Заветный ковчег дополненный часть 2

Часть вторая

ВВЕРЯЯ СЕБЯ В РУЦИ БОЖЬИ
(1894 год от Р.Х.)

Вот еще одна история, рассказанная Ардашевым  своим друзьям — школьникам-краеведам.
В летний день 1838 года в селе Рождественском (позже — Ворониха) средь бела дня всеми был услышан женский крик и последовавший за этим громкий звук выстрела.
Сбежавшиеся на тот выстрел к дому Колокольцовых,  соседи узнали от плачущей женщины о цыганке, что буквально у нее на глазах чуть было не увела за собой ее пятилетнего сына — Александра. Благо, что муж оказался дома и выстрелом в воздух напугал ворожею.
Вскоре в дом пришел и местный священник. Его-то и попросили поговорить с уложенным в постель и казавшимся напуганным мальчиком.
— Ну, что с ним, отче? — спросил вышедшего из комнаты священника родитель мальчика.
— Думается мне, что с ним все в порядке, — спокойно ответил ему батюшка. — Рассказывает, правда, что вскорости уедет отсюда далеко-далеко, что будет он плавать по морям и океанам. Строить большие корабли.
— Неужто сглазила мальчонку та змея подколодная? — встрепенулся отец, снова готовый схватиться за ружье.
— Ты за ружье-то не хватайся. И помнить должен, что волос с головы человека без воли Божией не упадет. Ладонь сына твоего она, очевидно, посмотрела, по ней и судьбу его узрела. Однако же, думается мне, что сим мальчонку лишь очаровать хотела, чтобы вслед за их табором в неведомый путь пустился. Так что вы за ним какое-то время присматривайте. А в воскресный день к причастию чтобы обязательно привели. Глядишь, все и обойдется...
Однако же частично права оказалась та цыганка.
В неполные семь лет Александр был отдан на учебу в Александровский корпус, а в 11 лет был переведен в знаменитый — и по сей день! — Морской корпус в Санкт-Петербурге.
Здесь должно заметить, что руководство сим корпусом предпочитало принимать к себе подростков, не просто исключенных из обычных гимназий и лицеев, но чтобы те обязательно были драчливыми и умеющими постоять за себя. Ибо считали, что высокие физические нагрузки на гардемаринов полностью поглотят весь избыток подростковой молодецкой энергии, а сама романтика последующей морской службы гарантирует им отменное прилежание и очевидные успехи в обучении.
Если верить имеющимся публикациям, то выпускники сего морского корпуса прекрасно умели ориентироваться и обходились в море без таких современных приборов, как радар, эхолот, гирокомпас и иных, без которых сегодня не всякий офицер вообще осмелился бы выйти в морское плавание. Эти знания, как покажет время, ой как пригодились Александру... Однако пусть все идет своим чередом.
Герой нашего повествования, окончив Морской корпус с отличием, в свои неполные 19 лет в звании мичмана был зачислен в экипаж знаменитого фрегата «Паллада».
А далее все, что успела нагадать ему цыганка, — и плавание к берегам Японии, и последующее обследование неизвестных берегов Кореи, и неожиданный перевод на фрегат «Диана»...
А тут и первое, действительно серьезное испытание... Цунами разметало команду потерпевшего кораблекрушение фрегата «Диана». Когда 23-летний мичман Александр Колокольцов очнулся на неизвестном берегу, вокруг никого не было. Лишь на третий день, собирая то, что выбросили на берег волны, и все, что могло быть хоть как-то полезным для сохранения ему жизни, он нашел и двух выживших матросов своего фрегата — Максима Копылова и Романа Иванова.
А еще через день появились японцы. Беседовали вежливо на французском и английском языках, которые Александр освоил еще в морском корпусе. Офицеру и матросам предложили остаться в Японии и служить на императорском флоте. Когда, верные присяге, они отказались, то их лишили всякой помощи и оставили без внимания.
И тогда молодой офицер предлагает товарищам самостоятельно построить шхуну.
— Я знаю, помню, мне мой дед еще рассказывал. Они в Баренцево море на промысел на таких шхунах выходили...
И схватив палку, тут же на песке начал рисовать разрез будущего корабля.
— Топоры будут нужны, — глядя на то, как на песке появляется контур, сказал Максим.
— И еще бы немного еды, — пробубнил под нос его товарищ Роман.
Колокольцов отвлекся от своего чертежа.
— Думаю, что с Божьей помощью мы без продуктов не останемся.
— Это как же? — снова спросил проголодавшийся Роман.
— Всему свое время, а теперь начнем собирать в одно место все то, что нам может пригодиться и будет необходимо для строительства.
И работа закипела.  Здесь я должен заметить, что все они были молоды. За спиной у них были родные и любимые люди, а у Романа даже дети. И, конечно же, — родное Отечество.
 Сей начавшийся труд не мог не заинтересовать японцев, что жили неподалеку, и они чуть ли не всем селением вышли созерцать то, что делали русские моряки.
А вот уже под вечер началось самое интересное.
Александр попросил матроса  Михаила Копылова разжечь огонь, а матроса Романа Иванова соорудить над ним емкость для варки каши.
— Господин офицер, а какую кашу варить сегодня будем? — недоверчиво спросил мичмана  матрос  Копылов.
— Знамо какую, братец, из топора, как в сказке.
И сам подошел к куче, где была собрана найденная ими на побережье металлическая утварь, хорошо зная, что там, в числе прочего, лежала и корабельная рында. Взяв ее, он вышел к берегу и начал ее тщательно отмывать.
А потом подошел к котелку над огнем и аккуратно опустил рынду в кипящую воду, приказав матросу и далее помешивать сию «кашу». При этом услышал, что сей его странный поступок уже с удивлением обсуждается жителями поселения. А сам лег отдыхать...
В течение получаса он каждые пять минут пунктуально поглядывал на свои часы, которые, правда, уже не работали после того как побывали в морской воде, а затем встал и подошел к котлу, в котором варилась рында — то есть корабельный колокол. Достав из голенища своего сапога чудом сохранившуюся ложку, зачерпнул ею немного содержимого из котелка и попробовал на вкус...
А уже затем дал попробовать и оторопевшему от увиденного матросу.
— Ну как, братец, съедобна наша каша?
Тот лишь согласно кивал головой.
Тут не выдержал и матрос  Роман Иванов, вслед за ним зачерпнувший своей ложкой то варево.
И удивленно посмотрел на офицера.
— Да, согласен, братец, чего-то не хватает, — ответил ему мичман.
И пошел в сторону японцев, чтобы попросить немного соли. Те поняли, что хочет русский, и вскоре же его просьба была уважена. После этого японцы еще ближе подошли к тому месту, где русские моряки варили свою «кашу из рынды».
После того как мичман Александр Колокольцов, посолив содержимое котелка, снова попробовал его на вкус, то неожиданно дал попробовать сей отвар еще и стоявшей ближе всех старой японке. Та попробовала и, посмотрев на русского офицера, улыбнулась. Затем сказала несколько слов своей дочери, и та вскоре принесла мешочек с рисом и еще какие-то пряности.
И уже ближе к вечеру русские моряки и японские жители, довольные и веселые, вместе вкушали ту рисовую кашу из корабельной рынды.
Так и жили далее. Каждый день, справляя пищу на костре, подкреплялись ею вместе с японцами. Правда, готовили еду теперь лишь японские женщины, давая возможность русским, не покладая рук, продолжать строить свою шхуну.
Спросите, почему? Отвечу. Жившие на морском берегу и промышляющие рыбной ловлей японцы мгновенно оценили замысел и конструкторские особенности будущей шхуны, а потому, все время, находясь как бы рядом, пытались усвоить особенности ее построения. Офицер не возражал и даже согласился на их помощь, делая пояснения в ходе строительства, получая взамен необходимые строительные материалы, утварь и инструменты...
И все бы ничего, но в тот день, когда строительство было уже почти закончено, пропали оба матроса. Колокольцов знал, видел, что вот уже несколько дней вокруг стройки вился некий незнакомец. Не обратил тогда на это особенного внимания, да и рад был тому, что строительство успешно завершается... И вот теперь эта вынужденная задержка с их возвращением на родину.
На следующий же день несколько полицейских арестовали и самого молодого мичмана. Ничего не объясняя, его привезли в Токио.
И уже там, в одном из кабинетов военного морского ведомства ему снова любезно предложили остаться в Японии. Колокольцов и на этот раз отказался. Японцам ничего не оставалось, как отпустить смелого офицера и его товарищей. А потому уже через день мичман Колокольцов и его команда на своей шхуне отплыли от берегов Японии в сторону Камчатки, а оттуда уже к устью Амура. И все это в условиях блокады морских проливов англо-французским флотом...
За сей беспримерный подвиг мичман Колокольцов был досрочно произведен в лейтенанты.
Однако же японская сторона уже не забывала о той шхуне. Японский посол лично обратился к Государю Императору с рассказом о подвиге морского офицера и о построенной им шхуне. После чего по высочайшему распоряжению эта шхуна под командованием уже лейтенанта Колокольцова вновь пошла к берегам Японии, где и была оставлена в подарок. А на самом же деле послужила образцом для строящегося тогда японского флота.
После этого путешествия молодой офицер был переведен уже в Аральскую флотилию, где участвовал в весьма интересной экспедиции графа и генерал-адъютанта Н. П. Игнатьева в Хиву и Бухару.
Далее, плавая на барже в эскадре В. И. Бутакова, лейтенант Колокольцов первым нашел фарватер, по которому оказалось возможным войти в Аму-Дарью, а затем и подняться до Кунграда.
Это было очень важное открытие, так как Россия тогда готовилась к завоеванию Туркестана, на который зарилась Британия. И наши войска, находящиеся в пустыне, нужно был снабжать боеприпасами и продовольствием. Посему флоту и поручено было тогда найти возможность для маневрирования по Аму-Дарье.
...И вот однажды, уже выполнив свое боевое задание и возвращаясь из рейда, матросы из команды лейтенанта Колокольцова услышали на берегу женский крик о помощи.
Ночная тьма не давала возможности разглядеть то, что происходило на берегу, и тогда лейтенант Колокольцов, которому уже доложили о случившемся, отдал приказ остановить судно, притушить все огни, а сам с тремя вооруженными матросами на шлюпке поплыл к берегу.
Они неслышно подошли к берегу и, оставив одного матроса у шлюпки, стали искать ту, что молила в ночи о помощи. Вот и брошенный экипаж. Одна из лошадей была подстрелена, что, очевидно, и послужило причиной его остановки. Мертвым был и возница того экипажа. Однако в самом экипаже они обнаружили тяжело раненного офицера.
— Документы... Он похитил секретные документы... — шептал он.
— Кто он? — спросил раненого фельдъегеря лейтенант Колокольцов.
— Англичанин...
— Кто еще был с вами в экипаже?
Офицер молчал.
— Если вы не скажете, я не смогу вам помочь.
— Это дочь губернатора... Елизавета... — и смолк. Это были его последние слова. Офицер был мертв.
— Ерофеев! — обратился лейтенант к одному из своих матросов. — Быстро распрягайте оставшуюся в живых лошадь... Еще можно попытаться их догнать...
Второй матрос уже выносил из экипажа мертвого офицера.
— Оставайтесь здесь. Быть начеку. Пока меня не будет, вы уж, Христа ради, похороните убиенных.
И, лихо вскочив на подведенную ему матросом Ерофеевым лошадь, умчался вверх по течению реки.
Лейтенанту и на этот раз повезло. Несмотря на полную темноту, Александр умело управлял лошадью. Очевидно, что и тут сказалось начальное воспитание молодого дворянина, полученное им от отца еще в период проживания в селе Рождественское Тверской губернии.
Непредвиденный случай или что иное заставило и похитителей остановиться на ночлег. Для англичанина и девушки, как понял Александр, поодаль была поставлена палатка, а все остальные сидели вокруг костра.
Англичанин еще не спал. Он уже успел переодеться и теперь хорошо был виден Александру в своем полевом обмундировании и в пробковом шлеме на фоне горящего костра. Он бросил еще несколько слов своим сопровождающим, приказывая им быть бдительными на страже его покоя, и вошел в палатку.
Ровно через час в ту же палатку пробрался и лейтенант Колокольцов.
Для начала он спокойно переоделся в форму английского офицера, а уже затем нашел похищенные документы.
Теперь ему предстояло ответить на главный вопрос: желает ли дочь губернатора вернуться в объятия родного отца?
Он оглушил офицера и, предварительно прикрыв девушке рот своей ладонью, разбудил.
— Оставьте меня в покое, животное! — таковы были первые слова, которые она сумела произнести. Из чего Александр сделал вывод, что девушка оказалась пленницей не по своей воле.
Приказав девушке далее не шуметь и быстро одеться, он стал связывать англичанина.
После чего, свернув одеяло, предварительно вложив в него свое обмундирование, он вместе с ней спокойно вышел из палатки и, держа в кармане взведенный револьвер, тихо сказав караульным, что они идут искупаться. И под приглушенный смех людей, что сидели у костра, спокойно прошел в сторону реки.
Какое-то время людям у костра было хорошо слышно, как они плескались, а потом и вовсе затихли.
А далее, как и во всяком фильме, началась погоня в ночи.
Слава Богу, что на рассвете матросы, что несли вахту на вверенном ему корабле, вовремя увидели и узнали скакавшего на коне своего командира с похищенной девушкой и более десятка всадников, что их уже почти настигли. И тогда-то, отсекая погоню, по всадникам ударил автоматический пулемет системы «Максим», что был установлен на корме судна. Это и спасло Александру и девушке по имени Елизавета их юные жизни. Поговаривают, что какое-то время они даже переписывались...
Но уже через год в возрасте 26 лет лейтенанта откомандировывают в состав приемо-закупочной комиссии морского ведомства сначала в Англию, а затем во Францию. Эта командировка и решила дальнейшую судьбу лейтенанта Российского Императорского военного флота... Есть мнение, что это произошло по протекции генерал-адъютанта князя Путятина — руководителя экспедиции к берегам Японии на фрегата «Паллада», на борту которого служил Колокольцов.
Близко ознакомившись с главнейшими иностранными заводами и их производством, он с удивительной легкостью усвоил такие многосторонние аспекты деятельности заводов Великобритании, которые не могла дать ни одна школа, что не ускользнуло от проницательности Его Императорского Величества.
А посему, учитывая уроки поражения России в Крымской войне, Государь Император своим Указом образовывает «Комитет для скорейшего введения в России нарезной артиллерии и броненосных судов».
И снова именно ему — уже капитан-лейтенанту Колокольцову — сначала доверяют проектирование верфи, названной «Галерный островок», и последующее строительство первого русского орудийного завода.
А вскоре состоялась и его встреча с самим Александром II, в которой принимал участие английский инженер и промышленник К. Митчелл.
— Я слышал, — начал царь Александр, — что всего лишь один французский броненосный корабль «Глуар» безо всякого риска для себя легко уничтожил целую эскадру деревянных кораблей...
— Это так! — ответил Митчелл. — Заложенные нами два броненосца под названием «Не тронь меня» и «Кремль» выполнены по такому же образцу...
— Говорите, «Не тронь меня»? Насколько же он безопасен для нынешней артиллерии?
— Обычные ядра и пустотелые, начиненные порохом бомбы, — угодливо отвечает Императору Митчелл, — просто отскакивают или раскалываются при ударе о нашу броню...
— Меня интересует другой вопрос, — снова начал Император. — Чем увенчалась ваша попытка увеличить калибр снарядов на наших судах до 20 дюймов (508 мм)?
На этот вопрос Митчелл разрешил ответить Колокольцову.
— Ваше Величество! Способность ядра проламывать железную броню неприятельского судна, к сожалению, выросла незначительно, но при этом резко снизилась скорострельность. Предложенные вес и габариты этого самого крупнокалиберного в истории России орудия оказались выше всякого разумного предела...
— Что так? — просит пояснить Император.
— В проблему государственного значения вырос вопрос доставки такого чудовищного орудия с Урала — места его изготовления — в Петербург...
— Предположим... А как же с обещанными попытками нарезки стволов на старых бронзовых и чугунных пушках? — снова спросил Александр.
— Они выгорают буквально после нескольких выстрелов.
— И что же вы предлагаете? Какие орудия мы будем ставить на наши бронированные корабли?
— Надо переходить к стальным нарезным орудиям, Ваше Величество! — спокойно ответил капитан-лейтенант Колокольцов.
— В чем же его преимущество?
Теперь отвечал уже Митчелл.
— Сталь позволяет нам поднять давление в канале ствола, а следовательно, и повысить скорость самого снаряда...
— Хорошо, готовьте опытный образец. Я издам указ о подготовке правительственной комиссии по переходу к стальным нарезным орудиям...
На этом аудиенция закончилась.
А потом еще почти 30 лет изматывающей работы, в которой генерал-лейтенант, член Адмиралтейств-совета, кавалер многих императорских и иностранных орденов — Колокольцов проявил себя еще и как талантливый изобретатель. Внедрение новой системы нарезов, медленно горящих порохов и стальных снарядов с медными поясками позволило последовательно увеличить начальную скорость снаряда путем удлинения ствола и увеличения заряда пороха.
И так до 1894 года, пока в возрасте 61 года он сам не подаст в отставку с поста директора Обуховского сталелитейного завода. В тот день более 2 тысяч мастеровых и служащих со своими семействами собрались в одной из мастерских, чтобы попрощаться со своим достойным начальником, встретив его, по русскому обычаю, с хлебом и солью при торжественных звуках военного оркестра. Затем был отслужен благодарственный молебен, и дети из заводской школы пропели кантату, сочиненную к этому дню в честь их попечителя.
А затем начался прием поздравлений и многочисленных адресов от ученых учреждений и обществ, заводов и отдельных лиц...
Колокольцов проживет еще 10 полных лет и скончается 1 октября 1904 года у себя на родине, оставив о себе память как об организаторе русской военной промышленности, благородном офицере, талантливом инженере и простом русском человеке.


ВЫСТРЕЛ ПО КАСАТЕЛЬНОЙ
(1895 год от Р.Х.)

Московский доктор, столичное светило, профессор медицины и все такое прочее — Михаил Цветков пробирался в глубинку Удомельского района Тверской области к своим друзьям, пригласившим его на рыбалку.
Импортный вездеход хорошо справлялся с дорогой, однако же маршрут, то есть конечное местонахождение друзей, пока что оставался для него полной загадкой. И тогда он притормозил рядом с бодро шагающим по проселочной дороге пожилым человеком с рюкзаком за плечами...
Человек, который нечаянно встретился ему на пути, был нашим хорошим знакомым — краеведом, почетным членом всевозможных обществ и общественных организаций Леопольдом Маратовичем Бахтямовым... Естественно, он знал, куда примерно мог держать путь московский гость, а потому с удовольствием вызвался его проводить.

В пути между ними очень скоро завязался непринужденный разговор о красотах края и о его истории. В частности, о чем искренне хотел поведать москвичу Бахтямов, — об истории удивительной встречи писателя  Антона Чехова и художника Исаака Левитана на удомельской земле, послужившей поводом, как считал местный краевед, для написания Чеховым пьесы «Чайка».
Цветков внимательно выслушал сию версию и вдруг неожиданно для краеведа сказал:
— Если вы не против, то я мог бы рассказать вам истинную историю взаимоотношений этих двух интересных людей.
— Почту за честь, — охотно ответил Бахтямов. — А посему весь во внимании...
— Тогда слушайте...
И Цветков начал свой рассказ.
— Ситуация было простой. Была группа московских ребят, которые общались между собой, дружили, проводили вместе время. И, естественно, между ними складывались некие отношения... Вот такие отношения и были у Чехова с Ликой Мизиновой... Эти юношеские отношения невольно приносили ему боль, а ей страдания. Спросите, почему? Ищущий, метающийся молодой Чехов в тот момент все никак не мог решить для себя вопрос: чем же он хочет заниматься в этой своей жизни, к чему лежит его душа? Будет ли это медицина? Но медицина без философии невозможна. Будет ли он заниматься неким жизнеописанием быта и нрава людей? Посоветоваться ему особо было не с кем. Правда, был у него один товарищ, человек старше его на 12 лет, — некто Суворин...
— Не тот ли это Суворин, что был известным московским и российским издателем? — уточнил Бахтямов.
— Он самый... Он очень тепло относился к юноше по фамилии Чехов, а тот нес и выплескивал ему свои думы и неразделенные страдания.
— И что же ему посоветовал Суворин? — снова спросил Бахтямов.
— Суворин пытался помочь ему понять, что же он сам хочет. И сказал следующее: «Если ты хочешь заниматься бытописанием, то для этого ты еще слишком молод... Вместе с тем не стоит так убиваться из-за женщин, так как ты их еще толком и не познал. Ты видел отдельного больного, и тебе кажется, что ты уже можешь хорошо описать историю его болезни, но ты не сможешь сделать заключение о каком-либо событии, потому что в нем задействовано уже много людей...» Ну и так далее, примерно в этом же духе...
— И что же конкретно Суворин посоветовал своему юному другу?
— Он порекомендовал ему с котомкой пройтись по Руси...
— Пешком?
— Зачем же, тогда уже были железные дороги...
— Что-то вроде творческой командировки?
— Да, но только не за счет Союза писателей, как вы понимаете... Он дал ему денег, билет на поезд и рекомендательные записки своим друзьям. Причем Чехов мог останавливаться по ходу маршрута и даже задерживаться при необходимости в том или ином городе. Вот так Антон Павлович и поехал на Камчатку. Дорога та, как вы понимаете, заняла у него очень много времени. И не столько сама дорога, сколько время пребывания в городах по ходу следования.
— Что так? — заинтересованно спросил Бахтямов.
— Видите ли, приезжая в тот или иной город, Чехов (об этом можно судить по его письмам) обязательно посещал храм, что давало ему возможность понять и описать историю сего места... Затем он обязательно посещал кладбище при храме, что значительно расширяло обретенное им познание, так как отношение к захоронениям, к могилам своих предков давало широкий спектр возможностей для анализа и познания жизни живых. И третьим местом были злачные места, где можно было встретить людей из всех сословий. Там все были равны, так как находились в равных и натуральных условиях. И глава города, и купец, и нищий студент... Это был своего рода общественный и культурный слепок того общества. Те люди, что их тогда по самым разным причинам посещали, представляли собой удивительные типажи того времени. Чего стоили одни их беседы и публичные откровения... Вот это и было кругом интересов Чехова. Естественно, что, сев в поезд и продолжив дальнейшее свое путешествие, а дороги были длиннющими, он начинал самым тщательным образом подробно описывать все свои встречи и произведенные им наблюдения. И, особо не корректируя язык и стилистику, отсылал это своему старшему товарищу Суворину. Заметьте, отнюдь не для печати или отчета, а просто делясь своими впечатлениями. Таким образом, он очень интересно описал Центральную Россию... И далее...
— Я слышал, что именно эти письма и легли в основу книги писем Чехова Суворину, опубликованную, хоть и небольшим тиражом, уже в советское время изданием Академии наук СССР в серии «Литературные памятники»?
— Это было уже в наше время. А изначально эти письма Суворину просто отметались. Мол, не было такого — и все. Или выдвигали такую версию: что кто-то очень неумно подшутил над самим Чеховым. Ну а как нашей коммунистической власти было признать, что «великий русский писатель» описывал злачные места? Негоже, оказывается, Антону Павловичу описывать было и православные храмы. Как видите, тут все предельно просто.
— Жаль...
— Что именно?
— Что их ранее никто так и не увидел.
— В нашей стране — да. А вот за границей они неоднократно переиздавались. В частности, в журналах «Посев» и «Грани». Однако же вернемся к самой поездке. За время своего вояжа Антон Павлович, естественно, оторвался от московской жизни, ее забот и хлопот.
И когда он наконец-то вернулся в Москву, то выяснил, что в его отсутствие отношения Лики Мизиновой с Левитаном стали более чем тесными. Чехов просто выпал из сферы ее интересов. И Антон Павлович сразу же покинул столицу, уехав в свое имение Мелихово, и стал там жить-поживать. А к нему стали приезжать его друзья из Москвы.
— Очень интересно...
— Все интересное еще впереди, — продолжил Цветков. — Однажды к нему в имение приезжает сама Лика Мизинова вместе с Левитаном.
— Не может быть...
— Еще как может. Однако же Антон Павлович дал им понять, что не примет их в своем доме. И вот тогда, а дело было летнее, Лика и поехала к своей тетке в имение Островно, естественно, пригласив с собой Левитана. И они из Мелихова «ломанули», как это нынче говорится, в Тверскую область. И таким вот образом Левитан впервые здесь оказался.
— Очень интересно... И что же было далее?
— Причиной последующих событий стал именно Левитан, не отличавшийся, как оказалось, высокими нравственными принципами. Оно и понятно, когда молодой мужчина оказывается в «цветнике» среди одних хорошеньких барышень... Он жил то в одном имении, то в другом... Вскружил голову сначала одной барышне, затем другой. А в результате возникло очень много непонятных ситуаций. Так, например, в имении Островном между хозяйкой и ее дочкой произошел конфликт. И Левитан, не видя выхода, имитировал самоубийство. Матушка, зная, что он дружен с Антоном Павловичем, немедленно телеграфировала Чехову, сообщив о том, что Левитан покончил с собой и что она просит его немедленно приехать к ней в усадьбу...
— Покончил с собой?
— Тогда в ажиотаже... Не дай Бог кто узнает... Кстати, Левитан действительно мог пытаться покончить с собой. Деваться ему было некуда. Он понимал, что уже никому там не нужен. Погода к тому же была мерзопакостная. И он мог попытаться таким вот образом в очередной раз возложить всю вину и решение самой проблемы на кого-то другого. Почему бы и нет...
— И Чехов приехал?
— Да! Была уже глубокая осень...
В это время под ритмичное покачивание машины Бахтямов неожиданно заснул. И видит сон, будто бы сидит он в зале. На театральном занавесе изображена чайка. И вот этот занавес медленно открывается...

Крыльцо дачи Турчаниновой.
К крыльцу подъезжает экипаж, в котором сидит Чехов.
Чехов (кучеру). Спасибо, голубчик. Это тебе за услугу...
Дает кучеру деньги.
Кучер (Чехову). Премного благодарен, барин. Вас обождать?
Чехов. Пожалуй, не стоит...
На крыльцо выбегает дочка Турчаниновой — Анна.
Анна (Чехову). Как хорошо, что вы приехали... Он чуть было не погиб...
Чехов. О ком это вы, сударыня?
Анна. О Левитане... Вам разве не сказали, что он тяжело ранен?..
Появляется мать Анны, графиня Турчанинова.
Турчанинова (Чехову). Вас нам сам Бог послал...
Чехов. Да извольте же рассказать, что здесь случилось!
Турчанинова всплеснула руками.
В это время на крыльцо вышла и Мизинова.
Чехов (Мизиновой). И вы здесь?
Мизинова. Спасите его, умоляю вас...
Чехов какое-то время стоит в нерешительности, но, совладав с собой, берет в руки свой саквояж и молча проходит в дом.
Гостиная комната.
Чехов входит в гостиную. На полу в углу лежит убитая чайка.
Чехов. Что это?
Турчанинова (взволнованно). Он вернулся утром с охоты с этой подстреленной птицей в руках. Мы сидели здесь же за столом. Пили чай... Он молча посмотрел на нас и, бросив птицу в угол, поднялся в свою комнату. А через какое-то время раздался этот роковой выстрел. Поднимитесь к нему, он весь истекает кровью...
Чехов медленно поднимается по лестнице на второй этаж.
Все присутствующие провожают его взглядом.
Спальная комната.
В спальной, предназначенной для гостей, на кровати лежит Левитан.
Входит Чехов.
Левитан (удивленно). Ты?
Чехов. А ты ждал полицейского урядника или кого-то другого?
Левитан молчит.
Чехов подходит к кровати и внимательно осматривает ранение. Пуля прошла по касательной, оставив лишь ожог на коже художника...
Чехов. Ты даже застрелиться нормально не смог.
Левитан. На мне кровь...
Чехов. От этого еще никто в мире не умер.
Левитан. Ты все иронизируешь, не понимаешь, как это трудно...
Чехов. Одновременно врать всем о том, что ты их любишь...
Левитан молча отворачивается к окну.
Чехов. Это ты не беззащитную птицу сегодня подстрелил. Ты этим выстрелом в чью-то душу человеческую метил... Думается мне, что, кроме себя, ты вообще никого на свете не любишь. А потому скажу тебе так: может быть, ты и талантливый художник, но как человек ты, прости меня Христа ради, для мира потерянный. Кстати, если уж быть до конца честным, то и от картин твоих холодом веет.
После чего Чехов берет ружье и выходит из спальни.
Гостиная комната.
В гостиной за чайным, уже накрытым столом его с неподдельной тревогой ждут все трое: Турчанинова с дочерью и Лика Мизинова.
Чехов спускается. Ставит в угол ружье.
Все трое (одновременно). Ну как, доктор, он будет жить?
Чехов. Чайку не забудьте похоронить. Она из всех вас самая несчастная оказалась...
Крыльцо дачи Турчаниновой.
Поправляющий подпругу возница рад возвращению щедрого пассажира. Он распахивает перед ним дверцу экипажа.
На крыльце стоят мать и дочь Турчаниновы и Лика Мизинова.
Чехов (посмотрев на небо). Более мерзкого и мрачного места я еще в своей жизни не встречал. И дороги-то у вас отвратительные... Сколько раз давал себе зарок не бросаться с головой в омут...
Кучер. Это вы мне, господин хороший?
Чехов. Это я себе...
И садится в экипаж.
Чехов. Ну, давай, трогай, родимый...
Экипаж уезжает.
Занавес закрывается.

 Бахтямов проснулся.
— Привидится же такое, — сказал он и неожиданно перекрестился.
— О чем это вы, сударь? — спросил его Цветков.
Бахтямов какое-то время молчал, а потом сказал:
— А вы знаете, мне ваша версия кажется достаточно достоверной...
— Версия, говорите? — улыбнулся Цветков, — Ну что ж, считайте, что это всего лишь версия. Поживем — увидим...
— Кстати сказать, — прервал его Бахтямов, — за этим поворотом и будет то самое место, где вас уже наверняка ждут.
И действительно, свернув на повороте в лес, через пару минут они подъехали к устроенному на берегу реки палаточному лагерю.
Бахтямов вышел из машины и увидел трех женщин, что сидели вокруг костра. Они, очевидно, готовили еду к приезду гостя.
Увидев вылезающего из машины Цветкова, они обрадованно встрепенулись и стали подниматься, чтобы пойти к нему навстречу.
И вот что еще неожиданно поразило Бахтямова: рядом с палаткой стояло чье-то ружье, а в траве лежала убитая чайка...
Старик Бахтямов посмотрел на Цветкова.
А тот внимательно — на него.
И вдруг Цветков говорит:
— Сколько раз давал себе зарок не бросаться с головой в этот омут...
И лишь после этого пошел к милым и любимым его сердцу женщинам, широко разведя для объятия руки.


В ПОИСКАХ ХРАМОВЫХ СОКРОВИЩ
(1900 год от Р.Х.)

Вот ещё одно из любопытных историй Ардашева, читая которую, не знаешь, как к ней относиться, а он лишь при этом улыбается.
В жандармском управлении Санкт-Петербурга в то воскресное утро встретились три человека. Жандармский офицер, некто в штатском и известный в России ученый Арсеньев. Разговор зашел об археологических раскопках князя П. Путятина вместе с молодым археологом, неким Рерихом, на реке Мста в Тверской губернии.
— Господин Арсеньев, не могли бы вы нам рассказать, что может искать князь Путятин на Мсте?
— Вряд ли он ищет что-то в самой реке... Хотя работы на реке и проводятся, но сие более для отвода глаз.
— Что вы имеете в виду? — спросил у профессора жандармский офицер.
— Да будет вам известно, что в храме села Млево совсем недавно был обнаружен ковчежец, датированный 1414 годом.
— Интересно... И что же в нем?
— Золотой крест-тельник с нерасшифрованной еще надписью и мощи ряда святых, кои определены как мощи неких новоявленных литовских страстотерпцев.
— И какое это имеет отношение к экспедиции князя Путятина?
— Могу лишь предположить, что экспедиция носит авантюрный характер и ее более интересуют возможные выходы подземных монастырских ходов к реке Мста. И уже, в случае нахождения таковых проход к возможным церковным кладам... Но это одна из версий.
— Какова же вторая? — спросил ученого некто в штатском.
— У наших предков были особые сакральные места под землей. Это были и святилища, и даже тайные школы, в которых юношей посвящали в жрецы.
— Какие же культы они исповедовали? — снова спросил ученого офицер.
— Это тема особого разговора... Нас же в этой связи могут интересовать лишь особые случаи, когда в течение ночи некоторые часовни и даже церквушки уходили под землю.
— То есть?.. — снова поинтересовался человек в штатском.
— Стояла церковь, а утром идет народ и видит, как на том месте пруд, полный воды, появился, да такой глубины, что и не донырнуть...
— Это вы серьезно? — уточнил жандармский офицер.
— Серьезней некуда... Те места этим особо славятся. Кстати, я захватил с собой некоторые документы, их можно посчитать легендами, однако... — Ученый начинает читать свои записи. — В деревне Казикино напротив самого высокого кургана у Мсты ушла под землю часовенка. На месте образовался пруд. Или вот... В бывшей некогда деревне Степурино, по преданию, в самый праздник Пасхи ушла под землю церковь. И если приложить ухо к земле на том месте, то можно услышать, как звонят к службе колокола.
— Это все, что вы нам можете рассказать? — спросил человек в штатском.
— Нет! Но я бы не относился к этому, как к сказкам. Например, у церкви в Полянах, не доходя до кладбища Троицкой церкви, находился монастырь, который целиком ушел под землю... От него остался камень с нерасшифрованной пока еще надписью. А по периметру ушедшего под землю монастыря образовались глубокие колодцы, заполненные водой. Есть предположение, что через них, как по подземным ходам, можно пройти во млевскую церковь.
— Вы сами-то во все это верите? — спросил уже офицер.
А ученый продолжил.
— И это еще не все. Теперь главное! — он переворачивает следующую страницу своих записей и читает. — Целый город ушел под землю... Между Змеиной горой и рекой Мстой... Вот его-то возможный поиск и мог стать причиной появления этой экспедиции.
— Теперь все? — спросил человек в штатском.
— Нет, есть еще и третья версия...
— И какова она? — уже с нетерпением спросил он.
— Думаю, что они, как и многие, могут искать библиотеку Иоанна Грозного.
— На Мсте? — снова спросил штатский.
— Все, кто шел от Москвы, от Твери на Новгород и далее, шли по Мсте. Будь то князья или государи Российские. Включая и Иоанна IV. Других путей тогда не было: летом — по воде, зимой — на санях по льду.
— Положим, это нам известно, — вклинился в дискуссию офицер. — Но почему же именно Мста?
— В начале этого года было несколько проникновений в мужской монастырь в Старице, некогда опекаемый Грозным... И вот что любопытно. Ни церковное серебро, ни злато утвари тех грабителей не интересовало.
— Вы считаете, что это звенья одной цепи? — уточнял тот, что был в штатском.
— Не исключаю...
— А этот — археолог Рерих?.. — снова поинтересовался тот. — Что ищет он?
— Думаю, что этому молодому, безусловно, одаренному, но амбициозному человеку нужна лишь библиотека. Хотя...
— Что? — спросил незнакомец в штатском.
— Я видел его не так давно на одном из заседаний нашего ученого совета. И вот, слушая его...
— Да говорите же! — уже не сдержался офицер.
— С православной точки зрения это называется прелесть, бесовская прелесть. И своего рода некая одержимость шаманством и потусторонними силами...
С ученым, поблагодарив, вскоре тепло распрощались, а в Тверскую губернию, к месту работы экспедиции был отправлен опытный офицер жандармерии.
Вскоре он, как журналист известного издания, оказался в тех местах.
Пока местный мужик на телеге вез «журналиста» во Млево, между ними велся неторопливый разговор.
— Церквушка Спаса Нерукотворного Образа была построена в 1849 году. Рассказывали люди одну интересную легенду, связанную с ее появлением в наших местах.
— Не томи...
— Бабка моя мне ее сказывала, а ей... Ну да не в этом дело. Слушай же, барин...
Он подобрал вожжи, да и сам словно бы весь подобрался, очевидно, вспоминая что-то связанное именно с этой историей. И только после этого начал свой рассказ.
— Говорят, что плыла как-то по нашей реке икона Спаса Нерукотворного Образа. Напротив того места, где она пристала к берегу, и заложили церковь. Икону ту в церкви новой поставили. И говорила мне бабка, что с ней связано было одно предание, что якобы заболел один мужик в той деревне... И был он очень верующим и семью большую имел. И вдруг эта болезнь непонятная, когда он весь гнойный стал... Сидит и тот гной с себя щепкой соскабливает. Все от него отвернулись, и даже жена оставила. А он уже сам и на ноги-то встать не может. Что кто из объедков в его сторону бросит, то и ест, если только собаки наперед не перехватят...
И вот однажды подходит к нему человек и просит дать ему попить. А мужик ему и отвечает: «Рад бы я тебя напоить Христа ради, да только вот ноги у меня не ходят...» А незнакомец ему и говорит в ответ: «Да ты встань!»
Тот попробовал... С великим удивлением, но пошел.
Вынес незнакомцу кружку с водой да плат, чтобы тот руки утер. Незнакомец воды испил, а полотенцем лицо свое обтер. И говорит тому мужику:
— Вот тебе твое полотно. Оботри им свое тело, и наступит исцеление.
Сказал и ушел. Развернул мужик плат и видит на нем лик и слезы. И понял он, что приходил к нему Сам Господь. Возрадовался. Еще более укрепился он в своей вере. А вскоре и болезнь полностью оставила его.
— И что же?.. — спросил тут возницу наш переодетый под журналиста жандармский офицер. — Вернулась к нему жена, народились у него дети, и пополнилось стадо, как и в библейской истории про Иова многострадального?
— Да нет! Ушел он в леса... И через несколько лет молва разнесла весть, что появился в наших местах мужской монастырь где-то на берегу Мсты и есть в нем монах великой духовной силы, способный и больных целить и одержимых излечивать, поговаривают, что вскоре стали в тот монастырь великокняжеские поезда наведываться. И что якобы сам Государь Иоанн III в нем останавливался, когда шел походом на Новгород, и у того старца себе благословение испрашивал.
Вот, пожалуй, и все, что мы узнали обо всей этой истории с археологическими раскопками на реке Мста.
Все дело в том, что журналист тот бесследно пропал после того, как объявился в местах раскопок и попросил об интервью для своей газеты.
Да и сама экспедиция срочно свернула все свои работы и убралась из здешних мест, только их и видели.
Приехавшие вслед столичные сыщики нашли-таки того возницу, который и поведал им о своем разговоре с журналистом и о том, что довез его до того места, где был разбит лагерь поисковой экспедиции князя Путятина...
Дальнейшее расследование той истории уже проводилось в Санкт-Петербурге и нас мало интересовало. Знаем лишь, что старика профессора вскоре вновь пригласили в жандармское управление, но уже по другому вопросу.

Ковчежец, что был случайно обнаружен в церкви села Млева и датирован 1414 годом, и по сей день хранится в Оружейной палате Московского Кремля под № 13366.
Но эта история связана с временами лета 6932, когда и была создана сия рака Животворящему Кресту в период правления благоверного князя Даниила Борисовича Новгородского, а по нынешнему счету — в 1414 году от Рождества Христова.
Сам же князь Даниил, имя которого упоминается в надписи на ковчежце, сын великого князя Бориса Константиновича, был женат на дочери Ольгерда — Марии. И является, таким образом, внуком великого князя литовского, что и объясняет возможное нахождение в ковчежце мощей виленских страстотерпцев. Здесь, очевидно, если верить документам наших краеведов, речь могла идти о литовских мучениках Иоанне, Евстафии и Антонии, погибших в Вильне в 1347 году от рук литовского князя Ольгерда.

А история была такова. Братья Иоанн и Антоний, тайно принявшие Христа в свои сердца, перестали скрывать свое христианство и, исполнившись мужества, приняли обычный для христиан того времени облик, перестав стричь волосы и брить бороду, что вскоре и заметил князь.
Пригласив их к себе в дом, он, в постный день, предложил им вкусить мяса со своего стола. Братья сказали в ответ, что их послушание к Богу важнее, чем к князю, за что и были посажены в темницу.
Уже в темнице, претерпевая мучения, они получают Причащение из рук пресвитера церковного Нестора, после чего оба принимают смерть через повешение.
А Евстафий принадлежал к княжеской свите. Очевидно, пораженный смелостью и чистотой веры убиенных Иоанна и Антония, он решил и сам открыться в своей вере во Христа. Его мучения были более жестокими. И терзать ваши сердца мы этим не станем. Скажем лишь, что, пройдя все испытания с достоинством, он также был повешен...
Есть свидетельства, что после этой жестокой расправы литовский князь Ольгерд и сам принял христианство. По крайней мере, это многое объясняет. Но вот как мощи виленских страстотерпцев попали во Млевский храм? Эту загадку еще кому-то предстоит разрешить...


ПОСУДА С ЦАРСКОГО СТОЛА
(1908 год от Р.Х.)


 Эту историю своим юным краеведам Вышнего Волочка однажды, когда он совершали экскурсию по городу и окрестностям Вышнего Волочка, поведал историк Дмитрий Виленович Ардашев.

Когда урядник Полицейского управления Вышнего Волочка Митрофан Колокольцов возвращался к себе домой, то обратил внимание на открытую форточку окна своего дома. Родные все были в деревне, и это, естественно, сразу же насторожило опытного служаку. Когда же он поднялся на второй этаж и открыл двери квартиры, то нашел и подтверждение своим подозрениям: не иначе как в его квартире побывал воришка - «форточник». Почему? Двери квартиры не взламывались, а следовательно, он ушел, как и проник: через форточку.
Митрофан Никифорович окинул взглядом свою квартиру и сразу же обнаружил-таки дорогую пропажу - набор парадной серебряной посуды, что стояла в горке.
А дальнейший поиск был уже для него делом техники. Опыт работы, знание местного контингента… И вскоре он вышел на подростка по кличке Шкет - парнишку 14 лет, что неделю назад приехал в город Вышней Волочек   из деревни Боронатово. То есть, воришка тот оказался еще и земляком…
Арестовывать подростка, когда нашли место его ночлежки, урядник не стал, а сначала молча повел в баню. Подождал, пока тот вымоется, а уже после этого привел в ту самую квартиру, где тот уже побывал. Но на это раз оба вошли в нее через дверь.
Шкет молчал даже и после того, как его сытно накормили.
Урядник неспешно стал перечислять всех тех, кто жил в его родной деревне, надеясь, что таким образом хоть что-то узнает о родителях мальчика. Эта информированность полицейского урядника сначала очень поразила подростка. И в какой–то момент лицо его вздрогнуло: он услышал фамилию своих родителей - Прокловых.
«Главное сделано, – подумал Колокольцов. – Теперь неплохо было бы понять, что заставило подростка встать на худую дорогу».
И он стал разливать в стаканы душистый чай.
А вскоре и снял китель, утирая со лба выступивший от третьего стакана бисерный пот.
– Хорош чай, – неожиданно буркнул подросток.
– Еще бы –  на наших травках, поди, заваривал…
– Вот только со зверобоем вы, господин урядник, переборщили… –
важно, с видом знатока произнес хлопец, отхлебывая чай. – Его следовало значительно менее добавлять…
– Учи ученого…
– Бабка моя… – начал было подросток.
– Помню, – тут же остановил его Митрофан. – Параскева…
– Точно… А откуда знаете?
– Вроде бы смышленый… мог бы и сам понять.
– Так вы, выходит, из нашенской породы будете?
– Выходит… Так что она про зверобой-то сказывала?
– Она говорила, – отвечал юноша, – что зверобой бывает дурным от переизбытка…
– Она права… твоя бабка. Только это не трава зверобоя вкус сей перебивает…
– Что же тогда?
– Догадайся сам, раз такой умный…
– Неужто чабреца пересыпали?
– Ничего я не пересыпал, – заворчал Никифорыч. – Это мой фирменный чай… Колокольцовский. Я такой взвар на войне еще делал. Солдатам нашим шибко по нраву он приходился.
– На русско-турецкой, поди?
– На ней самой… За что и дарована мне была самим государем императором после званого обеда уворованная тобой сегодня серебряная посуда…
– Брешешь…
– Брешут лишь помойные псы. А человек всегда глаголет. И лучше бы - истину. Правда, сынок, она всегда дешевле обходится. А потому сказывай-ка мне, да без утайки, что с тобою и с родителями твоими сталось.
И тут подросток заплакал, сморкаясь в поданный урядником платок. И рассказал, как отца придавило деревом, когда ему, Шкету, было всего пять лет. Как мамка запила горькую и ушла в город в поисках лучшей жизни, оставив его на попечение бабки Параскевы… Да так и не вернулась более…
В тот вечер, отмеченный нечаянной встречей и горечью воспоминаний, они долго и молча пили чай.
А потом уже и сам Митрофан Никифорович начал вспоминать…
– В сентябре 1877 года город Плевна вместе с захватившими его турецкими войсками Османа-паши был полностью окружен нашей армией. Три штурма города не увенчались, правда, успехом. Солдатиков положили мы там немерено…
Сам император Александр, находившийся рядом с войсками, опустился тогда на колени, поминая павших героев и прося у Бога победы…
А потом был бой, в котором принимал участие и наш саперный батальон… Первоначальная задача заключалась в том, чтобы взять зеленые горы… Мы тогда и сами, если говорить честно, не очень поняли, как нам удалось с ходу занять эту гору в деревне Брестовец, что располагалась буквально в одном километре от турецких позиций… А последующая задача состояла уже в том, чтобы любой ценой удержаться на ней…
Подросток забыл о чае и внимательно слушал седого урядника.
– Генерал Скобелев сам лично обратился к нам - солдатам роты Его Величества лейб-гвардии Саперного батальона… Предложив добровольцам под убийственным огнем турок провести необходимые земляные работы: соорудить вдоль всего гребня длинную и просторную траншею в полный человеческий рост… устроить там амбразуры и брустверы… чтобы уже к утру можно было подтянуть туда скорострельные пушки и утром, не давая противнику опомниться, снова пойти в атаку…
Колокольцов замолк на какое-то время. И глядел в свою чашку, словно в книгу, вспоминая, очевидно, и ту ночь, и последующий за ней бой…
– Усачев Феодор, Рыжев Андрей, Арсентьев Павел, Матвеев Георгий… Все товарищи мои были убиты там... Пообещались, видишь ли, мы тогда генералу Скобелеву… Молодые были… Он нам говорит: «Если за ночь выроете траншею и небольшой ложементик, то к утру поздравлю каждого Георгиевским кавалером…»
– И что же вы ему ответили?
– А то и сказал: «Коль не убьют, – говорю я ему, – сделаем…»
– А Скобелев?
– А Скобелев нам на это отвечает: «А убьют… так умрете честно, за свою родину…» Да! Молодые мы тогда были, горячие… Но батарея к утру на наших позициях уже стояла…
– А потом?
– Потом… Прямо в траншее мне вручили обещанного Георгия… И наш батальон выступил к Балканам…
– А как же серебряная посуда? – спросил юноша.
– Все это было уже значительно позже… В Санкт-Петербурге в декабре 1902 года, когда было устроено празднование по случаю 25-летия перехода через Балканы… Сначала, как обычно, панихида по павшим, потом общая фотография ветеранов батальона уже с императором Николаем. И, конечно же, праздничный обед, после которого, по традиции, каждому из нас и была пожалована та серебряная посуда…
– Я верну, видит Бог, верну вам вашу серебряную посуду! – твердо сказал мальчик.
– Бог с ней, с посудой… Ты лучше скажи мне, как дальше жить думаешь, чем в жизни заниматься станешь?
– Поваром хочу быть. Чтобы в ресторанах Санкт-Петербурга о моем чае знали как о самом лучшем на всем свете.
 – Доброе дело задумал, сынок. Если ты не против, то я мог бы помочь тебе на первых порах… Служил я там, друзья у меня остались верные, некоторым из которых я жизни спас. Думаю, что они тебе помогут… Только, чур, уговор…
– Не верите, значит…
– Ты дослушай сначала, егоза, а уже затем в бутылку-то лезь…
Подросток поднял глаза и увидел слезы на лице урядника. А потому тихо сказал:
– Простите меня Христа ради. Так что же вы сказать мне хотели?
– Ты рецепты своих чайных взваров сначала мне пересылай… Вроде бы как на пробу… Я же тебе свои рецепты передавать стану. Может, и наладится твое дело… Глядишь, свой чайный ресторан со временем откроем…
    
Уже луна на покой собралась, а они все потягивали из блюдец свои чаи… Один был лучше предыдущего. И были искренне рады, что обрели с помощью Божьей единомыслие и возможный совместный промысел. Но более всего Колокольцов благодарил Бога за обретение давно чаянного сына, так как в его семье были пока что одни лишь девицы. А подросток нашел в лице Колокольцова верного и доброго наставника в сей жизни. Да и не простого, а еще и героя русско-турецкой войны, да еще и георгиевского кавалера.


ИССЛЕДОВАТЕЛЬ АЗИИ
(1910 год от Р.Х.)

Эту историю профессор Ардашев поведал батюшке Сергию во время их совместной поездки в Торжок на  Ильин день к знакомому священнику Николаю. Выехали рано утром и пока были в пути, Дмитрий Виленович рассказывал эту интересную историю…

Батюшку Ипполита привезли в дом полковника Роборовского где-то под вечер. Сначала долго ждали его возвращения с празднования крестин. Потом, уже не выдержав, сами приехали за ним в усадьбу, где он в тот день задержался. Слава Богу, что он был трезвым. И сказали о том, что полковник Роборовский при смерти и что ему срочно нужен священник. Отец Ипполит быстро собрался в дорогу, беспокоясь, чтобы успеть застать Всеволода Ивановича в живых.
Когда приехали в дом Роборовских, вся семья была в сборе и более напоминала растревоженный муравейник.
— Батюшка, помогите ему Христа ради, — обратилась к священнику супруга полковника Лидия Александровна.
— Это мой долг священнослужителя, но если принять во внимание, что у него все эти годы была парализована речь... Мне остается лишь особоровать его перед возможной кончиной...
И священник вошел в спальню, где на кровати лежал умирающий — выдающийся исследователь внутренней Азии — полковник Всеволод Иванович Роборовский.
Тихо проговаривая про себя слова начинательных молитв, батюшка аккуратно расставлял на столе необходимую для совершения таинства соборования церковную утварь.
— Отец Ипполит! — вдруг неожиданно твердым и спокойным голосом произнес Роборовский.
Батюшка от неожиданности чуть было не выронил емкость с маслом, используемым в таинстве при соединении с вином.
— Вы?!
— Отец, чувствую, что силы скоро иссякнут. Выслушайте меня внимательно...
— Дорогой Всеволод Иванович... Кто бы мог поверить, что болезнь вас отпустит. Не иначе как Господь всемилостивый дает вам возможность исповедоваться... Как же я за вас рад! — говорил священник, заканчивая подготовку всего необходимого для совершения таинства.
— Батюшка, только давайте договоримся, что вначале вы самым внимательным образом выслушаете меня, а уже затем начнете соборовать.
— Непременно... Если такова ваша воля...
— Тогда позвольте мне начать свой рассказ...
— Вы хотите сказать — исповедь?
— Сначала — главное! Это касается судьбы другого человека, очень дорогого для меня человека и учителя... А уже потом, если успею, то и о своей душе попекусь немного... А потому слушайте и не перебивайте меня, очень вас прошу. Мне трудно говорить...
— Я вас внимательным образом слушаю, — ответил священник и даже слегка склонился над полковником, чтобы лучше его слышать.
И Роборовский начал свой рассказ:
— Я родился в небогатой дворянской семье, владевшей, как вы знаете, небольшим имением Тараки на берегу Волчины, что лежит на пути из Вышнего Волочка в Удомлю. Вам известно и то, что в Петербурге я окончил гимназию, а затем и Гельсингфорское юнкерское училище. А вот далее, по протекции своего старого гимназического товарища Ф. Л. Эклона — спутника Н. М. Пржевальского по Лобнорской экспедиции, — Божественным промыслом я оказался включенным в состав его новой и, как оказалось, последней экспедиции, направляющейся в Центральную Азию в 1879 году.
Было мне тогда чуть менее 23 лет. Должен сказать, что самой заманчивой целью Пржевальского было дойти до таинственной столицы Тибета — Лхасы. В те годы, несмотря на тысячелетнее владение Тибетом, императорское правительство Китая под давлением Англии всячески препятствовало проникновению иностранцев в эту часть Азии. Да и сам Тибет всегда встречал пришельцев крайне неприветливо, если не сказать — враждебно. Тогда, выйдя из Зайсана, мы пересекли всю Джунгарскую впадину, поразившую нас контрастными формами своего рельефа, покрытую богатейшими травами, на которых паслись огромные стада монгольских кочевий. Затем дошли до истоков Янцзы и Меконга, это уже в Тибете. Там видели такие косяки лебедей, сбившихся в плотные стаи, что издали они производили впечатление плавающих льдин, а поднятые выстрелом, заслоняли солнце, как тучи. Наблюдали и настоящий самум, и таинственные миражи. Нашли пещерный буддийский монастырь с сохранившимися скульптурами и красочной росписью стен тех пещер, а в развалинах давно покинутых городов — древние рукописи. Мы даже обнаружили существовавшую уникальную подземную ирригационную систему в виде связанных между собой колодцев. Уже позже, проходя через «долину бесов», наша экспедиция подверглась нападению большой банды тангутов... Нам удалось тогда отбиться без потерь, но мы понимали, что все это неспроста, что мы находимся на пороге чего-то необычного, возможно, недосягаемого даже в наших помыслах. И что какие-то силы всячески препятствуют нам в этом...
И тут Роборовский на какое-то время замолчал. Священник склонился еще ниже, пытаясь уловить дыхание. И  вскоре полковник вновь заговорил.
— Пржевальский пропал ночью. Никто не видел, как он вышел из своей палатки. Мы пытались искать, но все было бесполезно. Его не было целых три дня. Когда же он вернулся, то мы даже не сразу признали его. Вроде бы такой, как и прежде, но вот лицо Пржевальского... Понимаете, такого сияющего, такого преображенного лика генерала мы никогда ранее не видели. Где он был? Что увидел? Мы его не стали ни о чем расспрашивать, хотя любопытство часто брало вверх. Мы ведь тогда подошли к запредельной черте, к тому месту, которое еще никому из смертных не открывалось... Да и, думается мне, вряд ли кому еще откроется в ближайшее время...
Священник слушал продолжение этой исповеди, не перебивая и не задавая вопросов.
— И вот следующей ночью, когда я, самый молодой член его экспедиции, один сидел у костра, он подошел и сел рядом со мною. Все уже спали. Он сидел молча, глядя в огонь костра, и вдруг сказал — словно и не мне даже, а как бы размышляя вслух, — что изведал уже все то, о чем грезил с самого детства, что хотел познать в этой жизни: о мироздании и мире, его истории, культуре и быте... А потом вдруг начал рассказывать мне о вещах и событиях, которые произойдут в мире и с нашей страной, но не в сей год, а значительно позже... Я был потрясен его речью. Мне иногда даже казалось, что все это происходит в каком-то сне, потому что он вдруг сказал мне... Боюсь вам даже и вымолвить...
Роборовский умолк и словно бы погрузился в некие воспоминания...
— Я слушаю тебя, сын мой, — тихо напомнил ему о себе священник.
— Слушайте же... Высоко в горах Тибета, а ранее эти земли носили иное название, кое я уже, правда, подзабыл... Так вот. Там находится православный монастырь...
— Не может быть! — невольно вырвалось из уст священника.
— И я сказал ему так же. Ведь эти земли, казалось бы, испокон веков принадлежат Китаю. А Пржевальский отвечает мне на это, что за какой-то особый молитвенный подвиг, совершенный неким русским иноком и явивший властям Китая силу и величие «Русского Бога», одним из императоров, уже не помню сейчас его имени, тому самому монаху было подарено сокровенное место для возведения на нем православного монастыря. Так вот... Уже в самом монастыре были названы ему три ближайшие вехи: года 1914-й, 1917-й и 1922-й.
— Что же произойдет, Всеволод Иванович, в эти годы? — с долей тревоги спросил его батюшка Ипполит.
— Конец света. Не сам, конечно... Но его преддверие. И что это будет напоминать всем нам конец света. Всю землю зальет кровь. Как Каин восстал на брата своего Авеля, так и целый народ разделится, чтобы убивать тех, с кем был в родстве, брат снова предаст брата, а сын — отца... С той поры не будет уже мира на нашей земле... А самое главное — в самой России народ отвернется от Бога, свергнет царя, а тот отречется, а потом умрет мученической смертью.
При этих словах священник трижды перекрестился.
— И вы столько лет молчали?
— Но и это еще не все... Подробности нашей беседы описаны в моем дневнике. Он хранится в цветочной кадке. Под фикусом. Возьмите его, Христа ради, в сей же момент, пока здесь никого нет. И сберегите, пожалуйста...
И снова словно бы погрузился в сон.
Немного поразмыслив, батюшка утвердился в следующем: «Если Господь, — подумал он, — открыл мне, грешному и недостойному иерею, нечто потаенное, знать, есть на то Его воля. Хотя трудно поверить, что Господь отверз уста полковника пред самой смертью, чтобы рассказать обо всем этом... Невероятно... Скажи кто другой, не поверил бы, что такое возможно».
Однако же священник подошел к кадке с огромным фикусом и, взявшись за древо, легко его приподнял. И действительно обнаружил там тетрадь, обернутую клеенчатой материей. «Час от часу не легче, — думал он, вытаскивая ту тетрадь и пряча ее в широком кармане своего подрясника. — Да и не опасно ли сие, принимая во внимание то, что он мне тут в сей час поведал?»
Полковник же движением руки попросил батюшку вновь склониться к нему и в самое ухо прошептал:
— Знайте же, Пржевальский умер не своей смертью...
— Постойте, полковник. Как же это? Общеизвестно, что у Николая Михайловича был брюшной тиф...
— Он готовился к новой экспедиции, а я уже знал, с какой целью он собирался в этот путь.
— И с какой же, если не секрет? — спросил Роборовского священник.
— Он хотел снова дойти и уже остаться в том монастыре, а потому и был тайно убит. Кто-то, очевидно, не захотел простить ему того, что он уже прикоснулся к Истине и всего себя и всю свою жизнь уже посвятил только Творцу. Я даже примерно знаю, кто это сделал. Странно только, почему они меня оставили после всего этого в живых...
Священник молча опустился в кресло, стоявшее рядом с постелью Роборовского. А полковник продолжал говорить.
— Так вот, самое главное... Это уже мое завещание... После моей смерти поезжайте в Питер, там есть священник в Кронштадтской церкви — отец Иоанн. Ему отдадите записи последних слов моего учителя — генерала Пржевальского.
И после этого Всеволод Иванович тихо закрыл глаза. На его лице появилось явно умиротворение, как бывает от осознания выполненного им долга...
И в тот же миг он отошел в мир иной.
Как только тело этого выдающегося исследователя было перенесено из дома в местную церковь для совершения погребения и последующего предания земле, несколько человек, представившихся работниками Императорского географического общества из Петербурга, тут же приступили к изъятию документов личного архива полковника. По тому, как они изымали рукописи ученого, можно было смело предположить, что это были люди не иначе как из жандармерии. Они без разбора изымали и упаковывали все, что так или иначе могло быть хотя бы похожим на записи Роборовского.
Через три дня в Петербург, в епархиальное управление, был вызван и священник Ипполит. В кабинете архиерея его представили молодому и импозантному мужчине, который попросил ответить священника на некоторые вопросы касательно самых последних минут жизни полковника.
— Раб Божий Всеволод Иванович Роборовский, — отвечал батюшка Ипполит, — умирал спокойно и в своей постели, а по причине паралича правой половины тела и длительной немоты исповедоваться, к сожалению, перед своей кончиной никак не мог.
И, строго взглянув на незнакомца, продолжил:
— Мною было совершено таинство его соборования, в самом конце которого его душа отошла к Господу.
Правящий митрополит лишь развел руками на вопросительный взгляд жандарма в штатском, и тому ничего не оставалось сделать, как встать и уйти.
А то, что касается того ночного разговора священника с полковником Роборовским и самой исповеди, так сие, как вы знаете, есть тайна, вестимая лишь Господу, ибо Ему и открывалась... Так что батюшка Ипполит тут никого не обманывал...
 Если судить по отдельным последующим высказываниям св. преподобного Иоанна Кронштадтского, то можно смело полагать, что рукопись полковника Всеволода Ивановича Роборовского c пророческими высказываниями выдающегося исследователя и генерала Николая Михайловича Пржевальского о будущем пути России и о судьбах всего мира попала-таки по назначению.
—Воистину, неисповедимы пути наших подвижников, — произнес Сергий и поинтересовался у профессора Ардашева дальнейшей судьбой батюшки Ипполита.
—Он был арестован в 1922 году и вернулся домой лишь после реабилитации в 1943 году в очень плохом состоянии. Возраст, усугубившиеся болезни, а также условия содержания в колонии,  как врага революции,  дали о себе знать. Но он сумел сохранить радость к жизни и веру. В один из весенних дней накануне Пасхи, когда он уже почти не вставал с постели, батюшка Ипполит подозвал к себе внука родной сестры — юношу пятнадцати лет по имени Павел, отличавшегося в той семье искренней любовью к Богу, чтобы вместе помолиться. После чего поведал ему одну историю из своей жизни. Юноша тот, впоследствии сам ставший священником, всё услышанное, также  аккуратно записал и хранил, чтобы уже перед своей смертью передать сию рукопись мне,  пополняя тем самым мою  копилку удивительных историй, случившихся в наших краях.  В заключение отмечу один интересный и достоверный факт. То, что промыслом Божьим было тогда открыто Пржевальскому и чего коснулся и сам Роборовский, храня его тайну, оказалось закрытым для всех последующих экспедиций, устремившихся за Пржевальским в заветный Тибет. Это иллюстрируется хотя бы примером американской якобы мирной экспедиции Н. К. Рериха в 1925—1928 годах.


ВОЛК-ОБОРОТЕНЬ
(1913 год от Р.Х.)

Однажды, профессора Ардашева  пригласили на охоту в леса Фировского района чрезвычайно богатого дичью и красотой лесов. Там, на одном из привалов, Дмитрий Виленович и рассказал  молодым охотником про известного местного охотника на волков  Николая Зворыкина. Батюшки Сергия в тот раз с нами не было, священник сторонился охоты, а поэтому сей рассказ пришлось записать уже мне самому.

Николаю Зворыкину шел 19 год, когда он с ружьем в руках в погоне за подстреленным зайцем на окраине барских земель натолкнулся на строящийся в лесу домику… Да и не домик вовсе, а пока лишь сруб… Но больно уж красивый да ладно обструганный… Так аккуратно и с любовью на барском дворе редко кто творил…
А потом познакомился и с работничком, который этот домик рубил. Да и не только рубил, но и сам ставил, и не домик то был вовсе, а часовенка…
Звали его Лель. И был он слепеньким. С самого своего рождения бела света и красна солнышка не видел…
Но слышал, как старушка одна матушке его наказывала: вот построит-де твой сын часовенку Богу - в тот же год и прозреет… Матушка тогда еще дивилась: как же он, слепой, строить-то сможет? Но ничего старушка на тот ее вопрос не ответила…
Так прошло тридцать три года…
И вот в самый праздник Пасхи вспомнились Лелю слова той самой незнакомой старушки. Матушка его, правда, уже год как в сырой земле лежала… Взял тогда Лель топор, пилу, ковригу хлеба и, ничего соседям не сказав, ушел в лес…
И, помня наказ, начал валить лес.  Буквально на ощупь, рубил сучья у сваленных деревьев. Где топором, а где ножичком скоблил стволы до зеркальной чистоты… Ибо хорошо знал, что предстоит ему ставить…
– Я слышал об этой часовенке в лесу, – заметил краеведу и историку батюшка Сергий. – Но не знал, что в этой истории было место и для Николая Зворыкина.
– Тогда слушайте дальше, – и историк Ардашев продолжил свой рассказ.
– Зворыкин набрел на слепенького Леля, когда семь венцов будущей часовни уже стояли на земле…
Слепой Лель первым понял, что кто-то пришел.
– Ты кто будешь, мил человек? С чем пожаловал? – спросил он у юноши.
– Я Николай Зворыкин… Охотник и сын охотника, – ответил ему тот.
– По чью же душу ты нынче в лес пришел? – снова спросил его Лель.
– Насчет души не ведаю… Но охотой на зверя лесного давно, с самого детства промышляю.
– Ты что ль, голодный?
– Почему же?
– Так почто же ты бесцельно животину ту губишь?
Юноша внимательно посмотрел на Леля. И тут понял, что мужик ничего не видит… Что он слеп.
– А где же твои товарищи? – осторожно спросил он у незнакомца.
– Братья?
– Пусть братья, – согласился Николай. – Почто они ушли и оставили тебя в лесу одного?
– Так ты же их всех, поди, сам и напугал, а кого и пострелял. Вот и нет никого рядом… Ни птиц, ни зверюшки… – Ты, того… думай, что говоришь…
– Я-то думаю, а потому за тебя шибко беспокоюсь. Природа… она ведь все помнит. Кто к ней с любовью, а кто с кровью…
Сказал и полез в узкий лаз, что был в первом венце.
Николай какое-то время стоял. Ждал, думал, что мужик вернется…
Он снова пришел к этой строящейся часовенке через три дня… Но уже без ружья.
– Хочешь, помогу? – с готовностью сказал он Лелю.
– Сам должен. Понимаешь? От начала и до конца… только сам. Иначе смысла, думается мне, не будет. Ты уж на меня не серчай…
– А в чем тот смысл? – спросил Николай.
– В подвиге… Христа ради…
– И какова же награда?
– Старушка сказала, что тогда Бог даст мне зрение…
– Думаешь, управишься?
– Боюсь, что уже не получится…
– Что так?
– Барин еще до тебя сюда приезжал… Грозился все сжечь… Не любо ему, видишь ли, мое строительство в его лесу… А после него уж какую ночь подряд, особенно в полнолуние, еще и волк стал ко мне наведываться. Да какой-то уж шибко большой, чувствую в нем великую и страшную силу…    Придет и стоит, словно напугать меня хочет… А то вдруг в ночи завоет так, что душу леденит…
И тогда юноша, на свой страх и риск, решил помочь Лелю - спасти его и дело, которое он посвящает Богу, а потому - выследить и подстрелить этого серого и, очевидно, матерого убийцу…
Посоветовался с мужиками, послушал отца. И, основательно приготовившись, стал по ночам уходить в лес…
И каждый раз возвращался домой, понимая, что проигрывает этот поединок с волком.  У него даже сложилось впечатление, что матерый читает его мысли, знает наперед все последующие его действия и всегда оказывается сзади, крадясь следом, готовясь, выждав момент, наброситься и убить…  И если бы только не собака, что не раз спасала его лаем, самоотверженно бросаясь на хищника, то и не жить было бы Николаю…
Мужики уже стали опасаться за парня, не наломал бы сгоряча дров, не подставился бы понапрасну…
Отец так тот просто запретил ему уходить в лес одному.
А Николай, сидя дома, все пытался понять, почему он все время шаг за шагом уступает серому в этом поединке?

Зворыкин уже давно понял, что имеет дело не с простым волком. А потому решил, что и бороться с оборотнем нужно только так, как это делалось ранее на Руси… Он решил обнести часовенку как бы обережным и намоленным кругом из простой веревки, то есть полностью взять ее в кольцо и уже далее встретить матерого с ружьем.
Для этого юноша всю зиму втайне от отца собирал, а где мог, то и покупал или же выменивал на беличьи шкурки веревку у бывших школьных товарищей, друзей или соседей, сматывал ее колечками по сто метров и хранил в укромном месте.
 Раннею весной по крепкому насту, смотав всю веревку на один моток, снова, ничего не говоря отцу и мужикам, ушел в лес,  а чтобы люди его ненароком не обвинили в колдовстве, так как язычество и по сию пору крепко сидит в умах местных жителей, он по всей длине веревки с небольшими интервалами нашил красные флажки…
Почему красные, спросите вы? Красный ситец тогда можно было купить в каждой лавке, из него шили парням яркие алые рубахи. К тому же сей цвет издалека бросался в глаза, особенно в лесу на фоне белого снега.  Хотя, как вы понимаете, цвет флажка принципиального значения не имел: все дело в обозначенном круге, в его некой магической и защитной силе, которую обычный волк, как показало время, уже не смел преступить, продолжая метаться внутри этого круга и в конце концов подставляясь под пули охотников.   Выбор пал на красный цвет, как на более заметный…
Николай шел по крепкому снежному насту так, как ходил по лесу только старик-охотник Афанасий… Одним плечом вперед, пробираясь между густыми зарослями, при этом осторожно ставя ступню и, словно лисичка из сказки, метлой из банного веника заметал за собой свои же собственные следы. Шомпольная одностволка, как у всех, была зажата локтем у курка, на поясе висел отцовский кинжал.
Когда же он дошел до места, то, ничего не говоря Лелю, стал обносить веревкой с красными флажками почти готовую часовенку. Почему он не предупредил о готовящемся поединке с матерым волком Леля? Думаю, что волк, приходя в полнолуние, знал об этом присущем каждому человеку страхе. Знал и ощущал то, что при этом чувствовал слепой строитель.
И потому любое изменение состояния в Леле или в окружающей природе могли бы спугнуть хищника.
Николай обнес веревкой всю часовенку по периметру и таким образом не оставил волку никакой возможности даже приблизиться к Лелю. А сам разместился в построенном шалаше, что установил в нескольких метрах от двух стоявших рядом берез. Только в этом месте и в нужный момент он собрался прервать сей обережный круг, предоставляя волку единственную возможность для подхода. Дело это было рискованным, так как прерванный круг уже не имел силы, и тогда волк мог бы подойти к часовенке в любом месте…
А посему Николай рассчитывал лишь на эффект внезапности, на человеческую, а не на звериную логику матерого волка, вдруг внезапно обнаружившего, что потайная дверца перед ним открылась…
И после этого уже застыл в ожидании, хорошо зная, что ждать предстоит долго.
Так прошел день и ночь, что предваряли полнолуние…
Лель уже и поспал, и поработал, а юноша все так же терпеливо лежал в своем еловом шалаше.
Но вот на землю опустилась ночь... Николай встал на одно колено и, приложив ложе не к плечу, а к животу, подняв дуло к небу, мысленно прочитал молитву, поведанную ему бабушкой, а уже затем медленно опустил ружье на линию туловища матерого волка, соизмеряясь с заранее оставленными на березе зарубками.
И в тот же миг почувствовал шелест пробегающего мимо и пока еще ничего не понимающего волка…   Матерый совершил три полных круга, каждый раз обегая по периметру, определенному ему веревкой. Через несколько мгновений Николай, дернув за веревку, развязал потайные узелки и высвободил для волка узкий проход между тех двух берез - как раз напротив себя.
 Вскоре увидел его, неожиданно появившегося напротив и остановившегося перед образовавшимся проходом в нерешительности.
Он уже понял, что здесь его ждет неминуемая смерть. И собрался осторожно уйти, уступив на этот раз юноше, проявившему незаурядную смекалку.
И тут, нечаянно, не желая того, Николаю помог Лель, который встал в полночь на молитву. Его-то голос и подзадорил сразу же взвывшего на луну волка, собравшегося наконец-то проучить слепого мужика.
Волк сделал-таки шаг по направлению к часовенке. И тут Николай, благо что расстояние между ними было минимальным, на мгновение увидел его глаза, подсвеченные низко стоявшей в ту ночь луной…
«Почти как у людей», – вдруг подумал он и понял, что нужно стрелять, что иначе может быть поздно.  Однако же усталость, волнение и слишком долгое, томительное ожидание на холоде сделали свое дело. Николай выстрелил, но уже по звуку шлепка понял, что промахнулся, попав зверю лишь в лапу. И, подстреленный зверь ушел.
На звук выстрела из часовенки выполз Лель. Он подошел к ревущему Николаю и тихо положил свои руки ему на голову.
– Не плачь, радость наша! Это хорошо, что ты не взял грех на душу, повязав себя убийством человека...
– Человека?
– А ты разве не видел его глаза? – спросил Лель Николая.
– Видел…
– Так почто же стрелял?
– За вас опасался…
– Знать должен, что и волос с головы человека без воли Божьей не упадет…
– А он снова придет?
– Уже не придет.
Утром Николай, какое-то время остававшийся еще с Лелем, увидел кровь на снегу между двух берез. Густую и черную…
 А еще через день на селе увидел Николай Зворыкин и местного барина с перевязанной рукой…
Может, то было простое совпадение, может, еще что, однако же волк у Леля более не появлялся.

– Ничего не скажешь, удивительная история, – сказал кто-то из молодых охотников. – И то, что Лель достроил-таки свою часовенку я знал, а вот насчет прозрения…
– И об этом известно. Через несколько месяцев, по ранней весне, на самом рассвете после пасхального Богослужения пелена спала с его глаз, и он увидел… играющее всеми цветами радуги солнце… И свою часовенку… И возблагодарил Творца. Вскоре у часовенки  забил родник с живой водой. И многие люди, что искренне верили в эту историю и в силу своей веры, получали и по сей день получают чудесное исцеление от глазных болезней… А Николай Зворыкин?  Он на всю жизнь  запомнил глаза того самого волка–оборотня. Именно из-за них он всю свою последующую жизнь посвятит охоте на волков, с успехом используя красные флажки и показывая, что борьба с этим зверем может быть успешной лишь тогда, когда мы всем миром объединимся против хищников и когда в этом примет активное участие еще и само государство…

«СЕ БУДЕТ СТОЯТЬ ДО ВТОРОГО ПРИШЕСТВИЯ»
(1914 год от Р. Х.)

Как-то, находясь в пути, историк Ардашев, проезжая мимо села Млево, увидел знакомый храм и поведал попутчику небольшую историю.
Сани преподобного отца Иоанна Кронштадтского, запряженные тройкой выносливых лошадей, неслись по заснеженным дорогам удомельской земли...
Куда и с какой целью ехал питерский светоч, было мало кому известно. Но вот люди, которые как-то узнавали о том, что сей чудотворец будет проезжать по их землям, выстраивались вдоль дорог с единственной надеждой получить его благословение. Более всего его ждали те, кто страдал от пристрастия к винопитию. Жаждали и жены, и матери, которые и выводили своих непутевых мужей и детей на дорогу, в надежде, что старец исцелит.
И если принять во внимание, что на дворе стояли рождественские морозы, то одно сие было уже настоящим подвигом, так как ждать им на холоде пришлось долго. Более того, сани проносились с быстротой молнии и в довершение ко всему в сопровождении двух конников, которым было поручено охранять старца, то есть не допускать до него случайных прохожих.
И если кому-то из истинно уверовавших в возможное чудо исцеления и удавалось прыгнуть и ухватиться за несущиеся сани, то в таком виде его и несло далее по заснеженной дороге многие версты... Когда сани останавливались, то уцелевших и примерзших просто отдирали от них. Правда, как говорили после этого в народе, никто из них уже никогда более не брал в рот спиртного.
Первая остановка преподобного Иоанна была в селе Млево. Там, внимательно осмотрев весь храм, батюшка Иоанн остался им чрезвычайно доволен и даже подарил местному священнику комплект своего священнического облачения.
После чего преподобный Иоанн поднялся на колокольню и осмотрел окрестности. Невдалеке виднелся храм села Сельцо Карельское...
И тут преподобный негромко молвил:
— Вот уж поистине, се два храма сохранятся нетронутыми до Второго Пришествия...
И ничего не сказав более потрясенному местному священнику и его прихожанам, поехал себе далее.
— И что же? — спросил Ардашева заинтересованный путник.
— Эти храмы, — ответил ему Дмитрий Виленович, — действительно оказались нетронутыми большевиками в годы революции и в годы так называемой оттепели... И до сего дня радуют наш глаз. Так что сбываются пока слова преподобного отца Иоанна. А уж все остальное зависит только от нас с вами.


«Я НЕ ПЕРЕСТАНУ ПИСАТЬ СТИХИ»
(1915 год от Р.Х.)

Батюшка Сергий и историк Ардашев вновь встретились на поэтическом вечере. Вместе же и возвращались, забавляя себя и скрадывая время тем, что один начинал, а второй должен был узнать сие стихотворение и продолжить. Но когда Ардашев произнес следующие сроки, то священник задумался.
— Повторите, Христа ради, — попросил он Дмитрия Виленовича, и тот с удовольствием снова процитировал любимые строки:
«О, есть неповторимые слова,
Кто их сказал — истратил слишком много.
Неистощима только синева
Небесная и милосердье Бога...»
— Сдаюсь! — сказал батюшка и даже поднял руки вверх.
— Анна Андреевна...
— Неужели Ахматова? Прости, прости, что не узнал тебя, радость наша! —И уже его губы шепчут любимые строки:
«В каждом древе распятый Господь,
В каждом колосе тело Христово,
И молитвы Пречистое Слово
Исцеляет болящую плоть...»
— Это не иначе,  как из ее четверостиший начала 1960-х годов, — сказал Ардашев, а священник склонил свою белоснежную голову.
— А ведь Анна Андреевна Ахматова тоже неким образом наша, то есть тверская, — начал Ардашев.
— Каким же это боком? — с удивлением спросил священник. — Родилась в Одессе, даже под Одессой, но сие не суть. Годовалым ребенком была перевезена на север — в Царское Село, где училась в женской гимназии. В 1905 году, когда ее родители расстались, жила немного в Евпатории. Потом снова учеба на юридическом факультете, но уже в Киеве...
— Все так,  отец. Да я и сам помню, что после того как в 1910 году она вышла замуж за Гумилева, то, прожив с ним месяц в Париже, переехала в Петербург, где и училась на высших историко-литературных курсах... Вы упустили лишь небольшой штрих в ее автобиографии.
— Какой же?
И тут Ардашев уже чуть ли не процитировал: «...Каждое лето я проводила в бывшей Тверской губернии, в пятнадцати верстах от Бежецка...»
— Действительно, не сохранилось в памяти. Так на какие годы приходятся эти поездки? — спросил священник.
— Очевидно, что с 1912 года, после рождения сына Левы. Детей было принято вывозить за город. Вот Анна Андреевна, очевидно, и приезжала летом на дачу матери своего мужа. Могу предположить, что сие продолжалось до начала революции.
— Скорее всего. И, если вы помните, что было написано в эти годы...
— Извольте, напомню:

«Так много камней брошено в меня,
Что ни один из них уже не страшен,
И стройной башней стала западня,
Высокою среди высоких башен.
Строителей ее благодарю,
Пусть их забота и печаль минует.
Отсюда раньше вижу я зарю,
Здесь солнца луч последний торжествует.
И часто в окна комнаты моей
Влетают ветры северных морей,
И голубь ест из рук моих пшеницу...
А не дописанную мной страницу —
Божественно спокойна и легка,
Допишет музы смуглая рука..».
— Это же «Уединение» из ее сборника «Белая стая»...
— Все верно. Это действительно «Уединение», которое она, вероятно, невыносимо тягостно испытывала на этой самой даче. Датировано, кстати, 1914 годом.
— Думаете, что тягостное?
— А вы когда-нибудь были или какое-то время жили на чужой даче?
Священник, вспомнив что-то, очевидно, свое, что заставило его даже улыбнуться.
— А, пожалуй, что вы правы. Нигде так не испытываешь своей неволи и полной зависимости от хозяев, как на их дачах. Вот уж поистине, чем мы владеем, рабами того и становимся.
— Очень интересное заключение.
— Это не я сказал. Но полностью разделяю эту православную точку зрения. Когда у человека ничего нет, он богат, так как свободен. Но как только он становится собственником, то одновременно попадает и в полную зависимость от этой самой «собственности». Оставить нельзя, перепоручить страшно, доверить — Боже упаси... И это касается всего. Собственность порождает страхи, недоверие к тем, с кем еще вчера дружил.
— Какую-то уж больно грустную вы картину нарисовали, — сказал, вздохнув, Ардашев.
— А разве не так?
— Так! Слава Богу, что у меня самого нет дачи. И на мою крохотную коморку вряд ли кто захочет посягнуть.
— Ой, не скажите...
— Не пугайте меня,  святой отец.
— Какие мы святые? Это у католиков  все святые, а мы грешные и, как правило, недостойные священнослужители или, что точнее, требоисполнители. Однако же вернемся к Анне Андреевне... Хотя мы уже почти дошли до вашей каморки.
— А что, любезный вы наш требоисполнитель, не заглянете ли на чашку чая к рабу Божиему Дмитрию?
— Ну, если только на чашку чая...
— С наливочкой... Домашней...
— Ну, если только с домашней...
Но как только Ардашев собрался было и далее продолжить искушать священника, батюшка, опережая его, успел выпалить сам:
— Но с одним условием: весь вечер посвящаем стихам Ахматовой... Как вам такой расклад?
— Идет! — ответил довольный Ардашев. И они в знак согласия пожали друг другу руки.

Потом все то время, что закипал чай, они обменивались строками любимых стихов... Причем было разрешено пользоваться подсказками друг друга, а посему они просто вторили в два голоса, что два соловья, удивительные поэтические строки, наполненные одухотворенной Любовью поэтессы и прекрасной женщины, перенесшей столько горя.
Пользуясь случаем, пока герои нашего повествования пьют чай и их уста заняты булочками с абрикосовым вареньем, позволю себе напомнить вам, мои дорогие читатели, о том, как сложилась судьба Анны Ахматовой далее...
После Октябрьской революции, будем корректны, а потому пользуемся ее автобиографическим очерком, она работала в библиотеке Агрономического института. В эти годы ей довелось пережить трагическую гибель Гумилева, уход из жизни Блока. Но она продолжала писать стихи. Слава Богу, что в 1921 году вышел еще один сборник ее стихов «Подорожник». После чего ее новые стихи уже не печатали, а старые перестали перепечатывать. В это время она проявляет интерес к архитектуре старого Петербурга и к жизни, а следовательно, и творчеству А. С. Пушкина. Великая Отечественная война застала ее в Ленинграде. В 1941-м она вылетела в Москву, а затем в Ташкент, где жила до 1944 года и много и тяжело болела. Вернувшись в Ленинград, пыталась писать прозу. Правда, после ареста сына все сожгла вместе со своим архивом. Но, глубоко верующий человек, она вверила судьбу своего репрессированного сына в руци Божии и продолжала писать. Более того, ее давно интересовали вопросы художественного перевода, и она увлеклась ими. И даже исключение ее из членов Союза писателей (август 1946 года), запрет на печатание не лишили ее возможности писать...
«Я тогда была с моим народом
Там, где мой народ, к несчастью, был».
В 1962 году она закончила поэму «Без героя», которую писала 22 года. В 1966 году Анны Ахматовой не стало...

Батюшка, напившись вдоволь чая,  ушел, а Ардашев, слегка взволнованный беседой, улегся на свой диван. Пружинки скрипнули... Он принял более удобное положение и вдруг замер. Та картина, что висела сбоку на стене, словно раздвинула свои рамки, вбирая историка в себя целиком вместе с его другом-диваном...
Картина та была неизвестного художника. И изображен на ней был один из старинных прудов, которые в те времена копировались во множестве. Но не в нем дело.
Дмитрий Виленович на своем диване, подобно Емеле на печи, что из любимой с детства сказки, вдруг оказался в совершенно незнакомом для себя месте. И даже услышал голоса. Кто-то, негромко беседуя, шел по берегу пруда...
И первая мысль краеведа обратилась к Аграфене, что принесла ему бутылочку той самой наливки, что они с батюшкой слегка пригубили. Он помассировал затылок, протер глаза, но видение и голос не исчезали. Голос стал звучать отчетливее. Как оказалось, принадлежал он человеку, который разговаривал сам с собой, нет, пожалуй что не разговаривал, просто вслух читал стихи... И если быть еще точнее, то не читал, а складывал. И голос тот был женский.

—Город сгинул внезапно...
Город сгинул последнего дома окном...
Нет, не так...
Город сгинул, из последнего дома,
Как нечто живое, взглянуло окно...
Лучше! И все же... Господи, помоги!
Город сгинул, последнего дома
Как живое взглянуло окно...
Это место совсем незнакомо,
Пахнет гарью, и в поле темно...

Всполох молнии и хлесткий громовой раскат попытались было растормошить Ардашева. Более того, начинался настоящий дождь. Его крупные капли застучали по спинке любимого дивана.
Ардашев смотрел лишь на Нее, выступившую из-под сени густых ветвей ивы, и слушал только этот упоительный голос.
— Но когда грозовую завесу
Нерешительный месяц рассек,
Мы увидели: на гору, к лесу
Пробирался хромой человек...

Ардашев оглянулся, но никого, кроме как себя, сидящего под дождем на этом нелепом в данной ситуации диване, не увидел. Хотя, если посмотреть со стороны... С ее стороны... Он, пожалуй, действительно был подобием того хромого мужика, что в воображении поэтессы пробирался в сей миг и на гору, и к лесу.
А волшебный голос звучал все громче:
— ...Было страшно, что он обгоняет
Тройку сытых, веселых коней,
Постоит и опять ковыляет
Под тяжелою ношей своей.
Мы заметить почти не успели,
Как он возле кибитки возник.
Словно звезды глаза голубели,
Освещая измученный лик.

И в это самое мгновение женщина, а это, как вы понимаете, была Ахматова, подошла почти вплотную к Ардашеву, который не мог не встать при приближении женщины. И какой женщины!
— Вы в Слепнево? — спросила она Дмитрия Виленовича.
Он лишь молча и зачарованно кивнул головой.
— Зря! — и тут же:
— ..Тверская скудная земля.
Журавль у ветхого колодца,
Над ним, как кипень, облака,
В полях скрипучие воротца,
И запах хлеба, и тоска...
И те неяркие просторы,
Где даже голос ветра слаб,
И осуждающие взоры
Спокойных загорелых баб...
Уезжайте отсюда, пока вас не сломали. И, подложив под микроскоп людской молвы, в порыве истовой любви не расковыряли саму душу. Умные и богобоязненные здесь, как оказалось, не нужны...
Она улыбнулась ему и даже слегка коснулась кончиками пальцев его удивленного лика. Он замер, слушая ее удаляющийся голос, наполненный болью и надеждой:
— ...Я к нему протянула ребенка,
Поднял руку со следом оков
И промолвил мне благостно-звонко:
«Будет сын твой и жив и здоров!»

И в сей же миг Ардашев снова оказался в своей квартире. И все было бы понятным, если бы не одно: весь диван был мокрым от дождя...   И неожиданно в памяти ученого всплыли слова  великой поэтессы Анны Ахматовой: «...Я не перестала писать стихи. Для меня в них — связь моя с временем, с новой жизнью моего народа. Когда я писала их, я жила теми ритмами, которые звучали в героической истории моей страны. Я счастлива, что жила в эти годы и видела события, которым не было равных».


АКАДЕМИК ЖИВОПИСИ
(1917 год от Р.Х.)

В один из вечеров, Ардашев, покопавшись в своем архиве, нашел обычную школьную тетрадку и передал её священнику.
—Почитайте, отче! Вам это может пригодиться… — сказал и сам вышел на террасу, оставив священника одного. Батюшка Сергий раскрыл тетрадь и стал читать.

… Академик живописи, художник Николай Петрович Богданов-Бельский вместе с местным батюшкой Дмитрием Беневоленским ранним утром встретились в августовском лесу, куда выбрались за грибами.
Хвойный бор, на который они вышли, был утыкан россыпью насыпных древних курганов, уютно застеленных зеленым мхом, словно добротным ковром. Красно-коричневые шляпки боровиков выглядели на нем бархатными округлыми заплатками, а крепкие ножки грибов утопали во мху. Корзинки у обоих уже были полны.
Кстати сказать, белых грибов в том году было столько, что можно было бы косой их косить. Казалось бы, сей факт должен был радовать грибников. Но они оба хорошо помнили старое поверье, что сколько белых грибов, столько можно ждать и... солдатских гробов.
И действительно, Россия, уже растерявшая многих своих сынов на фронтах Первой мировой войны, интуитивно жила в ожидании возможной и еще большей беды. Об этом и вели разговор местный батюшка с известным художником, возвращаясь из леса домой.
— Либеральная критика не жалует меня, — говорил немного расстроенный художник. — Они, оказывается, не могут найти в моем творчестве должного намека на «социальный протест». Нет, каково?
Батюшка улыбнулся.
А художник продолжал.
— Не так давно один из лидеров РСДРП(б), случайно оказался на моей выставке в Петрограде...
— Не иначе как от полиции у вас скрывался? — пошутил священник.
— Возможно. И представьте себе, говорит: «...Такое творчество, товарищ художник, своим традиционным укладом и долготерпением лишь тормозит естественное развитие революционных процессов в России». А уходя, еще и реакционером меня обозвал.
— Думается мне, — сказал ему в ответ священник, — что эти нынешние революционеры не смогут простить вам того, что вы были... Как бы это сказать... салонным художником, рисовали членов императорской фамилии...
— Но зато какие там были удивительные лица... Хотя я ведь не только их рисовал.
— Читал и об этом, — снова отозвался батюшка. И по памяти процитировал: «Излишнее поэтизирование жизни угнетенных крестьян...»
— Это не поэтизирование, — не соглашался художник. — Как они это не понимают? Это как бы взгляд изнутри...
— А я бы сказал, — добавил отец Дмитрий, — что это — проявление в живописи вашей искренней любви к ближнему... А таким даром, не побоюсь сказать, вас Господь щедро оделил. И это очень ощутимо в картинах, которые я видел.
— Спасибо за теплые слова, батюшка. А то иногда начинаешь уже сомневаться, стоит ли вообще писать.
— Вот об этом даже и не помышляйте. Вы православный человек и талантливый художник. Вам не следует скрывать своих убеждений и веры. А то, что касается забвения, так это делается по инерции... В России часто игнорировали творцов, которые в своем творчестве утверждали национальную самобытность русского народа.
И в тот же момент оба остановились как вкопанные. Прямо перед ними, на взгорке, под березкой, стоял большой белый гриб.
— Какой красавец! — произнес священник.
— Постойте, не трогайте его, — попросил художник батюшку.
— Да я и не собирался этого делать... Пусть стоит, людей радует.
— Вот и хорошо... Давайте, я его пока зарисую. Детям покажу, а то ведь не поверят, что такие богатыри вообще в лесу могут быть.
Они оба поставили свои корзинки и опустились на еще теплую землю.
Художник, уже не выпуская гриб из поля своего зрения, мгновенно, из внутреннего кармана куртки, достал блокнот и карандаш.
Священник же молча наблюдал за началом сего творческого процесса.
— Простите, а я ведь, дорогой Николай Петрович, совсем забыл поблагодарить вас за подаренную нашему храму икону Пресвятой Богородицы — Казанской... Какое удивительное умиление в ее лике... И одновременно с этим некая тревога, что ощущается в самой, казалось бы, традиционной композиции.
— Все верно, батюшка, подметили. Об этом и думал, когда рисовал сей образ. Поверите ли, постился даже, как настоящий монах. Пожалуй, впервые в своей жизни, осознавая всю важность сего действия... И это все при том что я ведь получил начальное художественное образование в иконописной мастерской при Троице-Сергиевой лавре.
— Очень любопытно.
— Да! Вот ведь как в жизни все случается. А через два года я уже поступил и в 1889 году окончил Московское училище живописи, ваяния и зодчества, где моими учителями на пейзажном отделении были художники В. Д. Поленов, К. Е. Маковский и И. М. Прянишников...
— Искренне рад за вас...
— При чем здесь я? Талант, если он тебе действительно дарован, то это от Бога. И твоя задача заключается лишь в том, чтобы с его помощью сохранить для последующих поколений образы удивительного мира, созданного Творцом. Сам же я лишь посильно старался быть наблюдательным и внимательным на занятиях, а потому как губка впитывал в себя все секреты мастеров русской живописи... Добавлю лишь, что когда я работал уже над дипломной картиной в училище, то, поверите ли, в душе вдруг воскресло все то, чем я жил долгие годы детства и отрочества в деревне. Наплывало нечто до боли знакомое, уносило с собой в запредельные выси, чтобы уже с этой высоты окинуть взглядом и этот мир, и всю свою жизнь от первого дня и до сегодняшнего...
— Мне также знакомо это чарующее и часто доводящее до слез чувство благодарности и любви к Творцу...
Художник улыбнулся той простоте и искренности, с которой уже немолодой священник поведал об этом, и продолжил свой монолог.
— Весь мир вдруг открылся передо мною, словно Книга Бытия... На каждой страничке неисчерпаемое, данное нам в удел богатство. И я, поверьте мне, вдруг ощутил себя неблагодарной, ничтожной козявочкой. Да что там — козявочкой. Нет! Прожорливой, тучной и мерзкой гусеницей, которая считала, что она и есть пуп земли. Пока, каким-то неведомым еще мне образом, нечаянно не зацепилась та гусеница за ниточку, сброшенную ей милосердным Творцом, и смиренно свила себе из Его Слов спасительный кокон. И отгородилась им от суетности мира. И питалась Его живительными соками. И спустя какое-то время вновь вернулась в сей мир, но уже иной, неузнаваемой — красавицей бабочкой, являя всему миру чудо возможного преображения в Господе.
— Какое образное сравнение. Если вы позволите, уважаемый Николай Петрович, я бы использовал его на занятиях в воскресной школе...
— Да ради Бога!. — сказал Богданов-Бельский и, закончив этюд, стал подниматься с земли.
Священник последовал его примеру.
Они взяли свои корзины, еще раз окинули взглядом красавец гриб и пошли далее, продолжая беседу.
— Вы начали рассказывать мне о своей дипломной работе...
— Да, извините, что отвлекся. Так вот, был у нас в деревне один такой случай...
И художник начал рассказ.
— Это случилось еще до того, как вы стали служить в нашем храме. Однажды зимой, а морозы в том году стояли суровые, один крестьянский юноша не вернулся домой после службы. Нашли его спустя две недели, глубоко в лесу, где он соорудил себе шалаш и питался только тем хлебом, что взял с собой.
— И что же было тому причиной? — спросил священник у художника.
— Нашедшим его он заявил, что хочет стать отшельником... И не иначе как промыслом Божьим, я тогда нечаянно заехал в свое имение. Так что вся эта история, можно сказать, развертывалась у меня на виду. О, видели бы вы, батюшка, тогда его глаза! Разве что у великих мастеров живописи встречал я такие в их лучших работах.
— Как же глубока в народе нашем истинная, глубинная вера и как должна была истосковаться душа того юноши по Творцу... — негромко промолвил священник.
— Не иначе, — поддержал его художник и продолжил свое повествование. — Вот этот-то юноша, его душевное горение и подвигли меня на написание дипломной картины под названием «Будущий инок»...
— Это многое объясняет, — согласно сказал в ответ священник.
— После окончания учебы я много путешествовал. Побывал и на Ближнем Востоке, и в Европе, и в Константинополе. Но наибольшее потрясение испытал, когда был на Афоне.
— Как же я рад за вас, Николай Петрович.
— Это еще не все. Как-то решил я, что смогу выстоять всю ночную службу в одном из монастырей.
И вот вижу, как на литию, на середину монастырского Собора, с зажженными свечами вышло 60 старцев-иеромонахов. Я так просто остолбенел. Вот тогда-то и понял я всем своим нутром, что это за неземная силища... Думалось, что вместе с их молитвами я и сам уже приподнимаюсь над землей. Это ощущение уже более не покидало меня никогда... Да надеюсь, что и не покинет.
А уже на следующий день, работая над картиной на скалах Афона, на холодном ветру, я неожиданно тяжело заболел и решил, что уже умираю. Вот тогда-то я впервые задумался о своем пострижении в монахи.
— И что же этому помешало?
— Не то чтобы помешало... Выздоровел. Но тут же понял, что есть еще обязательства перед своим художественным училищем. А когда его закончил, то был принят уже в Высшее художественное училище при Академии художеств в Санкт-Петербурге в мастерскую И. Е. Репина. А позже в мастерскую Кармана в Париже. В 1903 году стал академиком, возглавил Общество Куинджи, которое занималось тогда поддержкой молодых художников. А в 1914 году стал действительным членом Императорской Академии художеств.
Так что сюда теперь удавалось наведываться крайне редко. Обо всем же остальном вы и сами знаете... Да и, если говорить честно, сюда-то приезжаю, чтобы глотнуть свежего воздуха. Времена настали крайне беспокойные.
— Времена сейчас действительно тревожные, — согласился с ним священник. — Еще эта война. Ничего невозможно понять. Казалось бы, побеждаем, все об этом свидетельствует... А как откроешь газету, то одни лишь пораженческие настроения.
— Этакий вселенский хаос от помрачения рассудков в рамках одной страны, — говорит художник. — В помыслах людских — смута, в умах нестроения... Добавьте к этому потерю совестливости и чувства ответственности даже в простом народе...
— Согласен с вами, — поддерживает его отец Дмитрий. — И вот ведь что интересно. Оказывается, что жить без царя мы не умеем. Или просто разленились, все еще полностью полагаясь на монаршую о нас заботу в деле образования, пропитания и защиты Отечества.
Они уже вышли из леса. На взгорке показалось имение. Там их уже ждали. На террасе стоял пузатый самовар.
Испив чаю, батюшка, поблагодарив гостеприимных хозяев, ушел готовиться к вечерней службе.
Богданов-Бельский пришел в храм вскоре вслед за ним. И, с благословения священника, встал на клирос. И весь вечер, и всю последующую утреннюю, уже воскресную, службу с упоением пел, обладая очень красивым голосом...
А потом был совместный воскресный обед, на котором художник вдруг неожиданно признался батюшке в том, что готовится к своему возможному отъезду и, право же, уже не ведает, встретятся ли они в дальнейшем.
Утром следующего дня к дому священника прибежал служка и давай стучать во все окна.
Батюшка быстро вышел.
— Что случилось?
— Там... Николай Петрович...
— Что с ним? — вопросил у молодого человека священник.
— Не ведаем... Сидит в мастерской весь белый как снег и говорит мне: «Ступай за батюшкой...» Вот я к вам и прибежал.
Встревоженный священник вмиг собрался и вскоре уже переступал порог усадьбы Богданова-Бельского.
Художник шел к нему навстречу.
— Что-то случилось? — спросил его отец Дмитрий.
И в тот момент, когда художник приблизился, то и сам же узрел за ночь посеребренные виски...
— Да, отец вы наш родной, случилось.
— Что же?
— Сон мне сегодня привиделся... Очень даже тревожный.
— Веруете во сны?
— Верую только в Бога, а потому и вас срочно к себе затребовал.
— Тогда слушаю вас самым внимательным образом...
— Так вот про тот сон... Лишь его квинтэссенцию... Помните, я говорил вам о встрече на своей выставке с одним из лидеров Российской социал-демократической партии большевиков?
— Очень даже хорошо помню, — ответил священник.
— Так вот! Вижу во сне тысячи всклокоченных, я бы даже сказал — обмороченных людей... И вот они же сбрасывают с храмов колокола, жгут иконы, рвут церковные ризы... Что же это такое грядет, батюшка Дмитрий?
— Пока еще не ведаю...
— А мне так думается, что сие есть возможная расплата за наше отпадение от Бога...
Батюшка стоял погруженным в тревожную задумчивость.
— Вначале иудеи Христа распяли, — продолжал свою мысль художник, — а теперь и мы, вслед за ними, в эту очередь всем миром выстроились.
Батюшка внимательно смотрел на взволнованного художника.
— Оно, конечно же, здесь, в глухой деревне, не так заметны перемены, коснувшиеся Петрограда, — встревожено говорил Богданов-Бельский. — Но поверьте мне, как более старшему и уже прожившему жизнь человеку, — видно, как сие грядет... И очень скоро коснется каждого из нас.
— Очень даже возможно, что вы и тут правы, — соглашается с ним священник. — Мне тут рассказывали об одной недавней проповеди отца Иоанна Кронштадтского. Он говорил о том, что новое избиение пророков в нашем Отечестве уже началось. И что следом за сим приблизилось совершение заслуженной казни, кары более страшной, чем та, на которую был обречен развращенный род человеческий, отвергший увещевания Ноя, и казни, которую понесли Содом и Гоморра за противоестественные грехи.
— Мне думается, — подхватил и продолжил его мысль художник, — что мы с вами стоим на пороге грядущего безрассудного мятежа против Самого Бога, что Он уже оставил нас на произвол собственных страстей...
— Но если вы правы, — говорит ему тогда священник, — если ваш сон есть некое предупреждение, то можно предположить, что высшая мера сего наказания совершится именно путем революции. И начнется она с ниспровержения законом установленной власти, разрушения общественной и частной собственности, гибели миллионов людей и последующего захвата власти политическими авантюристами или просто безбожными фанатиками.
— Все в мире повторяется... — согласно вторил ему художник. — Не мне вам это говорить. Так было и внутри стен Иерусалима, во время осады его в 70 году по Рождеству Христову. Того же следует ожидать и в нынешнем веке.
— Очень даже похоже, — согласился с Николаем Петровичем священник Дмитрий Беневоленский.
— А знаете что? — словно озаренный мыслью, произнес художник. — Пройдемте в мою мастерскую...
И привел священника в светлую залу, одна из стен которой, та, что выходила на улицу, выглядела так, словно это было одно огромное окно.
— Садитесь, батюшка, на этот стул.
Священник, еще не понимая, что задумал художник, согласился с его просьбой.
— Только прошу вас не отказываться.
— Помилуйте, я даже не знаю, что вы хотите просить у меня лично.
— Я должен написать ваш портрет... Только не спрашивайте, почему и для чего. Есть вещи, которые до поры не следует объяснять. Просто я хорошо понимаю, что обязательно должен это сделать. И даже не для вас лично.
Художник подошел к священнику со стороны стеклянной стены и внимательно на него посмотрел.
Священник смотрел в это время на него своим удивительным, просветленным детским взглядом.
— Очень хорошо, а теперь замрите, и давайте сохраним этот ракурс.
И взяв карандаш, стал быстро делать набросок на уже заготовленном холсте.
— Можете говорить, — через какое-то время сказал он, — если хотите, но только не поворачивайтесь, — сказал он батюшке и продолжил рисование.
— Вы ведь увидели в своем сне что-то еще? — не удержавшись, спросил его вскоре священник.
— Да! — утвердительно ответил художник, продолжая рисовать.
— И это как-то касалось меня лично?
— Да!
Священник перекрестился.
И более ничего уже не спрашивая, на какое-то время застыл, давая возможность художнику закончить набросок и приступить уже к созданию композиции всей картины в целом.
Отец Дмитрий Беневоленский приходил в дом художника и академика живописи Богданова-Бельского в назначенное им время еще несколько раз.
И самое главное, что все то время, что Николай Петрович рисовал, а отец Дмитрий позировал, они оба молчали, понимая, что все главное ими уже сказано и что у них осталось очень мало времени. Одному — на молитвенный подвиг, а другому — на сохранение для будущих потомков образов его милой родины, ее малых чад, в которых он видел надежду, силу и красоту, что и стремился теперь запечатлеть в своих картинах.
И этим временем они оба очень дорожили.
Хотя художник и прожил еще несколько лет в своем имении, но их пути уже практически не пересекались. Каждый занимался своим делом.
Батюшка нес в народ Слово Божие, а также крестил, венчал и отпевал.
А художник преподавал в открытой им с друзьями Государственной художественной мастерской для деревенских детей.
А как же его творчество, спросите вы меня?
Отвечу! Новая власть приверженца реалистической школы не жаловала, а потому его работы не были востребованы. Сторонники же формализма и абстракционизма добились того, что работы Богданова-Бельского просто перестали выставляться на художественных выставках в России.
И тогда в 1921 году художник, не приняв культурной революции в живописи, уезжает в Латвию. С большим трудом ему удается вывезти в Ригу большую часть своего наследия.
Он больше никогда не вернется в любимые и милые его сердцу пенаты.
Возможно, что лишь оставшиеся с ним картины, радуя глаз и успокаивая израненное сердце, помогли ему выжить на чужбине, когда в возрасте 77 лет он умирает в Берлине, воссоединившись с такими же, как и он сам, — наделенными Богом талантами, но отчужденными новой безбожной властью, и уже только на Русском кладбище...


«ПРОШУ НЕ ПРОДАВАТЬ МОИ УДОЧКИ»
(1923 год от Р.Х.)

Константин Алексеевич Коровин сидел на берегу реки с удочкой в руках, не замечая стайки деревенских подростков, что притаились за его спиной.
Поплавок вздрогнул. Его пару раз дернуло, словно некто незримый проверял рыбака на выдержку, и лишь после этого поплавок резко повело против течения...
— Тяните, барин, дергайте же ее! — во все горло вскликнул один из тех, что был за спиной, и, что называется, под руку.
Барин нервно дернул удилище.
И рыба, оставив наживку, ушла в глубину...
— Горе-рыбаки, вы мне так всю рыбу распугаете, — буркнул он в сторону подростков. — А ну-ка, брысь отсюда.
В тот же миг хлопчики рассыпались по берегу, словно горох, но все одно не уходили, словно бы ожидали от барина чего-то еще.
И тогда барин, чуть успокоившись, сказал:
— Через пару часов приходите, вот тогда вместе будем ершей таскать.
И поседевший, но еще молодой и красивый мужчина, более похожий на артиста, остался на берегу в полном одиночестве.
Он смотрел на низкие осенние облака, на голый лес, что стоял на противоположном берегу, вспоминая то, как словно в воздушном потоке искрилась золотом его трепещущая листва.
Сколько раз позже в разное время года писал он этот лес и именно с этого же места, но всякий раз был поражен вновь открывавшимся ему нюансам, словно кто-то незримо менял местами некоторые планы, опускал или приподнимал возвышенности, каждый раз очаровывая известного столичного художника изменяющимися контурами горизонта и богатством новых красок живой природы.
А теперь о самом сокровенном.
Библия, как вам хорошо известно, рассказывает о том, как некогда Моисей, забредя в незнакомое ему место, увидел куст терновника, объятый невиданным неопаляющим огнем. Но не столько это поразило будущего пророка, а более услышанный им Голос, призывающий его на служение.
Нечто подобное, как понимал сидящий на берегу реки человек, коснулось и его лично. Год назад, на этом же месте и в это время он увидел горящий и несгорающий лес, что стоял на противоположном берегу реки. Только безбоязненно протяни руку, и ты прикоснешься к...
И еще был Голос. Он хорошо слышал этот Голос. Властный и спокойный, призывающий его на некое служение...
Так кто же был тот барин, что сидел сегодня в ожидании и нового чуда, и новой встречи на берегу той же самой реки, пытливо вглядываясь в лес, раскинувшийся на противоположной стороне.
Се был московский художник — Константин Алексеевич Коровин, что летом в 1918 году вместе с товарищами по живописи приехал в Тверскую губернию, а по сути, в глухомань, хотя и изобилующую усадьбами мелких помещиков.
Сам Коровин не говорил об истинных причинах, заставивших его перебраться в деревню. Хотя можно было бы предположить, что «диктатура пролетариата» наложила свой жесткий отпечаток и на его жизнь. Одним из них было не что иное, как очевидное «уплотнение» его квартиры. И это несмотря на охранные грамоты, выданные художнику Наркомпросом (Народный комиссариат просвещения).
Он попытался, было, доказывать новой власти, что художник, создавая произведение искусства, в отличие от артиста или певца, например, создает нечто материальное и нуждается в таких обязательных условиях, как помещение — мастерская, где обязательно должны быть свет, мольберты, холсты и краски, книги и кисти, наконец, все то, что составляет основу его труда. Лишив художника всего этого, мы лишаем его тем самым самой возможности творить.
Но сие был глас вопиющего в пустыне. Люди, назначенные комендантами домов и искренне считавшие себя ранее незаслуженно «униженными и оскорбленными», дорвавшись теперь до власти и ведомые чьей-то твердой революционной рукой, сокрушали весь вековой уют творческой богемы России, забывая, что у этой богемы могли быть престарелые и больные родители, малолетние дети... Да и не только у лиц творческих профессий, но и профессоров медицины, уже с их семьями, докторов иных наук, искусствоведов и прочего образованного и интеллигентного люда.
Однако же это лишь наше предположение, основанное на его письмах. Так или иначе, Коровин в начале 1920 года оказался в тверской глубинке.
И вот в один из весенних дней он, с мольбертом и удочкой в руках, оказался на берегу той самой реки, где и произошло нечто, так смутившее его. Что же так напугало Константина Коровина, что подобно Моисею, объятому ужасом, мгновенно и мысленно уже уклонившемуся от этого властного призыва, художник был готов даже вернуть Богу свой талант, Им же ему дарованный, нежели стать вестником Неба, глашатаем Бога на земле, объятой пожаром братоубийственной войны. Ему, возможно, ошибочно, показалось, что если он откроет свое сердце Богу, то ему придется от многого отказаться в той, не очень-то и богатой на радость, жизни в деревне. От восторгания частушками революционного времени. От написания женщин, окутанных тканями Востока, и дам в белых платьях, сидящих на террасе за чайным столом, которые были так милы его сердцу. От фигур мужчин — ярких и нарядных, стоящих рядом с ними. Или детишек, что души в нем не чаяли, когда он начинал играть с ними, заливаясь веселым смехом, которых он часто и много рисовал. Поставит, бывало, на мостик над речкой, «нарядит» их на полотне в яркие костюмы, а затем нарисует на втором плане горы и смеется: «Вот вам и альпийские луга».
Все это Константин Коровин, уже потерявший родной очаг в столице, очевидно, испугался потерять вновь.
Понять его последующие страдания можно. Очутившись в глухой деревне, будучи оторванным от художественно-театральной деятельности, от всего привычного уклада московской жизни и некоего стремительного ритма самой жизни богемного художника, он попытался теперь уцепиться за вновь им же создаваемый, уже новый мир в рамках своей деревни.
Господи, прости его, ибо он не ведал, что творил.
Вместе с тем с того самого дня он увлекся чтением книг духовного содержания, пытаясь понять себя самого, свое отношение к вере и к событию, невольным участником которого он оказался.
И ему все чаще и чаще приходил на ум Моисей. Тот момент его жизни, когда им уже был заключен Завет с Богом... Моисей, уходивший высоко в горы в поисках уединения, туда, где в соседстве с низко проносившимися облаками, в полной тишине его, вероятно, осеняло некое высшее вдохновение, плодом которого явились известные всему миру вещие глаголы, выбитые им на скрижалях и привнесенные в наш мир.
Оттого-то и стали так часты его прогулки в лес, на то самое место, где Господь и явил ему Себя... Но было тщетно. Он не являл ему Себя более. И тогда Константин понял, что сия новая встреча уже немыслима без его искреннего покаяния... Он начинает много писать, вспоминая всю свою жизнь и тех, кто был всегда рядом, и даже тех, с кем его судьба свела всего лишь на мгновение, разбирая всю жизнь по мелким крупицам, пытаясь отделить доброе семя от сотворенного им же зла. При этом искренне прося прощения у всех тех, кого когда-либо обидел...
Впоследствии, выхолостив из этого труда всю духовную составляющую, его рукописи назовут мемуарами.
И лишь в Париже увидит свет всего несколько авторских экземпляров той покаянной книги воспоминаний, которую он писал все то время, пока не принял решение покинуть нашу страну. Покинуть?.. Но почему же, спросите вы? Думается мне, что, выходя несколько лет на берег той реки, он надеялся, что Господь простит ему тот его нерешительный поступок и отказ от несения Его Креста, что вновь обернется к нему Своим Ликом, но этого не произошло.
И тогда Коровин, будучи человеком творческим, к тому же художником, просто обидится или, что точнее, закапризничает.
И, очевидно, что не без подсказки лукавого найдет пустяковый повод, чтобы покинуть эти места и саму Родину. И уже навсегда...
Правда, перед отъездом он напишет одно письмо в Удомлю.
Вот извлечение из его содержания: «Дорогой П. И.! Если квартира остается за мной, то прошу вас, не надо продавать комод из карельской березы. На маленьких ножках, инкрустация дерева, куплен мною в Италии. Он редкость, и также зеркало над ним редкое... Не надо продавать стулья кожаные, немецкие, два. Да, еще не надо продавать зеркало круглое — оно екатерининское. Буддийских богов можно продать, кроме одного — шестиручного. Зеркало, которое в коридоре, дорогое — оно куплено в Венеции. Его надо продать. Рамки золоченные для картин продавать не надо, а стол в моей комнате письменный надо продать. Сундуки с рыболовными принадлежностями и удочки тоже продавать не надо...»
Он уехал в Париж в 1923 году. Возможно, что планировал, надеялся еще вернуться, но скоропостижно умер там в 1939 году.  Когда профессор Ардашев бказался в париже, то волею судьбы, он повстречался там с родными художника Коровина, которые и поведали ему эту интересную историю, а уже он, вернувшись, пересказал ее батюшке Сергию, колторый и записал.

«МОЛИТЕСЬ О ЦЕРКВИ ХРИСТОВОЙ»
(1932 год от Р.Х.)

Когда зимним солнечным днем после воскресного богослужения отец Сергий  посетил краеведа  Ардашева, то застал  Дмитрия Виленовича  слегка встревоженным.
— Что, свет солнышко, невесел? Что головушку повесил? — спросил он, входя с улыбкой в квартиру краеведа и историка.
— Как же не печалиться, если наша работа забвению предается, если нет достойных результатов сего труда. Оно, как и вера, без дела мертва.
— И все-таки прошу поподробнее, — и священник уселся в кресло напротив ученого.
— Храм в селе Перхово все не дает мне покоя.
— А что с ним?
— Длинная история. Закрыли в 1940-м. Все ждали, пока настоятель после нескольких лет, проведенных им в трудовых лагерях, сам Богу душу не отдаст. А вот после войны, видя, что вокруг церковная жизнь вроде бы возрождается, решили школу в этом храме открыть. Слава Богу, что не заладилось у них то дело... Так ведь и по сию пору стоит, как сирота, медленно разрушаясь.
— Я давно уже слышал об этом храме. Не могли бы вы мне рассказать немного о его истории?
— Действительно интересуетесь историей сего храма? Это похвально! Но сие, если честно, мне досконально неведомо, по крайней мере, до начала XVI века... С этого момента кое-что в памяти людской и в наших архивах сохранилось.
Тут батюшка поудобнее устроился в кресле, а Ардашев стал рассказывать.
— Поговаривают старые люди, что передавалось из уст в уста одно древнее предание о том, дескать, что уворовала сорока-воровка с Небесного Престола нить с жемчугом, да пока несла до своего гнезда, нить та и оборвалась. Рассыпался небесный жемчуг по нашей земле-матушке. Там, куда тот камешек попадал, родничок мгновенно пробивался, напоя все вокруг освященной Творцом водой. Роднички те, как вы понимаете, давали начало рекам и дивным озерам, вокруг которых образовывались поселения боголюбивых христиан. Так из небытия и появлялись древние поселения на Руси, одним из которых и стало наше Перхово — настоящая жемчужина тверской земли.
— Сказками меня снова сегодня балуете? Хотя я ведь во многом с вами готов и согласиться... Вот только сам храм, он-то как здесь появился?
— Все началось тогда с большой беды... В XVI веке моровая язва прокатилась по нашим землям, безжалостно кося и людей, и скотину. Грозила та беда и поселениям, что раскинулись вокруг Перховского озера. Вот тогда-то, в один день, мужиками и была выстроена на берегу озера часовенка. Обыденная. То есть об один день поставленная. В таком строительстве участвуют, как правило, все жители окрестных поселений. И стар, и мал. Кто чем, спешили помочь, так как знали, что крест над часовенкой обязательно должен быть поставлен до захода солнца. А потому, кто мог работать не покладая рук, работали, кто по немощи или по старости не мог — помогали. Старушки еду готовили, малые чада мусор строительный подбирали. И успели ведь. Последний лучик заходящего солнца коснулся-таки маковки с водруженным на ней крестом. А посему, как поговаривают люди, и обошла беда местный край стороной.
И все бы ничего, вроде бы как выжили, да не уберегли всеобщей любимицы — малой дочки местного помещика. Горе то было великое. Слез было пролито немало. Да делать нечего — хоронить малое чадо надо. Вот тогда-то и решили соборным мнением похоронить ее у стен той самой часовенки. Так и образовалось вокруг нее захоронение. Однако же всему приходит срок. Со временем обветшала часовенка. А люди в тех местах жили родовитые, имеющие и средства, и влияние при дворе. В особенности те, кто приезжал сюда на летнее время. Они-то и начали сбор средств для строительства уже каменной церкви. Так, по общим молитвам и при должном попечительстве в 1803 году кладбищенская церковь Богоявления с двумя приделами чудотворца Николая и пророка Божия Илии была освящена...
— Чем же еще знамениты эти места? — спросил историка священник.
— По одной из версий, стены того храма расписывал молодой и тогда еще неизвестный художник Венецианов... А подтверждением тому является хотя бы то, что основной иконный ряд занимают фрески — копии работ уже известных и крупных художников того времени. Взять хотя бы картину Иванова «Явление Христа народу», копия которой воспроизведена в настенных фресках Перховского храма.
— Вы хотите сказать, что все эти фрески являются как бы учебными работами известного художника?
— Не утверждаю, но и не исключаю такой возможности. Даже если Венецианов их все и не сам рисовал, то вполне мог быть в помощниках у тех, кто сей храм расписывал.
— Версия любопытная и не лишена права на жизнь, — согласился с краеведом священник.
— Еще сие место известно тем, что в Перхове была одна из толстовских общин! — продолжал историк Ардашев. — Хотя понимаю, что вас фигура Толстого, преданного Церковью анафеме, вряд ли заинтересует.
— Почему же? Хотя не столько он, сколько его последователи. Кем они были?
— Извольте, расскажу. В 1888 году некто Новоселов на небольшое наследство отца покупает на берегу озера усадьбу помещика Дугина. Хотя лучше расскажу все с самого начала... Михаил Александрович Новоселов родился в 1864 году в селе Бабье Вышневолоцкого уезда. Его дед, Григорий Алексеевич, был священником в церкви Петра и Павла села Заборовье. Кстати сказать, батюшкой был и дед по материнской линии, Михаил Васильевич Зашигринский. А вот отец, окончив Санкт-Петербургский университет, стал педагогом. И, будучи директором тульской гимназии, тесно общался со Львом Николаевичем Толстым. Таким образом, как вы понимаете, Михаил был знаком с известным писателем еще с детства.
Вскоре отец мальчика становится директором московской гимназии, которую с золотой медалью окончил и сей подросток. А затем и историко-филологический факультет Московского университета. Одновременно с этим, если верить дневникам писателя, между ним и Мишей завязывается регулярная переписка. И они после окончания университета неоднократно встречались... Да вы обо всем этом и сами можете прочитать.
Ардашев, быстро поднявшись, вышел в свой кабинет. И уже через несколько минут вынес толстую, аккуратно перевязанную папку и торжественно вручил ее священнику.
— Посмотрите у себя на досуге, а пока мы с вами чайком побалуемся... Мне тут одна старушка удивительный травяной сбор подсказала. И они вместе вышли в столовую.

Уже поздно вечером у себя дома батюшка Дмитрий раскрыл переданную ему историком пухлую папку и углубился было в чтение переписки Толстого со своим учеником и последователем Михаилом Новоселовым.  Какое-то время читал, да и задремал, нечаянно.
Что уж руками-то тут разводить, с каждым такое может случиться. Да и дрема-то была непростой, как оказалось. Увидел он в том тонком сне все того же Льва Николаевича, прогуливающегося по Невскому проспекту с молодым мужчиной, не иначе как с Новоселовым. Да и ход беседы их смог уразуметь.

— Что уж нам судить, — негромко говорил писатель, обращаясь к своему спутнику, — когда отцы Церкви сами в набат бьют. Оскудение духовного знания стало очевидно, отступление от веры общепризнанно. И нет сей язве, как говорит некий епископ Ставропольский Игнатий Брянчанинов, если не ошибаюсь, «ни врачевания, ни исцеления»...
— Согласен с вами и полностью разделяю вашу точку зрения, — вторил Толстому Михаил. — Церковь действительно перестала нести народу живое христианское Слово и удовлетворять духовные запросы интеллигенции. Она в лице своих попов обмирщилась и вырождается. Их замкнутая кастовость и преемственность приходов через обязательный брак будущего священнослужителя с дочерью настоятеля прихода (с целью последующего приема сего прихода уже под свое окормление) приводят к бракам, в которых отсутствует любовь. Но как же без любви-то? Это же один холодный расчет...
— В этой связи, — молвил Толстой, — могу напомнить недавно услышанную мною одну старообрядческую пословицу: «Были некогда попы золотые, а чаши деревянные; теперь стали чаши золотые — да попы сплошь деревянные...»
И оба улыбнулись образной емкости и точности сказанного.
Разговор продолжил Михаил Новоселов.
— Я недавно в Кронштадте слушал одного священника. Отца Иоанна...
— Знаю такого! — буркнул писатель. — Еще один Савонарола на нашу голову. Боюсь я этих религиозных фанатиков.
— Но почему же? — вступился за незнакомого священника Новоселов. — Помню его удивительные слова, — и далее процитировал потрясшую его проповедь священника Иоанна Сергеева: «Господи, спаси народ русский, Церковь православную в России — погибают: всюду разврат, всюду неверие, богохульство, безначалие!» — Или слова уже упомянутого вами Игнатия Брянчанинова. Вы должны это помнить: «Не от кого ожидать восстановления христианству! Время страшное! Монастыри внутри выпрели и уничтожились, и внутри себя истлели...»
— Прав, тысячу раз прав этот поп Брянчанинов. Но теперь пусть сами выкарабкиваются. Что посеяли, то теперь и пожинают... Я же, в свою очередь, очень бы желал всколыхнуть застоявшуюся воду нашей богословской мысли.
— Не побоитесь, Лев Николаевич?
— Боюсь? Нет! Есть желание выступить с резким протестом против безжизненности церковного формализма, мертвенности большей части их ученого догматизма. Они — церковники — забыли призыв Христа к целомудрию, воздержанию, простоте жизни. Забыли о своем призвании служить простому народу. И вообще о жизни по вере...
— И все же...
— Пусть первым бросит в них камень тот, кто сам без греха? Не иначе как об этом хотите мне напомнить, молодой человек.
— Не смею, дорогой вы наш! Сделайте же это усилие и станьте одним из тех учеников Христовых, которые разнесли по миру Его учение... Я так искренне считаю вас новым апостолом именно христианского учения! К тому же, это не секрет, что ваши идеи уже получили широкое распространение среди молодежи и интеллигенции. Действительно, зачем нам пользоваться деньгами, зачем этот блеск и роскошь обстановки?
Новоселов говорил громко, широко размахивая при этом руками. И действительно выглядел восторженным учеником, стоявшим перед любимым учителем.
Прохожие стали останавливаться. Кто-то узнал Льва Николаевича, и вот уже любопытные окружили известного писателя...
 
На сем видение батюшки Сергия  окончилось... Он словно бы очнулся. И некоторое время сидел в задумчивости. Духовное состояние русского общества и самой Церкви во второй половине XIX века действительно вызывало апокалиптическое предчувствие у многих виднейших деятелей Православной церкви того времени. И то, что само здание Церкви колеблется, было понятно многим и действительно вызывало тревогу. Другое дело, что слова, цитируемые тем же Толстым, были обращены этими церковниками лишь к своим собратьям. И ставили своей целью разбудить тех из них, кто действительно взопрел на пуховых перинах и в излишнем чревоугодии, забывая о данных Богу обетах нестяжания и целомудрия.
И, выпив стакан чая, священник вновь углубился в переписку Толстого и Новоселова.
«Очень хочу получить профессию врача и иметь возможность оказывать людям практическую помощь, — читал он, — но против этого активно возражал отец. А посему решил поступить преподавателем в учительскую семинарию в Торжке, а до начала занятия живу в Поддубье, готовясь к педагогической деятельности. Много читаю, обдумываю то, что придется внедрять в молодые умы уже мне как учителю русского языка и истории. Мне хотелось, чтобы прошлая жизнь человечества дала юношам понятие о людях и их поступках со стороны их приближения или удаления от учения Христова. К этим занятиям присоединяются еще и работы в поле, и на огороде. Я уже пахал, копал картофель, рубил дрова и капусту, ворошил масло и возил дрова... Все это, конечно же, не в таких размерах, какие желательно. И все одно — как невыразимо приятно это тесное общение с народом благодаря общности целей!»

Далее отец  Сергий наткнулся уже на выписки, сделанные рукой Ардашева, из которых он узнает, что в 1887 году у Новоселова умирает отец. В том же году Михаил издает гектографическим способом рукописную брошюру Толстого «Николай Палкин» о царствовании царя Николая. И его арестовывают. Выручать ученика к начальнику Московского жандармского управления пришел сам Толстой. На его предложение арестовать за напечатание брошюры его, а не Новоселова, получил широко известный ответ: «Граф! Слава ваша слишком велика, чтобы наши тюрьмы могли ее вместить». Однако же Новоселова выпустили. И он возвращается в Поддубье, где, погруженный в новые идеи учителя, решается на практике осуществить их — то есть жить на земле трудом своих рук. Для этой цели, как известно, он сгруппировал вокруг себя нескольких молодых людей, большей частью студентов последних курсов, с которыми и решил жить в деревне первой земледельческой «толстовской» общиной.  В 1888 году на небольшое наследство отца он покупает на берегу озера Перхово имение Дугино и приступает к реализации задуманного.
И снова письмо к Толстому:
«В деревне, конечно, будем обходиться своими силами. Дальше, помимо общего земледельческого труда, картина рисуется такая: школы в обыкновенном смысле открывать не будем, а будем принимать к себе детей или очень бедных родителей, которым не под силу их кормить, или беспризорных и безродных, с тем чтобы они поступали к нам как бы в семью и жили общей с нами жизнью... Что вы думаете о деле, намеченном мною? Не забывайте, горячо любящий вас М. А. Новоселов».
Ответ Толстого на это письмо молодого человека батюшка не нашел, но зато прочитал фрагменты исповедальной книги православного прихода села Перхово за 1890 год.
Там в разделе «Дворяне» перечислены фамилии шести человек, включая Михаила Новоселова. Напротив каждой фамилии приписка местного священника Александра Преображенского: «На исповеди не был. Последователь Толстого». И еще один не менее любопытный документ — бумага из консистории, предписывающая отцу-настоятелю вернуть «дворян» в лоно Православной церкви. Возвращать особо никого и не пришлось. Община, равно как и иные, созданные в разных уголках России, просуществовала менее двух лет. Толстой сам приходит к пониманию, что «...собираться в отдельную общину, признавая себя отличными от мира людей, считаю не только невозможным, но и нехорошим: общиной христианина должен быть весь мир...» А посему рассеявшиеся ученики и участники толстовских общин в конце концов в начале 1892 года объединяются вокруг учителя.

Далее идет часть стенограммы беседы Толстого и Новоселова. Вероятно, что это чей-то донос в жандармское управление.
«Л. Толстой: Хорошо, что вы приехали. Мне в руки попал "Петербургский листок" за № 243, в котором корреспондент доводит до всеобщего сведения о возникновении секты "Перховцы", основателем которой называетесь вы.
М. Новоселов: О чем в нем еще говорится?
Л. Толстой: Сообщаются ваши биографические данные, включая и момент содержания под арестом. Говорится, что вы ожидаете конца света, а посему и отрицаете институт брака, и прочее, и прочее... В заключение указывается на индифферентизм местного духовенства и на быстрое распространение вашего учения. Кто к вам, если не секрет, приезжал в последнее время?
М. Новоселов: Аркадий Алехин, в прошлом народник, основавший, как вы, должно быть, знаете, общину в Смоленской губернии. Некоторое время у нас жил Василий Маклаков. Вы его тоже знаете. Он юрист. Оказывал нам правовую помощь. Да и еще летом у нас жила одна девушка-пашковка... Вот старики-то мои переполошатся. А что если меня снова арестуют? Как же так, Господи!
Л. Толстой: Михаил, сколько же можно кудахтать? Господи! Господи! Или вы еще не поняли, что в человеке, которого все называют Иисусом Христом, нет божественной сущности? Все сие миф, выдуманный церковниками, чтобы поддерживать с его помощью уже давно расшатавшееся и латаное строение. То-то они все так переполошились...
М. Новоселов: Дорогой вы наш Лев Николаевич, что вы такое говорите! Да как же это возможно! Я всегда считал вас последователем Христа...»
Далее запись обрывается.
После этого, как понял отец Сергий, пути духовных поисков учителя и ученика расходятся. Однако усердием Ардашева священник узнает и тот факт, что и далее, даже после того как писатель Лев Толстой был отлучен от церкви, Новоселов пишет ему трогательное, полное любви письмо христианина падшему брату: «Верьте, что люблю вас. Люблю нередко с мучением и ежедневно молюсь за вас. Простите, если что имеете в сердце против меня...»
Священник узнал и то, что именно брошюры Новоселова, опубликованные им в защиту православия, были последними книгами, которые читал Лев Николаевич Толстой за несколько дней до своей смерти. И они ему так понравились, что он поручил своему помощнику написать Новоселову письмо с просьбой прислать все, им ранее изданное.
Казалось, что здесь можно было бы поставить точку в трогательной истории взаимоотношений, любви и ошибок двух православных христиан, сделавших свой непростой выбор. И если о последующей судьбе писателя Толстого тебе, мой дорогой читатель, все и так хорошо известно, то о Михаиле Новоселове после его формального разрыва с Толстым могу сообщить нечто не менее интересное.
Позвольте напомнить, что сей период истории, да и самой жизни Новоселова накануне 1917 года были очень драматичны. Связи с православием у значительной части интеллигенции и дворянства были окончательно разорваны. Все пагубнее было влияние идей атеизма, западного либерализма, восточного мистицизма и открытого богоборчества. В руках людей, с удовольствием сие исповедовавших, было мощное оружие воздействия на сознание масс — система образования, пресса и искусство. И они этим оружием активно и довольно успешно, часто неосознанно, но пользовались, подрывая основы веры народа в царя, Бога и Отечество.
И отчетливо понимая это, Михаил Александрович Новоселов сознательно ставит себя в эпицентр происходящей в России духовной брани.
Он знакомится с выдающимся русским философом-христианином Владимиром Сергеевичем Соловьевым, сближается с преподобным отцом Иоанном Кронштадтским, со старцами Оптиной пустыни. Результатом этих встреч и бесед становится издание Новоселовым с 1900 года книг из серии «Религиозно-философская библиотека», призванных помочь защитить православную веру.
В круг его знакомых входят выдающиеся люди того времени: отец Павел Флоренский, философы Ф. Д. Самарин, И. А. Ильин, С. Н. Булгаков, выдающийся религиозный живописец М. В. Нестеров. Несколько раз на встречи с его единомышленниками приезжал философ Н. А. Бердяев.
В 1912 году за большие заслуги в деле духовного просвещения Новоселов был избран почетным членом Московской Духовной Академии. Он был одним из тех, кто горячо поддерживал идею восстановления в России патриаршества и созыва Поместного Собора.
Он, по сути, был идейным руководителем православия в Москве. И естественно, что после революции твердо стал на защиту православной веры.
Говорят, что ордер на обыск в его квартире перед арестом был подписан заместителем председателя ГПУ Генрихом Ягодой. Но до этого в его квартире раздался телефонный звонок, сообщающий об угрозе ареста. Новоселов успевает покинуть квартиру до приезда вооруженных людей.
И далее, почти до 1927 года, он продолжает нелегально заниматься проповедью православия, рассылая письма, в которых отвечает на самые насущные вопросы духовного состояния общества. Эти письма переписывались вручную, передавались из рук в руки. Всего сохранилось 20 таких писем, которые впервые были изданы лишь в 1994 году.
В 1928 году Михаил Александрович Новоселов был арестован и осужден на три года. Уже в тюрьме он получает дополнительно восемь лет. И 17 января 1938 года приговаривается к расстрелу в Вологодской тюрьме.
В своем последнем письме, что дошло до нас, от 31 декабря 1927 года он писал: «Молитвенно памятуя вас, мои родные, я, в свою очередь, надеюсь, что и вы не забываете моих неоднократных просьб о молении за вашего брата о Господе и о Единой Святой Соборной и Апостольской Церкви Христовой...
Помолитесь же и вы о нем... И о Церкви Христовой...»
На следующий день батюшка Сергий вместе Ардашевым выехали в Перхово. Им удалось встретиться с людьми, которые проявили живой и неподдельный интерес к возрождению приходской жизни.
Обратились с этим предложением к отцу Благочинному. Тот идею возрождения храма на селе поддержал. И сей живительный процесс, не иначе как с помощью Божией, начался. И вот ведь,  что интересно. Регистрация нового прихода и восстановление Богоявленской церкви в Перхове начались в 2000 году. И именно в том же году решением Архиерейского Собора Русской православной церкви Михаил Александрович Новоселов был причислен к лику святых новомучеников российских.

ЗА ВЕРНОСТЬ ХРИСТУ
(1933 год от Р.Х.)

Уже знакомый нам по рассказу Ардашева,  священник Димитрий Беневоленский   с апреля 1930 года, будучи приговоренным тройкой ОГПУ по доносу местных коммунистов, находился в ссылке. В мае 1933 года, вернувшись из места своего заключения, он останавливается в Твери, в архиерейском доме, где впервые встречается с присланным на Тверскую кафедру из Астрахани архиепископом Фаддеем.
Владыка встретил батюшку стоя.
Скромность облачения, аскетическая внешность, что всегда так любо было сердцу самого отца Димитрия, и очевидная кротость архиерея радостно поразили батюшку. И он медленно опускается перед ним на колени.
— Благословите, Владыка!
— Бог вас всех благословит, — отвечает тот. — Рад тебя видеть в здравии, брат мой во Христе. Где ты остановился?
— Пока нигде.
— Тогда оставайся здесь. Мне снимают дачу неподалеку от Твери. Там обо всем и переговорим не спеша.
Служка отвел священника в гостевую комнату, чтобы тот мог немного отдохнуть с дороги, сказав, что его ждут к вечернему Богослужению в домовой церкви.
А батюшка, будучи уставшим, нечаянно заснул и когда пришел в церковь, то Владыка уже читал Шестопсалмие...
Чтение было строгим, голос звучал ровно, но одновременно с этим при свете свечи Беневоленский вдруг увидел лик архиепископа. Он выглядел удивительно просветленным, а слова молитвы искрились, последовательно вспыхивая на его губах, а затем, возгораясь голубым пламенем, устремлялись ввысь тоненькой, почти незримой нитью, которая, соприкоснувшись с предыдущими, сплетались там в некий словесный венок, выстилавший собою молитвенную дорожку к Престолу Творца.
Такого благоговейного и проникновенного чтения отец Димитрий уже давно не слышал. Они вместе вышли уже на полиелей. И тут уже Владыку удивил прекрасный, обволакивающий и увлекающий за собой в небесную высь сильный голос сельского батюшки. С этого момента они прониклись взаимной симпатией, и им уже просто не хотелось расставаться.
Здесь следует сказать несколько слов о том, как же священник Димитрий оказался в той самой ссылке. В январе 1929 года, когда он, достойно пережив революционный шквал, не поддавшись всеобщей панике и не уехав за границу, продолжал достойно служить, крестить и отпевать тех немногих, что еще сохраняли веру на его приходе, властями был разработан очередной документ, ставивший своей целью начать новое гонение на Православную Церковь. Суть его заключалась в том, что большевистская власть вынуждена была признать тот факт, что в год десятилетия Советской власти Церковь все еще продолжала активно влиять на массы. Огульные репрессивные меры по отношению к церковникам были уже невозможны, а посему большевики слегка изменили тактику... И в результате Церковь официально была названа «единственной легально действующей контрреволюционной организацией, имеющей влияние на массы». И меры, направленные против Церковных приходов, стали называться административными и направленными против «антисоветской», а не против религиозной деятельности религиозных обществ, а следовательно, они не являются «гонениями» за веру. Но в нашем народе всегда говорили точно и образно: хоть горшком назови, да только в печь не ставь... Однако же на местах все обстояло, как и ранее, — местной власти часто не хватало должного ума для проведения с массами идеологической работы, а посему все строилось на доносах и клевете. Так было с отцом Димитрием. Его обвинили за преступление, совершенное даже ранее выхода указанного декрета. А именно за то, что 28 октября 1928 года он совершил торжественное Богослужение с целью «извлечения таким путем материальных благ».
Так что же произошло 28 октября? Оказывается, исстари в этих местах сложилась традиция — в конце октября обходить села с иконой св. Николая Угодника. Икону ту приносили монахи из Николо-Теребенского монастыря. Однако сами монахи ждали закрытия своей обители и с иконой в том году по селам уже не пошли. А народ-то, несмотря на революционные преобразования в стране, ждал... Вот тогда-то приходской совет храма, в котором служил отец Димитрий, и предложил, с целью сохранения традиции, совершить-таки крестный ход, но уже с собственной иконой все того же св. Николая Угодника.
И такой крестный ход действительно состоялся. И прошел с особой торжественностью и, как говорится, на высоком религиозном подъеме... Однако в местной газете появилась статья обеспокоенного, правда, неизвестного автора о том, что местный священник сознательно «подменил» икону, а в своем выступлении перед народом во всеуслышание наказал, чтобы «не попадались овцы в волчьи зубы». И сам же автор «волками» в своей статье назвал почему-то партийцев и клубных работников, хотя священник говорил о тех, кого в те годы называли церковными обновленцами.
На эту статью в районе особого внимания не обратили. Но ведь если дурака заставить что-либо делать, то он и лоб от излишнего усердия может разбить. Так было и с местной властью, которая решила собрать народ и склонить верующих к добровольному согласию на снятие колокола и закрытие храма. Более 200 человек пришло тогда в клуб. В основном женщины. Досталось же тогда от них местным коммунистам. После этого, уже озлобленные неудачей, они-то и написали в Удомельское ГПУ донос, в котором обвинили священника в организации тайного заговора с целью свержения советской власти. Им, естественно, поверили. Но должных фактов, подтверждающих такого рода деятельность священника, не оказалось, а потому, уже арестованного, священника не расстреляли, но на три года сослали-таки в северные края.
Однако же вернемся на дачу к Владыке Фаддею. Поздно вечером и за предельно скромной трапезой архиепископ поведал батюшке Димитрию о положении дел во вверенной ему епархии, об арестах священников и закрытии храмов:
— Диакон отец Иоанн Мельницкий вчера приезжал. Два года за неуплату налогов с трех куриц, что имел в своем хозяйстве, провел в Завидовской трудовой колонии... Направил его служить в село Тальцы.
Владыка открыл свой дневник и заглянул в свои записи.
— Священник Молдинского храма — отец Иоанн Архангельский, в возрасте 65 лет был направлен на Соловки, где и умер.
Отец Димитрий перекрестился, мысленно помолившись за упокой души собрата.
А архиепископ Фаддей продолжал.
— Отец Владимир Дамаскин из Островно... Ты должен был его знать.
Батюшка кивнул головой.
— Сидит в Бежецкой тюрьме. Старик... Почти ослеп из-за катаракты... Пять лет в ссылке, опять же за неуплату какого-то налога, провел батюшка Николай Троицкий. Месяц назад вернулся совсем больным.
Я направил его служить в храм Святителя Николая Чудотворца села Верескунова.
— А про отца Анатолия Ботвинникова, монаха, который был еще православным миссионером в Китае, что-нибудь известно?
— Помню о таком, читал его личное дело. Вот, нашел... В октябре 1930 года два комсомольца дали против него показания, обвинив в том, что он вел антисоветскую пропаганду среди крестьян. Сидит сейчас в каком-то исправительно-трудовом лагере.
— А отец Иоанн Цветков из села Перхово? — снова поинтересовался священник.
— Он был обвинен в невыполнении государственных поставок сельхозпродукции. Сейчас вернулся и снова служит у себя на селе. Можешь его навестить.
— Извините, Владыка, что не даю вам возможности отдохнуть... — начал было отец Димитрий.
— Еще отдохнем, немного осталось. А теперь я хотел бы тебя попросить.
— О чем же, Владыка?
— Спой мне... Поверишь, душа отдыхает, когда слышу духовное пение.
Священник пел, а архиепископ слушал, сидя у камина, погрузившись в свои мысли.
Батюшка Димитрий, в перерывах между пением, успевал следить за очагом, своевременно подбрасывая в него сухие дрова.
— А вам, отче, нравится игра огня? — вдруг спросил Владыка священника.
— Иногда даже пугает, если честно, — ответил тот. — В особенности его чарующий, завораживающий и столь непредсказуемый рисунок...
— Согласен. Я и сам часто ловлю себя на этой мысли. А теперь представьте лишь на мгновение, как эта же, вдруг взметнувшаяся стихия в мгновение ока начнет без разбора пожирать все, что было так любо и дорого всему обмирщившемуся и предавшему Христа человечеству... Как же можно не понимать, что терпение Творца не безгранично... Или же это происходит от полного забвения ими истории. Неужели же они забыли судьбу Содома и Гоморры?
— Просто они, по всей видимости, очарованы завоеваниями революции, — негромко сказал в ответ батюшка Димитрий. — А посему забыли о таких понятиях, как честь, совесть, справедливость...
Владыка внимательно всматривается в лицо говорившего священника. Словно пытается запомнить его, чтобы уже при новой встрече — той, которая им обоим еще предстоит, но уже в иной жизни, — никогда не разминуться.
А Беневоленский продолжал говорить.
— Но чудо и великая милость Божественного Провидения как раз и состоит в том, что всем революциям никогда еще не удавалось преодолеть ими же очерченного круга, замкнувшегося на круговерти собственного греха и порочности преступления.
— Да, вот в этом я с вами полностью согласен. Могу лишь добавить, по своему разумению, что парадокс всякой революции заключается еще и в том, что как только кто-то провозглашает: мир, хлеб и свобода, так сразу же начинаются сопутствующие им голод, война и тирания...
— Вот именно! Но разве не в этом и заключена великая милость Божия, не позволяющая-таки падшему человеку довольствоваться иллюзорными плодами каких-либо революций. А теперь, если вы не против, то немного о частностях.
Владыка согласно склонил голову.
И отец Димитрий продолжил свою речь.
— Предположим, всего лишь предположим, что бес кого-то из нас попутал... Человек, пусть даже и осознанно, но оступился. И даже отпал от Бога. И через какое-то время ждет обещанной ему «манны», но уже не небесной, естественно. И в тот самый момент, когда ему кажется, что уже пришло время получать по обещанным ему от лукавого дармовым счетам, что настал час пополнения его доходов от иудиных процентов, он вдруг понимает, что не имеет, да и не будет иметь ничего. Совсем ничего. Полный облом.
И так во всем! Вместо декларированных дворцов его снова запихивают в убогие хижины и при этом говорят — потерпи немного. Вместо золота — лишь пыль на руках и в карманах. Да слизь гнилостных казематов и тяжесть каторжных работ, в которые его самого впрягают из неких высших соображений и идеалов чуждой ему революции.
Но самое грустное заключается еще и в том, что когда ты наконец-то вспомнишь о своей брошенной в революционном угаре семье и о своих же чадах, лишь Богом тебе дарованных, в тебе мгновенно проявятся скрытые доселе срамные болезни, уносящие в могилы молодых и красивых, как следствие обретенных греховных привычек и раскрепощенных революцией плотских страстей...
Слушая его монолог, Владыка невольно поднялся из кресла и, подойдя ближе, обнял своего нечаянного гостя и обретенного собрата во Христе.
А батюшка продолжал.
— Когда же мы, Владыка, наконец перестанем наступать на одни и те же грабли? Когда же поймем, что отец лжи не может, при всем своем желании, сделать то, что свойственно лишь Творцу. Ну нет у искусителя на это сил, ибо вся его сила заимствована. Он постоянно аккумулирует, лишь хитростью им умыкнутые, опять-таки наши, дарованные нам Богом, жизненные энергии и созидательные силы...
 
Было уже далеко за полночь. Какое-то время в покоях стояла тишина, которую нарушил сам Владыка.
— Отче, — обратился к нему архиепископ Фаддей, — не могли бы рассказать мне немного о себе?
— Извольте, хотя в моей судьбе нет ничего необычного. Родился я 10 октября 1883 года в городе Вышний Волочек, в семье священника Михаила Беневоленского. Учился сначала в Тверской, а затем в Санкт-Петербургской Духовной семинарии, которую окончил в 1909 году. После чего в должности учителя некоторое время преподавал Закон Божий. А уже в 1911 году был рукоположен в сан священника и далее служил в Дмитриевской церкви села Островно опять же Вышневолоцкого уезда. В 1919 году я был переведен в Троицкий храм села Паношино, где и прослужил десять лет, пока меня не арестовали, обвинив, если мне память не изменяет, в возбуждении суеверия в массах с целью извлечения материальных выгод...
Архиепископ Фаддей лишь грустно улыбнулся.
— Трудно ли было в заключении, отче?
— Как и всем...
Архиепископ задумался, что-то вспомнив, и продолжил разговор.
— Со мною во Владимирской тюрьме сидел митрополит Кирилл. Сидел, прямо скажем, в тоске и отчаянии. Я, чтобы поддержать его, тогда сказал ему, что настало настоящее христианское время, равное времени подвига учеников Христовых. Что именно сейчас наши души должна наполнять не печаль, а истинная радость, напояющая наши души ощущением, что Христос, в сей трудный час, с нами...
— Укрепи, Господи, и нас, недостойных, в сию лихую годину, — сказал батюшка и перекрестился. А потом добавил: — «Да вси будут едино, яко Мы с Тобою, Отче!» — И еще: — Вот подобное единство и хотелось бы сохранить, Владыка, во что бы то ни стало. Иначе и сами не заметим, как станем заложниками лукавого.
— Согласен и в этом с вами, отец Димитрий. Кстати, все хотел спросить вас — где бы вы хотели служить?
— Дома! Пусть православный мир увидит, что вера в Бога не оставляет нас, дает силы и выжить, и даже вернуться назло тем, кто уже поспешил нас похоронить заживо, дабы и далее нести Слово Божие людям.
— Ваш храм, насколько мне известно, местные коммунисты разрушили. Могу предложить храм в Сонковском районе.
— И на том спасибо, Владыка. Ибо служить, как я понимаю, осталось нам самую малость. Не сегодня, так завтра начнется новая полоса гонений. Они ведь, будучи омороченными, все одно не успокоятся, пока всех нас под корень не изведут, не понимая того, что новая поросль вновь прорастет, и с еще большей силой...
Утром, уже в Твери, они тепло расстались.

Прошло три года.
Осенью 1937 года люди в штатском вошли в крестильную, где батюшка заканчивал таинство крещения ребенка мужеского полу по имени Николай.
— Этот ни в огне не сгорит, ни в воде не утонет, — сказал батюшка, передавая воцерковленного ребенка в руки его счастливой матери. Кстати сказать, сие и многие ранее сказанные предсказания священника полностью исполнились. Но обо всем этом мы узнали позже.
Допрашивал священника Димитрия Беневоленского начальник Сонковского районного отдела НКВД. Само следствие длилось всего один день. Нашлись и «свидетели», искренне уверовавшие и теперь подтверждающие то, что священник якобы систематически дискредитировал колхозный строй и занимался активной контрреволюционной деятельностью.
Батюшка Димитрий ни одного из предъявленных ему обвинений не подтвердил.
Однако обвинительное заключение было составлено и отправлено на рассмотрение очередной тройки, которая 25 ноября вынесла постановление о расстреле священника.
Владыка Фаддей и священник Димитрий были арестованы практически одновременно и оба расстреляны с разницей в несколько дней на Рождественском посту, в самом конце 1937 года.
Батюшка Сергий Беляев уже знал, что в  1937 году аналогичным образом было арестовано и расстреляно почти все духовенство Твери и области, что мощи св. Фаддея были обретены уже в наше время, а в  феврале 1997 года Архиерейским Собором Русской Православной Церкви архиепископ Фаддей был причислен к лику святых для общецерковного почитания. Место погребения отца Димитрия Беневоленского  до сего дня остается неизвестным.  А  1 сентября 1999 года он вместе с Ардашевым порадовались тому, что состоялось прославление священномученика Димитрия Беневоленского, который был причислен к сонму месточтимых святых Русской Православной Церкви.


В НОЧЬ ПЕРВОЙ ЗВЕЗДЫ
(1938 год от Р.Х.)

Сия история и вовсе напомнила батюшке Сергию некую фантасмагорическую сказку. Сам ли Ардашев ее придумал? Право же, он не знал. Но профессор заверил священника, что получил по почте некое письмо, а в нем лежала сия рукопись...

В первые дни нового, 1938 года, а точнее, в преддверии празднования праздника Рождества Христова, несколько подростков из ФЗУ (фабричного заводского училища) одного из небольших провинциальных городков молодой Республики Советов под названием Осташков, что спешили в клуб на танцы, замерли, увидев стоявшего на коленях, прямо пред вратами уже какой год закрытого храма, седовласого человека без головного убора, в тулупе и в валенках.
Они остановились и, влекомые мальчишеским любопытством, стали медленно приближаться к страннику, пока не признали в нем нового церковного дворника. Хотя храм какой год был разорен, а его двери забиты досками, сей странный человек вот уже более месяца регулярно убирался вокруг храма, расчищая от снега, непонятно для кого, его ступени и саму площадь.
И вот он же, в ночи, стоит на коленях перед закрытым храмом.
— Дедушка! — сказал, обращаясь к нему, один из подростков. — На дворе мороз, и вы можете замерзнуть...
— Мы бы уже давно все замерзли, — тихо ответил ему сей дворник. — Если бы только не это удивительное пение ангелов и не тепло Его Любви в наших сердцах.
Румяные подростки в ответ рассмеялись.
— Каких ангелов, старик? — со смехом спросил уже второй юноша. — Где ты их слышишь?
— И где ты их видишь? — вступил в начавшийся диалог и третий подросток. — А то, что касается холода... Не знаю... Нас государство и тепло одевает, и хорошо кормит. Вот и сейчас мы все идем в клуб на танцы.
В это самое время на небосклоне и появилась первая звездочка, как бы предшественница скорой Рождественской ночи.
Одного ее света оказалось достаточным, чтобы сумеречный снег, лежавший дотоле на земле, вдруг засиял, да так, что на улице-то стало светло, как днем.
И закрытый храм, у врат которого на коленях стоял сей белоголовый дворник, словно бы ожил в своей первозданной красоте.
По крайней мере, именно таким его неожиданно увидели те самые подростки.
— Ух ты! Прямо как в сказке, — снова первым отозвался на явленное им чудо подросток с добрым сердцем.
А когда они оторвали свой взгляд от храма, то увидели и преобразившегося дворника. Перед ними уже стоял благообразный муж, убеленный сединами, с массивным крестом на груди.
— Если у вас есть немного времени, родные мои, то я мог бы проводить вас и в сам храм. Может быть, то, что вы там увидите, как-то повлияет на вас, на ваше еще формирующееся мировоззрение.
Ребята вдруг увидели, как на их глазах забитые двери храма, неведомым еще им образом, распахнулись. Внутри горели восковые свечи. И с улицы было видно, что там очень светло и красиво...
Когда подростки осторожно переступили храмовый порожек, то им показалось, что они очутились в некой волшебной сказке, где все герои в одно мгновение оказались вдруг застывшими, словно вырубленными из больших глыб льда. И стар и млад...
Вот молодая пара со свечами в руках. И здесь же коленопреклоненная старушка, диакон с застывшим в полете кадилом, священник, благословляющий молодую женщину...
Да и самим подросткам вдруг отчего-то стало очень холодно.
Тут благообразный муж с крестом на груди подошел к каждому из них и благословил, перекрестив их юные, еще мало что понимающие в жизни, вихрастые головы. И их сердца вдруг стали оттаивать, а потом им и вовсе стало очень тепло в этом ледяном храме.
— Что же здесь произошло? — снова спросил добрый юноша. — Почему эти люди застыли и не возвращаются к жизни?
— Вы действительно хотите узнать, что с ними произошло? — тихим, величественным голосом спросил их благообразный муж.
— Очень! — искренне ответили они и почти что хором.
Тот снял с подсвечника горящую свечу и дал понять, чтобы они встали вокруг него и той самой свечи, что он держал теперь в своей руке.
Подростки, а их было числом двенадцать, сразу же образовали небольшой круг.
И вновь добрый мальчик успел подметить, что их было ровно двенадцать, как и в детской сказке про сиротинку Олю, что уже в советское время переименовали в сказку о двенадцати месяцах.
— Нас ведь тоже двенадцать, как в той сказке, — сказал он.
Благообразный муж улыбнулся и добавил:
— Равно, как и учеников у Христа...
Подростки вдруг затихли, услышав явно малознакомые им имена и понятия. И вновь всех выручил добрый мальчик:
— Значит, это Его дом?
— Земной Храм! — поправил юношу старец.
— Значит, мы в Его храме? — уже более благоговейно уточнил он. — Но почему же здесь все мертво? Эти люди, они что, спят? Что здесь случилось? Ведь я хорошо помню то, что мне рассказывала бабушка в детстве. Что Бог — это Любовь, и лишь Его тепло способно согревать наши сердца! Почему же?..
— Я расскажу вам. Это займет совсем немного времени. И если вы захотите, то сможете еще успеть в клуб на танцы. — И он вновь обратил внимание подростков на свечу, что продолжал держать в своей руке. — Смотрите, только предельно внимательно, на этот очистительный огонь. Он поможет вам увидеть и понять то, что произошло в этом ледяном храме в стародавние времена, и то, что еще может произойти в вашем недалеком будущем.
А далее... Далее действительно произошло нечто уже совсем запредельное... И возможно, что для взрослых даже и непонятное, но те юноши с головой окунулись в раскрывающуюся для них почти рождественскую сказку.

— ...В некой северной стороне нашей необъятной страны, среди гор и озер, у местного населения небольшого городка был добрый обычай почитания Рождества Христова, — начал свой рассказ благообразный муж. — В дни праздника в местном храме, как утверждала народная молва, и яблоку-то негде было упасть, столь много людей, а большей частью целыми семьями, собиралось под его сводами. Настоятелем храма, что управлял той паствой и своими собратьями, был некий почитаемый старец Ионафан. Хотя более точно никто уже и не скажет, так как в те времена имена настоятелей еще не принято было выбивать на мраморных плитах для вечного почитания.
А вот история, которая произошла в этом храме, в народе сохранилась и до сей поры. А так как она поучительна, то выслушайте же ее внимательно.
И старец продолжил начатый рассказ.
— Известно, что сей церковный правитель был чрезвычайно милым и любимым своим народом. Однако же время брало над ним вверх, года шли, и старость заметно ослабила его зрение, да и на слух он уже был туговат.
Этим-то и воспользовались некие темные силы, что однажды ночью подбросили на крыльцо его храма, как поговаривают, безродную молодую кошечку. Черную как смоль. Ту, что была из породы кошек, что любили гулять сами по себе. А многие прихожане так просто тихо поговаривали о том, что видели ее в компании пренеприятных помоечных котов.
Да и не это главное, если вспомнить слова Спасителя: «Пусть первым бросит в нее камень тот, кто сам без греха...»
Лукавый же режиссировал эту историю очень тонко.
Слушайте же, что произошло на следующий день.
Утром отцу настоятелю сказали, что у крыльца храма кто-то оставил брошенную кошечку, а тому послышалось, что брошенную крошечку.
— Оставьте крошку при храме, — промолвил он со слезами на глазах. — Воспитаем сиротку в братской семье и в любви к Творцу. Проявим к брошенному чаду истинное христианское милосердие.
Какое-то время в храме стояла оглушительная тишина.
Все слышали сказанное Ионафаном, но никто не осмелился поправить старца, уточнив, что речь идет не о человеческом дитяти, а об обычной кошке. Хотя откуда-то же и они берутся на белом свете...
С этого все и началось.
Кошку долго и тщательно отмывали, выстригали, приводя в божеский вид. Затем сшили ей кожаный революционный малахай с красным бантиком, чтобы ненароком в толчее не затоптать. На следующий день специально для нее стали покупать только диетическое питание. Ее даже выгуливали на улице на специальном поводке. Также прощали ей или делали вид, что не замечали, когда она вдруг беспардонно гадила в храмовых углах.
А та уже и на коленки к Ионафану стала запрыгивать. Руки лизать. Старческие ноги своим теплом согревать. А тот и раскис. И все бы ничего... И далее бы продолжалась сия вакханалия, если бы... В общем, после одной из своих поездок в соседнюю митрополию Ионафан привез себе новую диковинную игрушку — говорящую крысу.
Казалось бы, всего-то лишь — крыса. Но, шибко грамотная была та Божья тварь. И так случилось, что церковный служка в первый же день забыл закрыть дверцу той самой золотой клетки, в которой ее везли и должны были содержать, а крыса та, воспользовавшись этим, выскользнула и, проявляя повышенный интерес к храмовой архитектуре, решила повнимательнее осмотреться на новом месте. Вначале крыса прошлась по верхним постройкам храма, называемым «хоры», где обнаружила сваленные в кучу старинные фолианты. И просто зачитывалась ими. Она даже не позволяла себе отвлекаться на питание, так как, будучи умудренной философическими науками, та крыса невольно открыла для себя всю полноту христианского мира, о котором практически доселе нечего не ведала и была потрясена открывшимися ей знаниями о Божественном мире, который сотворил Творец. Но более всего ее чуткое сердечко невольно привлек и поразил Образ Кроткого Христа — Сына Божьего.
А в это время старцу Ионафану уже доложили о пропаже дорогой покупки. Кто-то втайне стал даже грешить на «крошку-кошку» — уж не она ли сожрала говорящую крысу. И весь церковный люд, естественно, включая и саму кошку, стал усердно искать пропажу. А  крыса стала внимательно за этими поисками наблюдать, отмечая, как в поисках крысы алтарники и церковные служки, залезая в самые укромные и потаенные уголки храмового строения, вдруг стали обнаруживать там не так давно пропавшие большие запасы продуктов питания и даже припрятанную золотую и серебряную церковную утварь. И все были в полном недоумении.
Вот тогда-то «кошка-крошка» и заставила всех начать подозревать друг друга. Одному алтарнику, например, подложит в карман тяжелый золотой крест с украшениями, а сама тут же и начнет мяукать да тереться о его ногу, привлекая к нему всеобщее внимание. Матушке алтарнице в ботиночек опустит золотое колечко из тех, что выставлены на продажу. Уже через неделю храмовые работники забыли, что есть на свете такие слова, как любовь, доверие, кротость, дело стало чуть ли не до драк доходить...
Вот тогда-то мудрая крыса и решила, что пора-таки поведать миру правду, показав изнанку всей этой чарующей и переливающейся искристым светом сусального золота так называемой внешней стороны церковной жизни, а по сути, ее Богопротивный внутренний, корыстолюбивый характер. Естественно, не самой матушки Церкви, сколько тех, кто Ее беззастенчиво оккупировал и теперь распоряжался в ней, как у себя на подсобном участке. Однако все по порядку... Через несколько дней, когда страсти по пропажам немного улеглись, по совершении Божественной Литургии, уставший старец Ионафан что-то для своего любимого народа попытался с амвона вымолвить. И действительно промолвил...
Но вот что? Народ не понял, просто ничего не расслышал, а переспросить в очередной раз постеснялся.
Зато черная бестия, знакомая нам «крошка-кошка», не постеснялась.  На весь храм, да еще и человеческим голосом, прямо бесовщина какая-то,  она вдруг заявила, что с этого самого момента только она уполномочена отцом Ионафаном нести все тяготы Церкви, представляя ее интересы в планетарных и иных сферах и общественных организациях.  И, что сама теперь будет решать кого... кому... чего и сколько...
Народ какое-то время снова просто безмолвствовал.
— Выкормили на свою голову, — кто-то тихо вымолвил, а потом все разошлись по своим домам.
Вру, не все... Остались лишь те, кто продолжал нежить и лелеять уже новую храмовую хозяйку, кто доносил ей о любом мало-мальском невыполнении уже ее, кошачьих, требований в организации храмовых работ и даже самой церковной службы этого некогда многолюдного храма.
Кстати, о настоятеле. Про отца Ионафана все потихоньку стали забывать, а вскоре и вовсе отправили его на покой, поместив в больницу для престарелых.
И вот, однажды, черная кошка и ученая крыса встретились лицом к лицу. Их взгляды схлестнулись. И они хорошо поняли, что остаться в храме с этого момента может лишь кто-то один из них. И начался у них уже настоящий бой. И не на жизнь, а на смерть, как вы понимаете... И это в самый Рождественский сочельник! Хотя...
Здесь благообразный муж сделал паузу в своем рассказе. Но юношей уже заинтересовал результат того боя.
— И чем же закончился сей поединок? Кто в нем победил? — спрашивали они.
— Результат поединка у вас перед глазами. Храмы разрушаются. Священников ссылают в лагеря и даже расстреливают. Иконы сжигают на кострах и с куполов срывают кресты... Власть во всех храмах захватили те из мирян, кто вообще никогда и ни во что не веровал.

 А то, что касается той волшебной истории... Если сказать честно, то мне никогда не нравились крысы. Но ведь их недюжинный ум, не иначе как Творцом им данный, помог им выжить. Значит, и в этом есть некий Божий промысел. А потому сразу же перейду к завершающей части того поединка между черной бестией и умной крысой, нечаянно оказавшейся в том храме.
...Изрядно вымотавшаяся в погоне за крысой «крошка»-кошка не заметила, как черным вихрем влетела в алтарь — в святая святых — и, чтобы найти затаившуюся где-то крысу, лихо вскочила на горнее место...
То есть на то самое седалище, что олицетворяет собой место в храме, предназначенное для Творца.  И, осмотревшись вокруг, с той высоты увидев мгновенно склонившихся в угодливом поклоне алтарников и церковный люд, не обратив внимания на сытое и оттого безмолвствующее священство, — в какое-то мгновение уже сама себя возомнила... богом. Помните, как в сказке про золотую рыбку, где старуха захотела быть владычицею морскою и чтобы сама золотая рыбка была у нее в услужении? Вот нечто подобное поманилось и ей.
В этот самый момент в алтаре и прозвучал голос мудрой крысы, обращенный к любимому Творцу.
— Сам видишь, Господи? Или нужно еще что-то показать?
В сей же миг черная бестия застыла в своем горделивом похотении, превратившись, для назидания и памяти поколений, в застывшего истукана. Более того, даже не приближаясь, можно было разглядеть проступившие у нее на голове бесовские рожки.
Но не только она застыла, пораженная гневом Божьим. Застыл от своего предательства и весь священнический клир, и даже прихожане, которые страха ради, решились поклоняться не Творцу, а твари. Постепенно и город забыл о своем храме и о том, что он когда-то собирал его жителей на соборную молитву.
На том месте, где когда-то стоял храм, теперь всем виделось лишь смердящее болото, и потому люди старались обходить его стороной.

Свеча в руках благообразного мужа догорала. Подростки уже более не спешили на танцы. И тот юноша, чье доброе сердце первым откликнулось на эту нечаянную, но Богом ведомую встречу, снова спросил:
— И как же долго они будут находиться в этом спящем оцепенении?
— Не ведаю, — ответил старец.
— И кто им может помочь? — снова спросил юноша.
— Лишь Тот, Кто их и наказал за свое Богоотступничество.
— И более никак? — уже чуть ли не со слезами на глазах вопрошал подросток.
— Ну почему же, — улыбнувшись, ответил сей муж. — Народное предание гласит, что храм воскреснет, как только его порог переступит нога человека, в чьем сердце горит всеосвящающая христианская любовь...

Миллиарды звезд с умилением слушали этот разговор старого и малого. Однако наступало утро следующего дня, а у них у всех были еще свои дела. Но все они втайне уже ждали начала следующего дня и продолжения этой истории.

У ремесленников были новогодние каникулы. И вот все те же двенадцать... Нет, почему-то всего лишь одиннадцать подростков пришли к порогу закрытого храма.
Они снова хотели увидеть и услышать того благообразного мужа с крестом на груди. Но увидели вдруг, как белоголового старика уже без тулупчика и валенок, в одном нижнем белье, несколько сытых и довольных молодых конвоиров, одетых в кожаные овчинные полушубки, подвели к церковной стене и тут же, без лишней канцелярской волокиты, расстреляли практически в упор. Это видел и двенадцатый юноша, который стоял за спинами своих товарищей и издалека наблюдал за результатом содеянного им предательства.

Сей расстрелянный храмовый дворник и «контрреволюционер» был, очевидно, недавно вернувшимся из ссылки священнослужителем этого храма и теперь смиренно служил Матушке Церкви простым дворником... Лишь бы только быть рядом с Ним, лишь бы иметь возможность как можно чаще соприкасаться с Ним своим сердцем, дерзая донести Его Слово и Его Любовь всем людям, пусть и в скорби, но с верою, что Христос победит-таки мир!
Его расстреляли в январе 1938 года. И он был погребен в общей могиле, принявши мученический венец от Того, Кого возлюбил своим чутким детским сердцем еще в начале земной жизни.



БОТИК ПЕТРА
(1941 год от Р.Х.)

Отец  Сергий часто беседовал с Дмитрием Виленовичем Ардашевым о войне, в частности о ходе боев на тверской земле. И вот. После одной из таких встреч, как бы суммировав услышанное,  батюшка в своем дневнике сделал следующую запись:

...К ноябрю 1941 года почти все музеи города на Неве, находящегося в блокадном кольце, как вы знаете, были эвакуированы. Решали, что делать с ботиком Петра? Оно и понятно. Транспорт, который необходимо было под него выделять, мог бы спасти нечто более ценное, включая и чьи-то человеческие жизни.
К тому же в этот момент при экспозиции осталась одна смотрительница. Да и та была, почитай, чуть ли не ровесницей самому ботику. Хотя, должен заметить, что она исправно приходила каждый день и не покидала домика, под сенью которого размещалась драгоценная реликвия, на случай, как вы понимаете, возможного попадания снаряда или нечаянного возгорания самого музейного объекта. Так и дежурила она каждый день, очевидно, без тепла, зарплаты и даже пропитания... Двое старых, уже довольно поживших и теперь вспоминающих лучшие годы и дни своей жизни. Этими воспоминаниями и поддерживали друг друга, ими же согревали свои сердца.
Эта смотрительница, имени которой я так и не узнал, была из поколения тех, чьи семьи выжигались каленым железом, тех, кто принадлежал к интеллигенции по духу, а не по званию и чинам, коими наделяют сегодня. Тех, кто знал, что такое родовая память поколений, кто на своих плечах, часто из огня, рискуя жизнью, вытаскивал наше национальное достояние, не давая ему погибнуть в годы братоубийственной войны, спасал, описал для потомков и хранил, что называется, до последнего вздоха, как нечто сокровенное и тайное, являющееся нашим национальным сокровищем, покоившимся на остовах еще «той» истории и составляющим ее культурное наследие.
Имя ее уже никто не помнит, но случай, который с ней приключился, Ардашеву поведали...

Когда ботик решились-таки переправить на Большую землю и погрузили в кузов машины, наша смотрительница мгновенно, откуда и силы-то взялись, оказалась в ботике.
Когда ее попытались ссадить, она ответила:
— Я за ботик в ответе, я и сопровождать его буду. Тем более что никого у меня уже и в живых не осталось.
Сопровождающий молчаливо согласился и предложил ей пересесть в кабину вместе с водителем. Она и тут отказалась. Так и ехала в открытом кузове, так, словно прощалась и с городом, и со своей юностью, с теми, кто был любим и дорог и кто остался здесь уже в земле и в ее памяти. Она не чувствовала холода... Возможно, что задремала. А, скорее всего, в тихой молитве уже вручала Богу свою душу. Она даже не заметила, как машина въехала на ледяную Дорогу жизни. И лишь звук пикирующего немецкого бомбардировщика вывел ее из забытья. И первая мысль была о сохранности вверенного ей ботика.
А потом взрыв, накрывший ее волной с головой, и ей даже показалось, что она уже опускается на дно. И, слава Богу, что в этот момент она просто потеряла сознание.
Когда к месту взрыва подъехала машина, то высыпавшие на снег красноармейцы увидели стоявший в полынье совершенно невредимый ботик и спящую в нем пожилую женщину.
Ее осторожно вытащили, напоили чаем и согрели, но и тогда она не покинула своего любимца, которого, подцепив тросом, доставили-таки к Большой земле, на радость встречающим людям, а уже потом через Боровичи и далее к месту временного хранения.
Ветер ласково трепал стяг на мачте ботика — этого «достояния нашей республики». А сам ботик еще не ведал того, что ему предстоит жить в веках, пересказывая все новым и новым поколениям смышленых и любознательных юношей и девушек,  загадочную историю того, как простой русский мужик, лишь по одному только вдохновению, смог создать то, что в очередной раз приписали пусть и покладистым, но уже более изворотливым чужеземцам. И как сие рукотворное чудо приглянулось Петру.


ФРОНТОВОЙ КИНООПЕРАТОР
 (1942 год от Р.Х.)

Великая Отечественная война.   Мы видели  ее  лишь глазами фронтовых кинооператоров и фотокорреспондентов.  За года войны ими сделано сотни тысяч фотоснимков, снято три с половиной миллиона метров кинопленки. Полтора часа из каждых суток военных лет остались на кинопленке. Документальные кадры кино- и фотохроники бесстрастно повествуют об ужасах войны, взятых и оставленных городах, передвижениях целых фронтов, партизанских вылазках и обыкновенном героизме военных и тыловых будней…
На дни празднования юбилея Победы в Великой Отечественной войне 1941–45 годов  во Ржев приехала съемочная группа Центрального телевидения.  Во время  встречи ветеранов, на которой присутствовал и наш ученый краевед Ардашев, состоялась одна неожиданная, и, как сказал сам Ардашев, нечаянная встреча…
Однако, Дмитрий Виленович начал свой рассказ о событиях, которые предваряли эту встречу и состоялись значительно раньше, аж в 1942 году…
Для начала напомню, что Ржевское противостояние длилось почти два года.   Частям Советской Армии  удалось не только сдерживать атаки немецких частей, но и,  предприняв  контратаки, отбрасывать  немцев назад, вновь освобождая  город.  Тогда наступало короткое  затишье. Потом все повторялось… и оставляли город уже мы… Становилось понятным, что война на этом рубеже приобретала затяжной характер. Результат атак    составлял не более сотни отвоеванных друг у друга метров, а оценивался жизнями  тысяч бойцов с обеих  сторон.
Однако же,  рассказ Ардашева был о второй, как бы неофициальной  стороне того противостояния.

…Санинструктор медицинской службы Надежда Иволгина, получившая предписание, пробиралась к блиндажу командира роты  капитана Смирнова,  проходя мимо окапывающихся солдат, что подтянулись к этой линии родной земли, ставшей сейчас для них передовой.
Когда она вошла в  забросанный землей блиндаж,  весь командный состав в этот момент заканчивал ужин.
Сержант Середа - адъютант комполка, синеглазый полтавский парубок, травил случаи из армейской  жизни.
Младший сержант медицинской службы, или  санинструктор  Иволгина вошла в блиндаж, когда там гремел общий смех.
– Товарищ… – начала было она, приложив руку к пилотке.  И замерла, выискивая глазами старшего по званию.
А все бойцы и офицеры, как назло,  в ватниках…   
Сержант Середа, увидев ее, сразу же  приосанился…
Ротный же  сидел спиной к вошедшей медицинской сестре, и она, естественно,  не могла увидеть его знаки отличия.
Надежда  искала  того, кто был ей нужен, тот, кому она уже согласна была вверить свою жизнь и тот, за которого пошла бы уже в огонь и в воду… Но вот сумеет ли она понять, почувствовать, найти того, кто здесь был действительной главным действующим лицом?
Все тут же загалдели, пытаясь просчитать то,  как поступит  новичок.
Санинструктор,  спокойно обведя всех взглядом,  вдруг каким-то внутренним чутьем поняла, что капитан Смирнов  - это  тот, кто, в отличие от других, словно каменное изваяние, замер и продолжает  сидеть  к ней спиной, не проявляя никакого интереса. 
Иволгина  делает шаг в его сторону.            
– Товарищ капитан. Санинструктор медицинской службы Надежда Иволгина прибыла в ваше распоряжение…               
Капитан вынужденно обернулся и, увидев практически школьницу,  нечаянно проронил:               
– Детей уже  присылать стали…
– Я не ребенок, товарищ капитан, – мгновенно насупившись, отозвалась девушка, а младший сержант Красной Армии.
– Мы  сегодня утром, к глубокому моему  сожалению,   похоронили  уже такого же  вот санинструктора.
И, как в подтверждение, совсем рядом раздался мощный взрыв,  и все пригнули свои головы.
Все невольно замолкли, вспомнив, что и у них  тоже есть дети - дочери и сыновья, которые,  возможно, в этот же час  вот так же входят в чьи-то блиндажи… Кто защитит их?  Кто прикроет от пули или шального осколка?  Только  ты сам.  Как, каким образом, спросите вы меня.    Только в том случае, если здесь  ты сам прикроешь собой чью-то чужую дочь или сына…  Глядишь,  что и там   кто-то другой  так же прикроет твою дочь  или  твоего сына.  Это же так просто…
В этот момент в блиндаж входят вернувшиеся из разведки бойцы. Среди них  сержант Дымов.
– Где  старший  лейтенант Хлопянин? – поднимаясь, спрашивает его капитан Смирнов.
– Командир взвода старший лейтенант погиб смертью храбрых.
– Жаль, хороший был разведчик…  – сказал  капитан Смирнов и снова обратился к Дымову. – Сержант, раз вы за старшего, то докладывайте… Что там у вас произошло?
– Сначала все было нормально… До райцентра этого  дошли вообще без единого выстрела…  Домишки почти все сгоревшие, одни  печные трубы торчат…    Местных практически никого нет. В одном лишь подполе видели старуху с козой…          
– Это  оставим…  Что было дальше?
– Командир взвода старший лейтенант Хлопянин вышел с основной группой бойцов к центральной площади,  когда со второго этажа административного здания, очевидно, школы, ударил пулемет… Потом второй…  С  пожарной каланчи ударил немецкий снайпер.  А тут еще самоходка, стоявшая за зданием школы. От первого же выстрела рухнула стена и придавила командира с радистом. Пришлось отходить…
– Так, говоришь, самоходка у них?
– Да!  Прямо перед школой и  пулеметные гнезда… 
– За эту информацию спасибо тебе, сержант.  Но поселок нам взять все одно нужно…  И как можно быстрее…
В этот момент в блиндаже раздался голос  медсестры.
– Разрешите обратиться, товарищ капитан? – сказала Иволгина.
– Если по существу…
– Вам надо  только утра дождаться… – начала Надежда. –  В этих местах туман всегда нечаянный и сильно дремучий… В двух шагах ничего не видно… По городу, бывало,  идешь, словно в парном молоке купаешься…
– Откуда знаете? – уточнил капитан.
– Мы в соседнем колхозе летом на практике работали. А теперь разрешите мне пойти раненых осмотреть…
– Ступайте, сержант Середа вас проводит…
Сержант ушел, но уже через некоторое время снова вернулся в блиндаж.
– Разрешите обратиться, товарищ капитан?
– Обращайся, – ответил капитан.
–  Тут наши хлопцы в дозоре одного прихватили, говорит, что студент из самой Москвы, но уж какой–то больно подозрительный…
– Думаешь, дезертир?  Хорошо, пусть приведут.
Через минуту в блиндаж вслед за сержантом Середой  входит   щуплый, но высокий и жилистый  юноша с двумя кожаными коробами.  За ним автоматчик.
– Документы  какие-либо при себе имеются? – спросил незнакомца капитан.
Юноша достает паспорт и вручает его сержанту Середе, как  стоящему рядом, а тот, в свою очередь, передает их капитану Смирнову.
 – Что делаете на этом участке фронта?  – снова спросил капитан, внимательно изучая паспорт.               
 – Видите ли, я студент, выпускник Всесоюзного института кинематографии… Герман Шатров.  Мы с товарищами по курсу были в Ленинграде на съемках  дипломного фильма…  По дороге на  Москву наш поезд разбомбила немецкая авиация… Далее шел пешком… В основном по лесам… Два раза чуть в болоте не утонул. Тогда-то,  видно, с пути  и сбился…
– Может быть,  ты не сбился, может быть,  ты к немцам и топал? – вмешался Середа.
– Зачем вы так…  У меня все товарищи в том поезде осталась. Я еще не знаю, как их родителям в глаза смотреть буду…  Ведь это они со мной  вместе на съемку ехали…  Вот и выходит, что это я их не уберег…
– Товарищ капитан, – подал голос автоматчик. –  Он еще сумки свои отказывается открывать…               
– Что у тебя там? – снова поинтересовался капитан.
– Съемочный аппарат и пленка отснятая…  Если открыть коробки  на свету, то все засветится…  – Положим, что это мне известно.  Слушай, Герман Шатров, а у тебя  неиспользованная пленка еще осталась?
– Берегу, как зеницу ока…
– Вот и хорошо, товарищ выпускник. Задумка у меня одна появилась.  Завтра утром мои бойцы  в атаку пойдут… Хорошо бы заснять их на память… А то не дай Бог кто погибнет… Пусть для своих детей  они живыми останутся… Сможешь?
– Я постараюсь…         
– Да уж постарайся, Герман Шатров, – говорит капитан и возвращает студенту паспорт. –  Сержант Середа! Накормите  товарища кинооператора и отведи  в свой блиндаж. Путь он  пока отдохнет. И   завтра лично  будете ему в этом важном деле помогать…  И без возражений!  Идите.

И вот ведь что интересно. Права оказалась санинструктор Надежда Иволгина.  Утренний туман был густой, и в густом том молоке не то, что рота - полк свободно мог спрятаться. Нырнули в облако  - и  ищи их...
Сержант Середа с отделением  разведчиков, ушел в этот туман еще ночью, чтобы подготовить плацдарм для бойцов, что должны были пойти в атаку на рассвете. Головы наших  бойцов-разведчиков, подобно купальщикам,   то появлялись, чтобы осмотреться вокруг,  то  вдруг снова исчезали  в молоке  тумана…
Немецкие часовые не спали… По крайней мере один из них, что приткнулся спиной к орудию,   и наигрывает что-то ностальгическое  на своей губной гармошке. В другой ситуации Середа и заслушался бы этой игрой… Но сегодня разведчик безжалостно прерывает ту игру точно рассчитанным и хорошо поставленным ударом штыка.

На рассвете капитан Смирнов выстроил  всю свою роту.  Было видно, как за  его спиной  еще стояла  туманная плотная  пелена. 
Кинооператор  Герман Шатров снимал на камеру выступающего перед бойцами командира роты капитана Смирнова.
– Врага не бойтесь, это он  по нашей территории идет, а потому сам трусит…   Да и не люди они  для нас,  коли закон нравственный преступили и на старух да детишек малых руку подняли…
Капитан говорил, а  оператор Герман Шатров  с камерой в руках  уже медленно шел вдоль шеренги бойцов,  снимая их лица, впитывающие слова своего командира.
– И ничего теперь по отношению к немцам не должно существовать: ни милосердие, ни жалость, ни пощада. Бейте их, братцы, как личного врага, как нелюдей…  А теперь о главном: наступать будем мелкими штурмовыми группами…

И вот бойцы уже идут  походным маршем, расслаиваясь  на некие  потоки, уходящие в молоко стоявшего тумана. 
А Шатров снимает.
Какие же  разные и удивительные были лица слушающих своего командира бойцов, прекрасно понимающих, что через несколько мгновений они должны будут подняться в смертельную атаку.  В их лицах не было даже намека на потаенный страх.  В этот миг  они все  были подобны  взрослым детям, что интуитивно воспринимали  кинокамеру,  как нечто особое, мистическое, способное не только сохранить их образы, но и действительно пронести их через века и расстояния.  Чтобы уже далее,  воистину на многие лета,  воссоединить  в общей родовой копилке человеческой памяти всех  родных, любимых  и близких нам людей.

И вот  в  этот туманный молочный  плес  хлынул поток наших передовых линий  в защитной форме. 
Среди них  и  кинооператор Герман Шатров.
Слышны разрывы снарядов. В поселке идет тяжелый  бой.

А комполка уже запрашивает результаты наступления.
– Товарищ третий… За окраину поселка мои бойцы  зацепились, но наступление  захлебнулось…  Несем потери от прицельного  огня немецкой самоходки…  Есть, закрепиться на позиции… Вас понял, товарищ третий… 

Сержант Середа в это время сидел с тремя бойцами и кинооператором Германом Шатровым за памятником В.И. Ленину. 
– Солнце встанет – и пиши пропало… – пробурчал старый боец. – Немцы,  в атаку сами не  пойдут, а под прикрытием самоходки  в лес отойдут…

Санинструктор Иволгина вопреки приказу капитана Смирнова  пробралась  на окраину поселка и  увидела бойцов свой роты.
Один из них был ранен.
– Сестричка, помоги…
Надежда быстро подползла к бойцу и, осмотрев рану, начала перевязку.
– Чего ждете, бойцы, почему не наступаете?
– Самоходка у них там перед школой стоит… – отвечает раненый. – Прямой наводкой лупит…
– И что?  А обойти школу не пробовали?
– Попробуй, если сможешь…   Весь дом с четырех сторон пулеметчиками  нашпигован. Да еще снайпер на пожарной колокольне… Столько бойцов уже положили… Если бы только не эта самоходка… Мы бы  огнем прикрыли…

В это время из подпола раздается  блеяние козы, которую там  прятала Параскева.
Санинструктор Иволгина открывает крышку подпола и видит старуху с козой.
– Очень хорошо!  Отец, гранаты есть?
Боец кивает головой.
– Давай… все, что есть…
Услышав такое,  старушка Параскева со страху  начинает креститься.
И вот от дома старушки Параскевы, вверх по улице,  в одном нижнем, но в шелковом и кружевном белье,   идет с растрепанными волосами санинструктор Иволгина  и тянет за собой оставшуюся в живых козу… В  одной руке у нее корзинка, а в другой - бутылка вина…

Стоило только Надежде выйти с козой  на дорогу, как к этому  же месту подполз и прибывший на  передовую   капитан Смирнов.
– Кто это там… с козой? – спросил он у своего бойца.
– Так это же новая медсестра наша, – ответил раненый. –   Перевязала меня,  гранаты  взяла и пошла…
– Гранаты она у тебя  взяла…
И обращается к находившемуся с ним рядом связисту.
– Соедини меня с Середой…
Связист протягивает ему телефонную трубку.
– Середа, ты меня слышишь? Кем она себя возомнила? Перехвати эту блаженную  вместе с козой…
Сержант Середа быстро раздевает  мертвого немца и надевает на себя его форму, а потом с автоматом на боку еле успевает  выскочить  на перекресток  и, встав спиной к особняку,  занятому немцами, продолжая застёгивать брюки,  ждет,  пока  Надежда  сама подойдет к нему  ближе.   
Надежда  тянула  за собой упирающуюся  козу…
Немцы уже  рассматривают ее в бинокль,  оценивая и комментируя пикантную ситуацию.
Вот Иволгина  с козой  дошла до  поджидавшего ее   сержанта Середы, переодетого в немецкую форму.
– Ты это, Надежда… с ума-то не сходи…  – говорит ей сержант. – Они не посмотрят, что ты женщина…
И пытается рукой ее перехватить, чтобы удержать, не дать ей пройти далее.
Девушка делает вид, что ее покачивает, и от объятий сержанта она уклонилась, а Середа в результате  лишь ее козу облапил.
Немцы смеются.  Кричат, к себе девушку подзывают… Кто-то даже проволоку колючую в сторону отодвигает.
Ротный наблюдает за всем происходящим  в бинокль.
– Что  они   там  за цирк устроили?…   
А Иволгина вместе с Середой уже почти у самой   самоходки.  Вот она облокотилась  на переодетого в немецкую форму сержанта Середу,  стала  демонстративно поправлять чулочки… 
Коза  стала вырываться. Тут уже немцы  разразились  смехом, и некоторые даже вышли  из-за укрытия…
Тогда  санинструктор, открыв  свою корзинку,  показывает Середе    связку гранат.  Середа, мгновенно сообразив,  бросает гранаты под днище самоходки, а сам падает на землю,  прикрывая собой Надежду, а та тянет к земле козу….
Сразу же после взрыва  наши бойцы  открывают шквальный прицельный  огонь,  прикрывая Середу и санинструктора.
– Вперед! – кричит ротный, поднимаясь в атаку.
Иволгина, лежа на земле,   все видела и смотрела на   капитана, глаз в пылу боя  от него оторвать не могла…
– Живая, Надюшка? – спросил он, подбежав, и  так, сграбастав, поцеловал,  как никакую невесту не целуют, а у самого слезинка на ресницах застыла…
 Бой откатывался и затихал.   А девушка еще какое-то время сидела на  этой опаленной войной земле, осмысливая свой первый бой и первый в жизни поцелуй… 

 – Розочка, радость моя ненаглядная, что же эти душегубы с тобою сделали? – это причитала, появившаяся на площади хозяйка козы. – Господи, как же  я жить-то без нее  теперь буду?
Опустившийся на землю капитан Смирнов первым увидел, как из-за горящей самоходки выглянула козлиная голова…  И засмеялся.
И  вот они уже оба начинают  звонко смеяться….  В этот момент яблонька, под которой они сидели,  сбрасывает  на них свои янтарные плоды…
Фронтовой кинооператор  Герман Шатров успел увидеть это  сброшенное на исковерканную землю золото яблок и  сидящих рядом счастливых молодых людей, на мгновение забывших о войне.   
Он навел на них свою кинокамеру и начал снимать…

Через сорок лет после войны фронтовой кинооператор и санинструктор  нечаянно встретились…  – продолжал свой рассказ Ардашев. – На пленке, которую главный оператор центрального телевидения Герман Шатров привез на встречу с ветеранами войны и защитниками Ржева была и медсестра Иволгина,  которая увидела  себя, сидящую среди опавших яблок,  молодую и смеющуюся, живую и счастливую.  Увидела она и капитана Смирнова,  которого приняла в свое сердце, как первую и самую сильную любовь, правда, погибшего через несколько дней после того боя.  И этот миг пробуждения светлого чувства любви  в круговерти той жуткой войны  увидел и сохранил для памяти потомков  фронтовой кинооператор.
После торжественной части вечера-встречи был праздничный концерт, после которого Ростова и Шатров зашли в привокзальное кафе и какое-то время до отъезда Надежды Федоровны вспоминали о былых днях. На столике перед ними стояла тарелка с традиционными эклерами, ваза с фруктами, креманки с мороженым и бутылка полусладкого шампанского.
— Герман, — говорила, обращаясь к нему, Надежда Федоровна. — Ты всегда был и по сию пору остаешься очарованным романтиком. Ты думаешь, что я не догадывалась, кто каждое утром клал полевые цветы на мою подушку?
— Это хорошо, что ты все помнишь. Знаешь, Надежда, я ведь много лет снимал самых разных людей: от генералов и маршалов до простых рядовых, в том числе и женщин... Но никто из них не сумел... не смог... Даже не знаю, как тебе это сказать... Ты не забронзовела... понимаешь! Такое впечатление, что мы с тобой даже не расставались...
— Оставь это... Да и лицо мое все испещрено тревогами и волнениями... А что касается состояния — тут ты, пожалуй, что и прав. Но в этом нет вины наших ветеранов. Те подачки, что им дают, как, например, право купить что-то из обихода, но вне очереди, вызывают у народа лишь озлобление. Да я и не видела ни разу, чтобы кто-то из нас шел покупать тот же батон колбасы вне очереди. Бронзовеют, как ты говоришь, те, которые всю войну просидели в штабах или в глубоком тылу, всякие армейские снабженцы, не испытавшие страха и боли войны, не ощутившие на своей шкуре ее потерь. Это они, по сути, не имеющие даже боевых наград, выступают сегодня на встречах со школьниками и на экранах телевизоров. И врут, врут про то, что не ведали, не испытали, без зазрения совести или от старческого склероза, иногда выдавая чужие подвиги за свои. Именно они требуют себе почестей и внимания. А простые труженики той войны благодарны судьбе за то, что остались живы, а нашей партии и родному правительству они искренне благодарны за теплую и сухую комнатушку, которую получили, потому как помнят окопы, холод и вшей той войны. Так,  что все познается лишь в сравнении.
— Тут, Надежда, я с тобой полностью согласен...
— И еще два слова хочу тебя сказать, Герман... Те, кто выжили и те, кто остались на поле боя той войны, очень хорошо знали, за что именно они отдавали свои жизни. Они погибли за своих любимых и родных, за своих детей, за свои дома... Вот кого и что мы защищали... А уже потом... Родину и Сталина... Сначала мы поднимались в бой... за своих любимых.
— Знаешь, я бы очень хотел записать все, что ты сейчас сказала, на пленку...
— Не стоит, да и о чем, собственно, мне рассказывать... Вы люди творческие... Это у вас богатое воображение... Да что такого героического я тогда совершила? Мне так думается, что истинный героизм лежит как раз в обыденности самой жизни. Суметь быть и остаться человеком, чтобы вокруг тебя ни происходило, — это и есть настоящий подвиг!
— Ты, Надежда, все-таки не спеши с отказом... Подумай! Мы приедем и снимем... Сохраним твои слова на пленке... Мне думается, что придет время, появятся новые люди, которые захотят узнать другую правду. И попытаться понять то, о чем ты мне сегодня рассказала... Ведь это такая редкость... ты в военной гимнастерке, среди раненых бойцов и ты же здесь, в студии, через тридцать лет и все такая же молодая и жизнеутверждающая...
— Я подумаю о твоем предложении, Герман, но ничего не могу обещать...
— В любом случае не прощаемся...


БЕРЕЗОВАЯ РОЩА
(1943 год от Р.Х.)

 После очередной поездки в Селижарово краевед и историк Дмитрий Виленович Ардашев  возвращался в Удомлю на такси. 
Отъехав километров двадцать от Селижарово по дороге на трассу «Осташков – Тверь»,  молодой водитель  неожиданно притормозил и обратил внимание Дмитрия Виленовича на рощу при дороге…
–   Видите рощу?  – начал  он. –  В 1986 году, эта  березовая роща была объявлена памятником природы,  и  передана под охрану государства…
–  Роща… под охрану государства. И что же в ней удивительного? – заинтересованно спросил таксиста краевед и историк.
 –   Во время войны на этом поле  был советский военный аэродром, – продолжил таксист. – Старушки рассказывали,  что когда погибал наш летчик или служащий этого аэродрома,  то на краю летного поля   его боевые товарищи  сажали в память о  нем березку, так и  образовалась  эта роща…
Ардашев вышел из машины и прошел к березам. Какое–то время  вслушивался в шум ветра, игравшего с ветвями и скрип,  словно вздох памяти, кряжистых  березовых стволов.
– Действительно  необычная  братская могила, – задумчиво заметил Ардашев. – А не в этом ли авиаполку служил Василий Сталин?
–  В этом. И служил, и получил боевой орден за сбитый немецкий самолет… Но служил он здесь немного. Рассказывали, что однажды,  летчики пошли глушить рыбу на Селижаровке и кто-то тогда  из них по неосторожности погиб. Говорят,  что Сталин, узнав об этом, сильно  осерчал  и приказал срочно перевести  сына Василия в другой полк… 
– С сыном Сталина понятно, а вот то, что вы сумели сохранить эту рощу низкий вам поклон.
– Это все местные жители. Их нужно благодарить. Несколько лет тому назад, когда газовики вели трубу газопровода на Селижарово, эта березовая роща очень им мешала. Вот тогда старушки и вышли на эту дорогу со своими семьями, с домашней животиной…  и не позволили  спилить ни одного дерева.  Не посмели газовики, не решились идти против своего  народа и памяти людской, пришлось им  здесь сделать большой крюк, чтобы эту рощу  обойти.
– Спасибо тебе, мил человек, что притормозил, что показал мне эту рощу. Тебя как звать?
– Павел!
– Как апостола? Это хорошо, что  ты хранишь такие вещи в своей памяти. Сегодня это дорогого стоит.
– Каждый день столько людей приезжает в наш заповедный край. Что-то я им  пока едем рассказываю, чем-то они со мной делятся.  Вот, например,  поворот, который мы с вами только что проехали, через несколько километров он вывел бы нас на деревню Кулатово…   Жил здесь человек по имени Егорушка. Подробности его детства в памяти людей не сохранились, помнят лишь,  что после революции 1917 года принял он на себя подвиг юродства. Не мне вам рассказывать, как в те годы относились к появлению таких подвижников: и сажали, и в Сибирь ссылали, и даже расстреливали. Но Егорушка выжил. И местные почитали его за старца. Шли к нему за советом. Егорушка всех привечал. Кому–то на вопрос прямо ответит, кому-то в притче или намеком. Как-то пропал один мужик. Ушел из дома и не вернулся.  Искали долго. Потом пришли к Егорушке.
– Спрятался, – отвечает им Егорушка, – только пятки торчат. Надоело ему, видите ли, все…
И действительно вскоре пропавший объявился …
Ардашев улыбнулся…
– Или вот другой случай, – продолжал Павел. –  По деревням в те годы ходили точильщики. Точили топоры, косы, серпы и ножи. Один  такой бродячий точильщик любил  заходить к Егорушке, приносил ему гостинцы, очень любил говорить с ним. Однажды он зашел к Егорушке, посидел, а как собирался идти дальше  до Калинина  то  пообещал, что когда вернется, то снова зайдет. А Егорушка  ему в ответ и говорит:
–  "Нет, Афанасьюшка, давай попрощаемся.  Ты останешься  там, где много церквей".
И что же? – уже догадываясь об ответе, спросил Дмитрий Виленович таксиста.
– Точильщик Афанасий  действительно больше не вернулся в наши края, помер в Торжке.
– Ваш Егорушка поди и сам храмы любил? – спросил  Павла Ардашев.
– Наверное,  любил, но ходил в храмы редко.  Однажды некто Петр спросил  его:  почему тот в храм не ходит, а Егорушка ему такой дал ответ:
– "Я в храм зайду - а люди повернутся ко мне, будут на меня пальцем показывать, вот, мол, Егорушка пришел, отвлекутся от молитвы, как я за это Господу отвечу?  Пошли лучше, Петюшка,  со мной в лесок, помолимся там, ангелы прилетят, запоют - сам более не уйдешь!"
Рассказывали так же, что в лесу у него была выкопана маленькая пещерка типа землянки, выложенная  камнем,  он часто в ней молился. Рядом с пещеркой росла береза с вырезанным на ней крестом, сейчас она  правда засохла, но остатки обвалившейся пещеры сохранились до сих пор,  и около нее забил родник.
– Слава тебя, господи! – сказал Ардашев  и перекрестился.
Таксист продолжил.
– Егорушка всю жизнь жил один, не было у него ни жены, ни детей, о родственниках тоже ничего не известно. Жил он в дряхлой избе, в которой не было печки, говорят, даже дверь не навешивалась на петли, а была приставлена к косяку.  Питался Егорушка тем, что иногда принесут приходящие люди,  да и то не всегда брал, говорил, что не нужно, вообще ел очень мало, любил сухарики или баранки. Власти его терпели, в милицию забирали его часто, но рано или поздно отпускали. Однажды, зимой, в очередной раз пришел за ним милиционер. Егорушка, а он ходил в опорках от валенок,  берет с собой старые рваные ботинки.   
–   "Зачем они тебе?  На улице мороз" – спрашивает его милиционер.
–  "Завтра отпустите, сильный дождь будет, как домой пойду.
Милиционер посмеялся, а назавтра в ливневый дождь  Егорушку отпустили. И вот еще что хочу сказать.  Как-то Егорушку спросили, когда будет война? Тогда, еще задолго до начала войны, он ответил:
– "Спицино сгорит - и война начнется". Многие на это тогда лишь посмеялись.
– И что же? – спросил Дмитрий Виленович.
– Как Егорушка предсказал так все и произошло.  Деревня Спицино  действительно сгорела дотла  жарким летом 41-го, а через два дня после пожара объявили войну с Германией.
– Неисповедимы дела твои, Господи, – негромко произнес Ардашев.
 – Егорушка умер в 1932 году в своей бедной  избушке в Кулатове, почил мирно и с улыбкой, при этом присутствовала одна местная женщина,  –  продолжал Павел. – Похоронен он на кладбище села Верхние Котицы, неподалеку от церкви Казанской Божией Матери. На его могиле кто-то из местных поставил крепкую ограду с крышей-шатром. Многие местные знают и помнят Егорушку, навещают его могилу, просят заступничества и молитвенной помощи, и, говорят, помогает, хотя святым Егорушка никем не признан. Воистину богата земля русская удивительными людьми, отмеченными  неземной силой духа. Вот и Егорушка ваш из этой же когорты любимчиков Пресвятой Богородицы…
      
Об этой встрече в дороге с таксистом носящим апостольское имя Павел,  Дмитрий Виленович Ардашев рассказал при встрече с батюшкой Сергием…  Разговорились в тот вечер  о войне, в частности о ходе боев на тверской земле…  В знак благодарности, уже священник поведал ученому-краеведу, услышанную им историю.
– Падающий и горящий самолет с красными звездами увидели в тот день в селе  Сельцо–Корельское многие, а потому сразу же бросились на его поиски в лес… Слава Богу, что самолет не взорвался, мягкое падение на землю ему обеспечили  могучие стволы елей, самоотверженно принявших удар самолета на себя. Но летчик, совсем еще молодой капитан,  был мертв.
Это был первый погибший воин, которого  увидели жители села и который умер, сражаясь за нашу родную землю, за их же дома и жизни…
А потому и хоронили его с подобающими почестями,  отдавая ему  последний долг памяти и  все свои еще не растраченные  слезы,  оплакивая вместе с ним уже  возможную гибель своих родных и близких.   Старушка Параскева, перед тем как крышку гроба закрыли, сняла с себя свой нательный крестик. Председатель колхоза, сам коммунист, понимая, что она хочет сделать, увлек разговором секретаря партийной организации, прикрыв своей спиной и старушку, и гроб.  И она, видя это, аккуратно надела свой простой крестик на белой тесемочке на погибшего офицера прямо поверх его обгоревшего мундира.  А потом, каждую свободную минуту, в это тяжелое время в особенности,  в поминальные «родительские» субботы, жители села  шли к могиле этого неизвестного воина, понимая, что может быть где-то в другом месте кто-то другой  вот так же,  бережно и с любовью,  достойно похоронит уже их сынов и мужей… И помолится за упокоение  их самоотверженных душ…

Рядом с селом,  еще с осени, стояла в резерве  небольшая войсковая часть. И вот один из её офицеров, совсем молодой лейтенант, влюбился своей первой любовью в здешнюю красавицу - юную Анастасию, дочку директора местной школы.
И вот, простояв всю ночь у нее под окнами, он возвращался в свою часть. Дорога шла вдоль реки. Светало, туман нежно распахивал свои объятия, открывая для глаз чарующую красоту здешних мест.
 И вдруг видит офицер,  как по воде… подросток идет в длинной холщовой рубашке.       Ступнями голыми, как по паркету… И  не идет даже, а словно бы парит над водой.
Стушевался офицер… Понял, что нечто неземное видится ему. И, набравшись решительности, крикнул, спросив то, что волновало тогда каждого:
– Ты не скажешь, скоро ли война кончится?
Подросток остановился.  Улыбнулся и говорит ему в ответ:
– Скоро! Два петуха дерутся - красный с белым… И красный победит… – сказал и тут же пропал, словно бы и не было его на той реке.
Офицер для начала  нерешительно и как умел перекрестился… А потом побежал в часть  с криком, что победа будет за нами!
Батюшка добавил заварки  в свой стакан и продолжил.
 – А вот что случилось в том  же селе, но уже после нашей Победы в 1945 году. На Егория (св. великомученика Григорий Победоносец) народ и те, кто по ранению уже вернулся с войны,  вновь собрались на кладбище… Все радовались нашей Победе. Правда, многие еще ничего не знали о судьбе своих близких и, естественно, переживали…
Вот тогда-то и появился среди них незнакомый молодой капитан. Подошел то к одной, то к другой из горевавших молодок и что-то на ушко им сказывать стал.  Те словно на свет заново народились,  духом воспрянули, глаза вмиг живыми стали… заулыбались и… хоть и поздно,  но Бога за надежду  возблагодарили.
Говорят, что видели его и в домах старушек наших,  с коими он чай пил и вежливые разговоры вел.
Молодая женщина, что в  сельпо работала, словно и забыла, что ее муж еще с войны не вернулся, вокруг него вертеться стала и все  к себе в дом зазывала, где уже и стол был накрыт,  и кровать разобрана…
Да только пропал  капитан в тот же миг. Словно его и не было.  Стали тогда выяснять, к кому же это он  погостить-то приезжал. И выяснилось, что никто и не ждал его на селе. И лишь Параскева узнала воина по тому самому крестику, что некогда сама же ему надела и что так и висел на белой тесемочке поверх его нового парадного мундира.


АННА
(1951 год от Р.Х.)

Это тоже одна из историй, услышанных и поведанным батюшке Сергию  историком Ардашевым.
– …В селе Рябиха Удомельского района жила одна молодая женщина по имени Анна.   Замуж вышла буквально накануне  войны…  И  осталась она одна-одинешенька.  И вот, уже ближе к концу войны, приходит к ней во сне женщина необыкновенной красоты и говорит ей:
– Возьми в свой дом  на постой двоих…
И видит Аннушка за ее плечами двух мужичков.  Смутилась она.
– Как же я их в свой дом возьму, что люди-то обо мне подумают, ведь я же замужем и мужа с фронта жду.
Правда, Аннушка еще от матери своей ведала, что со времен раннего христианства существовал обычай принимать в своих домах любого нищего или странника, как Самого Спасителя… Так как верили, что именно в таком образе сын Божий ходит по земле. Оскорбить отказом было равносильно тому, что ты не принял в свой дом самого Спасителя… Прошло еще несколько дней, и снова во сне женщина и те два мужичка на ее крыльце. 
 – Возьми,  – говорит, – их к себе.  Они тебе во многом помогут…   –  снова и о том же  просит её женщина.
А  молодая Аннушка все отнекивается, боясь навлечь на себя гнев родителей своего мужа,  да и  пересудов соседей.
Когда наступил мир, то радость Победы была омрачена известием о гибели мужа, которого Анна продолжала ждать.   Так прошло два года…
И вот идет она как-то поутру  мимо мастерских и видит в открытые двери, что полны те мастерские икон церковных,  что грудой кем-то на земле свалены. Обомлела. Перекрестилась, помня матушкины наказы.  И вошла в те мастерские…
И вдруг видит, как один из тех самых мужичков на нее стоит и смотрит… в образе иконном.  И поняла она в тот же миг,  о ком позаботиться ее просили. Мужичок тот был  - святой Николай Угодник Божий…  Увидела и второго рядом – пророка Илию… И в ноги сначала к ним поклонилась, а уже затем и к начальнику мастерской той бросилась…
– Отдайте мне их на хранение… 
Тот смилостивился и тайно  отдал ей те иконы… Самого его,  правда,  за это партийного билета лишили. Казалось бы, мужику  горевать нужно. Но за сей его поступок Господь буквально через короткое время сильно помог ему.  А случилось вот что. Опять же во сне, уже дочери бывшего начальника мастерской, является  женщина и говорит ей:
– Скорее поднимайся и свет в доме отключай…
Та спросонку не очень поняла, кто к ней обращался, но быстро вскочила и пробки электрические вывернула. А уже затем и в окно выглянула…  И видит, как провода, что к ее дому протянуты были, огнем горят. Подняла тогда она с кровати  отца. Так вместе с отцом и с помощью Божьей   спасли они свой новый, только три месяца как отстроенный ими дом.
Или другой случай. Пришел уже к Аннушке участковый милиционер…  Арестовать, может,  собирался… А она ему и говорит:
– Что ты ко мне пришел, когда у самого дом горит…
А  новый дом у участкового в соседнем селе стоял. Он, каким-то внутренним чутьем  поверив Анне, бросился со всех ног к себе. И вовремя,  как оказалось, - пламя только лишь зачиналось. Не пришел, - так сгорел бы его дом дотла. С той поры ее уже никто на селе не трогал.
Аннушка наша, так и не дождавшись мужа с войны,   уж очень к Богу любовью прониклась.  Нашла ту самую часовенку, что еще до революции слепенький Лель ставил, да стала за ней ухаживать. Вслед за собой людей верующих к ней приводила, что на себе иконы, ею спасенные, несли.  Так, со временем, восстановилась старинная традиция, когда каждый год 22 мая, в праздник перенесения мощей святителя Николая из Мир Ликийских в город Бар - от села Поддубья, где ранее в Покровской церкви хранились те самые иконы,  до места, названного Деревяжихой -  ходили крестным ходом. 
Кстати, икона та была в человеческий рост… Аж восемь человек несли ее, бывало, на Деревяжиху. И вот кто-то из землевладельцев Милюковых пожертвовал для оклада пуд серебра. И, чтобы  легче было нести, заказали раму… Так вот раму, возможно, по неразумению,  сделали значительно меньше, чем был размер той самой иконы… А праздник, что называется на носу… Вот сгоряча и приказал Милюков пилить икону, чтобы можно было поставить ее в раму. Что и было сделано… Правда, по преданию, после того как были отпилены ноги у иконного изображения Николая Чудотворца, отнялись ноги и у самого Милюкова… Его парализовало,  что люди тут же и связали  с Божьим наказанием.


«ОТТЕПЕЛЬ»
(1961 год от Р.Х.)

В годы так называемой хрущевской оттепели в большой и богатый, знаменитый на всю страну колхоз «Молдино», расположившийся на берегу мол-динского озера и вобравший в себя почти все близлежащие деревни, был направлен известный московский журналист, сотрудник столичного журнала «Огонек» Олег Вахрушев.
Молодого человека в Твери встречал историк и краевед, тогда еще профессор Тверского университета, Ардашев, чтобы далее уже на председательской машине марки «Победа» довезти гостя до богатейшего хозяйства.
Добрались до места, правда, лишь к вечеру. И с дороги сразу же повели гостя в баню, где его уже ждал накрытый стол с местным деревенским пивом и вяленой рыбкой, да и сам председатель Евгений Александрович Петров.
Дальнейшую историю отцу Дмитрию рассказывал уже Ардашев, и значительно позднее, когда героя повествования уже не было на свете.
...Деревенская баня на берегу молдинского озера была новой, мужики срубили ее на совесть. Почти два года баня та выстаивалась, и лишь по нынешней весне ее подвели под крышу. Каждое бревнышко было с любовью подогнано, радовали глаз широкие полки и печь с каменкой, что показалась приезжему гостю чуть ли не игрушечной.
Председатель стоял у порога.
Гость, лишь выйдя из машины и, видимо, желая блеснуть перед ним своей эрудицией, процитировал ахматовскую строку: «Тверская скудная земля...» и добавил:
— Как-то не вяжется это с той красотой, что я, пока до вас добирались, из машины увидел.
— Каждый видит то, что хочет увидеть, — степенно и в то же самое время просто ответил хозяин здешних мест. — И оценивает все исходя из неких сиюминутных воспоминаний или ассоциаций. А может быть, что точнее, исходя из собственных страстей и желаний.
— Что же могло так поразить Ахматову, когда она говорила о скудности вашей земли?
— Думается мне, что она имела в виду уже загубленную нами же красоту.
— Красоту? Ее тут вокруг хоть отбавляй... Чем не Швейцария?
— Она имела в виду не только божественный мир, окружающий нас с вами, но и то, что отличало нас в этом мире, что свидетельствовало об истинной нашей духовности.
— Не понимаю... О чем это вы?
— О рукотворной красоте. О том таланте, которым наградил нас Господь за нашу любовь и верность Творцу.
— Загадками говорите...
— Нет тут никаких загадок. Только не осталось уже почти следов той былой красоты. Чего уже греха таить... Знамо, было дело. Сами же тогда своими руками и рушили ту единственную красоту, краше которой человек не созидал еще ничего на свете
— Что же это за красота такая, в конце концов? — начал, чуть заводясь, Вахрушев.
— Церквушки наши деревенские на погостах, что словно чудо-игрушки на загляденье нам предками были оставлены, да монастыри, что по нашим землям щедрыми мазками талантливых русских зодчих разбросаны. Только глядя на них и можно было понять, что же все-таки заставляло людей жить, что давало им силы защищать то, что и называется родиной, и выжить в годы смут и междоусобиц. Да я и сам не так давно понял, что есть-таки некая неведомая еще мне вселенская, а может быть, даже и божественная гармония. Где каждая выпестованная рукой умельца деталь, ее изгиб и продолжительность линии — по сути, его же и собственная судьба, а общий храмовый рисунок — целый пласт уже нашей жизни, освященной Творцом. А уж если коснуться симфонии цвета в храмовой живописи, то тут аж дух захватывает, когда уносишься вслед за ней ввысь...
— Так вы что же, выходит, верующий, председатель?
Петров какое-то время молча глядел на столичного гостя.
— Не хотите говорить — не надо, — попытался сменить тему разговора Вахрушев.
— Почему же мне вам не ответить? В вере православной не крещен, если вас это интересует. Более того, совсем недавно для колхозных активистов читал доклад о преодолении пережитков прошлого в сознании людей...
— И что же произошло теперь?
— Не то чтобы теперь... Чуть ранее, когда во время войны заприметил вдруг одну особенность, что вехами наших освободительных побед, почитай на каждом десятом километре, кроме остовов печей сожженных немцами домов, были для нас, молодых солдат, чудом сохранившиеся те самые сельские церкви. Этакие беленькие, ранимые и нежные, словно молодые березки.
— Скажете тоже...
— Хотите — верьте, хотите — нет. Но именно они почему-то вселяли в нас надежду на скорую победу.
— И после войны вы, естественно, обратились к вере?
— Нет! Однако же совсем другими глазами смотрел на тех, кто искренне исповедовал Христа.
— Значит, теперь уверовали в Бога?
— Бабка моя, вот та крепко веровала. Может быть, что-то и мне от ее рассказов запало тогда в детское сознание, а уже затем, возможно, что и в само сердце.
— Как же тогда вы можете говорить о вере, если вы в ней ничего не смыслите?
— Я же не спрашиваю вас, как вы, например, можете взахлеб писать о том, во что я, при всем своем искреннем желании, ни разобраться, ни поверить не могу.
— Это вы не иначе как по поводу обещания Никиты Сергеевича Хрущева о строительстве в СССР в ближайшие двадцать лет коммунизма.
— И об этом тоже.
— О чем же еще, если не секрет? — спросил Вахрушев.
— Да чего стоят хотя бы слова Первого секретаря ЦК КПСС Никиты Сергеевича Хрущева о том, что он покажет по телевидению последнего попа.
— Погорячился, с кем не бывает...
— Пусть так. Однако же на местах его поняли более чем однозначно... В селе Котлован, например, уже через день по инициативе директора местной школы свои же мужики деревянную церковь 1769 года постройки стали перестраивать под клуб.
— Не может быть... Это же был памятник архитектуры!
— Мне тоже так казалось. Да и прецедент есть... Во время войны с нашей молдинской церковью точно так же поступили.
— Хотелось бы немного подробностей, если можно...
— Ну так слушайте же историю котловановской церквушки...
Председатель, намыливая мочалку, медленно проговорил:
— Сначала мужики сняли шатер, состоявший из трех восьмиугольных ярусов-срубов. Самый маленький ярус — верхний — был накрыт куполом и увенчан крестом. И так как практической ценности он не представлял, то плотники загнали его за несколько бутылок самогона некоему Федору Мартынову, который, пропилив в нижнем шатре дверцу, устроил в нем помещение для своих гусей...
— Обалдеть можно... Храмовый шатер на курятник...
— Средний ярус пошел на школьную кладовку.
— Еще не лучше... — всплеснул руками журналист.
— В ней долгое время хранили краску, известь, гвозди и все такое, что необходимо было для ремонта школьных классов. А нижний сруб, самый, кстати сказать, капитальный, перевезли на двор сельпо и превратили в конюшню.
Теперь Вахрушев, сидя в задумчивости, уже никак не отреагировал на слова Петрова.
— А в оставшемся основном здании бывшей церкви устроили клуб. Внутри сделали зрительный зал, а в алтаре — сцену.
Вахрушев все же не выдержал и спросил:
— И что же, местные жители не воспротивились такому святотатству и осквернению своего храма?
— Наоборот, посчитали большой удачей, что из одной старой церкви были поставлены три новых помещения, не считая гусятника.
— А вы не просты, как мне вас описывали, — сказал журналист и внимательно посмотрел в глаза председателю.
— Не след вам меня глазами-то сверлить. За годы моего председательства много таких «доброжелателей» было. Знали бы вы, сколь велико было число доносов и прочих жалоб на меня самого. Сначала долго не могли мне простить, что я был из семьи царского офицера. Потом, что живой с Великой Отечественной войны вернулся... Об этом, при желании, целый роман можно было бы написать.
Председатель встал и плеснул на каменку немного сдобренной полынью водицы...
Жар, словно могучими тисками, мгновенно объял Вахрушева. Казалось, что и волосы на голове уже зашевелились, и в этот момент он даже испытал некий страх за свою жизнь.
Хотелось лечь, пригнуться, прижаться к самой к земле и переждать, пока горящий, метущийся под потолком и клубящийся пар не истечет через проконопаченные щели и перестанет терзать твое бренное тело.
— Что? Страшно стало?
Председатель стоял над пригнувшимся к земле журналистом, словно вековой дуб.
Гость хватал ртом воздух.
— И мне, сынок, бывало страшно. Например, когда стреляли в упор по нам — первым молдинским коммунарам еще на заре революции. Страшно было, когда шел под пули в войну. Но самое страшное, как показало время, это когда тебе в спину твои же товарищи стреляют. Это я теперь только понял, что в классового врага стрелять всегда нужно только первым. Равно как и во врагов веры, если она, эта вера, у тебя есть, если ты ей дорожишь и готов жизнь свою положить за Христа. Если, конечно же, только не будет на то особого проявления по отношению к тебе воли Божьей... Такие вот, сынок, были тогда у меня «товарищи»...
— Какие же это товарищи?
— Согласен. Время было такое, когда брат на брата с наганом шел, а сын на отца с вилами. И работать приходилось с теми, кто остался в живых после этой гражданской мясорубки.
Петров замолчал.
Струйки пота стекали по лицу журналиста, заливая глаза, по груди и по спине. Горячий пар словно вспарывал кожные напластования, выпуская и давая стечь застоявшейся и изрядно накопившейся грязи...
Оказывается, что ничто, кроме русской бани, не обладает этой уникальной способностью очищать не только тело, но и душу. После бани ощущаешь себя словно заново народившимся на белый свет.
— А сейчас бывает страшно?
— Бывает...
— От чего?
— Я бы сказал — от кого. И ответил бы... От ретивых комсомольских секретарей и их шептунов. От всезнающих партийных работников, которые считают, что могут указывать мне, когда, что и сколько нужно посеять, когда и как убирать урожай...
— И вы?
— Слушаю их внимательно, а делаю так, как сам считаю нужным... В результате в моем колхозе план по урожаю всегда перевыполняется... Ну а победителя, как известно, уже не судят. Но и не любят. Люто не любят.
— А если бы вам предложили прожить свою жизнь еще раз? Стали бы снова председателем передового колхоза?
— Нет! Не стал бы...
— А кем бы вы тогда стали, если не секрет? — с неподдельным интересом спросил его Вахрушев.
— Какой же тут секрет? Простым конюхом... Или, может быть, священником.
— Ничего себе — исповедь коммуниста... А не боитесь, что я обо всем этом в нашем журнале напишу?
— Нет!
— Что так?
— Но даже если вы и напишете то, что сегодня от меня услышали, то никто эту вашу «правду» печатать не станет. Спросите, почему? Отвечу! Потому, что ныне господствует «кривда». Ею же и слух высокого начальства ублажают, ею же и западных читателей потчуют. За нее же вам, журналистам, и деньги, видно, неплохие, платят. Ваш же главный редактор первым не пропустит сей «пасквиль» в печать, а вы за это еще и выговор схлопочете по партийной линии.
— За что же?
— А за дискредитацию образа председателя передового колхоза и победителя социалистических соревнований.
— Выходит, что мы все в розовых очках, а вы так просто ангел?
— Ничего не выходит. Потому как мы и сами-то жить по «правде» уже часто не хотим. Так как эта «правда» тебя лишь голодным и нищим в нашем обществе сделает. Вы, хоть и молоды еще, но подумайте обо всем этом на досуге.
— Вы и вправду не боитесь вот так смело обо всем говорить?
— Боюсь, еще как боюсь... Хотя и понимаю, что меня как первого в районе председателя колхоза, депутата Верховного Совета и орденоносца могут пока и не тронуть. Хотя знаю, что и не такие головы в свое время с плеч летели... Но вместе с тем и молчать уже не могу.
И вдруг обратил внимание на гостя.
— Да вы уже красный как рак. Ну-ка, быстро на воздух...
И Петров буквально вытащил журналиста сначала в предбанник, а затем и на улицу. А уж там, не говоря ни слова, обдал ледяной колодезной водой прямо из ведра.
От гостя аж пар пошел...
Потом они молча пили зеленый чай. И каждый думал о чем-то своем. Тишину нарушил сам Петров.
— Слушайте... Так уж и быть, расскажу вам пару любопытных историй. Для начала замечу, что Молдино было имением жандармского генерала Гершель-мана. Ему же принадлежали эти земли, дом-дворец с колоннами и дивный парк с вековыми липами. На его же средства была построена и церквушка в Трети, что стояла по дороге из Молдино по направлению к железнодорожной станции Еремково... А вот вокруг озера уже были разбросаны имения, или, как их потом называли, старые дворянские гнезда. В них жили, как правило, потомки оскудевших родов или дачники из Питера. Люди в основном обеспеченные. Кстати, в одном из имений жил и известный водочный король — Смирнов... Какие же он королевские пиры тогда закатывал! За столы садилось всегда не менее ста человек гостей. Сам Смирнов, бритый, в русской шелковой рубахе, пояс с кистями, ходит вокруг стола, показывая всем выращенную им на нашей-то скудной земле диковинку заморскую с названием «ананас»...
— Мне тут ваш водитель показал дом помещика Пыжова.
— Понятно, у водителя моего Василия, к сожалению, одни лишь девки на уме.
— Так это правда, что помещик тот, умирая, свой дом и все нажитое добро крепостной наложнице завещал?
— Говорят, что правда... Соседка моя, бабка Матрена, историю эту хорошо помнит.
— Расскажите.
— Да что тут рассказывать... Красавица была та крепостная, писаная красавица... А после смерти своего благодетеля вдруг взяла и вышла замуж за простого крестьянина из соседней деревни Марьино. Крестьянин тот, занимаясь мелкой торговлей, вскоре вышел в мещане. А их сын Николашка, тот вымахал саженного роста. Ко всему прочему еще и рыжебородым был. Поговаривали, что стоило ему лишь войти в конюшню, как у коней дрожь по коже пробегала. Силища в нем была неимоверная. Не иначе, поговаривали, что-то и от матери перенял.
— Не понял...
— Как бы вам это объяснить? Людей ведь не обманешь. Посчитали они, что молодая хозяйка та с бесом спуталась. А потому дом ее они с той поры стороной обходить стали, да и на глаза ей старались не попадаться. И вот молва донесла, что однажды она встретила на дороге местного священника. И сделала с ним такое, что тот по деревне весь день голышом на метле скакал. Когда его, связанного, в психиатрическую больницу увозили, так все путы рвал, к ней идти порывался... Ну да наш разговор пойдет не об этой истории...
— А о чем же вы хотите мне рассказать?
— Вы об ансамбле народных инструментов, вероятно, слышали?
— Имени Василия Васильевича Андреева? Кто же о нем не знает? Выдающийся музыкант-просветитель, организатор первого, если я не ошибаюсь, великорусского оркестра, основоположник народно-исполнительского жанра, реформатор по усовершенствованию русских струнно-щипковых инструментов, композитор, дирижер, педагог, виртуоз-исполнитель игры на балалайке, общественный деятель и прочая... По все стране сейчас тот ансамбль гремит. Из-за границы, почитай, не вылезает.
— Ну тогда послушайте теперь то, о чем мало кто уже и хочет помнить. Сам он родом из бежецких краев, но так случилось, что матушка его каждое лето снимала дом в нашем селе Молдино. Было это, как вы понимаете, еще до революции. И вот ее сын на лето каждый год приезжал в наше село. Времени у него было предостаточно, и он, как поговаривают, в 1883 году впервые услышал игру на балалайке. Он не только научился на ней играть, но и усовершенствовал ее, а затем и создал целую мастерскую по изготовлению народных инструментов. Зимой он уезжал домой, а изготовлению балалаек научил местного столяра-краснодеревщика Налимова. Мастер тот наделал массу всевозможных балалаек, и на Всемирной выставке в Париже в 1900 году эти инструменты получили большую золотую медаль, а самого мастера стали называть не иначе как «русский Страдивари»...
— Пожалуй, об этом сегодня весь мир знает.
— Сомневаюсь, но только уж слушайте далее. Казалось бы, многим людям дали тогда профессию, навык, дело поставили так, что оно стало давать хорошую прибыль... И вдруг после революции эти же самые люди, которых он всему научил, сначала сожгли в огне костра все те инструменты, за которые они получили в Париже золотую медаль, а потом пошли убивать уже самого Андреева.
— Своего учителя? Не может быть...
— Своего учителя. И лишь один из них, тот, который называл себя его камердинером, некто Виноградов, сначала остановил начавшийся над ним самосуд, а затем в тайне от своих товарищей ночью вывел Андреева к станции Еремково и посадил в железнодорожный вагон.
— За что же его хотели тогда убить?
— А за что убивают сегодня? За то, что он говорил на другом, отличном от них языке и ходил в сюртуке, а не как они — в кафтане. Более того... Он знал что-то, что не знали они сами. А этого у нас люди ой как не любят.
— А как же тогда Андреевские праздники, что устраиваются теперь на вашей земле?
Но Петров, казалось, уже не слышал вопроса своего собеседника. И все повторял: «Понимаешь, сами убивать пошли...»
— И куда же уехал Андреев на том паровозе? — снова спросил Петрова журналист Вахрушев, выводя его из задумчивости.
— Во Францию... Влачил, как оказалось, достаточно нищенское существование, играя на балалайке в кабаках вместе с беглыми русскими офицерами.
Затем Петров выставил гостя в предбанник. Открыл оконце и выплеснул горячую воду на пол да на полки. Подбросил дров в печку и сам вышел в предбанник, оставив дверь чуть приоткрытой.
— Пусть подсохнет и заново протопится.
Налил пива в стаканы и дал гостю крупного леща.
И пока тот управлялся с вяленой рыбой, говорил:
— Был у нас в одной деревеньке парнишка, молчаливый такой. Как ни увидишь его, все он на берегу озера в одиночестве на природу любуется. И вот однажды директор его школы узрела у него в руках томик стихов Сергея Есенина, запрещенного, как вы знаете, тогда к преподаванию в школах страны.
— И что же?
— Написала она донос на своего ученика. Вот так вот. По всей форме в НКВД. Те мальчонку прямо из класса и забрали. Целую неделю все выпытывали, откуда ему в руки попала та запрещенная литература. Пытались даже помочь, напоминая ему некие, одним им известные фамилии...
— И что же мальчик?
— Молчал. И лишь по губам можно было понять, что он что-то про себя говорит.
— Молился?
— Вряд ли. Скорее всего, читал любимые стихи Есенина.
— И чем же все закончилось?
— Парня тогда чуть из школы не исключили.
— И что же с ним стало потом?
— Юноша тот стал известным поэтом Владимиром Соловьевым. Нашей, так сказать, местной гордостью.
Поддали пару... И когда жар чуть спал, Петров стал читать стихи:
— ...И опять
Заболел Есениным.
Он с портрета, улыбкой маня,
Голубыми глазами весенними
Смотрит запросто на меня.
Непоседа, отважный и верченый,
Первым парнем в деревне был
И до зависти он доверчиво
Лошадей и собак любил...
Мне бы только суметь на Есенина
В самом деле похожим быть,
В жизнь всмотреться глазами весенними
И Россию, как он, любить...

Журналист какое-то время молчал.
— А теперь скажи мне, — словно допытываясь, спрашивал его председатель колхоза, — за что, спрашиваю я, парню всю жизнь чуть не искалечили? За любовь к стихам? Каково? Я ведь и сам в юности очень увлеченным был. Помню, взахлеб зачитывался книгой Фомы Кампанеллы «Город Солнца»... Знали бы вы, как мы искренне хотели разрушить этот старый, как нам тогда казалось, обветшалый мир и построить город Солнца в своем селе. Я ведь и названия улицам давал удивительные. Например, улица Весенняя. Или взять электрификацию села... Первая, как мы ее любовно называли, «лампочка Ильича» была у меня в колхозе Молдино еще задолго до того, как в нашем районе вообще появились первые линии электропередачи.
— Как вам это удалось, не понимаю...
— А мы несколько колес еще в тридцатые годы на речке поставили и далее жили уже со светом, равно как и вы в своей Москве. Да что со светом, эти же колеса, кстати, и наши водяные мельницы приводили в движение.
— Голь на выдумки хитра, не так ли?
— Насчет голи не уверен... У меня все толковые ребята за счет колхоза после школы направлялись на учебу в Москву и Ленинград.
— Значит, не перевелся еще на Руси толковый люд.
— Был у нас такой местный Левша. Молодой парень, тракторист, руки у него были золотые. За что ни возьмется — лучше оригинала получается. Звали его Андрей Калинин... Так вот, однажды напросилась к нему в телегу бабка Лукерья. Попросила подбросить ее до центральной усадьбы. Так она у него из тележки на повороте возьми и вывались... Видать, чуть выпивши была.
— Убилась?
— Ей хоть бы что. Даже синяка не осталось.
— И что же в этой истории интересного?
— Так осудили же Андрея тогда показательным судом за этот проступок...
— Не может быть...
— И мне так же тогда думалось... Однако же угодил мужик под какую-то очередную кампанию борьбы за безопасное движение на дорогах. Вот его в назидание другим и укатали на два года в тюрьму. Там парень и погиб при невыясненных обстоятельствах.
— Сумасшедший дом какой-то...
— Мне тоже иногда так думается.
Вахрушев молчал, осмысливая услышанное.
Баня уже остывала.
Мужики давно вымылись и теперь молча сидели в предбаннике, в тишине допивая пиво, подбирая остатки вяленой рыбки и осмысливая весь нечаянно возникший разговор.
Петров подошел к банной печи и, открыв дверцу, запихнул в нее газету с остатками рыбы. Пламя, почти угасшее, вмиг всколыхнулось, отблески игривого огня заиграли на щеках председателя колхоза. Тот смотрел на огонь, все пожирающий, и вдруг сказал:
— Вот и мы так же бесцельно сгораем, не оставив в этой жизни после себя ничего путного. А вы все долдоните там, в своей Москве, о какой-то оттепели. Ничего не изменилось. Да и вряд ли изменится. По крайней мере, пока мы с вами живы.
Тут он встал в полный рост и добавил, цитируя все те же, видимо, любимые им стихи:
— «В жизнь всмотреться глазами весенними и Россию, как он, любить» нас, к сожалению, в наших школах и университетах не учат, — сказал и, закрыв печную дверцу, начал одеваться.
Но прежде чем председатель колхоза вышел из бани, он неожиданно для журналиста вдруг негромко добавил:
— Забудьте все, что я вам тут наговорил. Отдохните, хорошенько выспитесь, а завтра, как проснетесь и позавтракаете, то приходите в правление нашего колхоза. Вам там наш секретарь партийной организации все покажет и обо всем расскажет. И про показатели по удою молока, и про победителей в социалистическом соревновании, и о новой построенной нами школе... Но только уж, пожалуйста, увольте, пусть это будет без меня...
P.S. В начале 1990-х годов на волне демократических преобразований, коснувшихся и нашей русской деревни, сердце этого удивительного человека
    

ОХОТА НА МЕДВЕДЯ
(1963 год от Р.Х.)


 Известно, что 50 выпускников  школы в селе Котлован нынешнего Удомельского района стали офицерами. Один из выпускников, Артемьев, в течение нескольких лет принимал участие в обеспечении связью высших должностных лиц государства, в том числе  Л.И. Брежнева.
Однажды, после баньки, в общем, услышал краевед Ардашев от него одну историю, которую и предложил  вниманию батюшке Сергию.

Тверская область, охотхозяйство «Завидово».
В то утро Председателя Совета Министров подняли рано. С вечера Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза Леонид Ильич Брежнев - далее Генсек - пригласил  его  поохотиться  вместе с ним   на медведя. Он много и долго рассказывал в тот вечер о своей любви к охоте,  держа в руках известную книгу Николая Зворыкина «Волки и охота на них». Предсовмина заметил, что когда Леонид Ильич  говорил об охоте, то словно бы молодел, глаза искрились, и слушать его было даже интересно. Вместе с тем он хорошо знал, что  и отказываться, в таких  случаях,  было не принято. Однако же желания участвовать в  убийстве лесного  зверя    он, если честно, не испытывал.
Подняли, когда на улице было еще темно. Погрузили в тяжелые армейские машины, и пошли по снежной целине. Через час машины встали и далее шли уже на широких охотничьих лыжах по лесу в окружении охраны.
К рассвету все заняли свои места…  Хотя это было не совсем точно. Просто более двадцати человек с автоматами окружили поляну, где под широкой елью и спал лесной великан.     Опытные  охотоведы, в предвкушении  подачек,    заранее отыскали эту  берлогу  и теперь  вываживали   медведя, грубо прерывая его зимний  сон.
Предсовмина стоял по правую руку от Генсека. Ему уже подали многозарядный карабин и указали место,  откуда должен был появиться медведь.
Медведь  вышел, еще полностью не понимая, что происходит вокруг. Собаки рвались так, что казалось, лопнут жилистые поводки. Все подняли оружие. Приготовились к стрельбе.  И лишь ждали первого выстрела Брежнева.
А Генсек  какое-то время  любовался лесным исполином.
Но все-таки  выстрелил.
Дальше выстрелы посыпались как горох.

Медведь вначале не понял, откуда среди зимы взялись столь  больно жалящие все  его тело  осы.  И какое-то время оставался стоять на ногах, отмахиваясь от невидимого противника. И когда кому-то, со страха или от усердия,  показалось, что он двинулся в сторону  «генерального», то медведя   стали добивать  уже из автоматов, все кто мог,  включая охрану.
Косолапый  никуда и не собирался  двигаться. Он понял, что зло, стремящееся  причинить ему боль,  обложило его кругом. А потому выбрать достойного противника и сразиться с ним он  просто не мог.  Трусливую породу людей, которые травили  его сородичей,   он хорошо знал. Был в его жизни и такой момент, когда на его же глазах вот так  же,  скопом,  убили его мать-медведицу, а потом еще долго рвали на части тело, что выносило и взрастило его самого.
 И понимая это, он обрушил всю свою ярость и оставшиеся еще силы  на то самое дерево, под  которым  он и соорудил свою берлогу.  С ревом от  своего   бессилия,  он сильными ударами  лап начал  рвать вековые   корни. Зубами вцепился в ствол и, раздирая  в кровь пасть, клочьями, словно вату, вырывал и выплевывал  древесину. И еще до того, как  навсегда  заснул  уже  в мертвом сне, он возненавидел  тот миг в своей жизни, когда решился соорудить под этим деревом  себе зимнее  лежбище…

Предсовмина не сделал ни одного выстрела.
Смерть медведя поразила его. Пожалуй, никогда в своей жизни он не видел ничего подобного. Животное вело себя точно так, как мог повести себя  и  человек, оказавшийся в безвыходной ситуации.
Но люди… Люди, которые сейчас убивали это живое, не причинившее им никакого вреда животное, что стало с ними-то? Почему они вдруг превратились в стаю голодных шакалов? Почему  кровью помутились их  глаза?  Он мог бы еще понять мужика, что добывал   пропитание для своей семьи. Но эти сытые и холеные лица, которые уже  начали пить горячую  медвежью кровь! Им-то,  что в этой жизни не хватает?

 Леонид Ильич сам подошел к Предсовмина.
 – Пожалел?
 Предсовмина промолчал.
 – И мне было  жаль этого красавца. Я не знаю, что с ними   происходит, но чувствую, что если   для этой своры я не  смогу вовремя найти очередную жертву, то уже  завтра они все вместе набросятся   на меня.
И  вдруг рассмеялся,  будто бы услышав от Предсовмина новый анекдот…

 За обедом Брежнев снова приблизил к себе Предсовмина.
– Слушай! Завтра полетишь во Францию, там в Париже надо нашу выставку представлять.
– Какие будут дополнительные указания, товарищ Генеральный Секретарь ЦК КПСС?
– Ты чего так официально, не на приеме… Ты там для моей дочери  присмотри что-нибудь…  А все остальное тебе помощник мой скажет… Ну,  ступай…


ГОСТИ «ГОЛУБОГО ОГОНЬКА»
(1965 год от Р.Х)

 В мае 1965 года доцент Тверского университета Дмитрий Ардашев увидел сюжет, показанный в передаче «Голубой огонек», где герой Советского Союза и боевой летчик Алексей Петрович Маресьев рассказывал о том, как 5 апреля 1942 года его самолет  в неравном бою был сбит в небе над Валдайскими лесами и о том, как он 18 суток полз в сторону позиций Красной армии. Увидел тогда Ардашев и двух молодых мужчин, что способствовали его спасению…
 С того дня прошло тридцать лет. И вот, как-то под осень, возвращаясь с научной конференции в  городе Осташково, краеведу и ученому Дмитрию Виленовичу Ардашеву  срочно понадобилось посетить Вышний Волочек  и  он поехал туда, как говорится, на перекладных. Однако, на землях Фировского района его машина забарахлила.  Какое-то время пути Ардашев шел пешком, надеясь на попутку.  Попуток  не было.  И  наш ученый даже немного приуныл, так как понимал, что может опоздать к началу  мероприятия,  на которое был приглашен, а потому  был насказано рад,  когда  на перекресток выехала   телега на конной тяге и повернула в нужном для краеведа направлении.
На телеге сидели двое степенных мужчин,  они потеснились  и приняли  нашего  путешественника. Вскоре стал накрапывать дождь. Ардашев достал складной зонтик, они тогда только начали появляться в продаже,  раскрыл его, чем  явно рассмешил тех мужиков, которые с трудом сдерживали свои улыбки.
И  тогда, чтобы показать, что и они «не лыком шиты» один из них начал разговор.
—Ты, товарищ, сам-то с каких краев будешь?
— Родом с Удомли, а сейчас преподаю в Тверском университете…
— Выходит, что ученый…
— Можно сказать, что так.
— Вот и скажи нам,  ученый человек,  а чем эти места знамениты? — вступил в начавшийся  разговор второй мужчина.
— Крупнейшим  в стране стекольным заводов, ранее именуемым, как Цнинский…
— Ну,  его  еще при царях строили, — откликнулся тот,  кто начал разговор.
— Ну,  тогда сами скажите мне, чем ещё  знаменита ваша земля?  — задал вопрос уже сам Ардашев. — Но,  для начала, давайте знакомиться. Я профессор Дмитрий Виленович Ардашев.
— Я  Александр Михайлович Вихров, а это Сергей Петрович Малина…
— Выходит, что это вас я видел на экране телевизора в передаче «Голубой огонек»?
Мужики явно были обрадованы тому, что о них,  оказывается,  знают в самой Твери.
— Нас…  — ответил за обоих  Вихров.
— Тогда уж будьте любезны поведайте мне,  как тогда все произошло, как вам удалось обнаружить Маресьева?
— Мы тогда… — начал все тот же Вихров.
— Да не мы его обнаружили, — прервал старинного  друга Сергей Малина.
— А кто же тогда, если про нас уже в книге написано?  — возмутился Вихров.
— Вы, как я понимаю, имеете ввиду «Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого? — как бы уточнил Ардашев.
— И фильм, конечно. Мы его в середине 50-х годов  крутили в старом клубе при помощи ручной динамо-машины потому, как электричества тогда еще у нас не было…
—  Да и клуба того уже давно нет, — подхватил беседу Сергей Малина. — На том месте теперь ель стоит. Хотя та встреча с легендарным  летчиком и фильм свое дело сделали. Но вернемся к 1942 году и нашей деревне…   Я тогда был ответственным за безопасность. Вот ко мне  и пришли женщины, сказав, что  слышали о том, как кто-то просит  помощи. Сашка был тогда старшим, но комиссованным. Вот я его и позвал с собой посмотреть, кто там  может помощи просить.
— Это еще надо доказать, кто кого с собой звал. Ты точно тогда в штаны наложил… Все сомневался идти или нет.
—  Ага, от такого и слышу…
— Да я один по просеке почесал, ты с младшими на окраине  деревни остался.
—  Ну да…  ты как пистолет у него в руках увидел, то сразу решил, что он немец и от страха за мной прибежал.  Хорошо, что у меня в руках рогатина была.   Вот я  его этой рогатиной и  пнул слегка, а как он застонал,  то ты все допытывался у него: «Дойч? Ферштеешь?»  Он тебе говорит, что  русский, а ты заладил своё, мол,  я немца за пять верст чую…
— Можно подумать, что ты герой, сам из кустов головы не показывал. И потом это я ему крикнул, чтобы он свой наган бросил, а то убежим.    А потом мы  увидели, что он… плачет.   В общем, поверили мы ему и  потащили, как могли,  по снежной целине в сторону деревни Плавни, которая была спрятана в стороне от дорог у лесного озера.
Тут мужики на какое-то время приумолкли, видимо, вновь вспоминая подробности того своего подвига.
—  Что вам сказать? — начал Ардашев. — Доброе вы дело сделали, честь вам за это и хвала. А приезжал ли к вам в деревню Маресьев после войны?
— Нет, уж больно он занятой человек был, хотя и ходил на протезах. Но в Фирово летний пионерский лагерь с его согласия стал носить имя Героя Советского Союза  летчика Маресьева. Ну и нас обоих  он к себе в гости пригласил.
— Еще бы не пригласил.  Когда его от нас в госпиталь забирали,  он нам сказал: «Не забуду, если выживу».  А потом когда книжка вышла,  то нам ее   учительница читала.  Мы  в ней  себя сначала не узнали и вообще думали, что эта история не про нас и не про нашего летчика.
—   Нам уже по двадцать годков было, — продолжал уже Вихров,  — когда я запрос сделал в Москву и нам дали адрес Маресьева.  Написали  мы ему письмо, напомнили о себе. Он ответил. Спросил, может нам чего нужно…  Мы и чиркнули в ответ, что хотим Москву увидеть…  Так мы и оказались в столице нашей Родины и на передаче «Голубой огонек».
 Дальнейший путь Ардашев, распрощавшись со своими нечаянными попутчиками, продолжал один и на рейсовом автобусе. Он ехал и думал об этих простых русских людях, которые ничего для себя не просили: ни льгот, ни чинов и званий, продолжая тянуть свою трудовую лямку, как, впрочем,  и весь наш многострадальный народ.

НАТЕЛЬНЫЙ КРЕСТИК.
(1970 год от Р.Х.)

Это случилось в Твери  в 1970 году  во время  празднования  очередного юбилея Победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941—1945 годов. Ветеран войны, простой Солдат, защищавший Сталинград и с медалями «За отвагу» и «Взятие Берлина», и, кстати сказать,  сосед профессора Ардашева по лестничной клетке, спешил в то утро для встречи с однополчанами.
Ардашев знал, что его родители, ученые-химики, были эвакуированы из Москвы в начале войны и домой уже не вернулись. Поезд, на котором они ехали, был атакован немецкими бомбардировщиками.  Знал и о том, что  возрасте 17 лет, будучи на фронте, он влюбился. Она была санитаркой в том самом госпитале, куда он попал после своего первого ранения. Она же стала его первой женщиной. Окрыленный этой своей первой любовью, он вновь рвался на фронт,  уже зная, что и кого именно он будет защищать на этой войне.
Но так случилось, что немецкая танковая колонна, прорвав наши боевые порядки, вышла на тот самый госпиталь, который лишь готовился к эвакуации, и расстреляла здание вместе с ранеными прямой наводкой...
Солдат  же узнал об этом уже в самом конце войны. А потому эта девочка-санитарка, любовь к которой он пронес через всю войну, стала не только его первой, но и последней женщиной. Он оказался однолюбом.
Прошли годы. Солдат всю свою мирную жизнь проработал на одном из заводов столицы. Дослужился до начальника крупного цеха. Но был, что называется нелюдим, с рабочими не заигрывал и водку не пил. И за все эти годы завод стал как бы родным домом, даже более родным, чем квартира.
Несколько раз его приглашали на встречу со школьниками по линии районного военкомата, но вскоре перестали, так как узнали, что ветеран после заданного ему любого вопроса, касающегося боевых действий, вдруг, очевидно, вспомнив нечто, начинал плакать. На этом, как правило, беседа и прекращалась. Педагоги жаловались на срыв важного и ответственного мероприятия... И в военкомате о нём забыли.
И вот сегодня он снова, какой год подряд, спешил туда, где помимо моря цветов и поздравлений, щедро разливаемой водки, он имел возможность вместе с иными, пусть и незнакомыми ему ветеранами, поднять стопку как память о тех, кто уже никогда не встанет с ними в один ряд, не увидит восхода солнца, не коснется ступней мягкой зелени первых ростков травы. Тех, о ком уже подзабыли даже родные и близкие... «Да, был дед, воевал, погиб...» — скажут они в день праздника, вспоминая уже порядком подзабытые рассказы родных, и через какое-то время снова отстраненно мысленно погрузятся кто в свой неустроенный быт, кто в проблемы на работе, а кто в компьютер...
Вот и в то праздничное утро солдат спешил на встречу с, оставшимися в живых, ветеранами...
И вдруг что-то больно кольнуло в груди, пронзило насквозь, да так, что мгновенно выступил обильный пот. Что-то проснулось, что-то ранее затаившееся. И в самый неподходящий момент так скверно себя обозначив, стало подбираться к самому сердцу.
Солдат схватился за грудь, в надежде ощутить крестик. И вдруг понял, что его нет, нет крестика... Не иначе как, выйдя из душевой, забыл надеть его себе на шею. И тут он даже приостановил свой размеренный ход, напряженно думая, что же ему теперь делать: вернуться за крестиком — значит опоздать на встречу, пропустить ставший традиционным ритуал... Но и идти далее без крестика  также не решался.
Он развернулся и быстрым шагом пошел в направлении дома. Кто-то в этот праздничный день переезжал, и лифт был занят... Он с трудом поднялся на пятый этаж и открыл дверь. Соседи не иначе как праздновали. Из-за их двери неслись лишь бессвязные восклицания: даешь, накатим, повторим...
Он быстро прошел в ванную, но искомого крестика там не было. Вошел в свою комнату и огляделся, внимательно, цепко, как и подобает солдату. И вдруг почувствовал второй удар, уже более мощный, заставивший его ухватиться за спинку стула, чтобы не упасть.
«Где же он?» — думал ветеран войны, уже не столько о боли, сколько о крестике. Но когда почувствовал, что ноги становятся ватными, добрел-таки до кровати и лег, лишь освободившись от пиджака с двумя медалями. А потом и вовсе на время потерял сознание.
И увидел их, всех своих друзей-однополчан, любимую девочку-санитарку и родителей. Словно бы душа выпорхнула, успела вознестись и снова вернулась, сообщая ему, что путь чист, что дорога вперед свободна... Что его уже ждут...
И тогда он еще раз вспомнил тот случай на войне, который в корне изменил всю его жизнь. Это случилось под Сталинградом. В окопах на правом берегу Волги... Начался артобстрел, и в их блиндаж ввалился какой-то представитель Ставки Верховного Командования в сопровождении командира полка и иных офицеров. И первым делом генерал потребовал освободить укрытие якобы для совещания.
А там, в углу, на самодельной полочке стоял кем-то оставленный небольшой иконный образ Пресвятой Богородицы.
И генерал вдруг увидел его.
— Это что здесь за богадельню развели! — зло рявкнул он, оглядывая бойцов. — А ну все вон отсюда и доску эту забрать, чтобы и духа ее здесь не было...
Бойцы, как горох, высыпали из блиндажа, чтобы не дай Бог не попасть под руку ретивого генерала. И нечаянно остался лишь тот солдат. Кроме него забирать иконку было уже некому.
— Что стоишь? Твоя доска? — снова рявкнул генерал.
— Моя! — неожиданно для себя ответил он.
— Вот сейчас артобстрел кончится, я с тобой поговорю... А пока пошел отсюда. Пусть теперь тебя твоя размалеванная доска спасает...
И солдат, взяв иконку в руки, вышел из укрытия.
Что же тут началось!.. Настоящее светопреставление... Бомбы рвались так часто и с такой силой, что даже в блиндаже уже все подумали о своей неминуемой гибели. Генерал со страху, будем уж говорить то, что было, забрался под стол. А когда наступила тишина, он приказал всем, кроме своего адъютанта, выйти.
— Принеси мой чемодан, только быстро, — приказал он ему, почему-то не вылезая из-под стола.
Капитан выскочил наверх и остановился, пораженный увиденным. На всем протяжении, куда мог достать человеческий взгляд, были одни ямы от разрывов снарядов и трупы наших бойцов. Части машины, на которой они ехали, разметало аж на десяток метров вокруг. Что уж говорить о каком-то чемодане, так как все, что могло гореть, — горело...
Капитан вернулся в блиндаж. А когда вернулся, то понял, что представитель Ставки от страха, оказывается, наложил в собственные штаны. В таком виде ему и пришлось появиться перед офицерами полка.
И тут он увидел Солдата, все еще стоявшего в окопе и прижимавшего к своей груди иконку. Солдата, враз поседевшего, но живого. И, как я понимаю, пообещавшего нечто Богу, а взамен попросившего сохранить всего лишь одну жизнь — для этого генерала и представителя Ставки, который, по разумению солдата, от своего чрезмерного усердия или страха не ведал тогда, что творил.
 Когда ветеран очнулся, то первым делом коснулся груди и вдруг почувствовал, что нательный крестик на нем, что он никуда не девался, а лишь в сутолоке начавшегося дня оказался на спине, а не на груди.  Впервые в своей жизни, вспомнив этот эпизод и найдя крестик,  он не заплакал, а улыбнулся, благодаря Бога за все... И с этой удивительной улыбкой отошел к тем, кто его все эти годы любил и ждал.
Об этом случае в окопах Сталинграда, на поминках соседа-солдата,  и рассказал профессор Ардашев, собравшимся соседям. Теперь о нем знаем и мы.

СУБОРБИТАЛЬНЫЙ ПОЛЕТ
(1975 год от Р.Х.)

Известно, что летчик-космонавт Макаров не вел личного архива и не оставил каких-либо воспоминаний за одним, пожалуй, исключением, когда написал своему сыну Константину некую памятку.
Вот ее содержание: 1. Обязан быть доброжелательным всегда. 2. Должен порученное дело исполнять хорошо и быстро. 3. Каждый день составлять подробный список дел на завтра. Итог дня. 4. Каждое утро приходить чуть раньше, уточнять список...
Это, нечто подобное родительскому наставлению, уже после смерти Макарова в 2003 году было вставлено в рамочку и до сего дня стоит на столе его сына.
Это ли не образец уважения к родителю, о котором некогда сам главный конструктор Сергей Королев сказал: «У вас плохой характер, молодой человек, ибо вы в своей правоте не склоняетесь перед авторитетом. Но именно поэтому мы будем работать вместе...»
И они работали вместе, пока в космосе не понадобились инженеры. И не был создан отряд инженеров-космонавтов, куда с благословения С. П. Королева в 1966 году и был зачислен Олег Григорьевич Макаров.
Однако же это всем хорошо известно.Мы расскажем вам о том, что мало кому известно.И случилось это в доме нашего знакомого — историка Дмитрия Ардашева, к которому пришли ученики одной из школ города в преддверии праздника — Дня космонавтики.
Ученый напоил ребят чаем, а потом они долго разговаривали, преимущественно о полетах в космос своего земляка — космонавта Олега Макарова.
В тот день Ардашев и рассказал ребятам об одной истории, что случилась с Макаровым во время его полета, который состоялся 5 апреля 1975 года.
В то утро ракета-носитель с двумя космонавтами на борту успешно ушла со стартовой площадки космодрома. Когда стало понятно, что ракета практически выведена на орбиту, космонавт Лазарев добродушно пошутил: «Ну что, Олег, до второй звездочки нам осталось лишь рукой дотянуться?»
— Это тот самый Лазарев, с которым Макаров уже летал в космос? — уточнили школьники.
— Он самый! — ответил им Ардашев. И продолжил. — Здесь нам следует сделать небольшое уточнение. Особенность того их первого совместного полета состояла в том, что они были первыми после трагически завершившегося в 1971 году полета в космос и гибели космонавтов В. Н. Волкова, Г. Т. Добровольского и В. И. Пацаева. И вот уже в этом своем первом полете Макарову и Лазареву предстояло проверить конструкторское решение и технические доработки, внесенные в конструкцию корабля и в системы жизнеобеспечения, а также испытать новые скафандры...
— Но это всем хорошо известно, — чуть ли не хором ответили школьники. — За тот полет, продолжительность которого была чуть более двух суток, они и получили свои «звезды» — звание Героев Советского Союза с вручением орденов Ленина и медалей «Золотая звезда».
— Все верно, — ответил, улыбаясь, Ардашев. — Именно об этих «звездах» и говорил Лазарев, предполагая получение уже новых звезд за выполнение данного задания и до которых им обоим лишь осталось дотянуться рукой. И тут вдруг Макаров процитировал памятное с детских времен и любимое еще его отцом стихотворение Твардовского «Василий Теркин». Его следующий фрагмент:

«Нет, ребята, я не гордый,
Не загадывая вдаль,
Так скажу — зачем мне орден?
Я согласен на медаль...»

Школьники заулыбались... Им было хорошо известно, что космонавт из Удомли сам всегда отличался скромностью, а в людях более всего ценил порядочность.
— И что же вы хотели нам рассказать, о чем мы еще не знаем? — спросил Ардашева один из школьников.
— Тогда слушайте внимательно, — начал ученый. — Общеизвестно, что на высоте 192 километра от Земли на корабле произошла авария. К счастью, сработала система аварийного спасания. А в результате спускаемый аппарат с космонавтами катапультировало, и он устремился к Земле по баллистической траектории. В этот самый момент с ними на Земле уже все попрощались, так как прекрасно понимали, что 20-кратную перегрузку человеческий организм просто не мог выдержать...
Для сравнения замечу, что чуть позже, в 2003 году, нашумел на весь мир баллистический спуск корабля «Союз ТМА». Но тогда его международный экипаж испытал всего лишь девятикратную перегрузку...
Школьники согласно закивали головами.
— Таким образом, — продолжил Ардашев, — мы смело можем сказать, что оба космонавта выжили тогда только чудом.
— Согласны! — тут же вступил в разговор второй школьник. — Хотя тут многое зависело от физической подготовки самих космонавтов.
— Пусть будет так! — согласился с ним ученый. — Но второе серьезное испытание им пришлось выдержать уже на земле... Кто нам напомнит, что с ними произошло?
И Ардашев окинул взглядом подростков.
И снова руку поднял тот, кто первым начал этот диалог.
— Космонавты, — сказал он, — приземлились в незапланированном районе — на заснеженном склоне Алтайских гор.
— А если точнее? — спросил его Ардашев.
— Их огромный парашют зацепился за стоявшее дерево, что и удержало спускаемый аппарат от падения в полукилометровую пропасть...
— Заметьте, — сказал Ардашев, вставая, — зацепился за единственное оказавшееся там дерево... И это ли не новое чудо?
— Можно согласиться и с этим, — откликнулся третий подросток. — Так в чем же фишка?
— Фишка, спрашиваете? Отвечу... Известно ли вам, что первые полеты людей в космос послужили тогда поводом для многочисленных разговоров, в том числе в прессе, о том, что космонавты не видели, мол, Бога, сидящего на небесах. А значит, это еще раз доказало правоту атеистического и безбожного воззрения на мир...
— А вы хотите сказать, что они Его, то есть Бога, видели? — снова спросил любознательный подросток.
— Что уж там видели или не видели первые космонавты, я того не ведаю, — честно ответил им ученый. — Но вот то, чему в том полете стал свидетелем лично Олег Макаров и о чем он поведал своему отцу, а тот, в свою очередь, уже мне, могу рассказать.
— Любопытно! И что же он вам рассказал? — оживились школьники.
— Слушайте же, — продолжил Ардашев. — Когда чудовищная тяжесть перегрузок и боль в груди немного отступили, а глаза космонавта стали различать приборную доску, он выглянул в иллюминатор. И вот там он увидел некие светящиеся тела, которые уносились с земли в глубину неба. По всему горизонту: одни ближе, другие далее... И вдруг одно из них прошло совсем рядом с зависшим над пропастью кораблем, и Макаров отчетливо увидел в небе... человека, спокойно возносящегося в открытое небо. Одетого не в скафандр, а так, словно он вышел на первомайскую демонстрацию...
Школьники затаили дыхание.
Ардашев продолжил свой рассказ:
— А вот рядом с этим незнакомцем в космическом пространстве был тот, кого мы с детства считали ангелом или же ангелом-хранителем... Он-то и уносил с собой незнакомца, который, мало того что был с открытыми глазами, еще и поприветствовал космонавта радостным взмахом руки!
И тогда космонавт посмотрел вверх — туда, куда улетал этот необычный весельчак. И свет, что вдруг открылся перед его очами, просто потряс его до глубины души... Это был не солнечный свет, хорошо нами узнаваемый. Это был некий вселенский, надмирный свет, исходящий из глубины того, что мы обозначаем словом «космос». Туда, к этому Светочу, и возносились души, как понял Олег, этих, очевидно, умерших людей.
Школьники сидели тихо, еще не понимая, как им отнестись ко всему сказанному.
— Предположим, — снова вступил в разговор первый школьник. — А Лазарев, он тоже видел этих людей и этот свет?
— Единственное, что мне стало известно, — начал отвечать ему Ардашев, — это то, что космонавт Лазарев какое-то время был без сознания, а вот когда он пришел в себя, то первыми его словами были: «Слава Богу, что мы живы...» Ну а остальное вы и сами хорошо знаете. Весь остаток ночи космонавты просидели у костра. И только на следующий день их забрал прилетевший вертолет.
Тут Ардашев оглядел притихших подростков.
— Теперь уж ответьте мне на мой вопрос: почему же за проявленное мужество оба космонавта были награждены лишь орденами Ленина?
Первый руку поднял самый юный. Он же и отвечал:
— Данный полет отнесли к разряду суборбитальных и не посчитали космическим, так как пилотируемый корабль так и не вышел на орбиту.
— Правильно! — сказал Ардашев и улыбнулся. — А теперь я хотел бы вам снова напомнить о той самой жизненной памятке, что оставил своему сыну космонавт Макаров, по которой он и сам, кстати, стал жить. Помните ее?
— Да! — чуть ли не хором ответили юноши.
— Так вот, знайте еще и следующее: первоначально слова в ней были несколько иными. Дословно их я уже не вспомню, но смысл состоял в том, что Макаров больше благодарил Творца за предоставленное ему право и далее достойно жить и нести свой крест.
— Почему он не мог сказать об этом прямо? — снова поинтересовался второй любознательный юноша.
— Поймите и его правильно, — отвечал им Ардашев. — Времена тогда были несколько иными, в отличие от нынешних. Даже за ношение крестика на груди можно было лишиться права нахождения в отряде космонавтов, а если человек был к тому же еще и партийным, то и своего партбилета. Главное же и увиденное им, — продолжал Ардашев, — навсегда осталось в его сердце, а то, что слова в памятке для сына пришлось немного изменить, — думается мне, не самый большой грех... Сын, как видно, их понял и теперь пронесет уже по своей жизни. Научит этому своих детей, и разнесутся они по всему свету... Это слова о добре, о любви к людям и уважении к власти, что от Бога, о покаянии каждого дня и о благодарении Богу за день грядущий...
И в заключение. После того случая, выказывая большое желание и твердый характер, Олег Макаров совершил еще два космических полета.
Лазарев уже больше не летал в космос.
Такая вот необычная судьба и история, что вышла с ним, и была поведана школьникам.


ЗОЛОТАЯ СВАДЬБА
(1990 год от Р.Х.)

Старики уже лежали в кровати... Они действительно устали, устали в день своей золотой свадьбы.
Дети, их внуки и правнуки — числом более двадцати — уже разъехались по своим домам...
А они все не засыпали. Лежали, вспоминая каждую деталь сегодняшнего дня, каждое, даже вскользь оброненное слово любимых детей, все так же продолжая оберегать их жизнь, как делали это с самого их рождения и до сего дня...
— Алексашка-то высох совсем, — нежно и с любовью, думая о чем-то своем, произнесла старая женщина.
— Что ты, мать, хочешь, — ответил ей дед, — никому бы не пожелал такой работы. Это при его-то опыте и каждый день по мордам... Хоть бы одно доброе слово...
— Люди всегда меряют всех по себе, — тихо вторила мать, продолжая думать о чем-то своем.
Дед осторожно перевернулся на бок...
— Что, сердце? — с тревогой спросила она, пытаясь заглянуть в глаза тому, с кем бок о бок прожила уже более полувека...
— Дай таблетку, — согласно вымолвил он.
Женщина приподнялась и, взяв с тумбочки таблетку валидола, передала мужу, а тот положил ее под язык.
Какое-то время они лежали молча.
Первым разговор возобновил старик.
— Как же это нам удалось прожить вместе столько лет?
— Сама не знаю... А знаешь, о чем я сегодня вдруг вспомнила? Я ведь когда девчонкой была, на тебя тогда даже не смотрела. Меня совсем другой парень интересовал.
— Я знаю.
— И я знаю, что ты об этом знал. Знал и терпеливо ждал, когда я поумнею?
Старик улыбнулся... И потянул свою руку в ее сторону, чтобы обнять.
И обнял, как тогда, пятьдесят лет назад.
— Знаешь, о чем я сейчас вдруг вспомнила? — спросила старуха.
— О чем?
— Помнишь, как я к нам на свадьбу батюшку Иоанна пригласила?
— Ну и учудила же ты тогда, — сказал старик, вспоминая и улыбаясь. — В дом секретаря райкома партии, на свадьбу его дочери священник пришел.
Хоть он и «на покое» уже был. А это все одно, что по-нашему — на пенсии...
— И корзинку белых грибов еще нам принес.
— Помню.
— Он тогда рассказывал, да ты, поди, и сам помнишь... Как он вышел на дорогу, а что подарить молодым и не знал, а потому расстроился очень, что одарить ему нас в тот день нечем было. И вдруг видит: на обочине большой белый гриб стоит...
Старик продолжил.
— Он еще говорил, что в дом вернулся, чтобы нож взять и аккуратно того великана срезать.
Старуха подхватила его слова и уже сама вспоминала:
— А как первый-то срезал, то и второй, равный ему, вдруг увидел. Подошел ближе, а белый гриб, оказывается, и не один вовсе, а сросшиеся головками два влитых красавца вместе стоят. И говорит батюшка сам себе: вот так и человек. Жил один на земле и не чаял, что встретит свою пару. И воссоединились двое во плоть единую. Вот и вы теперь вместе в одной корзинке лежать будете.
— Сколько же он их тогда срезал и нам в той корзинке привез?
— Всего семь... Мы, значит, с тобой и малые будущие чада наши. Мол, это — сказал уже на свадьбе, — и есть настоящая семья...
— Как отец Иоанн тогда сказал, так все и случилось... Пятерых деток нам с тобой Господь и послал.
Они еще долго вспоминали в ту ночь все вехи своей жизни. Жизни, которую они, как и миллионы других, в течение семидесяти лет прожили вместе со Страной Советов.
Но именно на таких вот семьях — «ячейках нашего общества» — и зиждется то, что называется государством, страной, а в итоге — родиной.
Все то, что они, да и мы сами, когда-то в своей жизни и своими руками построили (дома, фермы, совхозы и заводы, научные лаборатории и т. п.), к сожалению, уже пришло или вскоре придет в негодность, ибо всему рукотворному когда-то приходит свой срок...
Господь дал нам лишь один способ остаться в вечности...
И этими живыми памятниками бытия и самой истории являются наши с вами дети.
Помните об этом.
Нет радости более, чем видеть их счастливые лица, нет той беды или горя, которые не помогли бы нам перенести их сияющие счастьем лики, стоявшие всегда у нас перед глазами.
А это значит, что и страна наша, с такими вот семьями, сумеет подняться с колен. Возродит патриархальные традиции, в очередной раз обустроит землю, распашет и засеет поля.
Снова откроются сельские школы, отремонтируют заброшенные больницы и порушенные фермы, поправят наконец-то дороги, обернутся лицом к матушке земле и начнут заново возрождать то, что осталось сегодня от наших сел.
И только так, иначе не выстоим. Но только, как исстари, с Богом!


КРЕСТНЫЙ ХОД
(1998 год от Р.Х.)

Несколько лет назад одному ведущему журналисту Тверской областной газеты, было поручено «освятить» возобновившийся в одном из отдаленных приходов Тверской епархии — всеми забытый аж с дореволюционных годов — крестный ход с чудотворной иконой святого Николы Можайского.
Можно было бы и не обращать на этот частный случай внимания областной прессы, если бы то место вдруг не стало центром паломничества, куда съезжались не только наши доморощенные богомольцы, но и православный люд из Москвы и даже Питера.
Редактор знал, что журналист тот не верил ни в Бога, ни тем более в лохматого, а потому и выбрал его для этой цели, полагая, что тот со своей дотошностью сумеет докопаться до сермяжной, глубинной правды и почерпнуть из этого бездонного колодца под названием «православная церковь» глоток незамутненной истины...
Что тот и сделал. Правда, что-то в один миг тогда негласно изменилось в самой стране, и его ироничный взгляд на то событие стал как бы неактуален, а потому и вовсе не был напечатан.
Прошло еще три года.
И вот он вновь, уже при новом редакторе, получает задание о подготовке материалов по ставшему вдруг широко известным в православных кругах «подъему» чудотворной иконы святителя Николая в тех же, как ему тогда казалось, навсегда Богом забытых местах...
Журналист не без труда разыскал в запылившихся со временем папках свой старый не опубликованный тогда труд, так как посчитал возможным лишь подкорректировать сам тон публикации и, сменив вектор «минус» на вектор «плюс», оставить все остальное без принципиальных изменений.
Крестный ход — он и на Луне останется все таким же: нудным, чванливо-степенным и растянутым до бесконечности, что гениально, как он считал, изобразил художник Репин в своей картине «Крестный ход в Курской губернии».
Сам же при этом решил воспользоваться предоставленной редакцией возможностью для трехдневного отдыха и даже собирался рыбачить в тех местах.
Уже утром следующего дня он, купив билет, с небольшим спиннингом в руках и аккуратным заплечным рюкзаком, сел в рейсовый автобус, который обещал доставить его до сей обетованной земли за три с половиной часа.
Вскоре город остался позади. Еще через час он даже пожалел, что вообще согласился на эту поездку. Горели торфяники. Видимость была почти нулевая. Автобус больше стоял, чем ехал. А потому дышать становилось все труднее и труднее. И вдруг в какую-то минуту, судорожно расстегивая ворот рубашки, словно бы интуитивно предчувствуя некую опасность для себя, почему-то вспомнил всю прожитую жизнь. Здесь он, ничем не отличаясь от простых смертных, начал перелистывать в памяти выборочные фрагменты из книги своей памяти...
...Вырос он в весьма благополучной, по советским меркам, семье. Мама была вторым секретарем одного из райкомов партии, ввиду чего его учеба в школе и последующая в высшем учебном заведении, а также работа после окончания вуза и даже вся, как он понимал, жизнь были расписаны мамой еще задолго до рождения. Он благополучно окончил филологическое отделение Тверского университета и неожиданно подался в журналистику, чем, правда, немного расстроил своих родителей, так как ему уже приготовили место освобожденного секретаря комсомола этого же госуниверситета.
И, как показало время, сделал все правильно: комсомол и ленинская партия вскоре, как вы помните, безвременно почили, а пресса на бесцеремонном промывании костей их вождей буквально взмыла ввысь, обозначив себя как активная сила, способная заставить к себе прислушиваться, как четвертая власть в нашем новом нарождающемся демократическом обществе.
Доступность для чтения хороших книг с детства плюс филологическое образование давали журналисту возможность делать свои репортажи яркими и образными, о чем свидетельствует то, что ряд из них был вскоре перепечатан в столичных изданиях.
Единственное, что ему до сих пор не может простить мама, так это то, что он, прожив на белом свете уже тридцать три года, до сего дня остался холост и не подарил ей желанного внука.
Но вот вопрос — кто в этом виноват? Диктатура пролетариата в лице матери в семье была столь беспощадна и последовательна, что уже одно это вспоминается им с содроганием, когда лишь на минуту он представлял себе, как кто-то чужой вдруг войдет в его квартиру и превратит ее в гетто.
Его русская мама — из тех некрасовских женщин, что и коня на скаку остановит, и в горящую избу без страха войдет…  А папа — еврей, простой инженер, что проработал всю жизнь конструктором на одном из наших заводов.
Ничего себе семейка, где во главе стоит и всем заправляет «коммунист» с партийным стажем и с маузером. Это у нее, кстати, наследственное. Ее мать, и бабушка журналиста, была чекисткой и часто вместо сказок на ночь рассказывала ему, как они в свое время боролись с буржуазией. И если в этот момент папа невольно, зачем-то лишь проходил рядом, то он видел, как бабушка сразу же прищуривала левый глаз, а ее правая рука невольно тянулась к тому месту на боку, где когда-то висел маузер.
Ну вот, пожалуй, и все, что он сам  бы сегодня рассказать о себе.
Теперь вернемся к тому самому замшелому приходу, что несколько лет назад образовался на землях нашей области. Место то называется Добрыня, и как свидетельствует церковная архивная справка, там,  лет триста назад, была явлена икона Николы Можайского. На том месте впоследствии крестьяне выстроили деревянную церквушку, а уже потом нечаянно образовался и монастырь, да такой, что очень скоро прогремел на Руси и окормлялся царской милостью, о чем свидетельствует последующее строительство уже каменного храма и надворных построек, обнесенных величественным забором...
Но, как это бывает, церковники не сумели тогда полюбовно договориться с местным помещиком, на чьей земле был устроен монастырь, и епархиальная власть вынуждена была тогда утереться, ликвидировав монастырь как класс, оставив на том самом месте лишь кладбищенский приход. Вот что  узнал наш корреспондент, когда первый раз ехал, чтобы посетить сей райский уголок.
Рейсовый автобус, к общему облегчению, проскочил зону задымления и более резво побежал по дороге, наверстывая упущенное время...
Вот тогда-то журналист и достал заветную папку, которая хранила его записи, сделанные в ту самую памятную поездку. И он стал вчитываться в уже порядком подзабытый текст...
«...Вот и конечная остановка. Деревня с красивым названием Райда насчитывала менее сотни домов. В это летнее время она напоминала гудящий пчелиный рой, так как дома были заполнены прибывшими на каникулы внуками, дальними и ближними родственниками, их друзьями и знакомыми. Детский смех, обрывки диалогов, перемешанных на русском и карельском языках, сопровождали меня до указанного мне прогона. А это значит, что далее, по лесной дороге, более напоминавшей тропу, мне предстояло пройти еще с десяток километров пешком и в полном одиночестве. Места те были, как я уже понял, грибные, лес обступал деревню и тянулся на многие километры, а там — ближе к Добрыне, цели нашего путешествия — протекала и красавица Молога...»
Журналист далее просто пролистал еще несколько страниц текста. И, отложив бумаги, вспомнил тот момент, когда он впервые переступил порог почти разрушенного храма.
Божественная Литургия уже закончилась, и местный священник, очевидно, говорил проповедь по случаю первого крестного хода собравшимся в храме людям. Журналист заметил, что их было не более двадцати человек самого разного возраста. Сам же батюшка Геннадий поначалу напомнил ему героя одной народной сказки. Невысокого росточка, полноватый, да к тому же с пузом и с этакой кучерявой гривой черно-жгучих волос, обрамляющих его голову. А уж когда он, радостный, двинулся к нему навстречу, то своими мелкими шажками как бы не шел, а словно перекатывался, напоминая собой Колобка. «Катится, — подумалось ему тогда, — этакий весь умасленный по жизни, и никаких тебе проблем и забот». Так далее Колобком его про себя и называл.
Он тогда предельно сухо и официально представился священнику как журналист областной газеты, а тот все улыбается, казалось, что не в глаза, а в саму душу его пытается заглянуть.
Затем была общая трапеза всех богомольцев, дабы, как сказал поп, укрепиться перед «подъемом» иконы. Шел пост, о чем журналиста заранее предупредил еще епархиальный секретарь, и действительно, на столе лежала рыба, очевидно, пойманная местными мужиками по случаю праздника. Лоснящиеся бока добро прокопченного судака, жареная щука и остальная снедь, лежавшая на гостеприимном столе, оказалась неожиданно для него и вкусной, и сытной. В какой-то момент батюшка присел рядом и пытался что-то говорить об истории создания в этих местах монастыря, но журналист, изрядно насытившись, слушал его тогда вполуха.
Но вот все выстроились для крестного хода. Отсутствие традиционных людских масс, казалось бы, не волновало отца Геннадия. Те, кто был помладше, пошли впереди с выносным крестом и иконками, оставшиеся мужики поочередно несли хоругви и саму чудотворную икону, к которой журналист даже не стал и подходить. Вокруг священника сгрудились несколько женщин и две старушки и тихонько ему что-то подпевали.
Еще журналиста поразил голос попа. И ранее в церкви, и сейчас в пути он с какой-то неимоверной силой не столько пропевал, а более выкрикивал слова акафиста, будто бы действительно рассчитывал, что Тот, Кто на небе, сможет его услышать. Это резало утонченный слух журналиста и придавало, как ему тогда казалось, комичность всему священному действу.
Однако вскоре вышли к реке, и далее вдоль ее красивых берегов тот крестный ход должен был пройти не менее двадцати километров...
Тут уж журналист повеселился вовсю. Вольно или невольно он, перемещаясь с места на место, становился свидетелем фрагментов возникающих разговоров, отдельных реплик и фраз участников хода.
Одни беспокоились, выключили ли они электрические приборы, оставшиеся дома; вторые — когда же будет очередной привал и обещанный обед; третьи... третьи, свободные от несения иконы, слушали анекдот о священнике, который куда-то полетел на самолете. Память у журналиста была профессиональная, и сейчас, в автобусе, он вспомнил тот анекдот почти дословно.
— И вот, когда самолет уже набрал высоту, по салону прошла стюардесса. Она катила вслед за собой столик, на котором были установлены уже открытые бутылки. Вот дошла очередь и до попа.
— Батюшка, — спрашивает она его, — не желаете ли водочки?
Поп что-то стал высчитывать в уме, и ей даже казалось, что он слегка напрягся, делая свои математические расчеты.
— А на какой мы высоте, дочь моя? — спросил он стюардессу.
— Две тысячи метров над землей, — ответила она.
Поп снова что-то подсчитал и счастливый кивнул головой: «Давай, мол, можно...»
Через три часа все повторилось снова. Когда священник узнал, что самолет поднялся на высоту восьми тысяч метров, он снова, и не без удовольствия, приложился уже к третьей рюмке. И так повторялось, пока самолет не выбрал свой потолок. Когда же милая стюардесса в очередной раз предложила попу выпить, тот от своих расчетов уже вспотел, а когда узнал, что самолет летит на предельной высоте, то, не без сожаления, отказался от очередной рюмки водки...
— Но почему же? — сострадательно спросила его стюардесса.
А батюшка, скрестив руки на груди, тихо, словно бы ей жаловался, сказал:
— Увидит...
«Господи! — подумал тогда журналист. — Если бы Ты слышал, о чем пекутся те, кто вышел сегодня под церковными хоругвями. И если Ты, Тот, кто действительно может еще все видеть и слышать, где же тогда Твои громовые раскаты, неверных устрашающие?» — Так как назвать людей, что шли вокруг него, верующими, у журналиста уже язык просто не поворачивался.
Он не поворачивался еще и по другой причине. Пройденный многокилометровый путь уже порядком утомил людей. Журналист, если говорить честно, то и сам тогда подустал и уже еле переставлял ноги, а потому даже не сразу понял, что же произошло со всеми ними в какой-то миг того крестного пути. Какой-то ветер прошелестел над ними, и нечто словно бы коснулось каждого из них, а сил прибавилось немеряно. Он сам тогда почувствовал, что словно бы помолодел в тот самый момент, лет десять скинул, не менее... Правда, об этом он тогда не написал, так как это не укладывалось в уже сформировавшуюся схему его будущей публикации. Но он помнил об этом необъяснимом для него явлении.
Помнил, что мужики понесли вдруг свою святыню так, словно это была невесомая пылинка, а голос попа, уносящийся под небеса, так стал просто удивительно звенящим и даже пугающе завораживающим в том глухом лесном краю.
И еще хорошо запомнил он, как сам тогда сразу же испугался. Испугался своих же худых и греховных мыслей в отношении священника, ерничества в адрес этих простых, ему непонятных и странных людей. А потому в первом же населенном пункте тихо отошел в сторону, предоставив им идти далее уже одним. Просто сбежал, не желая далее нести тяготы того крестного пути...
И теперь он вновь едет туда же, к тем же людям, к этому странному и крикливому попу, более напоминавшему современного юродивого.
И почему-то стало очень стыдно. И за свой вид, более подходивший для экскурсанта, и за этот нелепый спиннинг, что он взял сегодня с собой в дорогу...
Журналист вышел из автобуса последним, оставив на заднем сиденье свой спиннинг. Теперь ему предстояло проехать еще около восьмидесяти километров уже на рейсовом автобусе до деревни Райда, чтобы к вечеру добраться до монастыря.
Погода была теплая, окна в автобусе приоткрыты, и всю дорогу, пока ехал, журналист делал из страниц своего бывшего литературного опуса бумажные самолетики, которые тут же и выпускал из окна автобуса, какое-то время наблюдая, вместе со смышленым пацаном, что сидел с ним рядом, за тем, как они планируют, поочередно исчезая из поля зрения. С оставленными за спиной самолетиками из памяти улетучивалось и некое тягостное уныние, что все эти годы подспудно, словно глубокая заноза, бередило его душу.
Автобус был забит под завязку, и где-то на половине пути водитель уже не мог взять всех тех людей, что по одному или небольшими группами шли по той проселочной дороге в сторону Райды. И чем ближе к самой деревне, тем больше и больше людей шло по обочине. Людей, очевидно, не праздных. И причиной тому, что они шли пешком, было вовсе не отсутствие транспорта, а их искреннее желание пройти весь этот паломнический маршрут пешком. Ближе к конечному маршруту автобус стали обгонять легковые машины. Журналист даже сбился со счета, невольно отмечая про себя, что большинство из них были иномарками.
Вот и Райда. Все те же дома, все тот же людской гомон. Люди, как и тогда, так же копались в своих огородах, кто-то уже поливал грядки, кто-то перебирал собранные грибы, а кто-то шлепал своих непослушных внуков. Для жителей самой Райды завтрашний «подъем» был ничем особенно не примечателен, а потому вызывал искренне недоумение, когда они видели эту вереницу машин и бесконечный людской поток, устремившийся в сторону бывшего монастыря.
Бывший прогон и последующая дорога, что несколько лет назад более напоминала ему лесную тропу, были тщательно вымощены, и тут журналист шел уже в окружении паломников. Его чуткий слух различал среди шорохов леса отчетливые слова молитв, которые звучали из уст Богом данных ему попутчиков.
Через несколько минут везде, куда только мог достать его взгляд, он увидел раскинутый паломниками палаточный лагерь.
Всенощная уже началась, но пройти в храм не представлялось никакой возможности. Люди стояли, опоясав храм несколькими рядами. В открытые храмовые окна были хорошо слышны уходящие в небо слова сугубых молитв отца Геннадия. Но прежде чем они уносились в небесную высь, они, как вдруг понял журналист, с любовью обволакивали каждого из паломников, вбирая в себя и общую боль, и общие чаяния, и даже частные обращения к Господу.
А потом была удивительная, необычная ночь накануне «подъема» чудотворной иконы.
Развели костер, и все, включая детей, слушали священника, который и не говорил, а более размышлял в присутствии паломников о земном и небесном, о том, как бережно нужно обходиться с корнями нашей общей памяти, о любви к ближнему, к земле, по которой завтра всем вместе предстоит пройти трудный путь изгоев общества...
Когда журналист отошел на какое-то расстояние, чтобы сделать снимок сидящих вокруг костра людей, то увидел несколько сотен мотыльков, вьющихся вокруг этого разлившегося в ночи живого колышущегося человеческого озера, в центре которого был яркий огонь, питающий и согревающий всех общей надеждой, любовью и верой.
Те мотыльки отчего-то напомнили ему невидимые ранее и откликнувшиеся на тепло огня всеосвящающей любви человеческие души как людей, сидевших вокруг костра, так и их любимых, родных и близких, о которых каждый из них в этот час вспоминал и за которых, возможно, молился, а они прилетели сюда, отозвавшись на этот призыв любви, чтобы воссоединиться и разделить с ними эту нечаянную радость соприкосновения с ожидаемым чудом.
Они все, все, кого только мог видеть журналист, сидели с такими удивительными, просветленными лицами, с такими добрыми глазами, которые в прошлый раз он, по своей глупости, позволил себе назвать мертвенно-оловянными. Как же он был тогда неправ в своей горделивой профессиональной хладности! Нет, эти глаза, озаренные сегодня отсветом костра, были подобны бездонным сияющим колодцам, в центре которого была лесенка, но она уводила вас не в бездну земли, а уносила вверх, к Светочу.
Еще более журналиста потрясали отношения между этими людьми, словно все они были одной большой семьей, а батюшка Геннадий — их родной и заботливый отец...
Как же ему удалось всего за три года и храм отреставрировать, и собрать под своим крылом этих удивительных людей, поверивших в него, а значит, и в Бога?
Он как-то слышал и хорошо запомнил слова, сказанные ему одним  знакомым священником: «О, если бы мы сами горели, если бы только люди ощущали этот свет и то тепло, которое исходит от нас, то они сами бы потянулись к такому теплу и такому всеосвящающему притягательному свету. Но мы лишь смердим, как головешки, запаленные некогда Его любовью и не сумевшие сохранить в себе Тот, дарованный нам, благодатный огонь...»
Значит, отец Геннадий сумел-таки за годы службы сохранить этот огонь в своем любящем сердце, и это тепло, согревающее каждого, кто лишь потянулся к нему, кто ощутил потребность в такого рода тепле...
В какой-то момент журналисту вдруг показалось, что он и сам уже возносится вместе со всеми под небеса и там, образовав нечто наподобие земного хоровода, они продолжали некое парение вокруг невидимой оси, неумолимо поднимаясь все выше и выше к знакомому всем с самого детства и чарующему взгляд звездному небосводу. И тут он вдруг понял, что значит свободный полет души...
А потому сам не ведал, как в ночи оказался в открытом храме пред иконой Николы Можайского. На коленях и в слезах, нечаянно брызнувших из глаз, впервые в своей жизни попросил прощения у Бога... за всю свою сумбурную жизнь.
Он и не заметил, как отец Геннадий вошел вслед за ним и молча, опустившись на колени, стал молиться.
А потом был долгий разговор о его пути к Богу, о милости Божьей, призвавшей его к Себе на служение в, казалось бы, уже преклонных годах.
В ту ночь священник рассказал ему то, о чем мало кто и знал. О том, как, будучи лесником и проходя по этим вот местам более десяти лет назад, он случайно наткнулся на брошенный и превращенный в склад сей храм. Смотрит, а дверь-то приоткрыта, ну, он и вошел. Ни тебе шапки снять, ни перекреститься. Об этом тогда и не ведал. Огляделся и стал присматривать, что бы ему могло в хозяйстве пригодиться. Набрал полную сумку разных причиндалов и вышел на порог храма, а навстречу ему идет батюшка, совершенно ему даже и незнакомый. Он невольно пред ним остановился и мешок на землю от такой неожиданности выпустил. Металлические побрякушки загремели, и ему так не по себе стало от такого его бессовестного воровства...
А батюшка глянул ему в глаза и так ласково говорит:
— Скоро, очень скоро настанет то время, Геннадий, когда ты всего себя в храм принесешь...
С той встречи словно бы подменили Геннадия. Он уже и по ближним, и по дальним храмам своего района ездил — все искал того священника, чтобы еще раз встретиться с ним и поговорить. И такая встреча действительно произошла, но об этом чуть позже.
И решился тогда батюшка всю свою жизнь Богу посвятить. Жена его уже много лет как оставила, приревновав к лесу, в котором он и дневал, и ночевал, добившись развода. Сын был уже взрослый, сам отец двоих детей...
Не прошло и года, как он прибился к одному монаху, окормляющему соседний район, и высказал ему самое сокровенное свое желание — восстановить тот разрушенный храм. Монах ему поверил и подготовил к принятию священнического сана, поручившись за него перед правящим архиереем.
Еще через год тишину карельской деревни нарушило пение праздничного тропаря. Это новый батюшка Геннадий приехал по назначению в совершенно незнакомое ему село, где предстояло восстанавливать храм и налаживать приходскую жизнь.   А по Москве уже слух шел о каком-то тверском попе, который куда бы ни приходил, все ему навстречу шли, выделяя и сумасшедшие по тем временам суммы денег, и материалы для строительства и реставрации...
В епархии быстро прознали про удачливого священника и перебросили его на новый, еще более разрушенный храм. И батюшка с радостью принял новое для себя послушание. Таким вот образом, за десять лет своего служения, отец Геннадий восстановил три храма в самых разных районах Тверской области. И добился-таки, чтобы его наконец-то перевели в тот самый храм, на который он когда-то совершил свой разорительный набег.
А спустя месяц, копаясь в архивных материалах, обнаружил сведения о том, что сей кладбищенский храм был некогда частью забытого всеми Николо-Добрынинского монастыря. И вот какова его история: весной 1704 года крестьянин Стефан пошел в лес драть лыко на лапти. Повстречался ему старец с длинной седой бородой и с какой-то «книжицей за пазухой». И стал уговаривать Стефана идти на то заброшенное, после литовского разорения, Добрынинское кладбище, поставить там часовенку да и ждать. Ждать явления иконы святителя Николы Можайского. Крестьянин согласился. Старец исчез. Дома же родня засмеяла Стефана, и под влиянием их пересудов подвижник забыл о своем обещании, а вскоре и вовсе сделался тяжело больным. Но, услышав голос старца во сне, решил-таки выполнить данный обет. И вместе с подвижниками Савелием и Агапитом все же поставили и часовенку, и келью. По окончании строительства Стефан умер, а через несколько лет проезжий инок Нифонт, к своему великому изумлению, увидел на занесенном снегом придорожном кресте явленный в сем месте образ Николы Можайского...
Когда батюшка внимательно разглядел его иконный лик, то понял, кто был тот священник, что встретился ему десять лет назад на этом вот самом месте.
— И икона та была действительно чудотворной? — спросил священника журналист.
— В древнем сказании, найденном в шпиле построенной позже Добрынинской церкви, описано 13 чудес, совершенных иконой. Причем записи преимущественно касались родовых фамилий, так что сомневаться здесь не приходится.
— И какова же судьба этой иконы в дальнейшем?
— Уже в 1712 году с благословения высшей церковной власти стали совершаться крестные ходы в Бежецк, Вышний Волочек и даже в Весьегонск. После этого жизнь в Добрынинской пустыни забила ключом. Устроили мужской монастырь. Однако из-за тяжб с местным помещиком указом духовной консистории в мае 1792 года монастырь был упразднен в приходскую кладбищенскую церковь.
— А как же икона? — уже более заинтересованно спросил журналист у священника.
— Явленную икону уже не оставили без внимания. Сначала ее поместили в Тверском кафедральном соборе, а затем по ходатайству посадских людей она была перенесена в Бежецкий Воскресенский собор, где ее с великим торжеством и радостью встретили. И с мая 1798 года ежегодно стал совершаться крестный ход вокруг города. Но однажды в ночи икона из храма была похищена. Воры, сняв с нее ценную ризу и богатые украшения, бросили икону в Мологу, где ее и нашел какой-то сердобольный водовоз. Радости горожан не было предела. И поруганная святотатцами чудотворная икона, когда-то с верою и любовью носимая для украшения в Москву, творившая многие чудеса и исцеления, вновь была богато украшена. Но вот что интересно: существует легенда, что из Бежецкого собора, где все время хранилась святыня, она не раз незримою силой переносилась на место своего явления, то есть на это вот самое место...
— И это та самая икона? — вновь спросил священника журналист.
— Нет, это всего лишь ее список. После революции следы чудотворной иконы теряются. Хотя я лично глубоко уверен, что икона пребывает где-то недалеко от монастыря. Возможно, что у надежных людей. Так это или нет, покажет время...
Светало. Петуший крик уже разбудил паломников, которые побрели умываться к ручью, что протекал чуть ли не под стенами монастыря.
Батюшка прошел в алтарь, чтобы готовиться к Божественной Литургии.
А вот после службы произошло нечто, что на многие годы остается в людской памяти, чему свидетелями становятся немногие, но уверовавшие.
Из подъехавшей к храму машины двое мужчин помогали выйти древней старушке.
     — Нам бы батюшку увидеть, — попросил один из них, и кто-то из прихожан ушел в храм, чтобы позвать отца Геннадия.
Когда священник вышел, то заметил, что старушка та держит в руках, очевидно, завернутую в плат, какую-то икону.
— Благослови меня, отче... — с трудом шевеля губами, сказала она.
И батюшка с великой радостью широко и размашисто осенил ее крестом.
— Дело у меня до тебя есть важное. В 1918 году, незадолго до того, как закрыли этот храм, пришел в наш дом местный батюшка, впоследствии убиенный прямо в алтаре, отец Николай, и говорит мне: «Сохрани, дочка, эту икону до хороших времен». А я ему и отвечаю: «Сама не ведаю, выживем ли. Отца на днях арестовали. Мать еще в прошлом году большевики по пьянке застрелили. Я теперь в семье за старшую». На что он мне в ответ и говорит: «Поживи еще, радость моя. И икону сохрани. А вот как наладится у вас жизнь приходская, то и передашь тогда отцу Геннадию сей образ...»
И она внимательно посмотрела на священника.
— Ты, говорят, и есть тот самый Геннадий?
И тут батюшка медленно опускается на колени пред иконой, которую старушка продолжает все еще держать в своих руках...
А вслед за ним и по мере того как люди опускались на колени, словно вздохнула сама земля-матушка от радости обретения своей святыни.
А потом был крестный ход. И журналист все ждал того самого момента, когда откроется у него как бы второе дыхание. И дождался-таки, увидев в том воздушном потоке ангелов небесных, что своими крыльями касались всех идущих вслед за обретенной святыней православных людей, напоя их силой, способной и далее совершать выбранный ими крестный путь.
В тот момент крестного пути, когда чудотворную икону батюшка должен был уже передавать духовенству Бежецкого округа, прибывшему за ней на катере, чтобы далее везти ее уже по водам, все почувствовали, как разлилось вокруг необычное благоухание и икона вдруг обильно замироточила, словно бы прощаясь и с батюшкой, и с каждым из паломников.
Катер отходил, а  наш «Колобок», отец Геннадий, еще долго стоял на берегу. Полы его рясы весело раздувал ветер, кудри, высвободившиеся из-под скуфьи, метались из стороны в сторону, а он отчего-то плакал...
Вернувшись домой, журналист какое-то время все никак не мог приступить к работе над статьей. То, что он узнал, увидел, то, что открылось ему лично и чему он стал свидетелем, было столь необычным и даже неправдоподобным, что вряд ли могло быть напечатано в официальной областной прессе.
Однако, может быть, впервые обратившись за помощью к Богу, написал и отнес-таки статью к главному редактору. И, взяв отпуск, стал ждать его решения. Прошло две недели. Вскоре ему позвонили из редакции и попросили уточнить кое-какие вопросы у епархиального секретаря.
Вот там-то журналист и узнал о том, что у отца Геннадия серьезные неприятности. Собратья обвинили его в том, что он инсценировал мироточение, предварительно закапав лик святителя обычной свечой... А это уже называется чуть ли не святотатством.
—  Я же лично был там, — сказал журналист  тому самому епархиальному секретарю. — Не одна сотня людей видела это чудо своими глазами...
На что получил  его холодный и равнодушный ответ, что «чудес не бывает»...
Тогда он провел свое собственное журналистское расследование, когда в примерно похожих климатических условиях, предварительно закапав простую деревянную доску воском от разных свечей (восковых и стеариновых), выставлял ее на длительное время на солнцепек. Но воск тот не таял и никакого благоухания, естественно, не производил...
Значит, дело было не в мироточении, уже начинал понимать журналист. Что церковный суд, устроенный над священником его же собратьями, имел некий потаенный смысл...
Прошло еще какое-то время, и журналист узнал, что с батюшкой Геннадием обошлись милосердно. Его снова перевели на новый приход, а в возрожденном им монастыре будет располагаться уже женский монастырь, и этот вопрос даже решен на заседании Священного Синода в Москве.
Вот тогда-то журналист, в последние дни своего отпуска и, несмотря на холодную погоду, поехал искать место нового назначения отца Геннадия.  И где-то на северной оконечности области нашел-таки кладбищенский погост и деревянный храм, чудом уцелевший с XVIII века, да покосившуюся избушку, в которой и поселили батюшку.
Ближайший же населенный пункт был в двенадцати километрах. И ни одной живой души рядом.
Журналист вошел в открытую дверь того домика и застал батюшку все так же на коленях. Священник обернулся, и радостный лучик надежды проявился в его глазах.
Журналист опустился перед ним на колени и сказал, что хочет просить отца Геннадия окрестить его в православной вере...
Утром следующего дня, после исповеди, журналист тот был окрещен в православной вере с именем одного из апостолов, Марка. А по совершении Божественной Литургии причащен и Святыми Дарами.
После чего раб Божий Марк и попросил у отца Геннадия благословения на то, чтобы остаться с ним в этом Богом забытом месте, так как там, где двое или трое собираются во имя Господне, там и Он — Господь и Бог наш Иисус Христос.
И живет он теперь в сане диакона с женой и детишками рядом с отцом Геннадием в той избушке уже не один год. Правда, избушка уже была не худая, а каменная, равно как и небольшой храм, выстроенный на средства благотворителей и богато украшенный. Да и дорога до погоста нечаянно оказалась вскоре кем-то заасфальтирована. И за церковными товарами или по какой иной нужде батюшка Геннадий или же Марк, а то и вместе, ездят на подаренном им импортном вездеходе.
А добрые люди все идут и идут из самых разных краев и весей матушки России на тот возожженный Господом огонек в сердце батюшки Геннадия, что и до сей поры несет тепло их сердцам и свет Христов душам, истосковавшимся в поисках Бога. Такая вот история, дошедшая до меня.



ЭПИЛОГ

   
Вот и закончилось наше с вами путешествие по страницам  удивительной истории  Тверского края…   Но, одновременно  началась уже новейшая история, и возможно кто-то другой напишет ее следующие страницы, сохраняя  уже нашу историю для новых поколений.
А потому - Бог ему в помощь!

Прости меня и ты, мой любезный читатель,  если в чем-то ненароком погрешил против фактов. Поверь, что мною двигала лишь


Рецензии
На это произведение написано 8 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.