря, сообщалось, что отрок по имени Никита в таинстве крещения был осенен благодатью Святого Духа и сызмальства воспитывался сестрами монастыря в добром наставлении. Что, возрастая телом и исполняясь благодати Святого Духа, имел великое стремление к хождению в Божию церковь и к слушанию со вниманием божественного пения и чтения святых книг. И ими же, как материнским молоком, напитался с любовью и в сладость.
А на вопрос отца игумена о своем стремлении в жизни ответил так:
— Если будет на то воля Господня, то желал бы, оставив пустошные занятия века сего, облечься во святой ангельский образ и быть монахом...
После чего благоговейно припал к ногам игумена.

— И вскоре, как я понимаю, он стал монахом... — уточнил Фома.
— Верно, — откликнулся иеромонах  Михаил на вопрос семинариста. — А через какое-то время стал проситься в уединение, желая оставить монастырь, который принял его в свою братскую семью... И был отпущен, хотя отец-наместник был бы неизмеримо более рад, если бы сие благоговейное и трудолюбивое чадо оставалось и далее при монастыре. Вскоре людская молва о монахе-бесогоне, объявившемся в землях Тверского княжества, долетела до Москвы, более того, до царских палат, — звучали слова преподавателя в учебной аудитории. — И царь Всея Руси и Великий князь Иоанн Васильевич отдал приказ своим опричникам явить пред его очами сего монаха.
Те  Никиту нашли и привезли в стольный град.
Царь  какое-то время внимательно всматривался в стоящего перед ним молодого монаха с окладистой бородой. Казалось бы, монах как монах, если бы только не глаза, которые показались государю узнаваемыми и более напоминали те, которые он с детства видел на иконных образах, как бы пронизывающих тебя насквозь, но при этом боль умиротворяла сердце и проясняла разум.
— В народе говорят, что ты, брат Никита, бесов способен гнать? — начал государь.
— Брешут, мой Государь и Владыка! — спокойно отвечал тот.
— Выходит, что меня обманули? — вопрошал царь.
— Как можно, великий царь... Вы наша надежда, помазанник Божий, вы оступитесь, так мы все вслед кубарем полетим... А то, что касается бесов... так их имя Господне да крест животворящий гонят...
— Значит, гонишь-таки именем Господним?
— Только так! Сим и побеждаем! — промолвил Никита.
— Ты их видишь воочию?
— Как вас, Владыка! Да вы, царь-батюшка, и сами их каждый день видите...
Уста Грозного тронула улыбка.
— А сколько их сейчас среди нас, в этих палатах?
— Легион... — спокойно ответил Никита.
— И в этом ты верен. Вон, вишь, глазами меня испепеляют, а сами... — тут Грозный бросил взгляд на бояр. — А ты можешь его им живым показать?
— Как скажешь, царь-батюшка... — ответил Никита, и чуть протянув руку, словно из воздуха, почти как фокусник, взял нечто, и это нечто на глазах царя и изумленных бояр вдруг начало материализоваться, приобретая некое жутковатое подобие человека с грубым ржавым волосяным покровом, мгновенно наполнившее воздух царских палат смрадом.
Царь громко и заразительно засмеялся.
Бояре так просто онемели, застыв словно изваяния.
— Порадовал ты меня, брат Никита, сегодня. Обрел я в твоем лице верного слугу Божьего. Может быть, останешься у меня в Александровской слободе? Мне такие бесогоны нужны...
— Ты, царь-батюшка, и сам бесогон изрядный. Оставь меня в тверской земле, там от меня больше пользы будет.
— Верно мыслишь, игумен Никита!
— Великий государь, оставь простым монахом, не обременяй хлопотным управлением монастырским, — негромко промолвил Никита.
— Царское слово уже произнесено. Быть тебе с сего дня игуменом. Денег на свой монастырь получишь в достатке. Строй, а я буду к тебе изредка наведываться...
— Воля ваша, Великий царь и Владыка!
— Сия воля Божья! Зело порадовал ты меня сегодня. И не торопись уезжать, вечером тебя ко мне призовут...
И уже через год на берегу одного из озер, того, что само подобно морю, уже стоял небольшой, но ладный монастырь. Однако более Никита с царем не встретился. По одной из версий, царь всея Руси и Великий князь Иоанн Васильевич вскоре был задушен с помощью подушки кем-то из своего окружения.

Руку поднял Иван Хватов.
— Слушаю вас, ваше будущее преподобие... — сказал монах.
— А как сложилась судьба Никиты Бесогона после смерти царя?
— Для начала важно сказать, что после признания Никиты самим царем огромной популярностью в народе да и среди бояр стали пользоваться нательные крестики с изображением Никиты Бесогона, которые даже называли «чертогонными»... И очевидно, что неспроста. Удивительно, но спрос на них был колоссальный. Ну а там где спрос, там и интерес уже финансовый. Никиту новая церковная власть за строптивость отстраняет от управления монастырем, да и монастырская братия, пусть и небольшая, ополчилась на «бесогона», способного видеть то, что другие не видят. И тогда Никита покидает свой монастырь.
Какое-то время в аудитории стояла тишина.
— Можно вопрос? — спросил семинарист Быстров. — Если мы знаем, что падшие ангелы бесплотны, что дух проходит сквозь стены и расстояния,  как же удается его связать или удержать?
— Для начала вернемся к случаю с самим Никитой, когда он по просьбе царя явил боярам зримый образ беса... То есть мы говорим тут о некоем знаковом явлении, о том, что должно было свершиться на глазах у людей, дабы в эту возможность уверовали маловеры. И такие события происходили почти со всеми мучениками, о чем сообщали их жития-мартирии. В связи с этим важно отметить и то, что среди праведников, кто открыто гнал бесов, были и женщины. Что вы рты поразевали? Хотя понять вас можно: Дмитрий Ростовский сумел уложить жития всех мучеников, вступавших в схватку с бесами, в русло святоотеческой традиции, и получалось так, что мученику было достаточно сотворить крестное знамение, и в тот же час все бесовское приведение вроде бы погибало или исчезало...
— Так вы считаете, что одного крестного знамения может быть недостаточно, чтобы изгнать наваждение и самого беса? — негромко, выверяя каждое свое слово, спросил монаха семинарист Юрий Демидов.
— Перекреститесь, семинарист Демидов, — спокойно сказал ему преподаватель.
Юноша понял, что перегнул палку со своим вопросом, и сотворил знамение наспех.
— Что же вы, наш будущий собрат, руками-то машете, изображение крестного знамения всуе творите, да и сам образ креста, по сути, искажаете... Неужели вы думаете, что таким крестом себя обезопасить сможете? Это вы всего лишь за свой вопрос испугались. Я представляю, что с вами будет, когда вы беса воочию увидите... Молчите? Правильно делаете! Перечитайте на досуге Гоголя... Полезно будет... Неужели вы все считаете наш народ настолько глупым и боязливым, что не доверяете ему, ставя под сомнение те видения, а главное — способы оберега простого народа от нечистой силы, которые он сохранил и из уст в уста передавал после того, как христианство приравняло все языческие культы пятибожия к служению сатане, не делая различия между волхвами и жрецами.
— А почему тогда это произошло? — спросил преподавателя уже семинарист Фома.
— А как ты думаешь, почему неоднократно переписывалась история государства Российского? — спросил его уже батюшка Михаил.
— Думаю, что ученые делали это в интересах того или иного монарха, пытались угодить и выслужиться... — ответил Фома.
— Продолжай...
— Тогда почему бы не предположить, — говорит Фома, — что вымарывалось и относилось к апокрифам все, в чем не усматривалось главенствующей роли христианской, а уже затем и православной церкви...
— Видишь, Фома, до чего мы с тобой договорились. За эти мысли нас уже обоих можно гнать из семинарии... Но, возможно, ты и прав. Иначе чем можно объяснить, что архиепископ Дмитрий Ростовский, составляя новый свод Четьих Миней, отредактировал тексты житий так, что новый сборник практически лишился подробных рассказов об изгнании и избиении святыми подвижниками бесов, объясняя это тем, что «демонов истязала и гнала сила Божия и что по воле Всевышнего тот бес терпел муки от рук подвижника, как от рук Господних, получая при этом еще и „невещественную язву"». Но если вернуться к уже упоминаемым нами художественным образам, то и у кузнеца Вакулы, и у Никиты-Кожемяки, у Ильи Муромца, да и у Никиты Бесогона... руки-то действительно были крепкими и сила богатырская, чтобы поймать и удержать беса. Кстати, кому будут интересны подробности, то можете почитать работу кандидата исторических наук Дмитрия Антонова «Демоны и грешники в древнерусской иконографии»... Там и в других его работах есть любопытные размышления.
В квартире Ардашева наступила тишина.  Одни  гости погрузились в размышления, другие записывали выходные данные названных им книг. Дай-то Бог, чтобы на пользу.


ВОЗВРАЩЕНИЕ НА КРУГИ СВОЯ
(1607 от Р.Х.)

Дмитрий  Виленович  Ардашев возвращался из стольного града поездом. И уже в купе, разговорившись с попутчиками, услышал удивительную историю, которую поведал и нам.

 …Князь  Долгоруков  ехал в свое имение в Хитицах Тверской губернии после возвращения из Франции, где по поручению молодого государя Петра І выполнял посольскую миссию.
И будучи изрядно  уставший от дворцовых политесов, он в искренней надежде  хотел лишь немного отдохнуть  да увидеть родных и близких, а наипаче  няню Александру, что уже давно хворала… И не умирала, не иначе как  моля Бога продлить ей сроки земного существования, дабы увидеть того, кого вынянчила и выпустила в мир доблестным воином,  прекрасным устроителем и мудрым советником.

 Долгоруков  был сподвижником Петра и это говорило о многом.  Оба были одной стати… Хотя Петру и исполнилось лишь 15 лет…  Неказистые, но рослые. Головастые, знающие, как добиваться поставленных задач как в управлении  государством, так и в обиходе собственных  владений.
И вот  теперь  государь дал короткий роздых. Причиной  тому было еще и то, что князь привез Петру из Парижа астролябию и готовальню с циркулями, что полностью завладело его вниманием на какое-то время, так как молодой государь  уже, с помощью бывшего голландского моряка, если мне память не изменяет,  Франца Тимермана, начал осваивать навигацию и даже фортификацию.

Долгоруков ехал в свое родовое имение, что раскинулось в  Оковских лесах. Ехал, изначально и чтобы наконец-то  выполнить давнюю просьбу своей любимой  няни… заложить и поставить в имении каменный храм… в честь Рождества Христова. Да не простой, а подобный тому, что в Санкт-Петербурге именовался Исаакиевским собором. Начало этого строительства, если вы помните, было ознаменовано объявленным  среди архитекторов конкурсом. И вот теперь, по прошествии нескольких лет,  лучшие конкурсные проекты возводились на северных землях.
Строительство одного из них уже заканчивалось на землях  мужского монастыря Нило-Столобенской пустыни…  Следующий и не менее красивый должен был венчать имение Долгоруковых на тверской земле.
И лишь князь доехал до  села Оковцы, как увидел  своих же мужиков, что цепочкой выстроились от пристани, вереницей, уходившей в леса на несколько километров… И таким вот образом, с рук на руки, бережно передавали они  привезенный по реке для строительства храма  красный кирпич…
Вот так, почитай всем миром, начиналось это грандиозное строительство. Кирпичик к кирпичику, как дите малое, с ладошки на ладошку, бережно и с молитвой передавался  через руки старого и малого крепостного люда  сей привезенный кирпич, что ляжет в основу будущего храма, поднимет до небес его стены и переплетется под куполом, цементируя свод  не столько раствором извести,  сколько частичками христианских душ.

Долгоруков приехал вовремя.
Няня Александра  хотя и была  прикована к  постели, но находилась  в здравом рассудке.
И улыбнулась, увидев своего великовозрастного любимца, входившего в ее дом.
– Здоров ли, соколик?  – ласково спросила она любимого князя.
– Здоров, мама! Ты-то как?
– Слава Богу, что дождалась тебя, теперь можно и на тот свет собираться.
– Поживи…
– Пожила… Свой долг перед тобой и Богом выполнила. И сохранила, и к вере отцов тебя привела.
– Настенька, – обратилась она тут к девчушке, что подле ее кровати стояла. – Принеси заветное…
 Настенька шмыгнула за печку. И вскоре показалась, неся нечто, завернутое в тряпицу.
 – Разворачивай, да аккуратнее. На стол, к окну ложь, – сказала старушка, поведя рукой и указывая место.
– Икона? – уже  догадываясь,  что в тряпице, спросил Долгорукий.
– Она самая… Святого Угодничка нашего и святителя Николушки… Будет тебе и роду твоему память от меня.
– Когда же написать успели?
– Так весь пост Успенский все вместе с Саввушкой молились и поклоны били, испрашивая благословение на написание твоей родовой иконы.
– А почто к монахам не обратились?
Александра промолчала.
– Ну да ладно. Сделали - и, слава Богу!
И лишь после этого уже сам  подошел к иконе.
И увидев, али почувствовав  нечто, замер. Да так молча какое-то время и простоял.
– Саввушке учиться надо бы…
– Там  лишь спортят Богом данный ему  талант, – ответила старушка. – Он ведь по наитию пишет, вверяя себя в руци Божии, а кистью не иначе  как сами ангелы водят…
– Твоя правда… – ответил Долгоруков и лишь после этого отвел от иконы свой взгляд.
Через неделю должны были освящать место, выбранное им для строительства храма.
Ждали приезда высокого священноначалия.
– Ты бы попостился… трое ден… – накануне назидательно промолвила няня. – Это же не закладка  двора или даже имения…
И Долгоруков смирился с ее просьбой. Была отложена планируемая им охота и рыбная ловля… Отосланы  дворовые девки, что собирались со всех подвластных деревень для бань и иных утех. А потом, с приездом духовенства, в славах, канонах и в хвалитных стихирах  началось торжество освящения земли, выделенной под строительство нового храма.
Чего уж греха таить - и стол был накрыт по-царски, и пил князь всласть с  приглашенными на праздник друзьями и духовенством. И в какой-то момент все ясно услышали, как  били колокола, что висели не иначе как на воздухе…  И поняли все гости, что  доброе дело сегодня всем миром сотворили во славу Господа.
На следующее утро князь неожиданно поднялся зело рано и вышел из имения. Сердце подсказывало путь… к  освященной строительной площадке будущего храма.
Лишь он вышел на взгорок, как первый солнечный луч, пробившийся сквозь стволы могучих дерев,  высветил и саму площадку, и любимую няня, стоявшую на коленках  в самом центре  будущей храмины с написанной его холопом Саввой иконой святителя Николая в руках.
Он предположил, что она вышла не иначе как  помолиться. Что молилась, возможно,  всю ночь… И понял князь, что в общем том вчерашнем веселии  не нашел-таки  минутки, чтобы рассказать о сем чуде прикованной к постели няне…
И вдруг острая боль пронзила  его сердце. От искренности того  сиюминутного порыва внутреннего раскаяния выступила на суровом лике князя скупая слеза. И так  захотелось  ему   помочь ей  подняться, взять на руки  да  отнести в  теплую постель и уже там, напоив ее горячим молоком, разделить с ней радость начала строительства… Но когда он подошел ближе, то понял, что она  уже мертва…
– Какая прекрасная смерть!  – первое, что подумалось ему при сравнении  этой благодатной смерти со смертью  своих солдат на поле боя.
И еще он понял, что те  колокола, что были слышаны им в ночи, били не иначе как  в ее честь… Так это она, ее молитвами и стараниями на сей земле, литовцами веками лишь разоряемой, начнет  ныне возводиться храм Господень, в Его часть и в Его славу!
Ровно семь лет шло это уникальное строительство в глухом и  дремучем лесу. И все эти годы практически на руках крестьянский и дворовый люд  вынашивал, выстраивая и облагораживая свое любимое дите - храм Рождества Христова.
Освящали храм торжественно, но уже без Долгорукова. Он тогда вместе с  возмужавшим Петром І,  сначала защищал наши земли  от иноземного захватчика, а уже затем истово  «прорубал» окно в так полюбившуюся ему Европу…

Прошли века… Грянула новая беда - ворогу захотелось не только земли русской, но и души люда православного ложью и обманом  себе подчинить.  Что за морока на людей тогда напала - сказать трудно. Но ведь поверили же: солдаты - обещанному миру, крестьяне -  земле, которой их в  полной мере оделить обещались,  рабочие -  хозяйским фабрикам, что им и детям их якобы отойдут. Но ни мира, ни земли, ни заводов с фабриками никто не получил. Лишь море крови пролилось, орошая  израненную и покореженную революцией землю.
Сын на отца винтовку поднял, до конца не понимая, что именно он защищает. Матери, недодававшие своим детям и хранившие зерно для посадки, проклятиями встретили представителей новой власти, пришедших в дом, чтобы отобрать у нее все до последнего зернышка.  Нашлись лихие и, очевидно, что Бога не боявшиеся люди, что посбрасывали колокола с церквей и разрушили храмы, получив непомерную власть, расстреляв или посадив в лагеря контрреволюционное священство и интеллигенцию.
Докатилась волна погромов и до имения князей Долгоруковых в Хитицах…  Иконы спешно раздали по домам верующим  семьям.  Особо ценное из утвари  предали на сохранение земле до лучших времен. Таким вот образом  и попала икона святителя Николая, Саввой писаная, в дом богомольной семьи Меньшиковых.Потомок того Саввы,  бывший в то временя иереем и настоятелем построенного храма,  сам принес икону им в дом, словно чувствуя, что более не увидит ни родной стороны, ни любимого образа чудотворца Николая.
Так все и случилось. Священник был расстрелян практически на пороге  храма. Многих  из живших и служивших в том храме под конвоем  куда-то вывезли. И более никто уже в родные дома и к своим  семьям не вернулся.

 А  вот икона та совершила удивительное путешествие. До Второй Мировой войны она хранилась в доме Меньшиковых.  Когда немец подошел к Ржевскому рубежу, оставаться на этих землях стало опасно. Всю ночь в доме Меньшиковых звучала молитва, а поутру бабушка и трое  малолетних внуков вышли на лесную тропу. Да и заплутали. Всю следующую ночь провели в лесу. Детишки льнули к бабушке, что стояла на молитве, испрашивая помощи. И вдруг незнакомый дедушка появился на еле заметной тропке.
– Ступайте по ней,  через два часа к своим выйдете… – сказал он и  пропал. Но словами теми  словно бы укрепил, насытил, дал силы, оказавшейся достаточной, чтобы им выйти к окопам красноармейцев.
Вскоре бабушка  вместе с внуками  оказалась в Казахстане.  И снова незнакомый, но до боли знакомый старичок помог им найти жилье в городе полном беженцев.  И когда, уже после Победы,  бабушка перекладывала хранимую ею икону,  подросшие внучата  узнали в святителе Николае того незнакомого старичка, что  дважды помог им,  сохранив жизни.
После войны семья Меньшиковых  на какое-то время осела  в Смоленске… Бабушкин сын вернулся с фронта в чине подполковника, с орденами и медалями на груди. Он стал прокурором города, а  вскоре и главным прокурором целой области, генералом. В его служебной квартире, в красном углу, долгие годы висел  сохраненный и любимый всеми  ими  образ святителя Николая Угодника.
Был и в его  судьбе один памятный случай.  В 1957 году прокурора - бабушкиного сына - арестовали, обвинив в злоупотреблении служебным положением и в крупном хищении. И снова все встали на колени, понимая, что от этого зависит судьба всей семьи. А через три дня  вернувшийся из-под ареста  генерал  рассказал уже своим детям, как к нему в камеру вошел старичок  и сообщил, что его вскоре выпустят, а также указавший  ему, где  и у кого  на самом деле,  лежат те самые  драгоценности и деньги, в похищении которых его обвинили. Генерал согласился давать показания, но потребовал, чтобы приехал следователь прокуратуры из Москвы. Вот ему-то он  все и рассказал. Тот вначале улыбался, но когда проверил факты, то уже сам поблагодарил генерала в поимке не просто крупного расхитителя социалистической собственности, а настоящего «врага народа» и даже немецкого шпиона, пробравшегося  еще в самом начале  войны на занимаемый им высокий пост.

Прошли годы, и уже внук реабилитированного генерала, офицер, находясь в командировке в  Тверской области, захотел увидеть родовые места.  С трудом, но добрался-таки до Хитиц.  И увидел разрушенный - нет, не войной,  а, к сожалению,  людьми - небывалой красоты храм.
 Он долго стоял на коленях, вспоминая пересказанное ему  еще его бабушкой, а затем отцом предание об иконе святителя Николая Чудотворца и о  сем чудном храме.
Вскоре к стоявшему на коленях человеку  подошли люди. Это были  в основном, бывшие, то есть ушедшие в запас, военные, начавшие отстраиваться в этих местах.  Строили явно не дачи,  а нечто  более основательное, словно готовились поселиться на этих землях на века. И вот теперь пришли сюда, чтобы понять, смогут ли осилить еще и  восстановление храма…  Так  они и встретились с тем,  для кого эти земли были некогда  родовыми.  Разговорились.  И уверовали, что для Господа нет ничего невозможного, что стоит только захотеть и начать нечто во имя Господне, как  появятся  и люди, и  необходимые  для восстановления храма средства… Тогда-то, испытывая доверие к этим людям,  незнакомец достал и показал им  сохранившуюся  в его роду икону святителя Николая, написанную Саввушкой в 1688 году для этого храма.

Все, со временем, возвращается на круги своя. Вместе со своим иконным образом  не иначе  как вернулся на тверскую землю и сам смиренный чудотворец Николай, вымаливая новым людям, поселившимся на этих землях, Божиего благословения на трудовые и ратные подвиги, на восстановление храма Рождества Христова в Хитицах.  Церкви и Отечеству во славу!  Бог им в помощь!


БОРЬБА С ДВОЕПЕРСТИЕМ
(1679 год от Р.Х.)


Однажды под вечер в дверь квартиры отца Сергия постучались. Он открыл дверь и увидел знакомую фигуру.  На пороге стоял  Леопольд Маратович Бахтямов, как мы уже говорили, старейший член сообщества местных краеведов. Батюшка пригласил его в комнату, а сам пошел ставить чайник. Через какое-то время, уже выпив по две чашечки, батюшка  поинтересовался причиной прихода историка к нему домой.
— Я тут на днях, вновь перечитывая  исторические романы Дмитрия Балашова, неожиданно обратил внимание на любопытный факт, о котором ранее даже не ведал. Оказывается монгольская Орда при хане Узбеке, выбирая из двух вер: православной и мусульманства, выбрала второе…
— Да, это случилось, если мне память не изменяет в 1312 году… Для этого Узбек вначале перерезал всю монгольскую верхушку, которая была против принятия ими ислама. Тогда одних только царевичей-чингизидов было вырезано более ста человек.
— А что они исповедовали до того момента? — уточнил Бахтямов.
 — В основном свою веру, но многие были уже христианами несторианского толка, что явно сближало их с русскими…
 — То есть, как я понимаю… Орда могла стать и христианской?
 — Не исключено… Если бы у власти тогда был не Узбек, начитавшийся и слепо поверивший книгам арабов… Но это их потом, как вы знаете, и сгубило. Потому, как не нужно было начинать  истреблять  родовую веру своего народа.
 — Пожалуй, тут вы правы… Но,  есть еще один вопрос: о двоеперстии. Я тут на днях фильм видел «Раскол». Вы его смотрели?
— Конечно…  Этот период в нашей истории практически  никогда не освещался в кинематографе. И мне было любопытно увидеть этот сериал.
— Так вот там меня поразили  мудрые слова молодого царя Алексея Михайловича, суть которых в том, что не столь важно двумя или тремя перстами человек славит Иисуса Христа, главное, что он Его славит,  и стремиться жить по-божески. И, что все те отличия, которые даже не известны простым верующим, несущественны, если в основном, как церковь, мы едины… К тому же,  речь идет не о протестантских нововведениях, а о том, чему русский народ придерживался  издревле…   У меня, например, есть старинный образ преподобного Сергия Радонежского,  благословляющий двумя перстами.  Так,  может,  и Сергия чудотворца из числа наших святых уберете, а сию, намоленную веками, икону предать огню прикажите?
— Вы уж не горячитесь так… Согласен с вами, что двуперстным сложением молились все наши древние подвижники, думаю, что они ведали, что творили.  И ведь, действительно, наложение патриархом Никоном проклятия на двуперстие в глазах многих верующих подразумевало и проклятие святых русской церкви, то есть, как бы отказ от  собственных священных преданий.
— Не иначе, как  эти церковники забыли,   что некогда антиохийский патриарх Мелентий уже спорил по этому вопросу с арианами (богословское учение, отличное от христианства). И вот тогда, желая убедить их в силе крестного знамения, он поднял руку, показывая  им сложенные вместе три перста, но ничего не произошло. А после этого он  поднял вверх руку с двумя перстами, пригнув третий, то тут же было явлено знамение – «огнь изыде»… 
— Несомненно,  одной из причин церковного раскола на Руси стала ещё и  неограниченная власть  патриарха Никона, который и себя, скажем прямо,  почитал Великим государем.  А главное, что,  не имея должного воспитания и образования,  а  точнее истинной веры, как и любящего сердца, Никон следовал не духу, а букве церковного устава, всерьез возомнив, что может стать  просветителем своего народа.   В какой-то момент произошло охлаждение к патриарху и со стороны царя Алексея Михайловича, до этого считавшего Никона своим самым близким другом и советчиком. И в результате, патриарх, впервые в отечественной истории,  собором Вселенских патриархов был низложен…
 — Согласен, но  ведь одновременно  и все противники никоновских исправлений, неожиданно, стали почитаться раскольниками,  за что  были преданы жестокой анафеме (отлучение христианина от общения с братьями и сестрами по вере и недопущение к церковным таинствам).
— Думаю, что если бы Никон не был столь упрям, прямолинеен и горяч, то исправления «буквы» в церкви совершилось бы тихо, без церковных ям для священства и самосожжений нескольких тысяч  православных,  почисленных тогда раскольниками. А в результате, огромное число верующих, обвиненных в несогласии с никоновским исправлениями,  невольно и на целые столетия, стали не только противниками церковной власти, но и власти государственной, которая встала на сторону церкви.
— Вот именно, досталось ведь и нашей святой княгине  Анне Кашинской…
— А вот об этом чуть подробнее, пожалуйста.
—Так вы, оказывается, не курсе, что она в 1678 году, во время борьбы со старообрядчеством,  была деканонизирована и ее имя было даже исключено из святцев…
— Не может быть…
— Может.   Ещё как может. Деканонизация только что прославленной святой. Как вам такой прецедент?   Само же тверское  священство приезжало, чтобы искать «несогласия»  текста её жития с летописными скрижалями. Досталось и самим мощам… Матушка же наша и заступница тверская ведь в гробу лежала с двоеперстным перстосложением… Так гроб вскрыли и комиссия, надо же такому святотатству свершится, посовещавшись,  усомнилась в том и под присягой показала, что правая рука  якобы просто прогнулась и, что  «длань и персты  лежат прямо, а не благословляющи…»
— А почему она Кашинская, а не Тверская?
— Тут все просто. Последний год своей жизни из-за того, что Тверь была захвачена и сожжена,  она провела в Кашине, там и скончалась, приняв схиму.
— А когда состоялась её канонизация? — уточнил батюшка Сергий.
— В 1611 году… И тут этот самый церковный раскол… «Те, которые, хотя Церкви и повинуются и все церковные таинства приемлют, а крест на себе изображают „двема персты…“ писать в раскол, не взирая ни на что».  Как вам это?  Специальная комиссия,  приехавшая в Кашин распорядилась  отобрать все иконы самой Анны Кашинской при раке её мощей, а также забрала все украшения, которые были при раке, якобы для уничтожения.  Сами мощи, которые лежали открыто в раке, закопали в землю, а могилу свели на нет. Старика сказывали,  что замуровали так, что от неё не осталось никаких следов.  Каменную же крышку от её гроба специально спрятали под полом в другом месте. Церковь в честь святой княгини  Анны закрыли, а вскоре открыли, но, переименовав в честь Всех святых. Вот так… Но теперь я должен вас покинуть, а то я на заседание клуба любителей старины опаздываю.

После того, как они расстались, священник еще некоторое время провел за компьютером, где обратился за помощью к неутомимому  и всезнающему Интернету, чтобы узнать, как можно больше о святой и благоверной  княгине Анне Кашинской.   Его поразили удары  судьбы,   которые выпали на долю этой  женщины. Судите сами:
В 1296 году по неизвестной причине сгорел дотла великокняжеский терем со всем имуществом. Вскоре сильно заболел молодой князь и Анна даже боялась, что не сумеет поднять его на ноги. Во младенческом возрасте  умирает  её  первенец  — дочь Феодора. И в это же время  (1317)  началась  длительная, окончившаяся трагически,  борьба ее мужа Михаила Ярославича Тверского с князем Юрием Московским. В 1318 году  в Орде, по навету князя Юрия, князь Михаил  был зверски замучен. В 1325 году  её старший сын Димитрий Грозные Очи, встретив в Орде князя Юрия Московского, — виновника смерти отца, убил его, за что и сам  был казнен ханом. Год спустя жители Твери перебили всех татар во главе с двоюродным братом хана Узбека. После этого стихийного восстания вся тверская земля была опустошена огнем и мечом, а жители истреблены или угнаны в плен. Такого погрома Тверское княжество не испытывало никогда. В  добавок к этому, в 1339 году в Орде погибают ее второй сын Александр и внук Феодор: им отрубили головы и тела их разняли по суставам. Вскоре после мученической кончины сына и внука  княгиня Анна Кашинская приняла монашество сначала в Твери, а затем, по просьбе младшего сына Василия, перебралась в специально выстроенный для нее монастырь. Здесь она и преставилась в 1368 году в схиме, тело ее было погребено в Успенском монастырском храме.  И вот ведь, что грустно, имя благоверной княгини Анны с течением времени было практически  забыто, равно, как  и сама её  гробница…
Батюшка, изрядно взволнованный, да и  утомившись, не понял, как и прикорнул… И видится ему в тонком сне  картина будто бы находится он в сильно обветшалом храме да к тому же с обваленным частично церковным помостом… Пока же он попытался понять, где именно находится. И вскоре понял, что он в Кашине, а храм сей не иначе, как Пресвятой Богородицы… Но вот время  своего нахождения его явно смутило… Это был не иначе, как XVI век.    Неожиданно буквально рядом  пронесся  огненный всполох, за ним второй. Когда батюшка Сергий,  осторожно обойдя колону, заглянул туда, где некогда  размещался алтарь, то увидел… И первым делом перекрестился.
Что он увидел? Увидел,  как два ангела белоснежных поднимают из  напольного провала чей-то обветшалый гроб и устанавливают его на твердый пролет. Батюшка оглянулся по сторонам,  надеясь, что еще кто-то видит это зримое чудо, а когда его взор вновь обратился на вытащенный из подпола гроб, то ангелов уже рядом не было. Зато раздался голос, точнее батюшка услышал чей-то диалог. Когда он обернулся, что увидел двух мужиков, которые стояли сбоку, устремив свои взгляды на тот самый гроб…
– Ты только глянь, и сюда тать  какая-то добралась… – сказал тот, что был богаче облачен.
– Поди разорить хотели, – вторил  второй. –   Кто-то, не иначе, как вспугнул нечестивцев… Что делать-то будет?
– Что ты меня спрашиваешь, опускать надо бы на… Позовешь еще пару мужиков и опустите…
– А может просто толкануть…
– Думай, что гуторишь. Совсем уже народ Бога перестал бояться…
– Да мы даже не знаем, чьи там останки…
– Чьи бы не были… Это предки наши, они живота своего не жалели,  защищая нашу землю от смут и княжеских споров. А раз здесь  эти останки положены, то не иначе, как подвижником великим был сей человек.
И оба ушли.
Батюшка Сергий видел, как вскоре, уже четверо мужиков с вервием в руках опускали сей гроб, но стоило лишь им уйти, как  те же два ангела небесных снова его подняли, давая этим понять, что негоже сему гробу гнить под спудом церковным…

Тут священник пробудился, а утром  уже сам нашел Бахтямова.
— Леопольд Маратович, сон мне нынче привиделся…
И  батюшка подробно все пересказал нашему ученому светочу.
— Это, отец, не иначе, как ты стал свидетелем явления мощей святой и благоверной княгини Анны Кашинской. У нас сей случай описан, как «Чудо о пономаре  Герасиме». А твой сон, он как бы объясняет само появление гроба с мощами на поверхности пола Успенского храма.
 — А, что это было за чудо? 
— В 1611 году храм Успения Пресвятой Богородицы был уже много лет, как в запущении. Историки сами удивлялись тому, что он в это лихолетие вообще сохранился. Жители города Кашина изредка заходили в сей оставленный всеми дом Божий и, естественно, что видели, как чьё-то захоронение стоит на поверхности. Однако, очевидно, посчитали его уже разоренным, а потом и клали на него свои шапки, а кто-то и садился передохнуть на нём. Так вот, в этой церкви пономарем служил некий Герасим. Он уже давно и сам не посещал порушенный храм, а в то время и вовсе не вставал с постели, так как был тяжело болен. И вдруг, однажды в ночи, является ему видение, чей образ он сразу признал…
 — Неужто, Анны Кашинской?
 — Она самая... И молвит Герасиму такие вот слова:  «И почто гроб мой ни во что же вменяете и мене презираете? И доколе тако быти ми от вас попираеме ногами?» Герасим, сам того ещё не осознавая,  вскочил со своей кровати и бегом к настоятелю храма…
— Ты ли это, Герасим? Я же тебя уже отпевать готовился…
И тут только до пономаря дошло, что он сам не только поднялся на ноги, но и стоит сейчас перед настоятелем храма живой и здоровый…
— Или что случилось?
— Случилось…
И обо всем случившимся в ту ночь он поведал настоятелю. Утром сам же залез на колокольню и ударил в набат. Когда народ подтянулся, то люди увидели своего настоятеля в полном облачении и  тот самый гроб, который  теперь был богато украшен и стоял весь в свечах у  иконы с образом Нерукотворного Спаса. Начался молебен… И неожиданно, прямо на глазах, стали происходить зримые чудеса исцелений, первым из которых было исцеление самого пономаря Герасима. А общее их число достигло сорока… А  вскоре  там  побывал родственник царя Михаила Федоровича – боярин Стрешнев. Он и подал царю челобитную грамоту о возможности прославления сей святой… У самих жителей города Кашина с этого момента появилось особое благоговение перед  своей небесной покровительнице, которая, как они уже понимали, невидимо защищала  их от врагов и разорения.
— А когда же произошло-таки её причисление к лику святых? — уточнял батюшка Сергий.
— Когда слух о чудесах от мощей благоверной княгини Анны дошел до сына царя Михаила Федоровича… благочестивою царя Алексея Михайловича и Святейшего Патриарха Никона, то  на Московском Соборе 1649 года постановлено было открыть мощи княгини Анны. Перенесение мощей благоверной Анны Кашинской состоялось 12 июня 1650 года. И за всю историю Русской Церкви до наших дней ни одна святая не удостоилась столь блистательного и пышного торжества.
— И что же тогда  послужило причиной  деканонизации?
— Не иначе, как кому-то из церковников поблазнилось, что  святая благоверная Анна Кашинская является символом раскольников, и  тогда Патриарх Иоаким своим решением (1677)  отменяет канонизацию святой, запрещая даже поклонение святым мощам Анны Кашинской.   
— И сколько же лет длилось это беспрецедентное развенчание? 
— 230 лет. Однако, слава Богу, все эти годы народ сохранил  память и веру в свою небесную заступницу.  В 1908 году почитание благоверной княгини Анны было восстановлено, а в 1910 году был освящен храм во имя святой Анны Кашинской в Петербурге.  Чуть позже, русская поэтесса  Серебряного века Анна Ахматова в 1922 году  своем реквиеме «Причитания»,  среди сонма святителей и чудотворцев,  упомянет и имя благоверной княгини  Анны Кашинской.
И Бахтямов, сам наполненный радости,  произнес отцу Сергию следующие строки:

     «…И выходят из обители,
     Ризы древние отдав,
     Чудотворцы и святители,
     Опираясь на клюки.
     Серафим — в леса Саровские
     Стадо сельское пасти,
     Анна — в Кашин, уж не княжити,
     Лен колючий теребить!»

— Прекрасное «причитание», я его читал накануне, — сказал священник.
— А дальше… — хотел продолжить Бахтямов.
— А вот то, что было дальше, я уже знаю,  — сказал священник. — В 1899—1901 годы началась негласная подготовка к восстановлению церковного почитания, в частности, возобновилась запись исцелений и иных чудес.  В 1908 году на повторную канонизацию было дано согласие  царя Николая II  и в апреле  1909 года Синод объявил днём памяти Анны  Кашинской  12 июня (25 июня н. ст. в XX и XXI в.)  В этот день в Кашине были совершены многолюдные торжества по случаю восстановления почитания святой, на которых присутствовала великая княгиня Елизавета Фёдоровна.
— Все верно,  — уточнил Бахметьев. — Добавлю лишь, что изъятые в 1930-х годах мощи святой и благоверной княгини  Анны были возвращены Церкви в 1948 году и помещены в Вознесенском храме города Кашина.   После закрытия Вознесенского храма в 1960-х годах, её мощи около четверти века лежали в Церкви Святых Апостолов Петра и Павла,  а когда Вознесенский храм был вновь открыт и отреставрирован, раку с мощами вернули в него 25 июня 1993 года.
— Должен вам заметить, — продолжил священник, — что в эти дни я и сам был в Кашине, участвуя в этом великом празднике…
 

ПРЕОБРАЖЕНИЕ В ЛЮБВИ
(1784 год от Р.Х.)

Когда человек осознанно делает свой первый шаг к Богу, то уже последующее это движение называется, как встречное... И человеку вдруг открывается неведомая помощь во всех его благих начинаниях, а также у него обнаруживаются способности или таланты, о которых он никогда не подозревал и даже не догадывался.
Так случилось и с героем нашего очередного повествования — Михаилом Храповицким, братом Александра Храповицкого, сенатора и статс-секретаря Государыни Императрицы Екатерины Великой.
А виной тому был опять-таки случай, когда уже знакомый нам ученый Ардашев нечаянно обнаружил среди авторов литературного сборника «Собеседник любителей русского слова», изданного княгиней Е. Р. Дашковой в 1784 году, фамилию некоего Михаила Храповицкого. Его пьесы были напечатаны в числе произведений лучших российских писателей того времени (Державина, Афанасьева, Хераскова). Как оказалось, того самого Михаила Васильевича Храповицкого, который почти всю свою жизнь безвыездно провел в имении «Бережок» Тверской губернии.
Вот об этом и поведал сам Дмитрий Виленович Ардашев на одной из встреч с батюшкой Сергием.
— Храповицкий родился в сентябре 1758 года в селе Лайково (ныне — Лайково-Храповицкое Удомельского района Тверской области) и от рождения имел одну ногу короче другой, — начал Ардашев, — что и послужило последующему его, по сути, затворническому образу жизни.
— Вы хотите сказать, что из-за врожденного дефекта он так никогда и не покинул ваших земель? — уточнил для себя священник.
Ардашев по памяти вдруг процитировал одно из писем молодого человека к своему брату:
— «Нога моя делает меня человеком не публичным и не разъезжим, но пристойнее мне вести жизнь уединенную и сидячую». А потому, — уже от себя добавил Ардашев, — он более всего занимался обиходом удомельских владений семьи...
— И сколько же обширны были те земли? — снова уточнил у Ардашева отец  Сергий.
— Во владении было около 20 деревень и 200 душ крепостных только мужского пола, а с семьями, стало быть, около 800, да и земли вокруг озер Удомля, Песьво, Кубыча требовали его непосредственного участия. Да что я вам рассказываю... Вот тут у меня есть выписки из его переписки. Я пойду пока поставлю самовар, а вы можете все внимательно прочесть сами.
Он передал священнику тонкую папку и вышел. Батюшка стал читать:
«...Правда, часто я себя укоряю, что живу на себя и не жертвую собою пользе общей. Но когда рассуждаю, что, содержа в порядке, в благосостоянии те 200 душ, которые судьба мне подчинила, когда их сберегаю и возможное добро им доставляю, почитая себя их дядькой, то полезен и я части общества, а что часть их мала, тому не я виною. Философия, примеры других и собственные опыты удостоверяют меня, что, когда человек духом спокоен, тогда имеет все возможное смертному благоденствию. Я нахожусь в этом счастливом положении. Совесть меня не укоряет: желания обузданы. Ни честолюбие, ни любостяжание, ни слава пустая не раздражают. Не лучше ль оставаться при своей сфере? Шаг вперед, может быть, при всем спокойствии будет первый шаг к расстройству и гибели...»
Ученый вернулся, а батюшка тут же спросил его, о чем говорит молодой барин, о каком первом шаге, способном привести его к расстройству и гибели?
— Не исключаю, что речь идет о писательском таланте Михаила Васильевича, который начал писать с 16 лет.... — тут он раскрыл еще одну страницу своей папки и снова процитировал:
— «Я начал надзирать за собой. Любить веселое спокойствие духа, удерживать врага своего — природную вспыльчивость и услаждаться малыми благотворениями, какие мог тогда сделать. Первый из них опыт поселил прочное навсегда к тому стремление. Любовь родителя, благодарность и доброхотство живущих в доме, ободряя, подкрепляли мои чувствования. На 16-м году я начал писать. Начальные опыты моих размышлений, в неразлучной связи их с жарким чувствованием, оставляю в том виде, каковы они были, и, как давнюю картину минувшего и никогда поновиться не могущего возраста, храню в особенном пакете с надписью», — Ардашев закрыл папку и продолжал свой рассказ. — Ритм усадебной жизни Михаила Васильевича был нетороплив и размерен. Он вставал и ложился круглый год по солнцу, с мая по сентябрь свечей в доме не зажигали. Помещик любил сам кормить домашних животных и вольных птиц, ловил на озере рыбу, а более всего не дозволял в парке ружейных выстрелов, кстати, всегда сам осматривал пасеку... В своем парке  он установил бюсты умерших друзей и родственников. Делал это с особой любовью, и даже поговаривали, что он чуть ли не ежедневно беседовал с ними...
— Очень любопытные поступки и столь зрелые суждения для юноши, не видевшего света, — негромко молвил,  увлеченный рассказом, батюшка.
— Говорить, что он совсем не выезжал в свет, я бы не стал, — заметил Ардашев. — Но эти поездки были связаны с именем графа Аракчеева.
— Очень любопытно, если можно, то чуть подробнее.
— Извольте... Так уж случилось, что в 1782 году Храповицкий дал направление на поступление в кадетский корпус тринадцатилетнему Алексею Андреевичу Аракчееву, будущему графу, чья семья жила на соседнем с Песьво озере Удомля. После чего, уже до самой смерти Храповицкого, они с Аракчеевым находились в тесных доверительных отношениях и даже вели переписку. А посему... «Только Грузино и дом графа Аракчеева, на Литейной, в Петербурге, посещал я каждые два-три года, по настоятельным приглашениям друга».
— Заинтриговали вы меня, должен вам заметить, — сказал, поднимаясь из-за стола, священник. — Это же надо, чтобы промыслом Божьим так соединялись люди, близкие по духу. Однако же хотел просить вас вернуться к прозе Храповицкого... Так что же он написал, о каких его пьесах вы упоминали?
— Михаил Васильевич осуществил переводы с французского таких пьес, как «Полдень», «Благодетельный грубиян», «Вечность» и «Любовник, сочинитель и слуга». Одновременно с этим в 1802 году было напечатано его «Слово похвальное императрице Екатерине», в котором автор восхвалял Екатерину II, а также ряд патриотических од: «Весна», «Эклога на заключение мира с Портою в 1791 году» и тому подобные.
— Что же, это действительно очень интересно.
— Но и это еще не все. Сохранился небольшой рассказ под названием «Преображение в любви», который, предположительно, написан самим Храповицким.
— Уже интересно. И...
— Если только вы располагает необходимым временем... — начал было Ардашев, но тут же был прерван взволнованным священником.
— О чем вы говорите, я весь во внимании...
— Тогда слушайте, — и Ардашев достал еще один исписанный лист, надел очки и,  видя, что священник внемлет ему со вниманием,  он начал читать: «С одним моим знакомым, я бы даже сказал, моим хорошим знакомым и близким другом произошла история, которую я посчитал возможным доверить чистому листу бумаги, дабы сохранить ее назидательный характер для последующих поколений... В возрасте 18 лет, находясь на светском балу, он вдруг испытал неведомые ему ранее чувства к одной юной особе, что пришла в тот вечер на бал со своей матушкой... Юную деву звали София, о чем он узнал, будучи представленным ей хорошим моим знакомым — графом Аракчеевым. А потом были только томительные дни и ночи в ожидании новой встречи. И образ сей юной девы постоянно был перед ним... С сим образом он вставал, с ним же ложился и почивать...
Друг Александр, а так его звали, поведал и мне о своем волнении и трепетном переживании, а потому и попросил помощи и совета, хотя и был я старше его всего-то на три года.
В нашем имении в то лето проживал один знаменитый художник, известный тем, что рисовал портреты императоров и императриц — от Петра до Александра. Он, правда, уже был в преклонных годах, но кисть в руке еще держал крепко, а потому и был приглашен для постоянного проживания моим братом — сенатором Александром Васильевичем Храповицким — для написания портретов родных по его линии: Сердюковых, Сафоновых и Сушковых...
С ним всегда было очень интересно разговаривать на самые разные темы, а потому я и посчитал, что он мог бы помочь моему другу Александру в решении его наболевшего вопроса. И вскоре я их представил друг другу, а сам ненадолго удалился в оранжерею.
Александр вскоре пришел и, искренне поблагодарив меня, попросил дать ему экипаж. Он пожелал срочно уехать в столицу.  Вскоре я узнал, что между моим другом и художником завязалась переписка. Ведал, точнее говоря, догадывался, что художник писал портрет Александра, но каждый раз, когда я входил в его мастерскую, он прикрывал его чистым полотном, а я тактично делал вид, что не замечал этого.
Так прошло три года.
Александр женился-таки на Софии, и с малым дитем своим они должны были приехать, чтобы навестить меня, о чем уведомили своим письмом.
И надо же такому случиться, что буквально накануне их приезда в своей мастерской умирает художник.
Мы предали его земле на третий день, по православному обычаю, а вечером показался и экипаж Александра с женой и малым чадом, крестным отцом которого стал наш общий знакомый — граф Аракчеев.
Должен заметить, что я с первого взгляда приметил, как на Александра благодатно подействовала его женитьба, что он даже изменился, а если точнее, то преобразился в этом своем семейном счастье. Но об этом чуть позже.
После того как мы снова, и уже вместе, посетили могилу усопшего художника, то вместе же прошли и в его мастерскую, где стоял, как я понимал, написанный им портрет Александра...
Мой друг сам снял покрывало, и мы все поразились тому удивительному сходству, что было явлено на портрете и наяву...
Увидев Александра всего лишь раз в жизни, да и то не в лучшем состоянии, метущимся тогда в поисках способов обретения своей любви, художнику удалось заглянуть вперед и увидеть нечто запредельное, то, чему еще только предстояло свершиться и сохранить сей увиденный им образ уже на полотне...
Разрешить сию загадку нам помог сам Александр, когда вечером за чаем рассказал уже нам о своей первой встрече с художником, что состоялась три года назад.
Оказывается, что умудренного жизнью и хорошо знавшего светский этикет художника Александр попросил научить и его найти путь к сердцу юной девы, что так потрясла его сознание и перевернула всю жизнь. Почему художник ответил согласием, того мы не ведаем, но в тот день он действительно дал несколько «полезных» советов очарованному любовью юноше. Более того, у них завязалась длительная переписка... Юноша просил помощи, а художник в ответ раскрывал ему тайны дворцовых интриг и известные способы покорения женских сердец... И все сие длилось более года, пока однажды в его мастерскую, не иначе как по промыслу Божьему, зашел местный батюшка... Слово за слово, и художник, немного возгордившись, поведал о своей тайной миссии.
На что батюшка ему сурово ответил:
— Юношу сего я не ведаю, но если он чист душой и возжелал создать семью, то Бог ему в помощь... Однако же вы, милостивый государь, как мне думается, оказываете ему плохую услугу... —  внимательно посмотрев на художника, продолжил, — Лисица притворяется спящею, а бес целомудренным; та хочет обмануть птицу, а сей погубить душу..
Художник задумался.
— Помните, сын мой, — снова начал батюшка. — Окаянен падающий; но тот опаснее, кто и сам падает, и другого увлекает к падению... Ибо понесет уже тяжесть двух падений...
И тихо вышел из мастерской. Но и этого оказалось достаточно, чтобы уже к утру художник понял свою ошибку.
Дело в том, что Александр действительно влюбился тогда своей первой и чистой любовью и очень хотел иметь семью, а также множество детишек... Сие же, как вы понимаете, не может строиться на опыте старого ловеласа, в основе которого всегда лежат обман и лукавая интрига.
И тогда он пишет Александру свое покаянное письмо с просьбой забыть обо всем, что он ему ранее писал, мол, бес попутал. И простить его, Христа ради. А любовь искать в своем сердце, проводником к которой может быть только Бог, воистину способный, по нашим молитвам, воспламенять любящие сердца всеосвящающей любовью...
А вскоре после этого художник, на какое-то мгновение, в тонком сне, увидел его — Александра — возможное преображение в настоящей Любви...
И, исповедовавшись у батюшки, испросив на то его благословение, стал писать портрет Александра, пытаясь сохранить увиденный им в том сне образ уже в своем портрете.
И успев-таки сделать в нем завершающий штрих еще до того, как Господь призвал его душу к Себе...»
Ардашев закончил читать и обратил внимание на батюшку, что буквально замер, вслушиваясь в неизвестное никому доселе повествование. И священник, понимая, что ученый закончил рассказ, вдруг сказал:
— Как же полна земля наша талантами, Богом данными, сколь удивительны были люди, что жили доселе на этих землях... Хотел бы еще спросить вас, дорогой вы наш краелюб, милостью Божией, а как же далее сложилась судьба этого удивительного человека — Михаила Васильевича Храповицкого?
— Он трижды был избран предводителем Вышневолоцкого дворянского собрания. Когда в 1801 году Александр I стал готовить реформы, направленные на отмену крепостного права, Храповицкий высказался на это событие следующим посланием. — И тут же, открыв нужную страницу, Ардашев прочитал: — «Россия слывет монархией. Самодержавный государь постановляет законы основанием и мерою власти своею. А внутри что? Тысячи господ, больших и малых, владеют неограниченно третьей, может быть, частию народа. Взглянуть на нравственность господствующих — ощутится состояние повинующихся. Друг человечества обольется слезами... есть повод представить Дворянству сделать постановление, как далече простираться довлеет право владеть людьми, братьями по человечеству?»
Священник вслушивался в эти удивительно проникновенные слова о людях, «как братьях по человечеству».
Ардашев же, заканчивая свой рассказ о Храповицком, добавил:
— Он умер 20 февраля 1819 года и был похоронен на погосте села Троица. Но перед своей смертью он пишет прошение на высочайшее имя с просьбой дать отпускную своим людям, дворовым и крестьянам, в свободные хлебопашцы. Сие прошение поддержал граф Аракчеев, и завещание было исполнено в точности. Александр I лично утвердил решение об отпуске удомельских крестьян во время своей поездки в Архангельск, в присутствии статс-секретаря Н. Н. Муравьева.
— Нет слов... — тихо молвил священник.
— А хотите знать, что написано на его могиле благодарными потомками?
Священник лишь согласно кивнул головой.
И Ардашев, снова по памяти, процитировал:
— «Здесь погребено тело, в бозе почившего, надворного советника Михаила Васильевича Храповицкого, родившегося в 1758 году сентября 17 числа переселению благотворной души к вечному правосудию последовать в 1819 году февраля 20 дня на 67 году от рождения, к душевному прискорбию 869 душ его подданных крестьян и дворовых людей, которых наградил полною свободою. Благодеяния сего великого мужа да не изгладятся из душ в бесконечные веки».
— Аминь! — добавил, вставая и крестясь, батюшка Сергий.


БИТВА ПРИ ЧЕСМЕ
(1802 год от Р.Х.)

На чердаке старого дома школьники случайно обнаружили останки книги дореволюционного издания, но, правда, без обложки, большей части текста и выходных данных. Ребята отнесли книгу историку и местному краеведу милостью Божией, профессору Дмитрию Виленовичу Ардашеву. Того сия книга шибко заинтересовала, так как повествовала о здешних местах. И ученый искренне увлекся, в какой раз перечитывая, найденный  им,  один из рассказов...

«...Под вечер в село Застижье к одиноко стоявшему домику старика-барина прибыл верховой офицер.
— Ваше высокоблагородие! — обратился слуга Потапыч к сидевшему за столом хозяину усадьбы. — Там нарочный прибыл от адмирала Спиридонова.
— Неужели от самого Григория Андреевича? — уточнил старик, вставая из кресла.
— Так точно-с... — ответил слуга.
— Тогда не иначе как беда случилась... Впусти его, Потапыч. Пусть только он сам прочитает мне сие послание. Глаза с утра у меня что-то слезятся. Сам уже писаный текст плохо разумею.
В гостиную вошел молодой крепкий человек в мундире морского офицера.
— Дмитрий Сергеевич?
Барин кивнул в ответ.
— Вас приглашают почтить память умершего 8 апреля сего года адмирала Григория Андреевича Спиридонова...
— Умер, значит, разлюбезный наш боевой командир... Упокой, Господи, его душу, — сказал барин и медленно перекрестился.
Офицер продолжил.
— Велено узнать, ждать ли вас ко дню погребения?
— Нет, голубчик. Не ждите-с. Не в чем мне в свет-то нынче выйти. Обносился, понимаешь ли, я.  Да и экипажа уже давно нет. Извинитесь  там за меня, а покойному Григорию Андреевичу Спиридонову не за что на меня в обиде быть... Оставайтесь, чаю с дороги могу предложить...
— Не могу. Мне в обратный путь следует как можно быстрее, и так припозднился, пока ваше имение отыскал.
— Тогда ступай с Богом, служивый...
И нарочный, отдав князю честь, вышел.
А в гостиной, на большой изразцовой печи, зашевелился некто, очевидно, разбуженный услышанным сим разговором. То был тринадцатилетний подросток по имени Илья — сирота, пригретый старым барином.
— Барин, — раздался с печи его недовольный ломающийся голос. — Почто мне не сказывали, что вы лично самого адмирала Спиридонова знали?
— Ты-то сам откуда о нем знаешь? — вопросом на вопрос ответил барин.
— Кто же про победу русского флота над турками при Чесме не знает? Из нашего села там двое воевали: бомбардир Андрей Лебедь — на линейном «Ростиславе» да матрос Максим Чигрин — на «Святом Иануарии». Выходит, что и вы там были?
— Выходит, что был...
— И кем же, если не секрет?
— На брандере воевал.
— На каком же это брандере, если они все были подожжены и взорвались?
— На последнем.
— Тот, который...
— На том самом...
— Не врете? Его же сам лейтенант Ильин вел... — и вдруг, догадавшись о чем-то, спросил: — Так вы выходит, лично знали и лейтенанта Ильина?
— Выходит, что знал.
— Вот мне бы на него хоть одним глазком взглянуть.
Проводив гонца, в зал возвращается слуга.
— Потапыч! — обращается тут барин к своему слуге. — Оказывается, что не перевелись еще на свете те, кто помнит, что был на свете такой лейтенант Ильин, что смерти не побоялся и саму жизнь свою готов был на алтарь родного Отечества положить.
— Расскажите мне о нем, Христом Богом вас прошу, — обратился к барину подросток.
— Ну, если только Христа ради, — говорит в ответ барин.
Слуга улыбнулся.
— Потапыч... — снова обращается к нему барин. — Сделай-ка нам с сим вьюношей, по имени Илия, чаю покрепче да принеси баранок поболее. Они-с изволили интерес выразить к Чесменской морской баталии. Помянем таким образом и старика Спиридонова. А вы что же, сударь? — обратился он к подростку. — Так и далее собираетесь на печи нежиться?
— Встаю, — ответил юноша и легко соскочил на пол.
— Сначала зарядка, — говорит, словно отдает приказ, барин, сам вставая из-за стола. — И последующее обливание холодной водой, а там уж и за чай с историей примемся.
Все так и произошло... Юноша вместе с барином сделал несколько физических упражнений, а затем они уже вместе вышли на крыльцо. Потапыч к тому времени натаскал две кадушки с ледяной водой, и вот ею-то они и стали весело поливать друг на друга.
Затем, переодевшись в теплое, уселись за стол пить чай...
Однако же барин, прежде чем начать свой рассказ, произвел дознание у подростка, попросив его первым рассказать, что он сам знает о том периоде в истории государства Российского.
Илья ответил следующее.
— С началом царствования Екатерины II государственные интересы России обратились на юг. В 1768 году началась очередная русско-турецкая война. Русские войска выступили в направлении устьев Днепра и Днестра. В это время один из фаворитов царицы граф Алексей Орлов, находясь в Италии и зная истинное отношение населения Греции к туркам, предложил начать боевые действия в тылу турецких войск. Екатерина поддержала его смелую идею, и уже летом 1769 года боевые корабли снялись с якорей и взяли курс на Сицилию.
— Добро! — ответил подростку барин. — А можешь сказать, сколько кораблей участвовало в генеральном сражении с нашей стороны?
— Не сомневайтесь.
— Слушаю тебя.
— Головной ударный отряд включал в себя 4 линейных корабля, 2 фрегата и бомбардир «Гром».
— И как разворачивалась сия баталия?
— Настигнув турецкие корабли в Хиосском проливе Эгейского моря, мы смело атаковали противника...
— Можешь сказать мне, что было применено в этом бою впервые?
— А то... Мы применили двойные заряды пороха, что давало возможность насквозь пробивать ядрами деревянные корабли турок.
— Молодец! — сказал барин и даже поднялся с кресла. И в его памяти вновь отчетливо всплыл момент, когда два намертво сцепившиеся абордажными крючьями корабля — наш «Евстафий» и турецкий флагман — загорелись почти одновременно и вместе же пошли на дно, забрав с собой только русских душ числом 628...
А подросток продолжал:
— Не выдержав боя и после гибели своего флагмана «Реал-Мустафа» турки отступили в ближайшую бухту Чесма под прикрытие береговой артиллерии.
И тут Илья замолчал.
— Что же ты замолчал, сынок?
— Хочу просить вас, барин, далее самому продолжить хронологию того боя. Ведь это же все происходило на ваших глазах...
Тут барин присел и, задумавшись, прикрыл глаза, вспоминая, как сами загнавшие себя в маленькую бухту Чесма турецкие корабли оказались там тесно прижатыми друг к другу, не имея возможности ни для маневра, ни для ведения боя. Находясь в глубокой обороне, они полностью полагались лишь на береговую артиллерию. Этим и решил воспользоваться русский адмирал Спиридонов.
— Барин, вы не заснули? Отчего молчите-то? Или вам плохо? — уже беспокойно теребил барина за халат стоявший рядом Илья.
Невозмутимым оставался лишь слуга, что спокойно находился рядом.
Но вот барин словно бы очнулся и открыл глаза.
— Все хорошо... Не беспокойся. Вспоминал вот подробности...
— Ну,   сказывайте же их мне, а я потом ребятам нашим перескажу.
— Изволь, попробую пересказать,— он сел поудобнее и сразу же начал вспоминать. — Адмирал Спиридонов понял, что Господь дарует ему шанс на победу, оставалось лишь грамотно воспользоваться этой скученностью турецкого флота и с помощью имевшихся четырех брандеров суметь поджечь неприятельский флот, запертый в бухте нашей русской эскадрой.
Старик видел, как у подростка зажглись неподдельным интересом глаза, и он продолжал свои воспоминания уже только для него:
— Ближе к полуночи был дан сигнал к началу атаки. Первым вступил в бой линейный корабль «Европа», по нему тут же был открыт шквальный огонь береговой артиллерии. Но ему удалось-таки ценою собственной гибели успеть выйти на прямой выстрел и точным выстрелом зажигательного снаряда поджечь первый турецкий корабль...
А уже к часу ночи в бой вступил и «Ростислав», а под его прикрытием находились и вошедшие в бухту наши брандеры. Еще одним точным выстрелом уже с «Ростислава» был подожжен большой корабль «Капудан-паша», который вспыхнул, словно гигантская свеча.
В этот самый момент в атаку и были посланы наши брандеры. Одно плохо, свет от горящего турецкого корабля явил нас неприятелю, а потому о скрытом подходе говорить уже не приходилось. Три брандера в тот же миг были взорваны огнем пушек с неприятельских кораблей.
— Выходит, что брандер, которым управлял лейтенант Ильин, был нашей последней надеждой? — спросил подросток у старого моряка.
— Выходит... А посему сей брандер мы направили на большой неприятельский 80-пушечный корабль, — продолжал свои воспоминания Дмитрий Сергеевич. — Помню, как обратился я тогда к своим боевым товарищам со словами: «Братцы, от нас с вами в сей час зависит успех боевой операции. Согласны ли вы со мною вместе сложить свои головы во славу родного Отечества и веры Православной?» — «Согласны», — отвечают они мне.
— Барин! — чуть было не взрываясь, обратился к барину подросток. — Вы уж врите, да не завирайтесь... Почто вы к матросам сами-то обращались? Или Ильин был ранен?
Барин смущенно улыбнулся смышленому подростку и продолжал.
— Твоя правда... Память подводить стала... Конечно же, это сам Ильин с этими словами к матросам обратился.
— И что было далее?
— Сцепившись с тем кораблем намертво, мы подожгли фитиль на своем брандере и, покинув брандер на шлюпке, стали быстро отходить от него. И вскоре раздался оглушительный взрыв. От него-то и загорелся неприятельский корабль. А далее... Уж не иначе как Сам Господь Бог управлял игрой того очистительного огня. Разлетевшиеся огненные обломки падали на стоявшие поблизости вражеские суда. В одно мгновение, словно от сухого пороха, вспыхнул и весь неприятельский флот. Даже на русских кораблях невозможно было дышать от пылающего жара вокруг. Люди стали задыхаться. Земля от разрывов боеприпасов пришла в движение... В этот момент по приказу адмирала Спиридонова наши корабли стали отбуксировать с помощью гребных судов подальше в море, боясь их возможного возгорания. А уже когда взошло солнце нашей победы, мы увидели лишь обуглившиеся днища турецких кораблей. Кстати, — обратился тут барин к подростку, — а ты помнишь, сколько их у турков было?
— Под командованием капудан-паши Хасан-бея было 16 крупных кораблей, 6 фрегатов, 6 шебек, 13 галер и 32 галиота... Общее вооружение, — говорил, словно читал «Отче наш», Илья, — составляло 1400 орудий.
— Все верно, сынок... После этого в город Чесму был высажен наш морской десант. Турецкий гарнизон оставил город без боя. Мы взорвали бастионы, взяв с собой медные орудия неприятеля, и уже 28 июня наши корабли взяли курс на Дарданеллы для блокады пролива.
Какое-то время оба молчали.
И вдруг Илья говорит.
— Вы, наверное, самый счастливый человек на свете. И в том бою участвовали, и под началом лейтенанта Ильина служили.
— Пожалуй, ты прав. И знаешь, я понял это только сегодня.
Восторженный подросток сидел рядом. Барин смотрел на него, а видел себя в детстве. В том возрасте, когда он и сам мечтал выйти в море на большом военном корабле.
— Спасибо тебе, Господи! — негромко вымолвил он.
— Почто, барин? Почто вы благодарите Бога? — спрашивает тогда старого воина подросток.
— За то, что Господь своих никогда не оставляет. И еще за то, что в моем доме появился ты.
— Скажите прямо... Я-то тут при чем?
— Я хотел бы просить тебя помочь мне в одном важном деле.
— В каком же, если это не секрет?
— Помоги мне, пожалуйста, построить брандер.
Илья с удивлением, помноженным на восторг, смотрел на убеленного сединами старика. Тот сказал ему то, о чем он и сам мечтал всю свою жизнь: принять участие в строительстве настоящего корабля.
— Боевой? — тихо спросил Ильина подросток.
— Обязательно.
— Не обманешь?
— Слово офицера.
И работа закипела.
Прошел год, и такой брандер был действительно ими построен. Барин, у которого открылось второе дыхание, вместе с подросшим и возмужавшим Ильей благополучно совершил на нем свое первое водное путешествие по огромному озеру Застижье, на берегу которого стояла его усадьба.
А через день они вместе похоронили старого слугу Потапыча.
И еще, чтобы вы знали, барин потратил последние свои средства на то, чтобы официально усыновить мальчика, дав ему свою фамилию, и экипировать в дорогу, вручив письмо — протекцию для поступления в морской корпус, уже как своего собственного сына.
А за день до того, как он уже и сам отдал свою душу Господу, он попросил Илью, чтобы тот выполнил его последнюю волю.
— Когда умру, — тихо попросил он, — ранним утром положишь меня на наш брандер. Отведешь его на середину озера и пустишь корабль ко дну. Хочу хотя бы после смерти снова со своими боевыми товарищами увидеться...
Он действительно умер на следующий же день.
Илья все исполнил, как повелел старый барин, и покинул опустевшее имение.
Когда начальник Морского корпуса в Санкт-Петербурге распечатал конверт с протекцией, что привез с собой Илья для поступления, то тут же попросил пригласить к себе в кабинет и самого юношу.
— Так вот ты, оказывается, какой — сын знаменитого лейтенанта Ильина.
Юноша ничего ему на это не ответил. Слезы застили ему глаза, а рукой он пытался нащупать нательный крестик, чтобы возблагодарить Бога за тот удивительный дар, которым Он его наградил, давая возможность какое-то время прожить и многому научиться у этого удивительного человека, барина и простого русского офицера — Дмитрия Сергеевича Ильина.

Ардашев закрыл найденную книгу и какое-то время сидел в задумчивости. Он хорошо помнил, что та победа всколыхнула весь европейский мир. После своего поражения Турция уступила России Азов, Керчь и часть побережья между Днепром и Бугом с крепостью Кинбурн. На Черном море установилась свобода мореплавания для всех русских судов.
Ученый предположил, что где-то и теперь еще бороздит морские волны боевой корабль российского флота под командованием офицера Ильина из рода героя Чесменской битвы — Дмитрия Ильина, продолжая достойно защищать интересы нашего родного Отечества. И, возможно, что уже новые поколения ребят внимательно слушают его рассказы и о героях Чесмы, и о новых подвигах, совершенных уже в наше время русскими матросами и офицерами.

P.S. Через 100 лет после смерти уже капитан-лейтенанта Ильина Император Александр III пожаловал из собственных средств тысячу рублей на памятник герою. К 125-й годовщине Чесменской битвы, в 1895 году обелиск из красного гранита был установлен.
И уже в наше время приказом Главнокомандующего ВМФ России В. И. Куроедова (№ 395 от 15 октября 2000 г.) базовому тральщику «БТ-40» Черноморского флота присвоено имя «Лейтенант Ильин». Осуществлено это в целях военно-патриотического воспитания и сохранения традиций отечественного флота.


ПЕРВАЯ  ЛЮБОВЬ
(1815 год от Р.Х.)

Некоторые историки утверждают, что первую любовь в  молодом Александре Пушкине возбудила  юная Катенька Бакунина, которая часто приезжала к своему брату на лицейские балы.  Имея прелестное лицо и дивный стан, Екатерина Бакунина уже знала, что производит всеобщий восторг лицеистов. Естественно, ей льстило и то, что  какой-то Пушкин посвящал ей стихи. Специалисты даже говорят о 22 стихах и элегиях. Влечением к ней перестрадал и друг Пушкина – Иван Пущин. Правда,  чуть позже, Пушкин, вспоминая об этом чувстве, напишет о том, что это была не  любовь, а более,  подростковая  страсть и даже этакая бравада, когда Пушкин мог с легкостью посвятить своей  пассии целую кучу стихов…
К тому же,  это было время, когда существовала целая  вековая наука «страсти нежной», имеющая свои обязательные ритуалы, например,  обряды заверений и публичных признаний, тайных  вздохов и обмена  любовными письмами.  Особенно это относится к поэтам, которые считали своим долгом быть влюбленными во всех хорошеньких женщин и молодых девушек, которым  имели честь быть представленным. И посвящать им свое творчество.
А вот другое стихотворение Александра Пушкина, которое  давно уже стало своего род поэтическим гимном  любви.

«Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.

В томленьях грусти безнадежной
В тревогах шумной суеты,
Звучал мне долго голос нежный
И снились милые черты.

Шли годы. Бурь порыв мятежный
Рассеял прежние мечты,
И я забыл твой голос нежный,
Твои небесные черты.

В глуши, во мраке заточенья
Тянулись тихо дни мои
Без божества, без вдохновенья,
Без слез, без жизни, без любви.

Душе настало пробужденье:
И вот опять явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.

И сердце бьется в упоенье,
И для него воскресли вновь
И божество, и вдохновенье,
И жизнь, и слезы, и любовь»

Именно оно и дало мне повод поговорить о том, что касалось действительно первой любви Пушкина…  Есть одна любопытная, практически неизвестная и даже маловероятная версия, которую мне поведал Ардашев, и она мне  понравилась.

Это случилось зимой  под  самое Рождество 1814 года на торговом тракте между Тверью и Ржевом,  куда поручик Ржевский, который был  старше, но столь же  горяч и бесшабашен, как и его друг  Пушкин,  ехали в родовое имение Ржевских на новогодние праздники.  Ехали после дружеской пирушки и, как вы можете сами догадаться, слегка навеселе.
Доехали до Старицы и тут  возница, глянув на небо, предупреждает барина о грядущей буре, предложив переночевать в городке.  Ржевский, благо, что местный,  согнал возницу и сам уверенно сел на облучок, заверяя Пушкина, что ехать осталось совсем немного… 
Ох,  уж эта  беспечная молодость, надеявшаяся всегда на то, что пронесет.  Не пронесло… Начавшаяся снежная буря,  быстро замела дорогу, а черные тучи заволокли небо, не давая возможности определить направление дальнейшего пути по звездам. Ржевский какое-то время обнадеживал Александра, но вскоре и сам уже понял,   что они сбился с пути. Он отпустил поводья и сам залез в возок к Пушкину, который в это время молился, прося Бога сохранить их юные жизни… 
Когда Пушкин открыл глаза, то  увидел  ангела…  Им оказалось юное создание – Анечка Полторацкая. 
Оказывается, Ржевский действительно  сбился с пути, но Промыслом Божиим,  лошади сами остановились буквально в ста шагах от имения издревле принадлежащее  бригадиру П.Г. Вульфу в Берново.   На тот момент в нём,  у его потомка Ивана Ивановича Вульфа,  жили  Аничкины родители:   надворный советник Петр Маркович Полторацкий и  его жена Екатерина Ивановна Вульф.   
Рано утром, обнаруженных   и заснувших  в возке молодых людей перенесли в дом, благо, что там в это же время находился местный лекарь, который их осмотрел, порекомендовав  тепло и кратковременный уход за благородными юношами. 
Ну, а дальше… Пушкин, с первого же взгляда,  влюбился в своего ангела-спасителя. Гусар Ржевский, как более опытный в подобного рода  делах,   тут же предлагает  Пушкину похитить Анну и тайно обвенчаться с ней в ближайшей церкви Успения Пресвятой Богородицы, а даже сам   отправляется искать местного священника. Но тот,  словно почувствовав подвох, сослался на то, что в их церкви нет венцов, необходимых для совершения церковного таинства.  И,  чтобы вы думали, оставив юного Пушкина и далее ворочаться в постели и вздыхать, Ржевский уезжает к себе домой и через  день возвращается  с, необходимыми для венчания, венцами.  Оставалось лишь получить согласие самой Анечки.  Но тут случился явный конфуз.  Юной красавице  Анне Полторацкой, а она была на год моложе Пушкина, он  показался чрезвычайно несобранным, вертлявым  и изнеженным  подростком  в отличие от  деятельного и более взрослого гусара  Ржевского.
Пушкин был потрясен  случившимся до глубины души,  а  тут еще и священник пришел, который мог раскрыть перед всеми тайный умысел молодых людей.  И друзьям  пришлось спешно покинуть Берново.
Вскоре отец  Анны, опасаясь самой возможности тайных венчаний,  приведет в дом жениха.  Им оказался 52-летний  генерал  Ермолай Федорович Керн из  английского  дворянского рода.  И  юной Анне, которой лишь исполнилось 13 лет,  пришлось смириться.   Правда,  вскоре высший  свет увидел  самую молодую  генеральшу Анну Керн.
Как же складывались их дальнейшие отношения?   
В  начале  1819 года   Анна  Петровна,  уже не Полторацкая, а Керн,  будучи в Санкт-Петербурге, в  особняке своей тётки Елизаветы Олениной попросила  баснописца и драматурга Ивана Андреевича Крылова привести  к ним  того, чьи стихи уже заполонили собой всю столицу.  И Крылов, внемля её просьбе,  привел к ним  в дом Пушкина.   
Анна Петровна Керн  не узнала   в поэте  того, влюбленного в неё,  подростка с которым встретилась некогда в Берново. Или, будучи замужем,  сделала вид, что не узнала  Пушкина, который был ей представлен. Уже известный  принял это, как  её нежелание вспоминать ту грустную историю.    Да и  сам Пушкин  ранее нигде и никогда не упоминал  ни о той встрече в рождественскую зиму,  ни о первой и глубокой ране, нанесенной  тогда его трепетному и чувственному сердцу.
Забегая чуть вперед,  скажу, что первая  любовь… - это зело заразное чувство. И вскоре оно вновь взяло верх  над поэтом  и Пушкин  в 1825 году  неожиданно снова сам приезжает в Бернова, где и вручает  ей лист с текстом стихов, которые теперь известны всему миру. Вот,  оказывается,  какова сила   вечных  уз действительно первой любви. 
Но Пушкин, как мне думается, всё же  посвятил это трогательное и возвышенное стихотворение той Анечке, что вошла в его сердце  вместе со стрелой Амура.  Керн была уже совсем другой.   Они, правда, после этого встречались еще несколько раз на балах. Иногда Пушкин позволял себе небольшие колкости в её адрес, но  каждый раз после тех нечаянных встреч,  поэт посвящал  К***  новые стихи. 
Вскоре судьба и  самой  Керн дала возможность испытать силу настоящей  любви. Замечу лишь, что, явно тронутая, посвящениями Пушкина,  Анна Петровна, уже в своих воспоминаниях,  признательно и словно бы за что-то извиняясь, назовет Пушкина «гением добра»… Второй раз аналогичное видение ангела «чистой красоты» возникнет у Пушкина при встрече с совсем юной Натальей Гончаровой.  И все в его душе взорвется снова. Но это уже совсем другая история.
И теперь о том, что касается поручика Ржевского.  Некоторые исследователи утверждают, что его вообще не было на свете. Ну, а как же тогда запись в церковных книгах Успенской церкви о венцах, подаренных там Ржевским, о чем мне рассказал местный священник?    Вы спросите,  какое отношение имел  гусар Ржевский к лицеисту Пушкину?   Вот слова из письма Ф.В. Булгарина (литературного критика и агента политического сыска) к В.А. Ушакову «…Гусары испортили его в Лицее…» Думаю, что современнику А.С. Пушкина все же виднее,  кто принимал участие  в судьбе молодого поэта.
И, наконец,  последнее.   Немного измененная история, которая произошла с Пушкиным  в ту ночь,  значительно позже ляжет в основу  его рассказа «Метель».   


ДОВЕРЕННОЕ ЛИЦО ИМПЕРАТОРА
(1817 год от Р.Х.)

Старая усадьба Гарусово, что на озере Удомля, была во владении отца графа Алексея Андреевича Аракчеева. Родился ли там этот будущий державник и патриот — доверенное лицо императора Павла I и военный министр правительства Александра I, мы ни утверждать, ни оспаривать не станем. Но об одной истории, которая произошла в тех местах уже в наше время, ученый и краевед Ардашев  поведал батюшке Сергию, а он уже нам.

Для начала уточним, что хорошо сохранившееся крепкое здание усадьбы Аракчеевых, слава Богу, разбирать и перевозить (а это часто практиковалось в советское время) куда-либо не стали. А потому в нем поочередно располагались всевозможные советские учреждения. Во время войны там размещался детский дом. Далее какое-то время он оставался бесхозным, пока в конце 1960-х годов его не стали сдавать в аренду. Одним из таких арендаторов в 1972 году стала ленинградская художественная школа. А вместе с учащимися в сей дом промыслом Божьим поселился и молодой художник Константин Иванов, чья жизнь с того самого момента оказалась тесно связанной с удомельской землей.
Почему это произошло, спросите вы меня? Отвечу! Снова, с нечаянного случая.  Случилось же следующее. Константин Иванов начал ремонт выбранной им для своего жилья и работы мансарды того самого особняка усадьбы Аракчеевых. И вот под слоем обоев им были обнаружены некие старинные документы, более напоминавшие рукописи или, что точнее, писанные старинным шрифтом, а оттого и трудночитаемые письма.
Не станем упрекать тех, кто умудрился по своему неприкаянному равнодушию сие сотворить. Однако же у художника хватило терпения аккуратно все расслоить, очистить и просушить. И уже под вечер при свете керосиновой лампы он попытался прочитать то, что неведомыми путями попало ему в руки.
А когда начал читать, с трудом проникая в смысл и описываемое время, то настолько увлекся, что не заметил, как пролетели день и последующая ночь. То, что он читал, все более напоминало ему современный и захватывающий исторический роман. Более того, он сразу понял, кто и с кем вел ту самую обнаруженную им переписку. И в какой-то момент тут, очевидно, сказалось время, проведенное им без сна: ему даже показалось, что в свете керосиновой лампы он уже видит и слышит саму беседу, невольным свидетелем которой в тот момент становился.

Чью беседу? Беседу между графом Алексеем Андреевичем Аракчеевым и Михаилом Михайловичем Сперанским, названным уже нашими современниками человеком — символом либеральных и прозападных сил того периода расцвета государства Российского.
Они оба находились, по всей видимости, в графской библиотеке. Книг, расположенных по стенам (а граф был известным любителем собирания редких книг), было немеряно — предположительно, более десятка тысяч. Граф ловко извлекал те, что ему могли понадобиться в ходе беседы, открывал необходимые места с цитатами по заранее вложенным закладкам, и было понятно, что он готов к беседе, которую сразу же и начал его гость.
— Испытывая необыкновенное уважение и истинное благоволение тому, с каким отношением вы, милостивый ревнитель отечества, относитесь к такой спорной фигуре, как Иоанн IV, — говорит графу Аракчееву Сперанский, — не могу согласиться с вами в том, что «воцерковленное», как вам видится, мироощущение царя оказалось не по зубам осуетившимся нашим историкам...
Аракчеев начинает цитировать по памяти главу из Евангелия от Марка: «Еще ли окаменено сердце ваше имате? Очи имущее — не видите, и уши имущее — не слышите». Не так ли сам Господь обличал маловеров? Так сказал бы и я в ответ вам и многим. Только окаменевшее неверием сердце влечет за собой слепоту духовную, лишив наших историков возможности и желания увидеть сквозь туман наветов и клеветы настоящего Иоанна, услышать его искренний, полный горячей веры голос...
Граф Аракчеев берет в руки некую рукопись, что загодя была приготовлена для беседы и теперь лежала на его столике, и далее уже читает вслух: «...Тело изнемогает, болезнует дух, раны душевные и телесные умножились, и нет врача, который бы исцелил меня...»
Тут граф на мгновение прерывает чтение и, видя, что Сперанский внимательно слушает его, продолжает: «Ждал я, кто бы поскорбел со мной, и не явилось никого; утешающих я не нашел — заплатили мне злом за добро, ненавистью — за любовь...»
— Еще две такие цитаты, — не выдерживает Сперанский, — и можно будет считать, что по благочестию своему Иоанна можно сравнить разве что с Тишайшим, царем Алексеем Михайловичем.
— Когда же вы перестанете ерничать, милостивый сударь? — спокойно ответил ему Аракчеев. — Да будет вам известно, что вся личная жизнь царя имела подвижнический характер. Возьмите для примера Александровскую слободу, куда царь приезжал, чтобы вырваться из церемонного и чинного порядка государственной жизни с его обязательным сложным этикетом и неизбежным лицемерием... Эта слобода, собственно, и была его личным монастырем в миру, а несколько сотен ближайших опричников составляли его братию. Себя же он называл «игуменом всея Руси».
— Так и постригся бы, что же не давало? Или грехи в рай не пускали? — спрашивает графа Аракчеева ироничный Сперанский.
— Иоанн не раз хотел постричься, и последний раз, если не ошибаюсь, сразу же после смерти сына в 1581 году. Лишь единодушная мольба приближенных предотвратила осуществление этого намерения. А чтобы закончить о слободе, добавлю. Опричная братия носила монашеские скуфейки и черные подрясники. Жизнь в слободе, как и в монастыре, регулировалась Уставом, написанным лично царем. Он же звонил к утрени, в церкви пел на клиросе, а после обедни, во время братской трапезы, по древней иноческой традиции читал для назидания жития святых и святоотеческие поучения о посте, молитве и воздержании...
— Знакомо нам это воздержание, — промолвил Сперанский.
— Предположим! — снова спокойно ответил ему граф. — Не могли б вы мне, как православный православному, как брат брату во Христе, сказать, как много времени проводите вы в храме и по скольку земных поклонов в день бьете?
Михаил Михайлович промолчал.
— Сказать нечего? Ну, да это я спросил не в осуждение. Иоанн же проводил в храмах по пять часов в день. И ежедневно клал от тысячи до полутора тысяч земных поклонов с молитвой Иисусовой. Знаменитый московский юродивый Василий Блаженный захаживал в его слободу, не стеснялся обличать его в рассеянности при молитве, а иногда и умеряя его гнев ласковым: «Не кипятись, Иванушка». Блаженный и умер на руках царя, предсказав ему, что наследует государство Российское не старший сын Ивана, а младший — Феодор. И добавлю, что при погребении святого царь сам с ближними боярами нес его гроб.
— Этак, граф, вы его и самого к лику святых причислите.
— Сие, как вы знаете, не в моей компетенции. Но я хотел бы вам напомнить, что он уже был причислен к лику святых, пусть и местночтимых. А вот и некие страницы его жизни.
— И что же нового сможете вы мне сказать, о чем бы я не знал? — чуть ли не перебивая, иронично спросил Сперанский собеседника, подливая крепкий и душистый чай в свою чашку.
— Извольте... Но сначала ответьте мне только на один вопрос: что именно могло произойти с Иоанном, который до 30 лет всеми признавался как предельно добродетельный и вдруг, в один миг, стал неузнаваемо «кровожадным»?
— Если без лести? — Сперанский улыбнулся. — Думается мне, что вам самому было бы легче ответить на вопрос, что в какой-то момент происходит с теми, кто стоит на вершине власти. Вы были приближенным государя императора Павла I, теперь первое лицо в правительстве уже Александра I.
— Уходите от ответа... А ведь будущий «грозный царь», если вы не забыли, вступил на престол, когда ему было не более трех лет от роду. Борьба за власть разделившихся на партии князей Шуйских и Бельских привела к серьезным нестроениям, когда личная выгода стала важнее и выше общенародных и государственных нужд, где каждый бывший удельный князь тянул, разрывая, государственное одеяло на себя, учиняя погромы в борьбе за власть.
— Предположим, что это так! И что же из всего этого следует?
— Знаковым явлением стал для Иоанна пожар Москвы в 1547 году и последовавший за ним всенародный мятеж... В бедствиях, обрушившихся на Русь, узрел тогда малолетний царевич мановение десницы Божьей, карающей, как он понял своим детским умом, его страну и народ за грехи власти и нестроения государственные. Более того, пожар, как вы, надеюсь, помните, по времени совпал с его венчанием на царство...
— И в чем вы видите мистическое или провиденческое начало такого рода совпадений?
— Мистическое, спрашиваете? Но вы, закончивший полный курс семинарии при Александро-Невском монастыре в Петербурге, не станете же отрицать, что церковное таинство миропомазания, совершенное над Иоанном, уже подразумевает мистическую связь помазанника Божьего со своим народом...
— Помазанника, говорите? — уточнил что-то для себя Сперанский.
— Именно так. Иоанн IV Васильевич стал первым русским государем, при венчании которого на царство над ним было совершено вторичное церковное таинство миропомазания для последующего его богоугодного управления народом и царством. И он хорошо понимал связанную с этим величину его религиозной ответственности все перед тем же народом и своей страной — как «игумен всея Руси», коим он сам себя называл.
— Согласен!
— Представьте тогда себе лишь на одно мгновение, что народ, данный вам Богом в удел, поднимается против вас в тот самый момент, когда соборность народа и его державность, казалось бы, должны были слиться воедино, воплотившись в личности первого русского православного царя и первого же помазанника Божьего на русском престоле.
— Не могу не согласиться с вами в этом. И что из всего этого последовало далее? Индульгенция на кровь невинных? — спрашивает Сперанский.
— Зачем же вы так? Далее его пылкое и любящее сердце искренне захотело открыться перед лицом своего народа, перед лицом всей Руси. И тогда юный царь повелел, чтобы из всех городов и весей прислали в Москву людей избранных, всякого чина или сословия для важного дела государственного. Они собрались. И в день воскресный, после обедни, царь вышел из Кремля с духовенством, с крестами и боярами... Народ стоял в глубоком молчании. И вдруг, после молебна, Иоанн обратился к митрополиту со словами: «Святой владыко! Знаю усердие твое ко благу и любовь к отечеству: будь же мне поборником в моих благих намерениях. Рано Бог лишил меня отца и матери; а вельможи не радели обо мне: хотели быть самовластными; моим именем похитили саны и чести, богатели неправдою, теснили народ — и никто не претил им. В жалком детстве своем я казался глухим и немым: не внимал стенанию бедных, и не было обличения в устах моих, — и далее, уже в сторону бояр: — Вы, вы ли не делали, что хотели, злые крамольники, судии неправедные! Какой ответ дадите нам ныне? Сколько слез, сколько крови от вас пролилося? Я чист от сия крови. А вы ждите суда небесного!»
Тут государь поклонился на все четыре стороны и продолжал: «Люди Божии и нам Богом дарованные! Молю вашу веру к Нему и любовь ко мне: будьте великодушны! Нельзя исправить минувшего зла: могу только впредь спасать вас от подобных притеснений и грабительства. Забудьте, чего уже нет и не будет; оставьте ненависть, вражду; соединимся все любовию христианскою. Отныне я судия ваш и защитник...»
— И вы хотите сказать, что и после этого ни одна голова не полетела на лобном месте? — тихо спросил графа Сперанский.
— Откуда у вас, русского человека, статс-секретаря Министерства внутренних дел вообще может быть такое суждение? Иоанн тогда в порыве истинного великодушия объявил прощение всем виновным боярам, хотел, чтобы и митрополит также их простил именем Судии небесного... Ну а потом, как вы помните, был успешно закончен «крестовый» поход против казанских татар... Были освобождены тысячи христианских пленников, взята Казань, обеспечена безопасность восточных рубежей... Однако сие счастливое стечение событий прервалось в 1553 году тяжелой болезнью молодого царя.
И вот снова, уже у изголовья умирающего царя, бояре спорят между собою, деля власть. И снова страна оказалась на грани нового междоусобного кровопролития.
Художник видел, как за окном его мансарды занимается рассвет, но участники диалога, казалось, этого вовсе и не замечали, так как беседа их продолжалась, и художник Иванов, будучи невольным ее свидетелем, вместе с ними снова с головой погрузился в ту давнюю историю...
Он видит, как граф Аракчеев берет в руки новый книжный томик и, открыв, начинает далее цитировать: «В каком волнении была душа Иоанна, когда он на пороге смерти видел непослушание, строптивость в безмолвных дотоле подданных, в усердных любимцах...»
— Или же далее, — тут он переворачивает несколько страниц. — Вот здесь... — и снова цитирует: «Когда он, государь самовластный и венчанный славою, должен был смиренно молить тех, которые еще оставались ему верными, чтобы они сохраняли семейство его, хотя бы в изгнании...»
— И что? Вы утверждаете, что и после этого не полетели тогда головы тех любимцев?
— Поднявшийся с одра царь снова всех простил. Он не помнил им зла, посчитал месть чувством, недостойным христианина и монарха.
— Далее достоинств монарха уже можете не перечислять, — сказал, поднимаясь из-за стола, Сперанский. — Сам помню, что русское войско в 1556 году взяло Астрахань, окончательно разрушив надежды татар на восстановление их государственной и военной мощи на Востоке. Помню, что взоры уже тридцатилетнего венценосного царя обратились тогда на Запад, и он начал войну, получившую название Ливонской...
Михаил Михайлович Сперанский какое-то время молча стоял у окна.
Граф его не отвлекал.
И вот он продолжает свой начатый монолог.
— Не могу не согласиться с вами и даже с записками многих наблюдателей иноземных, что писали тогда о том, что Иоанн затмил своих предков и могуществом, и добродетелью, что в отношении к подданным он удивительно снисходителен, — тут он делает паузу, пытаясь вспомнить дословно следующее: — ...Что не скучает делами и не веселится ни звериною ловлей, ни музыкою, занимаясь естественно двумя мыслями: как служить Богу и как истреблять врагов России...
— Вот видите, знаете же, читали, помните, а теперь вы и сами уже подошли к тому моменту, с чего мы и начали сей диалог, — вступает в разговор уже граф Аракчеев. — Честно говоря, трудно понять, как после подобных описаний можно было начать изображать Иоанна в виде «кровавого безумца и исчадия ада»?
— А вот тут, уважаемый Алексей Андреевич, у меня есть несколько серьезных вопросов и, возможно, даже и возражений.
— Извольте, только давайте в хронологическом порядке, если вас это не затруднит, — просит Сперанского граф Аракчеев и сам усаживается напротив него. — Начинайте...
— Читал «Историю князя великого Московского о делах, яже слышахом у достоверных мужей и яже видехом очима нашима»...
— Это вы насчет обличительных писем Курбского царю Иоанну и народу русскому?
— Все верно.
— Тогда извольте набраться терпения и выслушать мое суждение, — и граф, поднявшись с кресла и начав мерить шагами свой кабинет, негромко заговорил.
— Был у Иоанна один доверенный друг, князь Андрей Курбский, что тайно, в ночи, оставив жену и сына, ушел к литовцам. Мало того что он изменил царю, присяге, он предал еще и родину, став во главе литовских отрядов в войне с собственным народом.
— Но ведь он же писал царю, пытался объяснить свой поступок... — начал было Сперанский.
— Подлость всегда ищет оправдания, стараясь изобразить себя стороной пострадавшей. И Курбский действительно не постеснялся написать царю письмо, оправдывая свою измену «смятением горести сердечной», не забыв обвинить Иоанна в «мучительстве». Царь достойно ответил изменнику. Вот послушайте: «Во Имя Бога Всемогущего... бывшему российскому боярину, нашему советнику и воеводе, князю Андрею Михайловичу. Почто, несчастный, губишь душу изменою, спасая бренное тело бегством? Я читал и разумел твое послание. Бесстыдная ложь, что говоришь о наших мнимых жестокостях! Не губим "сильных во Израиле"; их кровью не обагряем церквей Божиих; сильные, добродетельные здравствуют и служат нам. Казним только изменников — и где же щадят их? Везде Господня держава — и в сей, и в будущей жизни! Положи свою грамоту в могилу с собой: сим докажешь, что и последняя искра христианства в тебе угасла: ибо христианин умирает с любовию, с прощением, а не со злобою...»
Сперанский какое-то время молчал, раздумывая об услышанном.
Думал о сих словах и художник Иванов. Он-то уже знал — история сама рассудила, кто был прав в этом споре царя со своим бывшим советником. Труды Иоанна Васильевича завершили сложение России — сложение столь прочное, что и восемь лет злополучной Смуты (1605—1613), и новые измены боярские, и походы самозванцев, и католическая интервенция, и даже раскол церковный не смогли уже разрушить его.
— Хорошо, — вновь начал Сперанский. — Но чем же тогда вызван тот царский демарш, когда он в самую трудную минуту покинул столицу?
— Давайте для начала уточним, что же произошло в стране и на ее рубежах в начале зимы 1564 года. А произошло вот что... Более 70 тысяч литовцев, прусских немцев, венгров и ляхов вел обласканный Сигизмундом изменник Курбский. И эта громада уже была под Полоцком. А в Рязанскую область в это же время и примерно с такими же силами вступил, как вы помните, Девлет-Гирей. Под угрозой оказалось само существование Руси. И тогда, после долгих и мучительных колебаний, какое решение принимает истинный христианин? Вынести решение этого вопроса на общий суд. Но вы же хорошо понимаете, что заставить человека нести «Божие тягло» силой нельзя. Можно, конечно, попытаться добиться внешней покорности, но принять на себя «послушание», осмысленное, как религиозный долг, каждый человек должен добровольно.
— Вы хотите сказать, что царь поставил перед своим народом дилемму: желает ли он (народ) быть народом-богоносцем, хранителем Истины и жизни православия или отказывается от своего служения? Так ли я понял? — уточнил Сперанский.
— Истинно так. Вспомните, как говорится по слову Писания: «Чадо, аще приступаеши работати Господеви Богу, уготови душу твою во искушение; управи сердце твое и потерпи»... И народ русский ответил царю: «Да!»
Ну а далее «историки» наши излагают верно: «...на Кремлевской площади появилось множество саней. В них сносили из дворца золото и серебро, святые иконы, кресты. После сего царь вошел в церковь Успения и велел митрополиту служить обедню... Молился с усердием, затем, приняв благословение, милостиво дал целовать руку своим боярам, чиновникам и купцам, а затем вышел на крыльцо, сел в сани с царицею и с двумя сыновьями да и уехал из Москвы...»
— Сие можно было бы понять как отречение от престола, — промолвил Сперанский.
— Ну зачем же так. Вы же неглупый человек. Да и сам смысл его последующего послания, отправленного тут же митрополиту Афанасию. Там есть такие слова: «...не хотя многих изменных дел терпети, мы от великой жалости сердца оставили государство и поехали, куда Бог укажет нам путь...»
— То есть поставил народ перед выбором...
— Может быть, впервые в истории государства Российского Иоанн дал им право самим решать — желают ли они над собой именно его, русского православного царя, помазанника Божия, — как символ и знак самого избранничества и готовности служения ему. Готовы ли они подклониться под сие «иго и бремя» Богом установленной власти, сослужить с ним во благо отечества, отринув личное честолюбие, жажду обогащения, междоусобицы и старые счеты.
— Пожалуй, — вынужден был согласиться с графом Аракчеевым Сперанский, — могу сказать лишь, что это был очень рискованный шаг и один из самых драматических моментов в русской истории. Помню, что было в летописях: «...столица мгновенно прервала свои обычные занятия, лавки закрылись, приказы опустели, песни замолкли...»
— Поймите же, что сие странно только для непосвященного человека, поведение царя на самом же деле было глубоко русским, обращалось к издавна сложившимся отношениям царя и власти. И народ сделал свой выбор. Осознанно и недвусмысленно он выразил свободное согласие «сослужить» с царем в деле Божием — для создания Руси как «Дома Пресвятой Богородицы», как хранительницы и защитницы спасительных истин Церкви. Лишь после этого царь приступил к обустройству страны.
— И начал с учреждения опричнины, — вставил свое слово Сперанский.
Аракчеев вздохнул, но разговор прерывать не стал, а ответил так.
— Слово «опричнина», да будет вам известно, было в употреблении еще задолго до Иоанна Грозного. Так назывался остаток поместья, достаточный для пропитания вдовы и сирот павшего в бою или умершего на службе воина...
И далее. Поместье, жаловавшееся великим князем за службу, отходило в казну, опричь (т. е. кроме) этого небольшого участка. Таким образом, Иоанн Грозный называл опричниной целые города, земли и даже улицы в Москве, которые должны были быть изъяты из привычной схемы административного управления и перейти под личное и безусловное управление царя, тем самым обеспечивая материально опричников — корпус царских единомышленников, его сослуживцев в деле государственного устройства.
— Соглашусь, пожалуй, с вами и в этом, — ответил на то Сперанский и уже задавал новый вопрос: — Но вот тема более щепетильная и связанная с митрополитом Филиппом, принявшим кафедру в 1566 году.
— И здесь есть ясный ответ. Кому как не вам, человеку, блестяще закончившему семинарию, не знать, что сама жизнь царя Иоанна началась при непосредственном участии святого мужа — митрополита Иоасафа, который, будучи еще игуменом Свято-Троицкой Сергиевой лавры, окрестил будущего государя российского прямо у раки преподобного Сергия Радонежского, как бы пророчески знаменуя преемственность дела Иоанна IV по отношению к трудам великого святого.
— Согласен, — молвил в ответ Сперанский.
— Другой митрополит — Макарий — окормлял молодого царя в дни его юности и первой ратной славы, — продолжил Аракчеев. — Кстати сказать, сей митрополит был величайшим книжником, а потому своим блестящим образованием Грозный во многом был обязан именно ему. Мудрый старец никогда не навязывал царю своих взглядов — окормляя его лишь духовно, он не стремился ни к почету, ни к власти, а потому сумел сохранить близость с государем, несмотря на все политические интриги, которые вокруг бушевали.
Тут граф Аракчеев взял еще одну книгу и, раскрыв, прочитал вслух: «О Боже, как бы счастлива была русская земля, если бы владыки были таковы, как преосвященнейший Макарий да ты...» — писал Иоанн в 1556 году Казанскому архиепископу Гурию.
— Положим, что все было действительно именно так. Но ответьте тогда на последний вопрос, который касается истории взаимоотношений царя с митрополитом Филиппом.
Аракчеев отложил книгу на стол и снова сел напротив Сперанского.
— Вы должны ведать, что царь сам выбрал Филиппа, бывшего тогда лишь соловецким игуменом. Знал сего подвижника с детства, когда еще малолетним царевичем играл с Федором — сыном боярина Степана Колычева и будущим митрополитом.
— Федором? — переспросил, уточняя, графа Сперанский.
— С Федором Колычевым... В годы боярских усобиц род Колычевых серьезно пострадал за преданность князю Андрею — дяде царя Иоанна. Эта же участь могла постигнуть и молодого боярина из рода Колычевых, друга детства царя Иоанна — Федора. Вот тогда-то он и выбрал иноческий путь служения Богу. Тайно, в одежде простолюдина, скрывая свое родовое имя и фамилию, он бежал из Москвы в Соловецкий монастырь, где и принял постриг с именем Филиппа, после чего и прошел путь от инока до настоятеля сего монастыря, а уже после, по настоятельной просьбе Иоанна, принял и патриарший посох.
— Теперь кое-что проясняется, — откликнулся Сперанский и хотел было развить свою мысль...
— Не спешите делать выводы, — мягко прервал его Аракчеев. — Повторяю, царь сам настаивал, чтобы быть Филиппу митрополитом, а тот отговаривался немощью своей и недостоинством. Говорил в ответ царю: «Не могу принять на себя дело, превышающее силы мои. Зачем малой ладье поручать тяжесть великую?»
Но царь тогда настоял. И Филипп стал митрополитом. 25 июля 1566 года после литургии в Успенском соборе царь вручил новопоставленному митрополиту пастырский посох его святого предтечи — святителя Петра, а в ответ выслушал с умилением глубоко прочувствованное слово Филиппа об обязанностях уже царского служения.
 «Вот тогда-то народ русский, очевидно, вновь вспомнил о благодатной симфонии двух властей», — подумал художник Иванов, что незримо присутствовал при этом разговоре и постоянно открывал для себя нового, еще неведомого ему Иоанна Грозного. Но единодушие государя и первосвятителя, как он понимал, было просто невыносимо тем, кто в своем высоком положении видел не основание для усиленного служения царю и Руси, а оправдание тщеславным и сребролюбивым начинаниям...
— И что же произошло после этих событий? — спросил тут Сперанский графа Аракчеева. — И если можно, то чуть подробнее.
— Извольте выслушать, что было далее, — и Аракчеев продолжил свой рассказ:
— В июне 1567 года были перехвачены письма польского короля Сигизмунда и литовского гетмана Хоткевича к главнейшим боярам с предложением бежать в Литву. Естественно, что начался розыск, за ним, как это ни грустно, последовали и казни. Митрополит ходатайствовал о смягчении участи виновников, но политику царя поддерживал. Более того, даже обличал пастырей, невольно оказавшихся втянутыми в политические споры: «На то ли собрались вы, отцы и братия, чтобы молчать, страшась вымолвить слово истины? Никакой сан мира сего не избавит вас... пещись о благочестии благоверного царя, о мире и благоденствии православного христианства...»
Однако тактика интриг противников царя была проста: лгать царю на митрополита, а святителю — на царя. При этом главным было не допустить, чтобы недоразумение разрешилось при их личной встрече. А потому через какое -то время семена той лжи начали давать свои всходы. И царь, до сего момента отказывавшийся верить, что Филипп вопреки своему обещанию стремится вмешиваться в государевы дела, попросил предоставить ему доказательства, которых, как вы понимаете, не было.
После чего злоумышленники в срочном порядке отправились на Соловки, где угрозами, где ласками, а где деньгами принудили к лжесвидетельству ученика святого митрополита — игумена Паисия, пообещав тому епископскую кафедру.
Состоялся суд. Противники Иоанна, зная по опыту, что убедить царя в политической неблагонадежности Филиппа им не удастся, готовили свои обвинения на основе того, что касалось жизни святителя на Соловках еще в бытность его тамошним настоятелем, а это уже, как вы понимаете, было неподвластно Иоанну. А посему царь вынужден был подчиниться соборному церковному мнению о виновности митрополита.
После низложения святителя Филиппа с кафедры митрополита его отправляют на покой в московский монастырь Николы Старого. Царь приказывает выделять из казны по четыре алтына в день на его содержание. Но противникам и этого показалось мало. Тогда они добиваются перевода ненавистного им старца в Тверской Отрочь монастырь, подальше от столицы...
— Ну а далее мне уже известно, — начал Михаил Михайлович Сперанский. — Малюта Скуратов становится еще одним Понтийским Пилатом...
— И тут вы неправы... — резко останавливает его Алексей Андреевич.
— То есть? — недоумевает Сперанский.
— Когда в декабре 1569 года царь со своей опричной дружиной двинулся на Новгород, где снова подняла главу затаившаяся и известная вам ересь, живой митрополит снова стал опасным свидетелем, и его решили убрать еще до того, как царь войдет в Тверь. Понимая такую возможную опасность для старца, Иоанн и посылает к Филиппу своего доверенного опричника Малюту Скуратова — и за святительским благословением на поход, и, надо думать, за прояснением ситуации в «новгородском деле». Но Малюта, приехав в Тверь, уже не застал святителя в живых. И смог лишь отдать ему последний поклон, присутствуя при погребении, а затем тут же уехал с докладом к царю.
— Не может быть, — тихо промолвил Сперанский и задумался.
— Хотите, я сообщу вам еще один любопытный исторический факт?
— Весь во внимании...
— Известно, что Иоанн был чрезвычайно щепетилен во всех делах, касавшихся душеспасения, а потому собственноручно заносил имена всех казненных по его именному указу в специальные синодики, которые затем рассылались по всем монастырям для вечного моления «за упокой души». Списки эти, да будет вам известно, и являются единственными сохранившимися достоверными документами, позволяющими судить о размахе так называемых репрессий. Они поражают подробностью и добросовестностью... Так вот, имени святителя Филиппа в них нет. Нет по той простой причине, что никогда никакого приказа казнить митрополита царь не давал.
— Предположим, что я вам поверю, — ответил ему Сперанский.
— И лишь после убийства любимого митрополита он действительно наложил опалу на всех виновников этой зверской казни.
— Значит, головы-таки чьи-то покатились? — уточнил Сперанский.
— Судите сами. Архиепископ Новгородский Пимен по низложении его с престола был отправлен в заключение в Веневский Никольский монастырь, где он жил под вечным страхом смерти. Филофей Рязанский был лишен архиерейства. Стефана Кобылина постригли, правда, против его воли, в монахи и заключили в Спасо-Каменский монастырь на острове Кубенском... Но главный гнев постиг Соловецкий монастырь.
— И каково же им пришлось?
— Игумен Паисий вместо епископства был сослан на Валаам, монах Зосима и еще несколько монахов, клеветавших на митрополита, были разосланы по разным монастырям. Правда, многие из них на пути к местам ссылки умерли от тяжелых болезней.
— А как же его борьба с ересью и тысячи виселиц, что сопровождали его по пути в Новгород?
— И здесь царь остался верен своей привычке проверять свои решения и последующие поступки, слушая советы людей, опытных в духовной жизни.
— Но кровь новгородская все же таки пролилась?
— В этой ситуации, как всегда, пострадали те простаки, что наивно и фанатично поверили еретикам о возможной жизни без Христа и не захотели склонить свои головы для покаяния.
— Ну а Псков?
— Что Псков? Там, если мне память не изменяет, ничего не происходило. Известно, что на последнем ночлеге в селе Любятове, что близ города, царь не спал, когда на рассвете донесся благовест псковских церквей, звонивших к заутрене. Царь, как пишут современники, умилился и, выйдя из избы, сказал: «Теперь во Пскове все трепещут, но напрасно — я не сотворю им зла». Так оно и случилось.
— Извините! — начал было Сперанский.
— Что значит извините?
— А как же обличение Грозного местным юродивым о царе, жаждущем крови?
— И вы туда же. Ну так слушайте. Иоанн подошел ко Пскову в дни Великого поста... А жители от страха и усердия столы уже накрыли, а на столах — одно, почитай, мясо. И это во время строгости...
«Почто же мясо на своих столах держите? — спросил их царь Иоанн. — Или для вас уже и поста христианского не существует?» Вот тогда-то местный юродивый и воскликнул: «Велик царь московский, ибо питается лишь кровью и телом Христовым!» А это, как вы понимаете, уже принципиально разнится с желанием некоторых оболгать Божьего помазанника в его деяниях.
Какое-то время оба молчали.
— Знаете, что я мог бы еще сказать вам в объяснение некой имевшей место суровости... — начал Аракчеев. — Приняв на себя самую неблагодарную работу, царь Иоанн, как хирург, действительно отсекал от тела Руси гниющие, бесполезные ее члены. Он не обольщался в ожидаемой оценке своего труда современниками, да и потомками, говоря так: «Ждал я, кто бы поскорбел со мной, и не явилось никого; утешающих я не нашел — заплатили мне злом за добро, ненавистью — за любовь». Вот ведь воистину, все так и произошло.
И вновь в библиотеке на какое-то время воцарилась тишина.
— А ведь это и про вас, граф, можно было бы такое же сказать! — говорит вдруг, поднимаясь, Сперанский. — Я по линии своего ведомства имел оказию негласно прочитать материалы беседы князя Вяземского с царем Александром I, где князь прямо оговаривает вас, называя человеком посредственным и ничтожным...
— Давайте лучше не будем об этом, — просит Сперанского Аракчеев.
— Отчего же тогда все, что делается дурного в управлении государством, почему-то приписывается именно вам лично, а все хорошее идет только в заслугу императору? А вы со всем молчаливо и смиренно соглашаетесь.
— Помните одно известное старинное английское выражение?
— О чем вы? — спрашивает графа Михаил Михайлович.
— «Королева всегда должна быть вне подозрений»... Ну да оставим все это. Вы ведь с какой-то определенной целью пришли ко мне?
— Да! Хотел попросить помочь мне с аудиенцией у императора. Думаю попробовать и себя на государственном поприще.
— Я постараюсь помочь вам в этом. В настоящее время государь император ищет подходящую кандидатуру для воплощения в жизнь задуманного им высочайшего проекта в области реформирования государственного управления.
— Буду вам весьма признателен.
И они, пожав друг другу руки, почти уже распрощались.
Однако уже на крыльце Михаил Михайлович Сперанский вдруг снова обратился к графу Аракчееву.
— Я слышал, что государь император, зная вашу искреннюю любовь к Иоанну IV и к собиранию библиотек, поручил вам лично собрать изыскательскую группу для поисков знаменитой библиотеки Иоанна Грозного.
— Вот уж воистину, нет ничего тайного в нашем многострадальном родном отечестве! Да, это так. Хотите, я включу вашу фамилию в число членов его рабочего кабинета?
— Нет! Не об этом я хотел бы говорить с вами...
— Тогда слушаю вас со вниманием.
— Не спешите находить ее, — негромко промолвил Сперанский.
— То есть? — спросил его удивленный Аракчеев.
— Те, кто за нас истово переписывает сегодня историю государства Российского, очернив в ней все лучшее и устремленное к Творцу, если и заинтересованы в поиске сей бесценной библиотеки, на что и подталкивают постоянно государя императора, то лишь с одной и единственной, как мне видится, целью.
— Вы думаете, что все так серьезно?
— Очевидно. Ведь даже книг вашей редкой библиотеки, используемых  сегодня в ходе нашей беседы, вы уже не найдете в царском книжном хранилище. Через мои руки проходит много любопытных документов, так что поверьте мне, граф, на слово. Это ведь так просто — нечаянно вспыхнувший от свечи пожар в той или иной библиотеке. Или бесконечные «протечки» от постоянных наводнений. Да еще и эти... прожорливые крысы.
И уже спустившись с крыльца, Сперанский сказал:
— Времена, мне думается, нынче не те, чтобы Господь попустил открыть этакое колоссальное достояние народу, который и сам уже не уверен, что хочет знать, откуда есть пошла земля русская... Может быть, когда-нибудь через много поколений появятся молодые и смышленые умы, просветленные Творцом и искренне возжелавшие обратиться-таки к истории своих предков, те, кому это будет действительно дорого... Думайте обо всем этом, когда будете искать.
На этом видение сие окончилось. Несколько дней художник не находил себе места. А потом решился и отписал в областной центр о своей находке.
Те мгновенно ответили, любезно попросив его тщательно упаковать ту ценную находку и почтовой посылкой выслать на их адрес, что художник и сделал.
Ящик тот до краеведческого музея так и не дошел, то есть известие о том, что посылка поступила на почту, в краеведческом музее получили. Однако же то была пятница, конец рабочей недели. Решили, что получать ее пойдут в понедельник. Да вот беда: в ту же самую ночь в отделе доставки произошло короткое замыкание, в результате чего чуть не выгорела та почта дотла...
Но художник Иванов об этом так и не узнал. Через несколько лет он снова очутился на нашей удомельской земле, и случай свел его с ученым и краеведом Ардашевым, которому он и рассказал об истории найденной им в мансарде усадьбы Гарусово бесценной переписки графа Аракчеева со Сперанским.
Уже после беседы дотошный Дмитрий Виленович Ардашев в поисках следов той переписки и узнал о нечаянно вспыхнувшем пожаре на почте в 1972 году. А это означало лишь то, что в огне, в числе прочего, погибла и посылка художника Константина Иванова с оригиналами той самой переписки.


ОБ ОДНОМ ПАЛОМНИЧЕСТВЕ НА СВЯТУЮ ЗЕМЛЮ
(1851 год от Р.Х.)

Этот рассказ Ардашева священнику Сергию напомнил  философскую притчу. И поэтому, когда он её записывал,  то постарался не пропустить ни единого слова, услышанного им от Дмитрия Виленовича…

Корабль с паломниками из славного града Тверь возвращался в Россию. Благообразные лица, возгласы умиления и имя Христа и Бога нашего неслись со всех сторон. Люди были благодарны провидению, что оно позволило им на краткий миг прикоснуться к святыням града Иерусалима и прочих святых мест.
Православная вера объединила в сей час князя и простолюдина, помещика и монаха, журналиста и художника. Все возвращались домой и искренне верили, что благодати, отмерянной им в этой поездке, хватит на многие и многие годы полезной и созидательной деятельности Церкви и Отечеству во благо.
Вместе с ними в этой поездке был и известный писатель Николай Васильевич Гоголь. Правда, всю дорогу он был крайне нелюдим и мало с кем общался как на самом корабле, так и во время нашего посещения Иерусалима. Внешний вид его, по возвращении на корабль, несколько отличался от обыденного. Вместе с общей просветленностью лика я видел и некую грусть в глазах Писателя. Здесь и впредь, называя его Писателем, я буду писать это слово с большой буквы. И к тому, как мне думается, есть основания.
Однако же вернемся к той празднично экзальтированной толпе, что заполнила сегодня верхнюю палубу. В сей миг все они со вниманием слушали находившегося с ними в поездке тверского пастыря Гурия. Этот монах обладал мощным голосом и объемным животом, что давно уже являлось поводом для насмешек над священством.
— По объему монашеского пуза, — шутил, например, путешествующий с нами модный художник Жилкин, — определяется и степень благодати, исходящей от того или иного попа. Чем более объемно чрево, — будто бы всерьез утверждал он, — тем более и масса Святого Духа, заполняющего собой сие чрево...
Владыка в тот день вещал благочестивой компании о житии пророка Ионы. А так как мы с вами немного отвлеклись на забавный каламбур художника, то не услышали рассказ с самого начала. Но самое главное, как мне думается, мы не пропустили.
— ...И тогда дает Бог своему пророку Ионе новое служение. Идти для проповеди покаяния к нечестивым и враждебным по отношению к Израильтянам иноплеменникам.
И тут, уподобляясь громогласному Богу и как бы от Его имени,  монах воскликнул так, словно это он сам с небес обращается к своему пророку Ионе:
— Встань и иди в Ниневию — город великий. И проповедуй в нем, ибо злодеяния его дошли до Меня...
От этого барабанного баса не только бы сам пророк, но и сидящие вокруг Гурия богомольные даже вздрогнули. А эмоциональная княгиня Долохова даже схватилась за сердце, что отметил для себя сидящий здесь же доктор Бодров.
А Гурий продолжал:
— Но пророк не исполнил повеления Божия. Он думал, что Бог, как великий и милосердный, долготерпеливый и многомилостивый, умилосердится над Ниневитянами, если они покаются в своих грехах. В то же время, чувствуя и всю тяжесть непослушания Богу, Иона в страхе бежал от лица Божия и решил на корабле отправиться в далекий Фарсис.
И тут свое решительное слово сказала княгиня Долохова:
— Никто не может укрыться от Бога, ибо... — и далее она уже процитировала фрагмент из 23-го псалма: «Господня земля, и исполнение ея».
— Верно, княгиня! — похвалил Долохову  монах и сам же продолжил, ссылаясь на тот же псалом Давида: — Действительно, кто же может бежать от Того, Кто... «иже везде сый и вся исполняя»?
Все согласно закивали головами.
После чего Гурий продолжил свой поучительный рассказ:
— Господь, желая вразумить раба Своего, воздвиг сильный ветер, и на море поднялась великая буря. Сильные волны бросали корабль из стороны в сторону так, что он готов был разбиться. Ужас объял корабельщиков, — поп кричал так, словно он сам был на этом корабле. — Тогда они стали взывать каждый к своему богу, кто кого чтил и считал своим хранителем. В то же время, желая облегчить корабль, часть команды начала выбрасывать всю кладь в море...
И тут уже заегозила старуха-помещица Репнина. Она лишь на миг представила себе, что это ее кладь, ту, что она везла с собой из этой поездки, выбрасывают за борт. И ужаснулась от одной этой мысли, а потому, чтобы не упасть в обморок, достала небольшой пузырек и несколько раз втянула в себя, очевидно, отрезвляющий запах нашатыря.
А монах разошелся не на шутку:
— Желая узнать, за кого именно постигло корабль сие бедствие, корабельщики бросили жребий, который пал на Иону. И пророк поведал им о своем преслушании воли Божией и о том, что, согрешив, он и убегал от Божественной воли на этом корабле...
— Неужели же они и впрямь выбросили этого несчастного человека в море? — воскликнула актриса императорских театров Трепетова.
На что властный монах ответил так:
— Несмотря на выпавший на Иону жребий и его признание, и даже на грозящую их кораблю гибель, они не захотели исполнить над ним приговор, как по своему человеколюбию, так и по страху пред Всемогущим Богом Израилевым, так как видели в Ионе Божьего посланника...
— И что же, они все вместе погибли, от своего человеколюбия? — иронично спросил уже знакомый нам художник Жилкин.
Гурий поморщился, однако, ответил и ему:
— Понимая, что корабль неминуемо погибнет, они все вместе воззвали ко Господу: «Молим Тебя, Господи, да не погибнем за душу человека сего, и да не вмениши нам кровь его невинную...»
Все присутствующие уже плакали навзрыд, понимая то, что должно произойти после этой молитвы.
Тут монах продолжил:
— И только тогда корабельщики взяли Иону и... бросили его в море. И в сей же миг прекратилось морское волнение.
Все облегченно перекрестились.
Старуха-помещица Репнина, видимо, успокоившись за целостность своей поклажи, аж трижды осенила крестным знамением почему-то именно свой рот.
А  Гурий  продолжал свой рассказ:
— Между тем Иону ждало новое испытание. По повелению Божьему, его проглотил кит, и пробыл Иона во чреве кита три дня и три ночи, вознося свои молитвы ко Господу...
— А это уже,  сказки для простаков... — сказала и даже демонстративно зевнула, прикрыв рукой рот, пописывающая женские романы молодая дама по фамилии Перевертышева.
Монах  от  неожиданности даже рот раскрыл.
— А вот и нет, сударыня! — неожиданно вступился более за Иону проходивший в этот момент мимо них Николай Васильевич Гоголь. — Кораблю Ионы, застигнутому бурей и погружаемому в морскую пучину, а далее и самого кита, в чьем чреве пробыл Иона три дня и три ночи, Церковь православная уподобляет наши с вами души, обуреваемые волнами житейского моря, потопляемые грехами и уловляемые духовным зверем — диаволом...
И ушел, оставив всех в глубокой задумчивости.
Гурий пообещал, что завтра же продолжит рассказ о житии пророка Ионы, и все разошлись по своим каютам.
А ночью поднялся сильный ветер, и разразилась буря. Сильные волны бросали и наш корабль из стороны в сторону, так что он готов был уже разбиться.
Почти все участники дневной беседы нечаянно вновь оказались на палубе в ожидании приказа капитана корабля о действиях, кои им надлежит незамедлительно выполнить для собственного же спасения.
Естественно, что рассказ о буре и об Ионе, на которого выпал жребий, не мог не подвигнуть к каким-либо умозаключениям встревоженных пассажиров. И когда очередная волна хлынула на палубу, народ православный словно понесло.
Тогда-то и раздался голос  монаха Гурия, гремевший так, что местами перекрывал шум бушующих волн.
— Что запричитали, богомольцы? Еще не успели оторваться от Святой земли, а уже ропщете... Ветер, видите ли, не унимается. Так молитесь. Вставайте на колени и просите Бога...
— А может быть, Ему тоже нужна чья-то жертва? — робко спросил адвокат Хватов и сам же ужаснулся возможным последствиям сказанного, увидев брошенный на него бешеный взгляд Гурия, очевидно, убоявшегося, что он сам и может стать той самой жертвой.
— Кто же из нас нагрешил более? — спросил, иронично улыбаясь и обводя взглядом застывшую толпу, художник Жилкин. — Кого из нас не хочет принимать родная земля?
И все взгляды снова обратились в сторону дородного монаха.
— Что смотрите? Меня сожрать хотите? Накося вам, выкусите, — и показал всем кукиш.
Богомолки, что были на палубе, крестясь, о чем-то защебетали.
Новая волна ударила в борт, и корабль даже крякнул от такой неожиданности. Казалось, что еще минута,  и он лопнет, развалится на части.
То, что ранее еще можно было назвать если не монолитом, сцементированным на единстве веры и любви к родному Отечеству, то хотя бы каким-то содружеством родственных душ, вмиг, словно ртуть, разбилось на сотни капелек, каждая из которых вдруг перестала признавать духовное родство с другой такой же каплею. И даже если они сталкивались паче чаяния, из-за очередного резкого крена корабля, то в испуге распадались на еще большее число человеческих недомолекул.
И вдруг раздался истеричный даже не крик, а более визг, очевидно, очень больной души.
— Гоголя за борт! —  закричала княгиня Долохова. — Он давно уже с бесами путается...
— Побойтесь Бога! — неожиданно для всех вступился художник Жилкин за Писателя.
— Нам-то, православным, что бояться? — не обратив на его слова  внимания, поддержала княгиню бойкая писательница Перевертышева. — Это же не мы свои души в обмен на писательский талант дьяволу заложили.
— Что же вы такое говорите, матушка? Николай Васильевич — это наша гордость... — хотел снять напряжение толпы доктор Бодров, но вышло наоборот.
Вперед выступила старуха-помещица Репнина. Обеспокоенная за свой груз, со всклоченной от порывов ветра прической и с клюкой в руках, что придавало ей не столько грозный, сколько комический облик, она, что было сил, закричала:
— Продал нас всех, как Иуда за тридцать сребреников. Писака! — и тут выдала такой неприличный пассаж, что приводить его дословно даже не смею. Видя к себе внимание со стороны обезумевшей от страха толпы, она уже не унималась. — Не иначе как бесы твоею ручонкой-то водили, когда ты свои пасквили писал. А теперь хотел на Святой земле грешки у Бога вымолить? Не вышло!
В это время доктор Бодров уже подошел к Долоховой, чтобы узнать, не нужна ли той какая-либо помощь.
— Не троньте меня, я здорова, — вновь заголосила княгиня. — Вот кто здесь сумасшедший. — И она указала перстом в сторону Писателя. — Вот его-то и надо снять с корабля, а то все из-за него погибнем... — выдавила она из последних сил и сломалась, как ломается тростник, колеблемый сильными порывами ветра.
— Да как же это можно, господа? — чуть ли не взмолился все тот же доктор Бодров. — Да разве же можно человека в такой шторм одного оставлять за бортом?
Гоголь уже сам смиренно подошел к одной из шлюпок.
Толпа стала медленно образовывать вокруг него кольцо. Кто-то успел обо всем доложить капитану, и он мгновенно оказался на палубе.
— Не сметь! — попытался он остановить толпу. — Не потерплю самосуда на корабле. Вверенной мне властью...
Но возвышающийся над ним  монах сзади чем-то сильно треснул капитана корабля по голове. Не иначе как своим золотым крестом. И капитан упал под ноги все той же толпы. И все снова устремились к Писателю.
Гоголь поднял правую руку и степенно перекрестился, а потом сказал:
— Ну,  вот вы сами и сняли с себя скроенные лукавым личины своей набожности. И если вы теперь посмотрите друг на друга, то увидите в себе всех тех, о ком я и писал все эти годы, — себя сущих...
— Да он же просто издевается над нами, неужели вы этого не понимаете? Он снова оскорбляет нас... — трагически продекламировала актриса Трепетова.
— Конечно, вы можете ссадить меня с судна, если действительно считаете, что после этого вам всем станет жить лучше, — говорил Гоголь, обращаясь к каждому с глазами, полными сострадательной христианской любви: — Я не только сам прощаю вам, но буду молить, чтобы и Господь простил вам то, что вы собираетесь сейчас сделать... Ибо вы действительно не ведаете, что творите...
— Учить нас вздумал! — выступил вперед с крестом в руках осмелевший от содеянного над капитаном монах Гурий. — Все не угомонишься, святоша хренов? Думаешь, ты только один такой печальник на всем белом свете? А мы лишь куклы безмозглые? Да я тебя сейчас анафеме...
Сначала два миловидных келейника Гурия, а затем и вся толпа, подхватив, взревела:
— Анафеме его... анафеме...
Я увидел, как несколько чьих-то услужливых, крепких и цепких рук уже вцепились в Писателя и даже приподняли тело Николая Васильевича, для того чтобы просто выбросить его за борт.  В этот-то момент и прогремел тот самый звонкий и хлесткий, словно удар Божьего бича, оглушительно-раскатистый гром, а вслед за ним молнией от небесных высей до самых волн нечто разомкнуло завесу черного мрака, сгустившуюся вокруг корабля. Руки ожесточившихся судий, находящихся в сей момент на палубе, от неожиданности такой потянулись было к своим нательным крестам. От самого горизонта в сторону нашего корабля начал перемещаться огненный светящийся столп неземного света, доходящий в своем сиянии до самых небес.
Неожиданно для всех, Гурий, взревев диким голосом и низко прижимаясь к самой палубе, чуть ли не на четвереньках стал отходить к задней корме корабля. И прежде чем он пропал с глаз, многие воочию увидели на его голове небольшие рога и даже рыжий мохнатый хвост, показавшийся из-под полы его рясы.
Те отчаянные, что в своем неведении все еще продолжали держать тело писателя, сами от такой неожиданности разомкнули свои руки, и Писатель стал падать в бушующее море. Однако волнение в тот же миг и прекратилось.
Нечто, подобное белым всполохам молний, мгновенно устремилось вслед за Николаем Васильевичем Гоголем. Не иначе, что сие и есть невидимые простому смертному ангелы небесные, посланные Творцом, чтобы спасти Писателя от падения в бездну и пронести на своих руках, дабы и его нога, подобно Спасителю, не преткнулась ни о камень, ни о воды...
И тут все от мала до велика увидели, как в сияющем блеске по воде и в сторону корабля движется Сама защитница сирых и обездоленных, немощных и гонимых — Матушка наша Пресвятая Богородица.
Все смолкли. Кто как мог, перекрестился, еще не веря своим глазам. Богомолки так просто упали на колени.  Но что более поразило остававшихся на палубе пассажиров, так это то, что навстречу Богородице — и также по водам — шел Писатель.
Еще мгновение, и счастливейший из смертных Николай Васильевич Гоголь вошел-таки в этот столь желанный и вымоленный им всей своей жизнью и писательским подвигом ореол слепящего и обволакивающего глаза света, исходящего от Пречистой. В тот же миг вокруг Богородицы образовалось белое облако, которое на наших же глазах вознеслось под небеса и пропало, словно его никогда и не было.
— Вот и вся некогда поведанная мне история того, что случилось в 1850 году во время одного паломничества на Святую землю, — сказал историк Ардашев.
— А как же тот корабль? — спросил батюшка Сергий.
— Думаю, — продолжал Дмитрий Виленович, — что он все так же болтается по бушующему морю, и мы никак не можем прибиться к какому-либо берегу. Также и с любимой нашей страной — Россией. И если вы спросите меня, как долго это будет еще продолжаться, то отвечу, что не ведаю. А вот вы, батюшка, как бы сами ответили  на ваш вопрос?
— Одно лишь знаю наверняка:  до тех самых пор, пока каждый человек, волею судеб, оказавшийся на землях Святой Руси, не примет в свое сердце Творца и не ответит на Его любовь своей искренней любовью и к Богу, и к земле-кормилице, и к ближнему своему. И лишь смирив себя этой христианской Любовью, он сможет пойти по морю, аки посуху... на встречу с самим собой, с землей-матушкой и с Господом Богом нашим Иисусом Христом.
— Последнее, — добавил Ардашев. — Историки справедливо утверждают, что именно по возвращении из паломничества по Святой земле Палестины Николай Васильевич Гоголь сжег второй том своей поэмы «Мертвые души». Но, думается мне, что сделал это не из-за якобы охватившего его «безумия», как считают некоторые, а лишь благодаря обретению им душевной Свободы в Православной Вере.
— Слава Тебе, Господи, Слава Тебе! — промолвил священник и они оба осенили себя крестным знамением.


УТРО СЛАВЫ РУССКОГО ФЛОТА
(1853 год от Р.Х.)

Знакомый нам уже профессор истории и краевед — Дмитрий Виленович Ардашев сидел у камина, глядя на то, как потрескивают, объятые жарким пламенем, и сгорают в жертвенном огне березовые поленья, смиренно отдавая свою живительную энергию, на наших глазах преображаемую в тепло и свет для того, кого Бог сотворил по Своему же образу и подобию, в кого вдунул живую душу.
«А имеет ли само сгорающее полено душу? — вдруг задумался ученый. — И что есть сей треск? Уж не молитвенный ли это шепот, подобный сгорающей церковной свече? И уж не слезы ли выступают на объятом огнем древе, помнящем о том, что именно на нем был некогда распят и Сам Сын Божий. Почему именно «древо» промыслительно выбрал Творец, дабы совершилось то, что совершилось и стало предметом дискуссии всего человечества, разделившегося с того дня на две половины, где одна приняла с любовью в свои сердца этот — ставший животворящим — Крест, а другая — отторгла, сжигая Его подобие огнем своей ненависти».
А вы сами в детстве разве не верили, что именно из такого же куска дерева некогда в Италии папа Карло выстругал деревянного мальчика по имени Пиноккио, названного у нас Буратино, который неведомым образом ожил и с которым потом произошли удивительные приключения?
Ардашев, думается мне, так и по сию пору верит. Или вы хотите сказать, что это всего лишь сказка? Пусть будет сказка! Но, по слову великого поэта А. С. Пушкина: «Сказка — ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок...»
Однако же размышления ученого были прерваны приходом уже знакомого нам молодого учителя истории одной из школ города — Павла Рюмина.
— Извините, что так поздно побеспокоил вас, Дмитрий Виленович,— начал он еще с порога. — Только уж до утра вытерпеть не смог бы.
— Что с вами случилось, дорогой мой коллега? — спросил его профессор.
— Вы не поверите... — взволнованно начал Рюмин.
— Отчего же? Рассказывайте, что вас так взволновало.
— Точнее, кто...
— И кто же?
— Теща...
Ученый улыбнулся.
— Успокойтесь, выпейте чашечку чая и все мне спокойно поведайте. Чем смогу — помогу!
И провел гостя в гостиную.
Когда учитель Рюмин выпил вторую чашку и немного успокоился, то Ардашев стал внимательно его слушать.
— Оказывается, теща моя родом из Питера, а в наш район приехала уже во время блокады. Якобы здесь, в деревне Касково, похоронена ее родня.
— И чем это смогло вас так взволновать?
— Все дело в письмах, которые она все эти годы у себя хранила.
— Чьи же это письма? — уже с интересом спросил ученый.
— Мичмана Колокольцова.
— Директора Обуховского оружейного завода?
— Нет! Другого Колокольцова — Олега Александровича — героя Синопского сражения.
— Неужели же контр-адмирала Колокольцова, что умер в 1891 году?
— Так точно!
— И о чем же поведали вам те письма, если вы их, конечно же, видели?
— Того, честно вам скажу, не ведаю... Поскольку с тещей у меня отношения, мягко говоря, сложные.
— Тогда прошу подробнее...
— Вчера вечером я полез на антресоли, чтобы достать болотные сапоги для рыбалки. Стул подо мною вдруг зашатался, и чтобы не упасть, я буквально завис на руках. Все кончилось тем, что я все ж таки рухнул на пол вместе со всем хозяйством, что на этих антресолях за многие годы она педантично складировала.
— Я так понимаю, что хозяйство то, как и сама квартира, принадлежит вашей теще? — уточнил Ардашев.
— Все верно! Ну так вот. Когда она вбежала в кухню, то я, продолжая лежать на полу, сделал вид, что нахожусь без сознания. Но ее это совершенно не обеспокоило. Она бросилась к этой куче забытых вещей и стала что-то искать. И нашла-таки некую допотопную железную шкатулку.
Да так была обрадована той находкой, что прижала ее к своей груди. Я даже подумал, что уж не прячет ли она в ней свои фамильные драгоценности...
— И что же было на самом деле в той коробке?
— Того я еще не ведал. И вот я открываю медленно глаза. Она видит, что я еще жив, и давай командовать.
— Рюмин, — кричит она мне. — Хватит валяться на полу, поднимайтесь и ставьте полку на место да раскладывайте все мое имущество, как было раньше.
— Так что же было в той шкатулке? — вновь переспросил учителя ученый краевед.
— Об этом я узнал чуть позже... — таинственным голосом отвечает тот.
— Я надеюсь, — неожиданно для Рюмина уточнил Ардашев, — что вы не обманом вызнавали ее содержимое?
И тут учитель потупился.
— Час от часу не легче, — расстроился Ардашев. — Вы же считаете себя интеллигентным человеком.
— Если бы вы только знали... — взволнованно начал молодой учитель.
— В таком случае и знать даже не хочу...
— Ну как же?
— Никак!
Они какое-то время молча пили чай. Рюмин все не уходил домой, искренне надеясь, что ученый простит его.
— Крымская война, — начал Ардашев, — если я не ошибаюсь, началась осенью 1853 года в ходе разгоревшегося дипломатического конфликта с Францией по вопросу контроля над церковью Рождества Христова в Вифлееме. Тогда же и Франция, и Англия, не желая впускать нас в Средиземноморье, встали на сторону турок. Второй же, а я так понимаю, и основной их целью было уничтожение русского Черноморского флота, а также отторжения у нас всего южного побережья. В связи с этим они возлагали особые надежды на десант с моря. Для чего из Стамбула в Батум и была направлена эскадра вице-адмирала Осман-паши... Что же было далее?
— Турецкий флот был неожиданно заблокирован эскадрой вице-адмирала Павла Степановича Нахимова... — продолжил Рюмин.
— Имевшего всего...
— Три корабля?!
— Именно так! — согласно кивает ученый и уже сам продолжает. — Но турки не решились тогда на прорыв из бухты и попросили для прорыва блокады помощи от англо-французского флота. А теперь продолжим наш экзамен...
И он снова к учителю истории Рюмину.
— Что предпринимает Нахимов?
— Дождавшись помощи из Севастополя, и уже с шестью линейными кораблями (612 орудий), он сам неожиданно нападает на турецкий флот.
— И было сие утро славы русского морского флота...
— 18 ноября 1853 года! — отвечает Рюмин.
— Пожалуй, по истории могу поставить вам «пять», но что же приключилось-таки с письмами вашей тещи — Агнессы Павловны, если не ошибаюсь?
— Слушайте же дальше. Когда в полдень мы с женой по заведенной в их доме традиции пили чай, она даже не вышла к нам в гостиную и продолжала сидеть в своей комнате. И вдруг жена моя слышит ее крик. Естественно, что она выскакивает из-за стола и бежит в спальню к своей матушке... А та в обмороке лежит на полу. И вокруг рассыпанные те самые письма, что она, вероятно, держала в своей коробчонке. Меня посылают вызвать скорую помощь, что я и делаю. Но в тот самый момент, когда в квартиру пришли врачи, мне, взял грех на душу, удалось-таки незаметно поднять с полу одно из писем.
— Прочитав которое, вы и поняли, что оно имеет отношение к Николаю Александровичу Колокольцову?
— Именно так! Сие письмо, молодого тогда мичмана, было обращено к его будущей жене.
— Я надеюсь, что вы положили то письмо туда, откуда вы его и взяли?
— Естественно...
— Не хватало еще, чтобы Агнесса Павловна обнаружила его пропажу, а то пришлось бы вновь вызывать для нее машину скорой помощи.
Вскоре Рюмин покинул дом ученого, предварительно договорившись, что Ардашев на днях обязательно придет к ним в гости. Что через несколько дней и случилось.

В воскресный вечер, с цветами в руках и с коробкой бисквитного торта Дмитрий Виленович переступил порог квартиры, где жил учитель Рюмин.
Агнесса Павловна встретила его приветливо, благо что помнила, как он на курсах усовершенствования учителей читал им лекции по истории.
— Неисповедимы пути Господни... Иначе, пожалуй, и не скажешь. Увидев вас, Дмитрий Виленович, на пороге своей квартиры, могу догадаться, что именно привело вас к древней старушенции.
И при этом посмотрела на Рюмина. Да так, что тот пошел красными пятнами.
— Я всегда считал и считаю, — начал Ардашев, — что личная переписка дело сугубо интимное и не подлежит перлюстрации, даже за давностью времен.
— Что же тогда привело вас ко мне? — спросила Агнесса Павловна.
— Искреннее желание извиниться за своего товарища и коллегу, — и добавил. — Простите его, Христа ради.
А после этого уже и вручил старушке цветы, а жене Рюмина — коробку с тортом.
— А теперь позвольте откланяться, дела ждут, — сказал он и склонился в поклоне.
На что старушка ответила:
— И даже не думайте, что я позволю вам улизнуть. Для начала мы испробуем на вас этот торт. А вдруг вы, пошатнувшись в своем рассудке и в погоне за этими письмами, задумали отравить всех нас. Как вам такой поворот дела, а? — и первая же рассмеялась.
После чего они пили чай, беседовали на самые разные и актуальные темы. И уже ближе к вечеру Агнесса Павловна сама принесла свою заветную железную коробочку с письмами.
— Это письма, адресованные моей прапрабабке. Она была той юной девушкой, с которой и подружился будущий герой Синопского сражения еще до того, как был призван в армию. А первая любовь, не мне вам об этом говорить, всегда самая сильная...
И взяла в руки одно из помеченных писем.
— Вас, очевидно, более интересует эта его часть, — поправив очки, она стала медленно читать. — «...Стремясь остановить дерзкую атаку адмирала Нахимова, Осман-паша велел стрелять не по палубам, а по рангоутам наших кораблей... А потому, летя поверху, турецкие ядра ломали нам реи, стеньги, калечили мачты, рвали фалы и ванты, дырявили паруса, что заметно затрудняло маневрирование судами. Но нам удалось-таки подойти к заданной линии неприятельских судов и, став на якоря, обрушить на врага всю мощь наших орудий. В это мгновение, я, пожалуй, впервые понял, что такое настоящий ад... Стоны раненых, воинственные крики с обеих сторон и умирающие на моих глазах товарищи. Но более всего оглушал рев, этакий звериный, жуткий рев тысяч орудий... Наши корабли стали нести потери. Раненым был и сам Нахимов... Должен сказать вам, что, натренированные англичанами, турки дрались очень храбро и искусно. И вот настал тот момент, который до сих пор стоит у меня перед глазами. Наш "Ростислав" едва не взлетел на воздух, когда у крюйт-камеры возник пожар. Как я оказался рядом, и сам уже не ведаю. Только слышу вдруг голос — сладостный такой, убаюкивающий: "Беги, — шепчет он мне, — спасайся, мичман, иначе ни за грош погибнешь..."»
И скажу вам честно, сударыня, что сделал было первый шаг к спасительному борту. И одновременно с этим понял, что если я брошу в сей час своих товарищей, то не смогу уже потом и спать-то спокойно. И еще вы... Лицо мне ваше вдруг отчетливо вспомнилось. И тогда, перекрестившись, бросился я в тот огонь...»
Тут Агнесса Павловна прервала чтение.
— Ну а все остальное прочитаете уже сами... — и передала железную коробочку Ардашеву.
Он принял сию драгоценность и поцеловал Агнессе Павловне руки.
И они снова пили чай.
— За самоотверженный тот подвиг, — рассказывал уже Дмитрий Виленович, — и спасение корабля «Ростислав» — Колокольцов был произведен в лейтенанты и награжден самим Нахимовым орденом Святого Георгия 4-й степени и Святого Владимира 4-й степени «За особое присутствие духа и отважность, оказанную во время боя». И далее, вместе с Нахимовым, участвовал уже в обороне Севастополя.
Нахимов тогда, как вы знаете, погиб, а вот молодой лейтенант Колокольцов, командуя батареей, был тяжело ранен и эвакуирован с поля боя, что и спасло ему жизнь.
— Если мне память не изменяет, — включился в разговор учитель Павел Рюмин, — за участие в обороне Севастополя Колокольцов был награжден еще и золотой саблей с надписью «За личную храбрость».
— Да, все так! — согласился с ним ученый. — Как бы хотелось, чтобы и наши дети знали и помнили своих земляков — героев Синопа и Севастополя.
И уже обратился к Агнессе Павловне.
— Так выходит, что вы являетесь прямой наследницей рода Колокольцовых?
— Выходит, что так. Мы ведь, живя всегда в Санкт-Петербурге, практически ничего не знали о родине своих предков. И только когда Николай Александрович в звании контр-адмирала в 1891 году умирал, то завещал нам похоронить его на Покровско-Тихомандрицком приходском кладбище, что мы и сделали. Так только и узнали мы о своей родине. Сюда же и сами перебрались уже во время блокады в годы Великой Отечественной войны 1941—1945 годов. Так места эти стали родными, близкими и хорошо знакомыми уже не только нам, но и нашим детям. Иногда мне даже кажется, что я и сама родилась здесь.
— Мне было очень приятно у вас, — сказал Ардашев, вставая из-за стола.
— И мне было приятно увидеть вас через столько лет.
— Если вы позволите, был бы рад пригласить вас на вечер, который мы хотим посвятить памяти Николая Александровича Колокольцова.
— С удовольствием принимаю ваше приглашение, — ответила Агнесса Павловна, улыбаясь. — Если, конечно же, доживу до этого дня.
— Хотелось бы надеяться, — искренне сказал в ответ Ардашев.
— На все воля Божия! — произнесла она и, слегка склонив голову, величественно покинула гостиную комнату.

Ардашеву даже показалось, что из гостиной вышла не Агнесса Павловна, а совсем еще юная девушка. Та, которой когда-то молодой мичман Николай Колокольцов писал после сражения свои письма о любви.


СВЯТАЯ ЛЮБОВЬ
(1864 год от Р.Х.)

     Когда батюшка Сергий  впервые приехал в Тверь, то первым делом пошел в краеведческий музей. Там он и увидел удивительный автопортрет крепостного художника Григория Сороки. Зная, что юноша был воспитан священником, будучи влюбленным в его живопись и теперь увидев этот автопортрет, он не поверил, что этот просветленный юноша ушел из жизни добровольно...
К тому, что произошло позже, можно относиться по-разному. Через некоторое время, проснувшись,  он почему-то в своих мыслях вернулся к полюбившемуся ему образу художника. А потом встал, оделся и, присев к столу, просто подробно записал некий поток мыслей. Что из этого получилось? Читайте...

Весна в усадьбе Островки, равно как и во всей России, в том году была ранняя, и первые листья плодовых деревьев своим тонким изяществом и нежностью многоликого цвета зелени радовали глаз.
Помещик Николай Петрович Милюков и недавно приехавший «аж из самого Парижу» адвокат Вязель возвращались с вечерней охоты. Они шли по пашне, освещаемые последними лучами уходящего за горизонт весеннего солнца. На боку Милюкова болталось несколько тушек подстреленных им вальдшнепов.
Все были довольны проведенным вечером, если бы только не одно но, что уже второй год не давало помещику покоя и что надлежало-таки исполнить, — вышедший указ императора Александра II о вольной для крестьян, отменявший крепостное право в России и, как утверждают историки, положивший начало капиталистической формации в стране.
Милюков и Вязель вели между собой негромкий и доверительный разговор.
— Что теперь будете делать? — спросил у помещика Вязель.
— Это вы снова о крестьянах? — ответил тот, на мгновение остановившись. — Поживем — увидим. Москва далеко... Пока-то все закрутится, пока-то сюда ревизоры понаедут да исполнение сего именного указа перепроверять станут, много воды утечет, да и лет, думаю, еще немало может пройти.
— Вы же знаете, о чем я вас спрашиваю, — продолжал Вязель.
— Не иначе как о Гришке Сороке, об ученике Венецианова...
Вязель подошел к Милюкову как можно ближе и доверительно сообщил:
— А я ведь отвез несколько его этюдов в Париж из тех, что вы мне передали при нашей последней встрече.
— И что же? — уже с интересом спросил адвоката помещик.
— Очень выгодно продал их там через подставных лиц.
— Под чьим же именем, если не секрет?
— Как работы неизвестного художника-самоучки.
— Хитер же ты, брат, однако...
— Ваша часть лежит в Парижском банке. При желании можете телеграфом получить подтверждение или перевести деньги в Москву.
— Значит, говоришь, неизвестный художник... — Милюков о чем-то задумался, даже молча прошел несколько метров, но вдруг остановился и, обернувшись к адвокату, негромко, но решительно сказал:
— Что же, пусть и впредь останется никому не известным... Хотя бы при своей жизни.
И быстрым шагом устремился к усадьбе, а Вязель поспешил за ним.
Вы, очевидно, помните, что первые шаги к отмене крепостного права были осуществлены еще Александром I в 1803 году, а в прибалтийских губерниях Российской империи (Эстляндии, Курляндии и Лифляндии) крепостное право было отменено аж в 1819 году.
И только в Центральной России ввиду несговорчивости большей части помещиков этот процесс искусственно затягивался. И даже подписанный в 1861 году уже Александром II Манифест, провозгласивший де-юре отмену крепостного права, де-факто еще несколько лет проходил всякого рода согласительные процедуры и местами даже вызвал крестьянские волнения, что заставило правительство принять меры предосторожности, вылившиеся не только в обращение Синода, но и в передислокацию войск на случай массовых беспорядков.
И теперь этот огонек народного недовольства, противления собственным помещикам, а значит, и власти докатился до Тверской губернии. Накануне пришло сообщение о брожении крестьянских умов в Дубровской усадьбе.
Обе дочери Милюкова с матушкой и своими мужьями уже терпеливо ждали Николая Петровича за вечерним столом. Старшая дочь Лидия, как известно, была замужем за полицейским ротмистром Сафоновым.
Все сидели перед уже накрытым столом молча, не дотрагиваясь до еды, словно в некоем оцепенении, ожидая возвращения Милюкова с охоты.
Сегодня они должны были выслушать его решение о возможном их временном отъезде в Петербург в связи с известными всем событиями, всколыхнувшими губернию и вылившимися на них, словно ледяная вода из ушата.
Чур — через распахнутое окно вместе с порывами свежего весеннего ветра донесся лай вернувшихся охотничьих собак и людской гомон нескольких крепостных, встречающих помещика у крыльца.
— Отец-кормилец, как же мы теперь жить-то станем? — спросил, обращаясь к помещику, один из них — тот, кого звали Силин.
— Как жили, так жить и далее будем, как отцы и деды наши. Почитай, не глупее нас с вами были, — отвечает им настороженный сходом крестьян Милюков. — Или ты тоже хочешь, чтобы я тебе вольную дал? Ну, дам, предположим, я каждому из вас вольную. Ну и куда вы с ней потом сунетесь, без земли-то? Если только за Урал или к басурманам...
— Твоя правда... — соглашается с ним Силин и снова обращается к помещику: — А что, в документе том про землю, чтобы дать ее крестьянам в пользование, ничего более не сказано?
— Будто вы не знаете, что у нас те, кто законы пишет, на земле никогда не работали. Они до сих пор считают, что хлеб на деревьях растет.
Крестьяне, согласно кивая головами, засмеялись.
— Ну, ступайте же по своим домам от греха подальше. Хотя... — и тут он обращается к вышедшему ему навстречу управляющему Хохрякову. — Вынеси-ка им, Вася, всем по чарке доброго вина. Пусть выпьют сегодня за здоровье Государя Императора. И дай Бог ему многая лета...
Мужики загалдели, а помещик стал подниматься на крыльцо.
По гостиной, словно волна, прошел слух о возвращении помещика с охоты. При входе в столовую залу хозяина усадьбы вместе с адвокатом все встали. Пока Вязель целовал руку супруге помещика, Милюков уже успел рассмотреть все, что выставили сегодня на стол. И даже вкусил ложку наваристого борща. Остался доволен и хотел было придвинуть к себе всю супницу, как супруга нежно заметила, что надо бы прочитать молитву перед вкушением пищи.
— Только не тяните, — начал Милюков, продолжая вылавливать из супницы крупные куски мяса и складывать их в свою тарелку. — Мы за день так уходились...
— Отче наш... — тихо зазвучали в зале слова молитвы.
После нее все сели и начали ужинать.
— Вы ведь только из Москвы? — начала неторопливый разговор супруга Милюкова, обращаясь к Вязелю. — И как там?
— Это, матушка, смотря что вас интересует, — ответил адвокат, отложив в сторону столовые приборы. — Времена нынче настали какие-то сумасшедшие. Вот, казалось бы, умнейшие люди, а и те вдруг наделали глупостей с этим манифестом. А сие вносит в души простого люда беспокойство, отсюда мятеж помыслов, ипохондрия и всяческие прочие разрушительные тенденции.
— Вот и я очень обеспокоена, — в ответ адвокату молвила она. — Как-то уж все стало вдруг шатко, неверно, и за завтрашний день нельзя теперь ручаться.
Свое слово вставил и Вязель.
— Помнится, прочитал я где-то, что сие состояние подобно кораблю, что плыл-де себе по морским просторам, имея кем-то изначально проложенный для него курс, но вдруг, охваченный полным штилем и из-за растерянности капитана, остановился посреди неподвижного моря. И лишь несуразно покачиваясь, стоит на одном и том же месте, вызывает у пассажиров естественную и неумеренную тошноту...
Милюков громко рассмеялся такому удачно-образному сравнению адвоката с ситуацией, которая сложилась в стране.
— Если позволите... — вступил в разговор и ротмистр Сафонов, — многие благородные люди и высшие чины искренне считают, что именно западное вольнодумство привело страну к погибели. Но безотрадность служебного поприща, поголовное взяточничество, казнокрадство уже заставляют многих задумываться о необходимости перемен.
— Перемены очевидны и крайне необходимы, — тут же поддержал его Вязель, — но вот только в каком направлении их осуществлять?
В это время в столовую вошел местный священник — батюшка Владимир. Он расцеловался с Милюковым и, благословив матушку, сел рядом с ней на приготовленное ему место.
— О чем идет спор? — спросил присутствующих священник.
— В какой раз натыкаемся на одни и те же грабли, святой отец, — ответил за всех Милюков. — Пытаюсь вот им доказать, что люди, рожденные для понукания и всю жизнь слышащие лишь свист хлыста погонщика, никогда не воспарят в небо...
— Отец, — вмешалась тут Лидия, — это жестоко. И потом, это смотря что понимать под «воспарением в небо». Душа человеческая...
— Не перебивай, дочка! А то, что касается церкви, раз уж ты заговорила о душе, да не при батюшке будет сказано... И все-таки... Если бы не церковь как оплот самодержавия, как некая государственная структурная система, то Россия уже давно пожинала бы плоды какого-нибудь стихийного бунта.
— Кстати, — заметил вдруг Вязель, явно желая переменить тему разговора, — я ведь кроме Парижа побывал еще и в Риме, что нынче стал настоящей Меккой для наших художников. Иванов, Брюллов, Тон... Кто только не восхищался пьянящим воздухом Италии!
— А что же на родной-то земле им всласть не пишется? — спросил Вязеля батюшка Владимир.
— Религиозные сюжеты, которые были положены в основу таких картин, как «Последний день Помпеи» Брюллова и «Явление Христа народу» Иванова, предполагали и определенный типаж используемых ими натурщиков, — пытался возразить Вязель.
— Странно, а мне почему-то казалось, что данный типаж уже давно и довольно удачно прижился и в России, — сказал священник и, чтобы скрыть улыбку, склонился над тарелкой с борщом.
— Не будем об этом! — сказал тут же Милюков, подливая себе вслед за священником понравившийся ему борщ. — Кстати, возвращаясь к сказанному. Виделся я с некоторыми нашими поэтами и прочими писаками за границей. Полжизни тратят на то, чтобы найти средства к своему существованию, унижаются ради скудного пансиона, а как получат какие-то деньги, так вмиг хвост, словно павлины, распушат и не заметят, как все и спустят... Ну да это не в осуждение...
И тут в разговор снова вступил батюшка Владимир.
— За границей, говорите? Любопытно. И в этой связи вот ведь что я подметил. Пока художник, подобно библейскому пророку, не признан в родном отечестве, пока он творит в своей каморке где-нибудь на чердаке или, как наш Гриша, в оранжерее, то есть для себя и для своей души или, что точнее, для выражения своей Божественной сущности, — он счастлив и гармоничен. Написанная им картина, равно как и чья-то повесть или стихотворение, живут отчасти оттого, что художник вложил в них частичку своей души, а значит, и Божественной энергии... Но как только он из тщеславия или по чрезмерной гордыне решится выставить что-то на продажу, то картины те, словно лишившись некой питательной среды, будто бы оторванные от материнской груди, в чужих стенах начинают медленно чахнуть, а вместе с ними гаснет и талант, и вскоре сам художник умирает.
— Странно такое определение услышать от вас, уважаемый отец Владимир, — с удивлением произносит Вязель и, уже в свою очередь, задает батюшке вопрос:
— А как же тогда быть с теми художниками, что занимаются храмовыми росписями?
— Да будет вам ведомо, что эти художники, — молвил в ответ батюшка Владимир, — как наделенные талантом от Творца, такими вот росписями церквей как бы свои долги Богу возвращают. Кстати сказать, Он и наделил их этими талантами, чтобы они в первую очередь Творца славили, а уже затем родное отечество и свой народ к Богу приводили. Если бы современная творческая богема понимала это предназначение художника, то мир, выраженный красками Его любви, был бы сегодня неузнаваем. Однако же они вместо Творца лишь себя пытаются выражать, а так как при этом еще и пребывают в уверенности, что произошли от обезьяны, то в результате мы имеем сегодня то, что имеем.
— Спасибо за вразумление. Теперь мне понятно, почему призвание и имя к настоящим художникам часто приходят лишь после их смерти, — и адвокат склонил свою голову перед священником, не заметив при этом, как Милюков бросил в его сторону недовольный взгляд.
И тут голос подала младшая дочка помещика Елизавета:
— Отец, мне казалось, что мы собрались сегодня по более важным вопросам...
— А ты бы крестилась, если что-то кажется! — зыкнул на нее отец.
Дочка умолкла, но явно с обидой на родителя.
В это время вошедший слуга доложил, что Григорий Сорока просит принять его.
— Принять просит? — взорвался помещик. — А кто он такой, чтобы мне его принимать? — и уже обращаясь к адвокату: — Научили их на свою голову вольнодумству. Уже, поди, забыл, что он еще мой крепостной!
— Успокойся, Николаша! — попыталась вступиться за Сороку жена Милюкова.
Да и священник укоризненно покачал головой.
— Может, мне его и за стол прикажете посадить? — не унимался Милюков, видя реакцию священника на свои слова.
— Придет время, уважаемый Николай Петрович, может быть, еще и посадите, — начал тихо священник. — У него талант к живописи от Бога. Это имя еще прогремит по всей России.
— Что же ты молчишь, сосед мой разлюбезный? — обратился тут Милюков к Вязелю за поддержкой. — Ты по заграницам много ездишь, надеюсь, в курсе всех тонкостей в такой сфере искусства, как живопись. И ты, как отец Владимир, считаешь, что наш Гришка талантлив?
— Способности у него, несомненно, есть... — осторожно начал адвокат. — Но нужно еще учиться и много работать.
— Ладно. Поговорили и забудем, — проговорил Милюков. — И прошу всех, не нужно при нем говорить о каких-то там его талантах. У парня и так голова, поди, уже кружится.
И, обернувшись к слуге, сказал, чтобы тот проводил Сороку в столовую залу.
В это же время поднялся и батюшка Владимир.
Увидев, что священник встал из-за стола, матушка засуетилась и, обратившись к священнику, робко вымолвила:
— Отец наш родной, а как же чай с вишневым вареньем?
Она еще пыталась удержать батюшку, одновременно понимая и то, что разговор с крепостным Сорокой может принять неприятный оборот и священник просто не желает становиться его невольным свидетелем.
— Судить и миловать — прерогатива Бога, вы уж не забывайте об этом, пожалуйста, — негромко молвил священник, обращаясь в первую очередь к Милюкову. — А все остальное пусть остается на вашей совести.
И вышел из залы.
Солнце уже село. Полумрак сглаживал возникшее напряжение. Слуги принесли и зажгли свечи. Женщины уже начали пить чай с вишневым вареньем, разложенным по розеткам.
Воспользовавшись уходом священника, ротмистр Сафонов и адвокат Вязель вышли покурить на открытую террасу.
В столовую залу вошел Григорий и, сделав несколько шагов, остановился у стола.
Этот сорокалетний мужчина выглядел, словно небесный цветок удивительно неземной красоты, что с какой-то неведомой нам целью был обронен Творцом на нашу грешную землю и поразил людей своей нежностью и утонченностью форм, как и все, что выпестовано Богом с любовью к своему созданию. Слезы, которые можно было бы принять за капли утренней росы, лежали на его ресницах, готовые вот-вот пролиться. Губы слегка дрожали, во всем облике чувствовалось некое волнение.
Милюков нарочно выдерживал паузу, не предлагая ему сесть и не начиная с ним разговора. И дождался-таки своего. Сорока начал этот разговор первым.
— Милостивый государь! — взволнованно вымолвил Григорий. — Старик Силин сказал мне, что вы не намерены давать вольную своим крестьянам. Возможно, что он что-то напутал или недослышал...
— Почему же, он все правильно понял и все верно изложил. И даже выпил со мною на радостях, что в его жизни в ближайшее время ничего кардинально не изменится. Но даже если бы он и захотел получить вольную, то для оформления документов, связанных с предоставлением этих самых прав, все одно пройдут месяцы канцелярской волокиты... А за это время «или шах умрет, или осел сдохнет», как говорится в восточной поговорке. Так что поживем — увидим. А ты пока ступай работать и не забывай ни своего места садовника, ни своего положения холопа.
— Вы не можете уже так поступать со мной. Согласно «Положению о дворовых людях», необходимые два года, что мне положено было оставаться в полной от вас зависимости, уже месяц как истекли...
— Да как смеешь ты учить меня? — помещик встал из-за стола. — Что ты о себе возомнил? Шиш мой вот, видишь? — и Милюков на обеих руках показал Сороке сложенные кукишем пальцы. — Шиш тебе, а не свободу. Власть здесь я. И пока жив, не бывать тому, чтобы из Москвы указывали, что мне со своими холопами делать. А теперь вон из моего дома. И не смей попадаться мне более на глаза, пока сам не призову...
— Да вы двурушник, милостивый государь! Накануне приезжающему в губернию лицу императорской свиты вы лично докладывали о том, что ваши крестьяне уже получили вольную и земельные наделы в полную свою собственность...
Последние слова крепостного художника слились с тревожным звоном колокольчика, оказавшегося в руках помещика и на звук которого в залу стремглав вбежали слуги во главе с управляющим Хохряковым.
— Взять его и в холодную, да под замок, на хлеб и воду до моего особого распоряжения! — кричит им разъяренный Милюков.
И дворовые, не дожидаясь повтора команды, уже крутят художнику его тонкие кисти, заламывают красивые руки, остужают голову и трепетную грудь корявыми кулаками, разбивая в кровь тонкие губы.
— Отец, останови их! Что они делают? — вскрикнула Лидия, поднявшись из-за стола.
Но ее голоса в азарте начавшейся борьбы и в желании выслужиться перед барином никто не слышит.
И вот Сороку уже волокут из столовой залы.
И в наступившей гнетущей тишине было слышно лишь, как жена Милюкова, опустив голову, механически продолжает помешивать сахар в своей чашке. Это мятущееся треньканье серебряной ложки по поверхности тонкой фарфоровой чашки еще более выдавало ее беспокойство случившимся и перемежевалось с выходящим из груди присвистом, возможно, возникшим от нечаянно лопнувшего какого-либо живительного сосуда.
И, вероятно, как неминуемая расплата за содеянное над невинным художником, был увиденный всеми мгновенно вскинувшийся на дыбки мощный огненный вал, что, пробившись через портьеры, высветил жуткими всполохами всю столовую залу усадьбы.
Все вскочили из-за стола и прильнули к окнам.
То горела барская конюшня. И когда молодцы, что вместе с помещиком спускали Сороку в холодный подпол и сажали под замок, поднялись наверх и бросились было тушить тот пожар, было уже поздно. От рухнувших балок гибли дорогие породистые кони.
Пожалуй, впервые за сотню лет ни один крестьянин не бросился тушить огонь и спасать барское добро, хотя и понимали, что лошади невиновны в том, что произошло не иначе как по попущению Божьему.
Дворовым с трудом удалось поймать одного вырвавшегося из пламени коня, и Милюков, даже не зайдя в дом, тут же ускакал на нем куда-то в ночь.
Григорий лежал на соломе в какой-то холодной и сырой клети, привинченный к стенам цепями. Возможно, что здесь барин когда-то содержал крупных зверей — волков или медведей, предназначенных для натаскивания на них охотничьих собак.
И вот теперь сюда брошен художник Сорока. Какое-то время избитый в кровь художник еще пытался размышлять.
«Почему судьба столь жестока по отношению ко мне? Что еще предстоит мне совершить и пережить, дабы достойно пронести по остатку своей жизни Тобою возложенный на меня крест? Не ведаю! И если ранее все было словно на ладони, все понимал, ощущал и даже видел, то теперь все враз отступило от меня, холод и страх обуяли сердце... За что все это, Господи? Где, в чем я нечаянно оступился и согрешил перед Тобой? Помоги сие понять, снова согрей Своей любовью мое израненное сердце... И прошу Тебя, не покидай меня».
После чего Григорий, очевидно, утомленный, сомкнул веки, и легкая, но тягучая дрема коснулась его лика, высветленного грустной луной, заползшей из любопытства в его клеть. Сон заполонили собой картинки из книги его памяти, связанной преимущественно с детством.
И вот в этой же холодной, рядом с находящимся на соломе и спящим Григорием, мы вдруг увидели Гришу совсем еще маленьким, в возрасте не более семи-девяти лет. Он беседовал с удивительно красивым юношей в белой одежде и с белыми, неописуемой красоты, крыльями — скорее всего, с ангелом.
— А Боженька еще помнит про меня? — спросил робко ребенок у ангела.
— Конечно, Он помнит каждое Свое создание, знает о каждом твоем шаге...
— Значит, — грустно молвил мальчик, — он видел, как я вчера без спросу у мамы залез на грядки и ел барскую клубнику?
— Конечно!
— И что мне теперь за это будет? Он накажет меня и поставит в угол на колени?
— Не знаю. Хотя, если бы Он так решил, то я бы первым слезно умолял Его, чтобы Он не наказывал тебя.
— Почему? Ведь я же взаправду совершил этот плохой поступок.
— Если ты сам понимаешь, что сделанное тобою есть грех, то это уже шаг к искреннему раскаянию и исправлению.
— Мама мне ничего не говорила про грех. Что это?
— Это нарушение вашего завета или договоренности с Творцом.
— Понимаю, это когда вопреки воле Бога Адам и Ева вкусили яблоко с Древа Познания добра и зла — так, кажется, говорил мне батюшка Владимир.
— Да! Он прав. Человек, к сожалению, очень многое делает вопреки своему же слову и, как следствие, себе же во вред.
— Ты можешь мне ответить на один вопрос?
— Задавай свой вопрос! — говорит мальчику ангел.
— Мне почему-то подумалось, что ты и сам знаешь, чего я хочу больше всего на свете.
— Знаю. Но тут очень важно, чтобы ты сам и вслух сказал об этом.
— То есть мне снова и самому нужно договориться с Боженькой? Понимаю. А ты думаешь, что я смогу докричаться до небес и Он меня услышит?
— Обязательно! Только вот кричать совсем не нужно, потому что Он здесь, рядом с нами и в каждом из нас.
От этих слов ангела мальчик даже невольно ощупал себя, и лишь найдя крест, успокоился и продолжил.
— Хорошо! — сказал он и снова, но уже тихо обратился к Богу. — Боженька, это даже не вопрос — это просьба. И у меня их целых три. Первая, очень главная: я прошу Тебя сделать так, чтобы никогда больше не умирали мои маленькие братики и сестрички, если, конечно, только в этом нет Твоей воли. Вторая моя просьба заключается в том, чтобы Ты помог моим родителям. Сделай так, чтобы они больше никогда не пили и только любили бы нас. И третья — последняя. Я прошу Тебя, научи меня рисовать так, как это делаешь только Ты. И чтобы нарисованные мною люди жили на нашей земле, чтобы птицы, которых я изображу, высоко летали и звонко пели, а крохотный ручей пусть журчит, пробивая себе путь к океану. Боженька, Ты ведь все это можешь! Правда? Ты слышишь меня?
Вместо ответа в тот же миг услышал оглушительной силы гром, что мог бы, пожалуй, пробудить и мертвого, а также увидел всполох молнии, вспарывающий нависшие над землей гнетущие облака аж до земли и высветивший усадьбу, застывшую вместе с ее обитателями в неком безмолвном и покорном ожидании.
От удара грома Григорий Сорока, вероятно, пробудился и поднял голову. И услышал, как за окном пошел сильный дождь.
Барин вернулся домой весь мокрый и злой. В залу снова принесли свечи, закуски. Открыли новые бутылки с вином. С кроватей подняли уже отходящих ко сну ротмистра Сафонова и адвоката Вязеля.
Мелькнул из-за приоткрытой двери лик жены Милюкова и растворился в темноте спящего дома.
Помещик держал совет.
— Утром приведут войска. Сейчас всем вам раздадут имеющееся в доме оружие, и я сам вас расставлю на посты.
Все слушали барина молча.
— Дворовые встанут со стороны улицы, — сказал Милюков, обращаясь к своему управляющему Хохрякову. — А уж вы, господа, — в доме у окон.
— Неужели они посмеют напасть на усадьбу? — спросил полицейский ротмистр Сафонов.
— Не знаю. Но поджог конюшни говорит о том, что они настроены решительно.
— Вы серьезно думаете, что вам поверят, будто поджог конюшни и гибель лошадей дело рук ваших крепостных? — спросил и при этом громко рыгнул уже порядком выпивший и оттого еле стоящий на ногах поднятый с кровати адвокат. — Ведь следствие нечаянно может установить и истинную причину сего пожара...
— Тебе бы лучше помолчать сейчас, — резко оборвал его помещик.
— Так это правда, Николай Петрович? — спросил помещика уже ротмистр Сафонов.
— Что, правда?
— То, что пожар — это дело рук ваших людей?
— Скажи мне, разлюбезный зятек, почему ты ничего не спрашиваешь о природе тех денег, что я тебе каждый месяц даю на карманные расходы и на которые ты неплохо, как я вижу, жируешь?
— Позвольте, Николай Петрович! — начал было Сафонов.
— Не позволю, особенно в моем доме. Знай свое место и помалкивай. Я и не таким зубы-то обламывал. — И уже обращаясь к Вязелю: — А все ты...
— Чем же я перед вами провинился, благодетель? — сказал и бухнулся в ноги Милюкова вмиг протрезвившийся адвокат.
— Пить надо было меньше да рот не открывать. Да вставай ты, смотреть противно. Эй, кто там есть, принесите еще вина...
Молния периодически высвечивала комнату жены помещика Милюкова, которая в этот поздний час сидела за небольшим столом в ореоле свеч и раскладывала карты.
В дверь постучали, и на пороге показалась ее дочь Лидия.
— Ты не спишь, мама? — спросила она, входя в ее спальню.
— Я уже давно по ночам не сплю... А вот почему ты не спишь в крепких объятиях своего молодого мужа?
— Я уже давно не сплю с ним.
— Что так? Может, что-то по мужской линии?
— С этим как раз все благополучно, если учесть, что он ни одной юбки не пропускает.
— Господи, тогда уж лучше бы он был болен...
— И тогда я смиренно сидела бы при нем как больничная сиделка? — тихо молвила дочь. — На кого гадаешь, мама?
— На тебя, естественно. Ты мне еще за столом не понравилась. Что у тебя с Гришкой? Только как на духу.
— Люблю я его. С первого дня нашей с ним встречи...
— Так уж с того дня, почитай, лет двадцать прошло...
— Вот все эти годы и люблю.
— Дуреха! Нашла в кого влюбиться. Мало за тобой знатных ухажеров бегало. Один Митенька Шульгин чего стоил. Из самого Петербурга ради тебя специально приезжал.
Она продолжает раскладывать карты.
— А не ты ли с ним в беседке целовалась? — спросила Лидия у матери.
— И это-то ты знаешь? — сказала мать и задумалась, вспомнив, очевидно, те поистине упоительные минуты увлечения молодым повесой.
— Сама видела...
— Был тот грех, дочка, что скрывать.
— А как же папа?
— Кто бы мне в молодости тогда подсказал, что никак нельзя влюбляться в женатых и ветреных мужчин. Но как, стервец, был собою хорош...
И вдруг увидев нечто в карточном раскладе, внезапно умолкла и даже немного изменилась в лице.
— Что там, мама?
— Чья-то смерть стоит у нас на пороге.
Женщина внимательно посмотрела на свою дочь.
— Уехать бы тебе срочно, сладкая ты моя. Чует мое сердце, что быть большой беде.
— Это ты о Грише?
— О тебе, солнышко мое, о тебе.
Григорий Сорока не спал и вспоминал то, как он начал впервые рисовать. Сначала углем на стене, что всегда был в достатке в помещичьем доме, где, почитай, круглый год если и не топили, то хотя бы периодически протапливали печки. Потом мелом на полу. Иногда ему удавалось достать огрызок простого карандаша и кусочек настоящей белой бумаги. Как же он был счастлив в такие моменты!
И тогда он с упоением запечатлевал на бумаге нечто, что потом назовут его первыми этюдами, простыми и искренними и часто являвшимися лишь прелюдией или фрагментом чего-то большого и светлого, что еще только зарождалось тогда в замыслах будущего художника.
В холодной неожиданно отворилась дверь, и к Григорию вошел невысокий седенький старичок.
— Кто вы? — спросил, приподнявшись с пола, Григорий, вглядываясь в вошедшего в склеп белоголового старика.
— Неужели ты меня не узнаешь, сынок? — негромко промолвил старик-художник.
— Узнаю, а оттого и спрашиваю вас в очередной раз: кто вы? Уж не дух ли самого Алексея Гавриловича Венецианова?
— Да уж точно, что не тень отца Гамлета...
— Но ведь вы погибли. Мы вас похоронили. Я сам насыпал немного земли на могильный холмик...
— Все верно, Гриша! Так все и было, — тихо ответил тот.
— И все же вы мне не ответили... — настаивал Григорий.
— Да я и сам бы никому не поверил, если бы мне кто-то сказал, что с того света можно возвращаться.
— С того света? Значит, он все же есть? — уже более заинтересованно молвил Сорока. — И каково же вам там?
— Тяжело... Это напоминает некое великое стояние множества народа... и в полной, кромешной тьме...
— Во тьме?
— Ну да, ведь многие из нас сами публично отказались от Творца, подвергая обструкции Божественное происхождение мира и человека. Что посеяли, то теперь, очевидно, и пожинаем.
— Предположим. Но как же вам удалось...
— Появиться перед вами?
— Да!
— Да по вашей же воле, милейший.
— Не понял... Объяснитесь, Христа ради, что вы имеете в виду.
— В вашей жизни, молодой человек, есть один нераскаянный грех, который, очевидно, гнетет вас и в котором вы хотели бы покаяться перед вашим скорым отшествием в мир иной... Вот апостол Петр и отпустил меня ненадолго на землю.
— Насчет отшествия, как вы говорите, ничего не ведаю, но вот грех один действительно хотел бы вам открыть.
— Слушаю тебя, сынок.
— Помните, вы часто замечали, что у вас стали куда-то пропадать краски.
— Действительно, вспоминаю.
— Так вот — это я, я тогда их у вас по молодости воровал... Рисовать учился тайком от вас.
— Я догадывался.
— Простите меня за этот подлый поступок.
— Прощаю... Ибо не вижу в этом поступке злого начала. Но прости и ты меня. Не иначе как бес меня тогда попутал.
— А вас-то за что же?
— Не знаю, как и сказать тебе. Признаться бы тебе должен...
— Хотите, я сам помогу вам...
— Попробуй.
— Мне думается, что вы не смогли мне простить еще и то, что я вскоре превзошел вас в искусстве живописи.
— И тут твоя правда. Мне бы гордиться таким учеником, а я злобу на тебя в своем сердце затаил. И ты даже не поверишь, — тут Венецианов сделал паузу и вдруг опустился перед Сорокой на колени. — Ведь это я отговорил Милюкова дать тебе вольную.
Сказал и замолчал.
Григорий захотел поднять старика с колен, да он бесплотным оказался.
— Мне ведь явлено все еще во сне было. Некто в одежде странника предупреждал меня, что я в отношении тебя неправильно поступаю. Да только я не поверил ему. За тот грех, думается мне, такую страшную смерть тогда и принял... А потому снова тебя прошу. Прости меня, дурака старого, Христа ради...
— Бог вас простит, Алексей Гаврилович... — в задумчивости ответил Григорий.
— И на том спасибо! — сказал Венецианов.
Образ его или нечто иное, с чем столкнулся в сей час Григорий Сорока, вдруг изменился, стал более просветленным и даже невесомым, что ли, и от нечаянного воздушного потока вдруг словно бы растекся и неожиданно исчез, словно его никогда и не было в том холодном склепе рядом с Гришей.
А что же случилось с художником Венециановым, спросите вы меня? Зимой 1847 года по заказу одной тверской церкви делал он иконный образ Пресвятой Троицы. Работал не спеша, жил в относительном достатке и даже стал уже забывать о своем ученике. Однако же, как это часто бывает, Господь Сам ему о Григории напомнил. В тот день он собрался отвезти в Тверь законченные эскизы будущей иконы. Лошади бежали быстро, но при спуске с крутой горы у Поддубья вдруг понесли. Поговаривают, что кучер Агап бросил тогда вожжи и, спасая свою жизнь, вывалился из тех саней. Венецианов подхватил вожжи, надеясь, что управится с разгоряченными лошадьми, но не тут-то было. От резкого толчка об ухаб его самого выбросило из саней на дорогу, и далее лошади несли его уже по дороге. Так и влетел он вслед за тройкой в усадебные ворота. Там же на снегу и умер...
И умер он, как вы теперь понимаете, не только не в своей постели, но и без должного покаяния и сопутствующего причащения Святыми Дарами. Могу сказать лишь одно — ничего в этой жизни не бывает случайным, и даже за то предательство, как мне думается, пришлось ему тогда заплатить.  И вот ведь что любопытно: разбился-то он как раз о столб ворот усадьбы нашего общего с вами знакомого — помещика Милюкова. Такая вот, брат, пренеприятная с ним, но назидательная для каждого из нас история тогда произошла.
А Лидия в ту ночь дождалась возвращения своего мужа, ротмистра Сафонова и, когда тот шел в свою половину, вышла к нему навстречу.
— Почему ты не спишь, ведь уже очень поздно? — спросил он у жены.
— Об этом же я могла спросить у тебя, — спокойно ответила она.
— Твой отец хочет, чтобы мы не спали всю ночь и охраняли усадьбу.
— От кого? От тех, кто все эти годы нас кормил, нянчил, делал нам игрушки и учил жизни?
— Не знаю. Вязель допился до того, что проговорился о том, что твой отец сам поджег конюшню...
— Не исключаю и этого. Не случайно же он заранее застраховал всех своих скаковых лошадей, да и саму усадьбу. Для этих целей здесь до сих пор и находится этот адвокат.
— Теперь многое становится понятным. Осталось лишь дожить до утра.
— Что будет утром? — уже с тревогой спросила его Лидия.
— Придут войска. Зачинщиков арестуют и, возможно, направят в Сибирь. И тогда поджог конюшни и гибель лошадей автоматически спишут на крепостных крестьян.
— У меня есть к тебе одна просьба, — обратилась Лидия к мужу.
— Именно сейчас?
— Да, утром может быть уже поздно.
— И что ты хочешь? — спросил он.
— Мне нужно попрощаться с нашим крепостным Григорием Сорокой.
— Ты свободна поступать и делать то, что считаешь нужным.
— И все-таки. Пока мы с тобой перед Богом повенчаны, я, как твоя жена, прошу тебя об этой милости.
— А если я тебе откажу в твоей просьбе?
— Ты заставишь меня взять грех, который, возможно, мне уже никогда не удастся отмолить в этой жизни.
— Ты говоришь так, как будто от этой встречи зависит вся твоя дальнейшая судьба.
— Возможно, что это и так.
— Выходит, что ты... любишь его?
— Выходит... — тихо произнесла Лидия.
— И как давно длится ваша связь?
— Люблю с самого детства, а вот какой-либо связи нет и никогда не было.
Ротмистр задумался, услышав столь откровенное признание своей жены.
— За меня и за наш брак ты можешь не тревожиться, — спокойно продолжила Лидия. — Согласно завещанию, в случае смерти отца именно мне передается имение и все состояние батюшки.
— А как же твоя младшая сестра?
— Когда ее выдавали замуж, это условие было оговорено в особом договоре. У моего отца в трех браках, до его женитьбы на моей матушке, детей вообще не было... Ну да это к моей просьбе никак не относится. Знай же, что изменять тебе я не собираюсь. Постараюсь и далее достойно нести сей крест. А теперь позволь мне всего лишь попрощаться с ним.
И, склонив голову, уже не дожидаясь ответа, прошла мимо мужа, чтобы спуститься в холодную, где был заперт Григорий.
Помещик Милюков спал прямо за столом.
Протрезвевший Вязель дожидался возвращения с обхода постов управляющего Хохрякова. Протрезвевший? А был ли он вообще пьян? И случайно ли он проговорился поручику о том, что барин сам-де устроил поджог своей конюшни? Очень любопытно. И вот теперь его ожидание управляющего...
— Присаживайся, дружок, — сказал он Хохрякову, наливая ему полный стакан вина.
Управляющий, зная, что ему не положено есть и пить за барским столом, взглянул в сторону спящего помещика.
— Спит как сурок. Так что, Василий, не бойся. Всю ночь на улице... — и чуть ли не сам влил стакан в рот Хохрякова.
— Ой, боюсь, как бы барин дров не наломал, как бы он нас всех под каторгу не подвел, — вновь исподволь начал свой разговор адвокат.
— Так вы бы ему посоветовали, что делать, что говорить, — отвечал уже что-то жующий Василий.
— Так не слушает он меня. Особенно если выпьет.
— Это правда!
— Я вот что думаю... Помощь мне твоя в одном важном деле, возможно, потребуется, — говорит Вязель управляющему, наливая второй стакан вина.
— Я завсегда готов.
— Ты пей, пей, не робей. Мы с тобой, брат, еще и шампанское вскоре пить будем. Ты меня держись, не пропадем.
— Так в чем помощь моя нужна?
— Ты картинки все Гришки Сороки мог бы собрать в одном каком-либо укромном и надежном месте, а то вдруг ненароком какой пожар...
— Если барин скажет...
— Я тебе это говорю. С каждой доски, с каждого холста по десятке получишь.
— А он сам-то, что — добром не дает?
— Самого завтра, может быть, в Сибирь в кандалах отправят. Хотя лучше бы уж сразу на погост.
И наливает управляющему третий стакан.
— Почто так?
— Барина нашего выдать грозится, обещался губернатору на него донести.
— Иуда! Барин его, как сына... Как с торбой писаной с ним возится.
— Вот и я говорю. Не дай Бог отпустят его солдатики, беды всем не миновать. И барину, и мне, и тебе — всем мало не покажется...
И Хохряков всерьез задумался над услышанным.
А Лидия Милюкова в это время уже спустилась в холодную к Григорию Сороке.
— Вы? Зачем вы здесь? — вставая и испытывая волнение, спросил Григорий у Лидии Милюковой.
— Хотела вас увидеть, возможно, что и попрощаться. Муж сказал, что к утру сюда приведут войска. В лучшем случае вас арестуют и пошлют на каторгу.
— Бог с ней, с этой каторгой. Вы расскажите лучше, как вам живется, как муж, не обижает ли он вас?
— Спасибо, все благополучно.
— Неправда!
— Да как вы смеете?
— Смею. Ваши глаза, сама фигура, жесты, само существо ваше выражают глубокое разочарование в сей жизни.
Григорий какое-то время внимательно всматривался в ее глаза, а потом, взяв за руки, подвел к окошку, через которое высвечивала луна.
— Он изменяет вам? Да как же он смеет изменять вам! Это все равно, что предать саму любовь и Богом освященный ваш союз!
— Не надо об этом. Может быть, в этом и заключался Божий промысел, чтобы мы жили с ним порознь...
— Столько лет?
— Сколько?
— С того самого дня, как вы первый раз пришли, чтобы позировать мне для своего портрета... И с того момента, как показали мне свой язык...
— Что я вам показала? — улыбаясь, переспросила его Лидия.
— Как будто бы вы сами не помните? — улыбнулся в ответ художник.
— Не помню... Помню лишь ваши глаза.
— Лидия, цветочек вы мой аленький, — начал Сорока. — Ведали бы вы, как я вас любил, да и по сей день люблю только вас.
— Грех-то какой даже и говорить такое. У вас же жена, дети...
— Сие по долгу чести токмо.
— Не понимаю. Ведь я же, если вы помните, была крестной матерью у вашего первенца.
— Се был не мой первенец, а батюшки вашего — Николая Петровича, который обманом взял свою крепостную Александру. Она как поняла, что в положении, да и барин в ее сторону смотреть перестал, то уже и руки на себя наложить хотела. Вот я и взял ее с будущим ребеночком, словно бы он был от меня. Батюшка ваш и второй раз ее обманул, пообещав после замужества дать ей вольную.
— А как же тогда остальные ваши детки?
— То малые чада младшего брата моего, которых мы приняли в свой дом для сохранения их до возрастания после его неожиданной смерти по болезни.
— Так выходит, что Александра Нестерова и не жена вам даже?
— Более сестра...
— Разве же такое еще возможно? — недоверчиво переспросила его молодая женщина.
— Возможно, радость моя, — отвечал Григорий, целуя ей руки. — Родовое гнездо всегда сообща кормилось, — объяснил он ей свое положение. — Кто побольше, тот за младшими всегда присматривал, а старший брат заместо отца в случае его гибели становился. Он и кормильцем, и защитником для всех был. Так и со мной было.
А главное, что я, открыв для себя любящего Бога и его единородного Сына — Господа и Бога нашего Иисуса Христа, всею душой прилепился к Нему великой любовью и всего себя посвятил Ему.
Другими глазами взглянула теперь Лидия на Григория. За застенчивостью его открылась ей вдруг душа его — тонкая и ранимая, а за робостью и стеснением — сердце, шибко любящее весь мир и его Творца.
И ранняя любовь к нему вновь с небывалой силой вспыхнула в ее груди.
— Позвольте мне поцеловать вас, родной и любимый вы мой человек, — сказала Лидия. — И как бы далее ни сложились наши судьбы, я сохраню сей поцелуй на своих губах на всю оставшуюся жизнь.
Она первая обвила его голову своими руками и нежно прикоснулась своими губами к его губам.
И они застыли в этом своем единственном за всю их жизнь поцелуе, который оказался дороже всех наших теперешних слов о любви.
Той самой любви, которая знаменуется для нынешних супругов лишь толщиной наличности в кошельке, а сам брак, лишенный христианского начала и Божественной сущности, является не более как связывающей нас цепочкой определенной толщины и длины, дабы не дать разбежаться на следующий же день после свадьбы, а своей позолотой усыпляющей нашу совесть фальшивыми догмами о свободе нравственности и любви.
Поутру в усадьбу вошла рота солдат.
Мужиков хватали, вытаскивая из постелей, и без разбору запихивали в амбар.
Когда помещик Милюков завтракал, вошедший в столовую залу командир солдатской роты доложил:
— Арестовано 38 крестьян разного возраста. Какие будут приказания?
— Расстрелять зачинщиков, чтобы неповадно было! — грозно рявкнул ему в ответ Милюков.
— Нельзя-с! — вступает в разговор сидевший с ним за одним столом ротмистр Сафонов. — Указ императора не дозволяет более чем через порку...
— Тогда выпороть всех, да так, чтобы сесть было нельзя, чтобы на всю жизнь им эта порка запомнилась, — зло промолвил помещик.
— И Сороку? — неожиданно спросил у Милюкова адвокат Вязель.
— Нет! Но и выпускать его уже нельзя. Он, как та птичка, что из клетки выпорхнула, свободу уже почувствовал... Его теперь ничто не остановит. Он может и до губернатора со своей правдой дойти. Да что до губернатора... До самого!.. А надо бы как-то остановить...
Вязель делает легкий кивок управляющему, и тот подходит к помещику.
— Что тебе? — спрашивает его Милюков.
Хохряков тихо шепчет ему в самое ухо:
— Доверьтесь мне, барин, все в лучшем виде будет.
Помещик задумывается и молча согласно кивает ему головой.
Как сказал Хохряков, так и сделали. Ворвались мужики гуртом в холодную, навалились на спящего Григория. Словно спелую вишню, облапили его тело крепкие мужицкие руки. Рвут на нем одежду, тянутся к самому горлу. Вот уже и кровь выступила на белой рубахе, словно следы от нечаянно раздавленных тех зрелых ягод.
Хотя, как я понимаю, в этом преднамеренном акте не было ничего неожиданного. Барин велел — вот и весь сказ. Прикажет, что на суде отвечать, то и скажет мужик, привыкший гнуть спину.
А чтобы совесть не теребила и покойничек по ночам не снился, то крепко изначала напоили всех тех убивцев.
Потому и не помнили они поутру, как стягивали петлю на молодой шее художника, как перебрасывали веревку через перекладину, как крикнул в последний раз гениальный художник:
— Прости меня, народ православный! И ты, Господи, прости им сей грех, ибо не ведают они, что творят...
Мужики, не поднимая голов от содеянной подлости, крепко держали Сороку за ноги, дожидаясь конца агонии.
Утром батюшке Владимиру сказали, что Гришка сам в петлю залез, и тот не мог, не имел права предавать Сороку земле по православному обычаю.
И закопали его дворовые мужики по приказу помещика поодаль от деревенского погоста — там, где издревле хоронили наложивших на себя руки, чтобы поскорее забыть, что жил некогда на свете такой человек и такой художник.
Но это еще не все. Буквально на следующий день новая беда коснулась уже и самих жителей усадьбы Островки.
Мертвой в своей кровати обнаружилась дочка помещика — Лидия Милюкова. Что-то она тогда, сердешная, выпила, чтобы хотя бы на том свете оказаться рядом с Гришей Сорокой, в которого влюбилась своей первой и самой сильной любовью еще с детских лет. А может быть, просто не выдержало хрупкое и любящее ее сердце.
Поговаривали даже в народе, что после официального предания ее тела земле и отъезда Милюковых в Петербург батюшка Владимир якобы на свой страх и риск сделал незаконное перезахоронение, поместив любящих птенчиков в одну могилу.
Быль сие или небыль — того не ведаю. Но думаю, что души наших удомельских Ромео и Джульетты — Григория Сороки и Лидии Милюковой — соединились где-то там, в Раю или в каком-то ином, неведомом нам еще месте, что Богом было специально обустроено для этой трогательной и любящей пары.

Через несколько лет на художественной выставке в Париже батюшке Владимиру случайно довелось увидеть картины, в которых он сразу же узнал работы крепостного художника и своего крестника — Григория Сороки.
Весь город был тогда очарован полотнами неизвестного крестьянского самородка. Так как у священника имелось несколько этюдов, подаренных ему еще при жизни самим художником, то при должной смелости и настойчивости отцу Владимиру удалось-таки доказать авторство художника Сороки на выставленные картины и добиться его признания в художественных кругах. Это была уже дань памяти талантливому художнику, давно ставшему для него близким и родным человеком.
Адвокат Вязель, как оказалось, выставивший эти работы Сороки на выставке как безымянные, грозился священнику поначалу штрафом да судом, но, видно, кто-то его вразумил, и он в срочном порядке покинул французскую столицу и более там никогда не показывался.
И вот что еще сказал батюшка Владимир тогда на открытии в России первой выставки работ крепостного художника Григория Сороки.
— Необычайно одаренным был сей юноша, как я понимаю, я бы даже сказал — не иначе как художник сей особой милостью Божию был отмечен. Насколько я знаю, сызмальства без образования творил, по одному только лишь вдохновению... Таких на Руси единицы. А то ведь в России слух распустили, что Григорий падшим человеком был, то бишь пьяницей, через что и руки на себя наложил... Все брешут те псы цепные. Не любо им, понимаешь, что простой русский мужик, без образования и протекции, такие творческие вершины сам одолеть смог. И не ведают они того, что Божественная Любовь водила его кистью, помогая уже всем нам, соприкоснувшись с этими удивительными полотнами, воспарять в небеса и, окинув с запредельной высоты всю землю, увидеть своими глазами и понять: до чего же ты хороша, матушка-земля наша Русская, твои просторы и леса, реки и горы, Творцом выпестованные, поэтами обласканные, трудовым людом обихоженные... А потому, что бы вам ни говорили о Григории Сороке, не верьте никому. И молитесь за него, очень вас прошу.
И ты, дорогой мой читатель, помолись за Григория Сороку и за своих детишек, а наипаче за чад малых, своими родителями по разным причинам на произвол судьбы брошенных, равно как и за каждую душу христианскую, что на пути твоем еще встретится. Ибо каждый человек — это иконка Божия, по Его же образу и подобию вылепленная, душой любящей и талантами великими от Творца наделенная, благодатью Святого Духа отмеченная.
Так было на Руси всегда, и хотелось, чтобы так было и впредь.

Прошли года. Говорят, что промыслом Божьим обнаружилась затерянная Гришина могила. Нашлись и достойные уважения люди, что с благословения Святейшего Патриарха Алексия взяли на себя хлопоты по христианскому погребению удивительного художника и прекрасного человека — Григория Сороки.
И стоит сейчас в земле тверской поклонный крест, указывающий, что здесь упокоился прах еще одного светоча земли русской, воспевшего любовь к Творцу и к Его любимому творению по имени Человек, жившего в гармонии с Природой и искренне воспевшего этот союз в своей подобной живоносному источнику божественной живописи. Церкви и Отечеству во славу!


ПОСЛЕДНИЙ ПОКЛОН
(1872 год от Р.Х.)

 Дьякон Фома писал донос в Консисторию. От усердия капли пота стекали по лбу... Уже третий лист был заполнен корявыми подробностями недостойного исполнения священнического долга местным протоиереем и настоятелем храма отцом Василием — он и мух, оказывается, давил в алтаре, и срамно зевал во время Великого Славословия...
В той папке, куда эти письмена усердного диакона кем-то аккуратно подшивались и которую, уже в наше время, в областном управлении ФСБ дали прочитать ученому-историку Дмитрию Виленовичу Ардашеву, было и еще одно подробное описание о посещении здешних мест известным ученым-химиком Менделеевым, которое заинтересовало краеведа. Он стал читать и словно бы увидел ту встречу в мельчайших подробностях...
Солнце садилось, а ожидаемого гостя все еще не было. Мать и братья покойного Ивана Павловича, священники Василий и Тимофей, да и я, местный дьячок Фома, сидели за накрытым столом. Меня в какой уж раз заставили перечитать письмо... Вот его изложение, списанное мною с оригинала: «Дражайшая родительница Стефанида Евдокимовна! С радостными слезами благодарила я Господа за то, что Вы, матушка, еще здравствуете и помните о нас. Дмитрий непременно приедет к Вам по осени. Привезет подарки, что мы вместе с детишками нашими с особым восторгом для Вас собирали. В той посылочке, что привезет Митенька, будет 10 аршин черного ситца, 4 аршина коленкору, 1 фларансовый и 1 бумажный платок, гроденаплевого кармана и таковых же подвязок...»
На глазах Стефаниды выступили слезы. Она утирала их платком.
Дьячок же продолжал чтение: «Детишки утешались тем, как бабинька их сошьет себе и платье, и рубашку, наденет на голову платочек и будет носить подвязочки. А на те деньги, что привезет с собой Митя, купите себе чулочки и башмачки. И, надевши все, благословите и детей, и внучат своих, которые все никак не перестанут жалеть, что живут в разлуке с Вами. Остаюсь навсегда Ваша покорная дочь, покорная сестра и покорнейшая услужница Мария Менделеева».
— Сегодня уж, поди, не дождемся Дмитрия, — сказал, поднимаясь из-за стола, отец Тимофей. — Ужо почти двадцать лет как он у нас не был... И в прошлый год в это же самое время обещался, да так и не приехал...
— Ты не забывай, что он теперь человек государственный. Забот, поди, поболее, чем у нас с тобою будет. Однако же, если будет на то воля Божия, то и приедет, — сказал в ответ, на правах старшего брата, батюшка Василий. — А теперь давайте помолимся да за трапезу.
И, встав перед иконостасом, широко перекрестился. В доме зазвучала молитва. Матушка молча и с надеждой продолжала смотреть в окно.
Поповский дом стоял на взгорке рядом с храмом. И из него хорошо были видны дороги, что вели на село, каменный храм да окрестности этого большого села.
Не было Менделеева и утром следующего дня.
В тот же день батюшка Василий вел занятия в церковно-приходской школе. Накануне детишки нашли в реке арабские монеты, что и послужило поводом к разговору об истории родного села.
— Поди, помните, когда шла великая княгиня Ольга к Новгороду? — спросил детей священник.
Детишки согласно закивали головами.
— Кто ответит?
Руку выше всех тянула Настенька. Была она словно подсолнух, вся в конопушках и с выгоревшими на солнце волосами.
— Отвечай! — позволил ей священник.
— В лето 6455, или 947 от рождества Христова... — звонко выпалила она, словно боялась, что кто-то из детей ее опередит.
— Точно, радость моя. А скажи мне, почто Ольга в наши края со своими людьми пришла? — второй раз спросил ее священник.
— За дланью... — сказала та, но по реакции детей поняла, что невпопад.
— Длань — сие есть рука, радость моя, — поправил смущенную девочку батюшка. — Хотя и в этом есть доля правды, если предположить, что она как бы протянула свою руку аж до наших мест...
И снова обратился к детям:
— Так зачем же пришла в наши земли великая княгиня?
— За данью! — ответил батюшкин сын Владимир.
— Сказать, что она пришла сюда только за данью, также было бы неполно. Кто добавит?
Руку одновременно подняли два друга, Иван Платонов и Олег Смирнов.
— Олег был первым. Ему и отвечать, — сказал батюшка.
— Если верить летописцу Нестору, то в «Повести временных лет» есть упоминание о походе Ольги к Новгороду с установкой на Мсте погостов.
— А что это означает? — спросил его священник.
— То, что в то время даже Новгород уже платил дань киевским князьям.
— Хорошо, а если поточнее?
— Как я могу понять, практичная Ольга пожелала вовлечь в регулярное подданство еще и затерянные в лесах и болотах местные провинции.
Батюшка улыбнулся и сказал ученику:
— Молодец, Олег! Правильно мыслишь! Великая княгиня Ольга искренне хотела встать на эти земли, обозначить здесь свое присутствие и интерес, а главное — дать понять соседям, что приехала на эти земли надолго. Садись.
Мальчик сел за парту. А его сосед тут же поднял руку для вопроса.
— Так мы — люди каких земель-то, новгородских или тверских? — спросил батюшку Иван, которому не удалось первому ответить на заданный вопрос священника.
— До присоединения новгородских земель к Москве Млево было приписано к Новгородскому Кириллову монастырю.
— А почто так? — снова спросил подросток.
— На противоположном берегу нашей реки Мсты стоял Троицко-Млевский монастырь. Вот он-то и был приписан к Кириллову монастырю.
— И где же он теперь, этот монастырь, отец Василий? — спросил батюшку Олег.
— Был закрыт, а потому на сем месте вместо монастыря остался лишь Троицкий погост с храмом Святой Троицы, построенный в 1774 году. Кстати сказать, это был первый из каменных храмов на нашей земле.
В этот момент в дверь классной комнаты постучались.
— Войдите! — сказал священник.
На пороге открывшейся двери стоял местный дьячок Фома.
— Батюшка, отец Василий! — молвил тот. — Благословите!
— Бог тебя благословит, — ответил священник. — Почто пришел?
— Радость-то какая! Велено вам сообщить, что господин Менделеев собственной персоной пожаловал.
— Дождались-таки! — сказал батюшка и степенно перекрестился. И уже к подросткам:
— Дети, занятия на сегодня отложим.
Пока священник шел домой, перебирая в памяти узелки той давней истории, напомним и мы вам, что, если верить летописным упоминаниям, в ту пору (947 год от Рождества Христова) княгиня Ольга действительно шла к Новгороду по рекам, устанавливая погосты и дани. Вот одним из таких погостов и было то место, на котором впоследствии образовалось поселение с названием Млево, что удобно стояло на древнем водном пути, связывающем Балтийский и Новгородский регионы с центральными областями Руси и далее с Поволжьем, Прикаспием и Причерноморьем...
Однако же вот и поповский дом. Когда отец Василий вошел в гостиную, то увидел, что повзрослевший Дмитрий уже сидит за накрытым столом рядом с матушкой Стефанидой Евдокимовной и живо интересуется изменениями, которые произошли со времени его последнего посещения бабушкиного дома. А было то лет двадцать тому назад, когда юноше исполнилось лишь 17 лет.
— Действует ли еще наша церковь в Тихомандрице и производится ли в ней служба, ибо ведаю я, что малоприходные церкви повсеместно упраздняются? — спросил Дмитрий батюшку Тимофея.
— Покровский-то деревянный ваш храм пришел в негодность. Его еще в 1869 году разобрали. Теперь вот уже третий год как заложили и начали строительство нового храма... Да и сами, слава Богу, держимся еще на плаву, — степенно отвечает тот именитому гостю.
— Вот и славно! — сказал Дмитрий, поднимаясь и подходя к вошедшему в гостиную отцу Василию.
— О, если бы вы знали, как я благодарен вам, отцы, за ваши непрестанные за нас молитвы, — говорит он и склоняет голову под батюшкино благословение. — А потому прошу, просил и буду просить не лишать нас оного.
Вскоре все снова расселись за столом.
Братья еще не видели столь жизнерадостного лика своей матери. Казалось, что она воистину расцвела, напиталась некими живительными и всеосвящающими природными соками, коими щедро оделяет Творец своих любимых и любящих друг друга земных созданий.
Так было и со Стефанидой. Можно было сравнить ее с цветочным бутоном, что долгое время не раскрывался, несмотря на уход и влагу, коей ее щедро одаряли ближние, до того самого момента, пока не заглянул в ее комнату луч солнышка, кем и был для нее желанный внучек Дмитрий — сынок любимой дочурки Марии.
— Кстати, — сказал, поднимаясь из-за стола, Менделеев, — я вам тут для пробы один целебный эликсир привез, — он полез в свою дорожную сумку и достал штоф с прозрачным напитком.
— Это что же за эликсир? — живо поинтересовался дьячок Фома.
— Сугубо для компрессов... — начал было Дмитрий, но, видя, что интерес к лекарственной бутылке у богатырей мгновенно пропал, улыбнулся и добавил:
— Вижу, что не удалась моя шутка. Тогда просто отведайте по случаю нашей нечаянной встречи.
И стал разливать сей неведомый напиток всем по рюмкам. Потом они пели, долго спорили, в частности, по поводу конфронтации, что образовалась в те годы между учебными заведениями земства и епархией. К тому же на удомельской земле работали еще и министерские школы, которые находились в ведении государства и им же финансировались. Эта «пря» была вызвана первыми шагами государства по распространению насущной и всеобщей грамотности среди населения. Однако же всяк тогда тянул одеяло в свою сторону, а потому процесс охвата обучением крестьянских детей растянулся аж на целых полстолетия.
— Это очень хорошо, отец Василий, что ты преподаешь в школе, — говорил батюшке Менделеев. — Ведь известно, что в заботах о просвещении более всего важен запас учителей, истинно любящих свое дело...
Батюшка согласно кивал головой.
— Школа, как мне думается, — продолжал взволнованно говорить ученый, — должна выступать как гарант накопления богатства народного. А основное направление русского образования, как мне видится, должно быть жизненным и предельно реальным. Так как именно состояние просвещения и будет определять ближайшее и отдаленное будущее России.
— Что же это мы такое пьем-то, отцы? — с удивлением вопросил дьячок Фома. — Голова чиста, а ноги будто бы ватные стали... Дмитрий Иванович, не откроете секрет, что это за эликсир?
— Так, государственный заказ один выполнял...
— Сами перерабатывали? — полюбопытствовал отец Василий.
— Зачем сам? Завод построили.
— Для чего завод? — не понял отец Тимофей.
— Вот хочу предложить царю ввести монополию на сей продукт, — спокойно ответил Дмитрий. — Хотя по мне, так лучше бы его и вовсе не видеть. Но сие есть лишь побочное производное.
— Побочное, говоришь? — снова вступив в разговор, сказал батюшка Василий и долил-таки немного этого «продукта» в свою рюмку.
— В этом напитке, — начал, поднимаясь из-за стола, Менделеев, — мною всего лишь опытным путем определено соотношение спирта и воды. Ну да и это не самое главное. Производство его будет простое и дешевое, а доход может быть огромный. Вот с этим я и еду в столицу. Хочу доказать, что руководство промышленным изготовлением должно взять на себя именно государство. Только при таком подходе мы разбогатели бы больше, чем от всей нашей хлебной торговли. На эти деньги, кстати сказать, государство сможет построить не только новые школы....
— Не боитесь сами свой-то народ споить? — строго спросил ученого Тимофей.
— Мера во всяком деле нужна, — сказал, как отрезал, ему в ответ Дмитрий.
— Знамо дело! — вступился за Менделеева батюшка Василий. — Да ты на Тимофея не серчай. Он хоть и крут, да знает, что церковью питие не возбраняется... Но опять-таки — когда болен, с устатку и когда среди друзей. И, естественно, в меру, а главное — во славу Бога...
— Все, спать! Ишь, набросились. Дмитрий с дороги устал, поди. Завтра обо всем и переговорите, — входя в гостиную, строго сказала матушка Стефанида Евдокимовна.
И все молча подчинились ей.
Рано утром Дмитрий, батюшка Василий да потянувшийся за ними дьячок Фома уже стояли на берегу реки Мсты. Солнце щедро высветило богатое село.
— Вот еще о чем хотел спросить тебя, отче, — начал Менделеев, любуясь сей красотой. — Это правда, что в ваших местах был найден самый старый из известных письменных памятников нашего края?
— Плита-надгробие с высеченными письменами?
— Очевидно.
— А что ты о ней только сейчас вспомнил-то? Поди, не первый раз в наших местах.
— Молод был тогда, да и не до плиты было, когда у тебя крылья за спиной, а от радости первой любви хочется летать под облаками.
— Так уж и быть, расскажу, — согласился священник. — Еще в 1815 году дворовые люди рыли могилу для умершей своей матери. Они-то и наткнулись на эту плиту с надписью. Кстати, она тут недалече. Если хочешь, то пойдем, сам все и увидишь.
— Она что, там так и лежит по сию пору? — спросил ученый.
— А что с ней будет? Ну, слушай же... Они сами поначалу-то, испугавшись, ту могилу зарыли. Правда, через какое-то время уже любопытство, а по мне — так желание найти возможный клад, заставило их снова и уже еще на один аршин начать копать в том же месте.
— И что же они там обнаружили, отче? — с интересом спросил Дмитрий Иванович.
— Свод из кирпичей.
— И далее?
— Выбранные ими кирпичи были необыкновенной тяжести и необычными по форме.
— Уточни, не томи... — взмолился Менделеев.
— Мало того, что они были квадратными, да к тому же еще темно-красного цвета, — такого темного, что переходил как бы в синеву.
— А плита?
— Боясь наказания за укрывательство, они все вновь зарыли.
— Вот дела. И плиту? — возбужденно спросил ученый.
— И плиту... Только что-то уже все никак не могло их остановить. Поверишь ли, в третий раз вскорости пришли они на то же самое место. И, снова вырыв плиту, оставили ее уже при дороге. А потом, когда кто-то пытливый и дотошный ее перевернул, то все увидели там надпись.
— И что же было там написано? — спросил Дмитрий Иванович. И даже остановился — так хотелось ему услышать ответ священника.
— На кристаллическом сланце было высечено: «Лета 7 положенася преставися раба Божия Марфа напа...» — процитировал отец Василий по памяти. — Да идемте же, что стоять-то, тут уже совсем близко.
И пока они шли, Менделеев прокручивал страницы хорошо памятной ему истории о судьбе Марфы Ивановны Борецкой, или Посадницы, так как она была женой новгородского посадника Исаака Андреевича Борецкого. Она же в 70-х годах XV века возглавила партию новгородских бояр, которая активно противилась присоединению Новгорода к Москве.
Закончилась эта борьба тем, что ее вместе с другими именитыми боярами и с внуком в 1578 году отправили в кандалах по реке Мсте в Москву. И далее, согласно легенде, в Нижний Новгород, где она должна была уже оставаться в ссылке.
Но вот то, что было далее, на самом деле никто, поди, не ведает. То ли она бежала из ссылки, а может быть, ее туда просто не довезли, а поместив во Млевский женский монастырь, там же тайно и казнили.
— А что за женский монастырь был невдалеке от впадения речки Пуйга во Мсту?
— Женский, спрашиваешь? По сохранившемуся преданию, действительно был такой женский монастырь. Там еще часть низменности была вымощена большими камнями и имела вид дороги. В народе ту дорогу называли «девичьими слезами». Вроде того, что эти камни туда были наношены девицами или монахинями...
— Я так понимаю, что сей монастырь не сохранился?
— Выходит, что так. А камни те пошли на фундамент уже нынешней Млевской Спаса Нерукотворного церкви.
— Интересная история, — Менделеев задумался. Но вскоре вернулся к начатому ранее разговору. — Ну так что же с плитой-то далее стало?
— Молва о ней стремглав облетела города и веси. И повалил сюда народ новгородский, — продолжал свой рассказ священник, когда они приблизились к самой плите.
— Хотя, — вступил в разговор дьячок Фома, — есть и иная версия.
— Какая же? — спросил его ученый, внимательно осматривая плиту с надписью.
— По «Писцовым книгам бежецкой пятины» установлено, что в указанный период селом Млево владела некая Марфа Васильевна Розстригина, и эта могила может принадлежать ей.
Менделеев на минуту сосредоточился.
— Думаю, что сие не факт. Таких камений вряд ли кто стал бы специально завозить для владетельницы обычного, хотя и зажиточного села. Думается мне, что это делали люди, хорошо знавшие, для кого они строят сию инкрустированную усыпальницу. Во-вторых, насколько мне известно, в местах, кои были оборудованы для погребения ссыльных под Нижним Новгородом, нет захоронения Марфы Ивановны Борецкой.
— Так вы что же, считаете?.. — попытался что-то уточнить Фома.
— Ничего я не считаю. Всему свое время. Оно само все расскажет и покажет. А я бы, — тут Менделеев обратился уже к батюшке Василию, — посоветовал вам сделать над сим местом каменную часовенку.
— Так ведь... — снова встрял в разговор дьячок.
— Беспокоитесь насчет средств? — спросил его ученый и сам же ответил. — Это вы зря. Поклонитесь Новгороду. Они все сами, в память о покойной, из злата сделают. Поверьте мне. Чует мое сердце, что не простая эта плита. А главное, сберегите останки той, что здесь похоронена. Родное отечество еще вам спасибо за это скажет.
На следующий день ранним утром Дмитрий Иванович Менделеев покинул Млево.
И, как мне думается, более уже не посещал его. Но в дневниках этого русского гения, проявившего себя как ученый-химик, экономист и агроном, социолог и педагог, есть удивительно актуальные записи, которые могут быть всем нам полезны. Он, например, искренне считал, что независимое государство, которое не в состоянии себя прокормить, а надеется на импорт продовольствия, очень уязвимо.
Он также был убежден, что надо проводить политику протекционизма и строить таможенные тарифы так, чтобы они были в пользу русских переработанных продуктов. Он был против вывоза из России сырья, в частности нефти.
Идеалом для Менделеева было сочетание развитой промышленности с интенсивным сельским хозяйством, имеющим дело с живыми организмами — растениями и животными. Более того, он считал, что и сама почва — «живая»:
«Жива земля, живы и воды, и воздух, лучи и организмы».
А потому, считал он, нельзя отдавать землю в распоряжение алчущих хищников.
Земля должна быть в руках тех, кто любит ее, заботится о ней и умеет на ней работать.
Обо всем этом, как и о приезде великого ученого Дмитрия Ивановича Менделеева во Млев, и рассказывал на последующих своих занятиях в церковно-приходской школе отец Василий уже последующим поколениям своих учеников, которых любил, в которых верил, в которых видел завтрашний день нашей страны — ее будущих ученых, конструкторов, военачальников.

Профессор Ардашев вернул офицеру ФСБ  папку с прочитанными им и, сшитыми суровыми нитками, страницами этих самых доносов.
«Нет, выходит, худа без добра! — думал он, возвращаясь из Твери в родную Удомлю. — Пусть, хотя бы и таким путем, но теперь мы раскрыли еще одну страничку нашей удивительной истории».


Рецензии