Месяц, месяц, золотые рожки

Жила-была ведьма. Звали ее Вевея. Больше всего на свете не любила она прозвище Баба Яга. Злилась. Ехидна в досюльные времена от обиды какой-нито нашипела, а ты носи его, будто и впрямь.
Если по справедливости, матушка Вевеи могла, при встрече, обликом ошарашить. В синюшном рту решетка гнилых клыков, глаза что зерна заплесневевшие, по щекам бородавки волосатые. А попробуй с её поработать, еще хуже портрет нарисуется!
Земля от потопа не обсохла, когда великий Див повелел Ягарме северные пустоши лесами зарастить. Во все дни и погоды Ягарма сеяла, сажала, следила и обихаживала хозяйство. Ее рук дело – шум густых дубрав, кисейные рощи березовые, золото сосновых и дремучесть еловых чащоб. Заселила угодья всякими птицами, зверями, лесными духами. И всё – сама, своим умом и руками. Быть ли норову медовым, а лицу гладким, точно шелк? Обезобразилась тяжкими трудами, не без того. Но что «кости из тела торчат, сосцы ниже пояса болтаются, а ступу черти волокут» - поклеп. Пусть перекрючит того, кто наврал и по миру разнес.
Дочка у Ягармы красавица знатная. А у глупцов всё от зубов не отлипнет: баба Яга, да баба Яга. Старухи, дескать, страшенные и детей едят. Тьфу на них!..
Но это, судари, присказка. Сказка, как водится, впереди. Про то, как и почему исчезла из наших мест чаровница Вевея.
А надо еще сказать, что ведьмы – они, конечно, вечные, да только есть для них милость-разрешение: когда совсем не в мочь или еще чего внутри али снаружи их сотворится нечаянно, вправе они кончить назначенный путь. И самим выбрать, в облике чего за мертвую межу уйти. Так сделала и Ягарма. Триста лет назад уступила владения дочери, превратившись в жертвенное дерево.
Стоит далеко-далеко в лесу высокая-превысокая ель. Узкая, как посох Дива. Ветви у нее не вширь торчат, а вдоль ствола виснут. Каждая хвоинка двойного цвета: слева зеленая, справа синяя. Ходят к той ели люди, поклоняются, помощи просят, Ягарма слушает. И дочь знала, где материна ель, только запрет ей летать туда.

Ох, какая была Вевея,!.. Рослая, гладкая и ладная, точно мачта корабельная, гордо вздернутая над водой. Ликом строга, а глаза черничные и блестят, как дождем умытые. Раскрасавица, словом. Даром, тряпьём обвешана. Пять рубах на ней и все порваны. Для острастки такое придумано, встречных-поперечных шугать: хозяйка владения облетает! Рваньё шумит, шуршит, полощется, поневоле зажмуришься. А грудь-то под рубищем крепка, и руки-ноги целы. И волосы у нее такие желтые и пушистые, точно копну соломы разворошили. Бывает, в особо знойный полдень копна расцветится нимбом – жуть! Святая снизошла?!..
- Падший ангел, ага! – хохотал по округе леший. – Под зад пинком послали тайгу метлой обмахивать! Туточки все ангелы, я главный, хах-хах!
Ну, он известный насмешник, еще история меж них приключилась. Вот и плевался дрянными словами, ранить норовил.
Так-то, натуру нашей ведьмы злой не обзовешь, хотя ей по должности велено рвать, метать и в однорядь всех строить. Аукины песни слушала, хороводы русалочьи глядеть любила. Но ежели чем задеть – худа не оберешься. Лешему что! Громадный, неуязвимый, подчинения не имеет. А фараонкам куда деваться, подагам, пушевикам где прятаться, когда старшая ярится?.. Нет. Что в полдень, что в любой другой час, речью ли, делом, обитатели зазря хозяйку не беспокоили. Копошимся, живем, как назначено. Но чуть цыкнет – замерли. Арысь-поле, помнится, порядок ведьмин презрела, и где теперь дитя неразумное? Носит ветром от края до края, без прибежища и покоя, когда еще расколдование придет. Нет, ведьма – она ведьма и есть. Не напрасно межу стеречь поставлена.
Ведала Вевея, что про нее шелестит лесная братия. Каждый выдох ветра умела читать. Далеко разносятся слухи! Моложе была – злилась. Иной раз вихрем носится среди косматых елей, метлой воздух рвёт: бездельники, пустобрёхи, вот я вас! Разбежится зверье, а подлая нежить – чтоб недовольство ведьмино умерить и потехи ради, - человечишку какого подсунут. Терзай, мол! Терзала… После Арысь-поля только и поутихла. Устала. Надоело. Тоской тягучей обернулись все полёты, порядки, не веселили ни хороводы, ни копошенье лесавок в густой листве. Лес для нее замер и остановился, как только отзвучало тогдашнее гневное заклятие.
Лет за сто это случилось, не меньше.
Объявился в лесу новый лешак. Прежний по дурости сгинул. Оборотился шатуном, грибников попугать, чтоб далеко не лезли, и что уж там сделалось, неясно, а только из медведя он обратно не вышел. Теперь в берлоге лапу сосет. Вместо дурня того и прислали Бормота.
Зимою дело было. Морозы стояли страшенные. Всё окрест звенело от холода. Деревья не шелохались, снегом заваленные. Под сугробами прятались мелочь зайцы да лисы, мыши да ежи с куропатками. Лишь глухари неслухами торчали на ветках, и валились в снег смёрзлыми кулями. Ими тогда многая живность от голодной смерти спаслась.
Вылетела Вевея на жгучий мороз. Свежего воздушка хлебнуть. Надзор провести. Всё ли на местах, не балует ли кто, не погибает ли попусту. Подкошенную березу с осинки скинуть. Всегда наглядишь, что в вверенном хозяйстве поправить. Вот тогда и встренулись с лешаком-то, будь он неладен.
Увидала его Вевея – подивилась. Что за юдо с небес свалилось? Стоит – белесый, плоский, худой, высоченный, сугробы по щиколотку. Весь как берестой покрыт, а глаза болотным туманом заволочены. По плечам волосья ледяным ручьем стекают. Молчит, безгубый рот растянул – дескать, здорово живем, хозяйка!
В каких краях такого отыскали?
- Здоров будешь, - улыбнулась Вевея. – Звать-то как?
- Борррр-мо-том!
Пророкотал и огнем чаровницу обдало. Каков голосище у ледяного столба! Огнедышащий, громовой. Не Горыныч ли шутки шутит?
Угадал тот её сомнения, захохотал:
- Не боись! Свой я. Бормот Батькович. Леший из лешаков, - и, снизив рокот, добавил вкрадчиво, точно масла влил. - А теперича твоим стану. Хочешь ли, хозяйка?..
Только и нашлась Вевея, что – кивнуть. Ужом вполз Бормот Батькович в ее сердце, и свернулся там, тесня и покалывая.
Во все дни, что довелось вместе жить, дивилась она, как связуются, не мешаясь, леденящий вид и раскаленная глотка исполина. Сколько он этим перепугал-перепутал народишку – не сосчитать. От одного хохота люди в страх впадали, а если доводилось узреть, как плывет над деревьями верстовая бель, вовсе ум теряли. Пьяницы зареклись в лес ходить. Детишкам бабы наказали дальше малинника не соваться. Заготовки какие – только сообща. Оно и сподручней. Раньше мужичонка захудалый неделю с валежником валандается, так и бросит половину, из сил выбившись. А толпой да поспешая, в ту же неделю вся деревня на зиму дровами запаслась!
Славно жили Бормот с Вевеей. Она из дому, почитай, не вылезала. Всё у пылающей печи, жарит-варит, мухоморы сушит, можжуху перегоняет. Леший за двоих по лесам шурует. Явится – распаренный, взбудораженный, происшествия всякие выкладывает, а той до происшествий дела нет. Спину его берестяную ладошами оглаживает, пятки задубелые сильными пальцами жмет. Отдыхай, суженный, отдыхай, ряженый. Постель гагачью заправлять не успевала – такая любовь меж них кипела! И когда совсем уж Вевея уверилась, что сложилась семья, что так и будут бытовать, в любви и согласии, два могучих лесных недобрика (так людишки зовут - «недобрики», для лесной братии они – сиятельства!), подкатилась напасть, откуда не ждали.

Арысь-поле, Арысь-поле
Нет свободы, будет воля…*

День-другой, неделя, прекратил Бормот по лесам шуметь, забыл шутейные неистовства. Только птичий пересвист по затихшим борам слыхать. Народишко осмелел. Глубоко в чащу не совался, но ближайшие опушки уже обхаживал. За околицами, что ни вечер, песни разливаются, гармоники пиликают.
Вевея, в хлопотах-то, не знала, что вокруг творится, не ведала о переменах. Уходит Бормот буреломить, как обычно, возвращается, когда вздумается. Всегда так. Но когда он трижды заподряд трапезничать отказался, и валялся на печи, не милуя в гагачьем пуху подругу, та призадумалась. Смотрела на торчащие с полатей ступни, гадала: что происходит?
На пятые молчаливые сутки, не сказавши слов, лохматый опять ушел. Вевея пустилась следом. Ступу из осторожности дома оставила.
Нюх у ведьм, известно, какой. Ветка чью-то шкуру процарапает – ей уж ведомо, чью и как. Кровь ли где капнет, пот изольется, смола по коре протечет – всё ведьме в ноздри лезет. Но сейчас не горбатым носом учуяла беду. Сердце бабье, стиснутое тоской, подсказало, где Бормот и что с ним. Не шла – чугунные гири по земле волокла. И пришла.
На поляне, залитой лунным светом, стояли они. Лешак сам на себя не походил: рост человечий, цвет тоже человечий, грива по спине как живая. И держал он за обе руки девку, простую деревенскую, но уж Вевее с нею не потягаться. Сама мягкая, дебелая, губы полные, щеки ямочками, брови ласточками, а шея опарой в груди стекает и булками из сарафана прет. Держались полюбовники и смотрели друг в дружку, как зачарованные.
Вдруг Бормот склонился перед девкой, подобрал ейный подол и стал задирать, оголяя белые балясины ног. Мшистой болотной жменью зачернело меж балясинами тайное лоно. Кинув одёжу прочь, пал Бормот на колени и ткнулся в мох рылом.
- Ох! – разом застонали девка и ведьма.
- Ох! – в звонком испуге вскрикнула одна.
- Охххх… - вторила темнеющим сознанием другая.
Вскочил лешак: кто посмел!.. Углядел во тьме Вевею, вспыхнул яростью:
- Ты, проклятая?!
- Я-а-а… - зашипела ведьма, ступая на поляну.
- Бормот, Бормот, кто это? – пряталась за лешачью спину полюбовница.
- Не бойся, милая. Это баба Яга.
- Кто?!
- Дряхлая старуха Ягуха.
- Чего она здесь?
- Не лежится на печи, вот и явилась глазеть. Тоже, чай, хочет, чтобы потрогали.
Забыв про наготу, девка жадно, только что пальцем не тыча, разглядывала известную, доселе не виданную, лесную нежить.
- Ой, совсем как тетка Матрена, женка мельника! Взаправду баба-Яга?
- А то! Яга – на башке рога.

- Баба-Яга
Костяная нога
Спит, пердит
Колесом вертит
Пуговицы рвутся
Прорехи дерутся!..
- подхватила глупая деваха. И так ей сделалось смешно, аж перегнулась, выставив зад.
- Ох, ох! Спит, пердит!.. – ржала и ножкой пристукивала, будто игривая кобылка в стойле.
Лешак тоже ржал, подзадоривая, зло блестя на ведьму ледяными глазами.
- Скачи, Арина! Так ей, проклятой, так! Надоела, молодых хочу!..
- Тпр-ру, окаянная! Стой, безумица! – взвыла Вевея, и замерло всё вокруг. Остановилась девка. Замолчал Бормот. Очарованные не любовью, а страхом, смотрели они, как ведьма, наконец ставшая тем невиданным,  косматым, в сучьях, лишаях и коросте, чудищем, поднимает к звездам корявые руки и пронзает ночную тишину кличем:
- Месяц, месяц, золотые рожки! Услышь меня!.. За бесчестие сотворенное опрокинь безумицу в кару, кою та сама накликала!
Зашумел неистово бор, закачался и опрокинулся рожками вниз багряный месяц. Воем вьюги засвистело страшное заклятие.
- Быть отныне ей кобылой, дикой лошадью, да скакать мимо всех лесов, степей, болот, берегов, островов без продыху, да чтоб ни зверь, ни чудь, ни вихрь, ни един человек не приблизился к ней многие веки. А когда стесутся в кровь сто копыт, иссохнет черной немочью сердце, пусть явится избавитель, да угадает в злом звере девицу, да сдерет с нее шкуру заживо, да сожжет на большом костре! Лишь тогда заклятью моему конец. Звать же её отныне Арысь-поле, дабы помнила и по смерти страшилась девка былой кручины!..
Хлынул ливень, и в блеске дождевых струй успел увидеть Бормот грудь огромной, точно гора, кобылицы, и не было на земле краше лошади, чем она.
- А-ри-ш-ы-сь!..

… Много с той поры минуло дён. Бормот с Вевеей считать перестали. Обитали они всё в том же лесу, только уж наособицу, не встречаясь, не мешая один другому.
Лешак притих, к лесу оравнодушел. На поляне той памятной ночи просиживал. Надерет лыка на лапти, оседлает пенек, только и слышно, как приговаривает:
- Свети, светило!
Луна из-за туч – зырк! Поглядит на работу да скроется.
Он опять:
- Свети, светило!
Ночь прочь, и лешак с поляны долой. Потом, вроде блаженного, ходит по базарам, лапти продает, пытает: не встречал ли кто кобылу? Красивую, аж зубы ломит?.. Поначалу смеялись, потом уж отмахивались от бедолаги.
А ведьму видели всё реже. В иной час еще покружит, цыкнет на зверье или расшалившихся духов, а так всё домовничает, ночами свечи жжет. Волк седой глядел, дивился, как сидит истуканом ведьма у стола. Здоровая, сильная, очень из себя даже привлекательная – разве ее желтые волосы тусклы? Разве чело покрыто морщинами?.. Сидит, ковыряет щепки в дубовой столешнице. Надоест, нальет в плошку бурой мухоморной настойки, что на лешачью утробу готовила, опять сидит.
- Тоскует, - постановил волчара и улегся под крыльцо, сторожить. – Скучно ей.
Еще бы не скучно! Всё-то она многожды раз видела, слышала, везде побывала, чего надо натворила и сотворила. И любовь была, благодарствуйте на добром слове. Дальше что? Бабой-ягой жить? Лосей разнимать, с медведем из-за порушенной ограды браниться? Да пропади пропадом! Ичетик, кум соседнего водяного, без спросу ольховый омут занял. Днем и ночью лягушек картами забавляет. А ей безразлично. Не струнит, не гонит. Зачем? Явится другой болотник, пятый-десятый.
Тосковала-тосковала Вевея, да и удумала. Полезла в подполье, достала с полки глиняный кувшинчик, обвязанный ивовым прутом. Заветное зелье. На крайний случай припасенное. Пусть и ведьма она, но баба все ж, не всякого ворога посильна одолеть. Где хитрость, а когда и подлость применит.
- Мил-дружок! – пропоет ласково, подливая из кувшинчика. – Не отведаешь ли ядрёна напиточка? Сама бы пила, да жалко драгоценное попусту тратить. Кто откажется вкусным угоститься? Она и понюхать прежде даст. Каково? Ароматно, не устоять? То-то же!.. Отборные мохряночки в дело пущены. Не один огненный змей, глотнув, костями на частоколе повис.
Настал - решила Вевея - ее черед. Слабина не в мочь ее одолела. Знала, что за самовольство наказание ожидает нешуточное, а все же решилась…
По лесу который день хлестал дождь. Завелся, как скаженный. Будто оплакивал.
Влила Вевея в берестяную чарочку голубоватого зелья. Осмотрелась. Пустые стены. Нетопленая печь. Ничегошеньки не жалко оставлять. И – выпила разом.
Она ждала и знала: разверзнется земля, полыхнет из недр язвительное пламя, но не красная преисподняя, а бесконечный утешительный небосвод распахнулся перед нею. Заискрилось множество звезд вокруг.
- Вевея! – подмигивали, смеялись и звали они. – Лети! Займи своё место!..
Ослепшая, теряющая тело, ведьма дотянулась до ступы, и рассыпалась в сверкающем пространстве вечного пристанища.
Она и ныне там, на нас смотрит.


*Строки из поэмы Марины Кудимово


Рецензии
Замечательная сказка!!! правда, не пойму, при чем здесь петроглифы... Пол

Пол Унольв   03.08.2018 16:09     Заявить о нарушении
Потому, что фестиваль такой - Петроглифы. С большой буквы)) Проводится в Карелии ежегодно

Марина Ксенина   03.08.2018 20:07   Заявить о нарушении
да про фестиваль то я в курсе, как ни как живу в Беломорске(и родился я там же), да и 7 июля гулял(не первый раз) по Залавруге...

Пол Унольв   04.08.2018 16:31   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.