Ссадина

Глава первая

На нашей улице только два дома, на которых висит табличка с номером, поэтому путаницы просто не избежать, и по ошибке наш счет за электричество иногда оставляют в заборе соседей. Соседка наша – не самая приятная и порядочная женщина, скажу я вам, поэтому иной раз приходится бегать к ней по несколько раз и спрашивать, не приходил ли счет. А бывает, что она сама приносит чертову бумажку, но делает это с таким лицом, будто мы ей должны ноги целовать теперь. Так вот, кроме нее к нам больше никто и не заходит. Отец гостей не принимает, ему это совсем не интересно. А мать никогда не приглашала подруг к нам домой. Стыдно ей показать, как мы живем, или никаких подруг вовсе у нее и нет – я не знаю.

В общем, дело в том, что каждый стук (звонок у нас давно уже не работает) в дверь не предвещает ничего хорошо. Особенно, когда никого ты не ждешь, а за окном теплый весенний день.

У крыльца стояла моя классная руководительница, глядела на меня, нахмурившись.

– Это твои? – спросила она, показывая пальцем на окурки в траве.

– Нет, – говорю я, и сразу же начинаю себя ненавидеть за то, что зарделся. Я ведь не боюсь ее, ни капли, мне плевать, расскажет ли она матери, да пусть хоть отцу рассказывает. Но я все равно раскраснелся, как пристыженная девчонка. Да и с чего я вообще взял, что она отличит мои окурки от отцовских, и побежит сразу болтать об этом? И стоит, главное, такая вся строгая, но от этого не менее красивая, в своей деловой черной юбке и белой блузке, скрестила руки на груди, смотрит. Я, то и дело, поглядывал на ее ножки в туфельках на низком каблуке, вскидывал вопросительный взгляд ей в глаза, потом отворачивался в сторону, пока она думала, с чего начать разговор. Я-то знал, чего ей нужно: меня прут из школы.

– Есть кто-нибудь из родителей дома? – спросила она, наконец.

– Мама на работе, а отец спит, – ответил я.

– Боюсь, тебе придется его разбудить.

– Может, не надо?

– Боюсь, надо. Я не раз звонила твоей матери, она не раз обещала зайти в школу. И почему я ее до сих пор не видела, можешь хоть ты мне сказать?

– Она работает допоздна, устает, – говорю.

– Ладно, разбуди, пожалуйста, отца, потому что мне нужно поговорить с кем-нибудь из твоих родителей, – настаивала она. – Ко мне сегодня приезжает сестра, и я не могу провести тут весь день.

Разбудить – дело нехитрое, последствия, только вот, могут быть самые непредсказуемые. Я медленно поплелся в дом, обернулся у самого входа в надежде, что она вдруг вспомнит о каких-либо срочных делах или нормах приличия, решит зайти в следующий раз. Но она была непреклонна.

Спустя целую вечность передо мной показалась дверь в комнату отца. Я глубоко вдохнул и постучался. Внутри едва слышно бормотало радио. Вторая попытка дала результат: мне ответили недовольным мычанием, послышался скрип кровати, шарканье ног. Я прислушивался. Внезапно звонкий, громогласный голос классной заставил меня подпрыгнуть на месте. Она стояла в прихожей и требовала поторопиться. Я отвернулся, чтобы попросить ее вести себя чуть тише, потому что отец редко пребывал в хорошем расположении духа, когда выпьет, а если его будят – то и подавно. Холодные руки легли мне на плечи.

– Какого хера? – спросил он.

Тонкие жесткие пальцы до боли впивались в кожу, пока я рассказывал, зачем потревожил его. Он дослушал, краешком изодранной, не стиранной лет десять, майки вытер слюну с уголка рта, и влепил мне по уху.

Я сидел на полу, опершись на стену, в ухе гудело, но, несмотря на это, до меня доносились крики с улицы. Кричал в основном отец, классная же сохраняла спокойствие. Мне стало тошно. Не люблю ссоры и крики – глупое выяснение отношений, люди кричат, но друг друга не слышат. Осточертели они мне за последние годы, прямо аллергия на них. Как только родители заводят свое, я сбегаю из дому, брожу где-нибудь по окрестностям до ночи, или сижу на рыбацком мостике, бросаю в воду камешки.

Пока они разбирались, я перебрался в свою комнату. Не знаю, чем там все закончилось. Спрашивать у отца не хотелось, поэтому оставалось только догадываться. Но я уже подумывал уйти из дому. Регулярные прогулы – не бог весть какая трагедия, да только матери этого не объяснить. И она сегодня мне припомнит все. Ее интересовало отсутствие пропусков и хорошие оценки в дневнике. А мне плевать. Я вообще лучше бы бросил школу и делал деньги, да только она говорит, что такого оборванца без диплома не возьмут никуда, даже подметать дороги. Никогда я не стремился подметать дороги, скажу я вам.

Вечером мать не сказала мне ни слова. Незаметно пробралась в свою комнату и тихо плакала в подушку. Наверное, ей позвонили классная или директор, сказали, что окончательное решение принято – забирайте документы. Скорее всего, она и не сомневалась, что меня однажды выпрут.

Я не хотел оставаться в этих стенах ни минуты. На секунду задержался в коридоре, прислушивался, затаив дыхание, к всхлипам матери, но войти не решился. Что ж я за сволочь-то такая, спрашивал я себя. Не могу найти в себе сил и успокоить человека, который страдает из-за меня. Бегу, поджав хвост, словно мне и вовсе плевать.

Улица встретила вечерней прохладой и свежестью. Мне хотелось посидеть с кем-нибудь минутку-другую, выговориться, получить, может, какой-то совет. Да что там, хоть бы и молча прогуляться. Чувствуешь себя вдвойне несчастнее со своей проблемой, когда тебе не к кому пойти поговорить по душам.

Перед моим двором целовалась влюбленная парочка. Мне прямо неловко стало. Стоял возле калитки и не мог решиться выйти. Думал вернуться к дому, подождать, пока уйдут, но девушка заметила меня, сморщила носик и хихикнула. Они пошли, держась за руки, по дороге вдоль ставка. Много здесь таких, бродят, пыль поднимают, фотографируются под этой ивой или целуются, а бывает, что и то и другое сразу. Вот никогда не пойму, зачем им такие фотографии, хоть убейте.

Я повернул налево, прошел мимо злополучной ивы, которой вздумалось вырасти около моего двора. Грунтовая дорога огибала мой дом и выводила на главную улицу прямиком к автобусной остановке. Можно было немного спуститься с горки – направо, – посидеть на дамбе, послушать, как шумит вода. Или пойти в другую сторону, забрести на пустырь, откуда пару лет назад исчез небольшой базар, но так неохотно, нестерпимо лень было плестись под гору. Еще эти пьяные компании идут прямо навстречу, смотрят.

Пока я решал, куда себя деть, к остановке подкатил автобус. Хрупкая девушка выпрыгнула наружу. Какой-то низенький усатый мужичок вынес большую дорожную сумку и юркнул обратно. Она подняла этот непосильный, непропорциональный ее силам багаж, сделала пару шагов и сдалась. У меня вдруг екнуло в груди, как только я представил, что заговорю с ней. Ведь все равно никуда не торопился, почему бы не помочь? Да и неловко было, даже гадко, можно сказать, проходить мимо с безучастным лицом, будто дел у меня – все по минутам расписано. К тому же она симпатичная, хоть и старше меня лет на десять.

Всегда у меня так: человеку нужна помощь, а я топчусь на месте, размышляю, обдумываю, а не примут ли меня за хулигана, хорошо ли я выгляжу, можно ли мне доверить свою сумку. Даже и не знаю, откуда только в голову лезет такая ерунда.

Мы шли пустынной, плохо освещенной улицей вдоль лесопосадки. Она согласилась принять мою помощь, если будем нести сумку вместе, взяв по ручке, чем немного смутила меня. Разве я выглядел таким уж слабаком? Шли молча. Говорить было совершенно не о чем. Я вообще не представляю, о чем можно разговаривать с незнакомым человеком. Ну, абсолютно не представляю. Ведь мы из разных миров, у каждого свои интересы и взгляды на жизнь, а вдруг я возьму и ляпну, не подумав, какую-то глупость, обижу человека? А расспрашивать и вовсе неловко – мол, чего ты тут устраиваешь допрос. Потому мы и молчали. Завернули налево в совсем уж темную улочку, прошли несколько домов. Она начала благодарить меня, а я предложил еще донести сумку до двери. Мы вошли в ухоженный дворик. Выложенная плиткой дорожка, с прячущимися за цветами фигурками лебедей, вела прямо к крыльцу. Где-то чуть выше входной двери загорелся яркий свет. После кромешной темноты меня буквально ослепило. Знакомый женский голос спросил: “Кто это с тобой?”

Я вздрогнул от неожиданности. Глаза привыкли к свету, и я увидел классную руководительницу – точнее, бывшую.

– Пошел вон! – воскликнула она. – Немедленно!

Я поспешил последовать ее просьбе. Девушка, которую я провожал, оторопело стояла и глядела мне вслед. Потом как будто опомнилась и упрекнула сестру. Они о чем-то горячо спорили, а я уже и не слышал ничего. В начале улочки возле посадки меня окликнула сестрица классной. Она бежала ко мне, смешно так, по-девчачьи. Эти развевающиеся каштановые волосы, согнутая правая ручка, маленькие шажки на шпильках, улыбка. Господи, я был поражен и не смел моргнуть, не смел дышать, чтобы ненароком не спугнуть редкий и прекрасный сон. Я стоял, как остолоп, бесстыдно пялясь на нее. Мое лицо скорее выказывало во мне идиота, нежели хоть малейший намек на восторг. Она извинялась за свою сестру. Ее лицо, голос, взгляд – все выдавало искренность побуждений. Мы немного поговорили. Я только отвечал на ее бесконечные вопросы и дрожал, как осиновый лист, то ли от прохладного ветра, то ли от бесконечного волнения. Пришлось в двух словах рассказать о своей семье и о жизни в общем, еще совсем немного о сегодняшнем происшествии. Она убеждала, что ее сестра не злится на меня, а просто сорвалась, вспомнив моего отца, который, между прочим, наговорил ей кучу гадостей и чуть не ударил. На прощание она меня обняла. Я уткнулся лицом в плечо и думал, нужно ли ее целовать. Решил, что все-таки не стоит. Хоть и очень хотелось. Она чмокнула меня в щеку и убежала – опомниться не успел.

Я шел домой, совершенно не понимая своих чувств, мне отчего-то хотелось кричать и прыгать, запрыгнуть на эту чертову луну и выть на Землю. Ночью это никуда не делось, поэтому я долго не мог уснуть, ворочался и все думал. Ну не каждый же день меня целуют такие девушки. Да и вообще, не целовал меня раньше никто.

Глава вторая

Часов в шесть я уже не мог сомкнуть глаз, все думал о новой школе, одноклассниках. Всегда волнуюсь перед знакомствами. Мне, конечно, плевать на них всех, но, а вдруг что-то не заладится? Я валялся в кровати почти до семи, воображал себе как все будет, какие там будут учителя, какие девчонки. Особенно волновали девчонки, уж не знаю почему. После вчерашнего, наверное, что-то во мне сломалось – раньше я ими никогда не увлекался. Почти никогда. Была у меня любовь в пятом классе. Она была очень красивая, прямо дух захватывает, когда смотришь на нее. Не так, конечно, как вчера. Я долго за ней сох, ухаживал по-своему, даже отправил ей огромную “валентинку” в тот чертов День влюбленных. Только оставил ее без подписи. Я думал, она догадается, от кого получила огромное красное сердечко с дурацким признанием в любви, но и боялся этого больше всего. Стоит ли говорить, чем все закончилось?

Мать забежала ко мне, прервав сладкие воспоминания, и напомнила мои задачи на сегодня: забрать документы, отдать документы, постараться не быть собой в новой школе. Секунда, и она упорхнула на работу. Не интересовали ее мои переживания, да и времени совсем не было на такую ерунду. Она все время где-то вне дома, после работы часто сидит с подругами, а возвращается, когда я уже сплю. Иногда приходит раньше, непременно затевает ссору с отцом, словно заняться ей больше нечем. Даже и не знаю, что лучше. Оставила полностью дом на меня. Приходится готовить и следить за чистотой. Да только я думаю, если стены все собачьим дерьмом измазать, то разницы никто и не заметит.

В школе пришлось объяснять, почему я пришел без родителей. Директор звонил матери, что-то долго выяснял, пока я ошивался возле кабинета, потом позвал меня, вручил обходной лист. Дело затянулось на полдня. К порогу новой школы я попал только на следующее утро. Стоял перед дверью и не решался войти. Мимо пробегали беззаботные первоклашки. Старшеклассники вальяжно шествовали, окидывая придурка с папкой лишь мимолетным взглядом. И еще девчонки. Одна идет хорошенькая такая, в школьной форме, на низком каблуке, так и хочется позвать ее где-нибудь погулять вместо школы. Но если ей вдруг вздумается принять мое предложение, то я и не представляю, куда поведу ее и о чем буду с ней разговаривать. Лучше уж фантазировать пока что. В мыслях все мы – крутые парни.

Звонок подгоняет опаздывающих, а я продолжаю торчать у входа. Двое мужчин, учителей, я думаю, поднимаются по ступенькам. Один проходит внутрь, а второй задерживается возле меня.

– Ты чего не идешь на урок? – спрашивает и смотрит на меня, нахмурившись.

– Перевожусь в новую школу. Нужно отдать документы. Не подскажете кому? – отвечаю. Я слышу себя со стороны и тут же краснею.

Он слегка улыбнулся и велел идти за ним.

Внутри тихо. Справа ряд окон, за ними коридор направо. Посреди холла – лестница на второй этаж, за ней спряталась дверь с табличкой “Столовая”. Мы идем налево мимо громоздкого письменного столика, за которым никого нет, слева раздевалка и темный коридор к спортзалу – слышен свисток и тяжелые удары баскетбольных мячей. Он ведет меня дальше, мимо стены с рисунками. Парочка есть довольно неплохих, а остальным экземплярам самое место где-нибудь в темном уголке, да хоть в этом, где мы сейчас находимся – около кабинета директора. Или в том, опять же темном, коридорчике с кабинетом медсестры и дверью без таблички. Слишком много темных местечек в этой школе, на электричестве они экономят, что ли?

Я удивился, увидев за столом директора женщину. Она удивилась, увидев меня одного. История вновь повторилась: я дал ей номер матери, а потом долго гулял возле кабинета. Меня позвали, изучили документы, приняли, немного поговорили, я дал обещание начать учиться и был отправлен на урок.

Найти нужный кабинет оказалось легче, чем в него войти. Я опять мялся. Минут пять. Черт бы его побрал. Я решительно постучался, громко так, с выражением, и остался стоять истуканом, даже когда услышал “войдите”. Через минуту учительница вышла сама. Я объяснился, меня представили классу. Все смотрели на меня с интересом, пока она говорила, а потом уставились сразу в свои тетради и книги. Им было плевать, чему я порадовался – в таком окружении всегда чувствую себя комфортно. Я прошел между рядами парт прямиком к последней, по дороге рассматривая девчонок, в которых, быть может, влюблюсь. Парочка таких была. Особенно мне понравилась рыженькая за первой партой.

Последняя парта у стены пустовала, поэтому на ней я и расположился. Впереди сидели две девчонки. Слева сидел тщедушный паренек в очках с позолоченной оправой, пялился на меня, почесывая свои темно-каштановые волнистые волосы. Я кивнул ему и погрузился весь в учебу: достал тетрадь, ручку, поглядел на учительницу.

Первый урок пролетел быстро. На перемене со мною никто так и не заговорил. Я сидел, разглядывая надписи на парте: по части сношений с чужими матерями отметились многие; был еще длинный состав вагонов и всякая вульгарщина.

Звонок рассадил всех по местам. Паренек в очках забежал в класс перед учителем и плюхнулся за мою парту, тяжело дыша. На следующем уроке он тоже сидел возле меня. Девчонки все время оборачивались к нам и хихикали. Парни перешептывались, говорили что-то о “прилипале”.

После всех уроков Прилипала увязался за мной. Я был и не против. Один человек меня вполне устраивал, если же рядом терлись двое, мне становилось немного неуютно – двоих вздуть было бы трудновато, если что не так.

Половину пути мы провели молча, но вдруг его прорвало.

– Мир жестоко относится к животным, – говорит. – Мой супергерой может превращаться в животных. Первый номер моего комикса: он превращается в бродячего пса, чтобы спасти ребенка от другого пса – бешеного. Но мать ребенка впоследствии прогоняет героя, чуть ли не камнями бросается. Понимаешь?

– Нет, – признаюсь я.

– Бродячие животные не мешают нам, а иногда и помогают, но мы все равно к ним равнодушны, а иногда и обходимся совсем плохо. Дети пожалеют моего героя и возненавидят злую женщину.

– Когда это они помогали? – спрашиваю я.

– Взять хотя бы случай: бродяга-пес нашел в лесу младенца и отнес его людям.

– Ну, не знаю.

– Каждая жизнь ценна, – продолжал Прилипала. – Мы покупаем животных, они надоедают – мы выбрасываем их на улицу, а потом отстреливаем, потому что они могут быть опасны для детей. Понимаешь?

Больше он не проронил ни слова. Мы распрощались около моего двора. Прилипала поплелся обратно. У меня складывалось чувство, что с ним я найду общий язык. Чудной он немного, но это даже к лучшему. Мне вообще нравятся странные. Все, что странно – просто непривычно. В детсаде я один водился с парнем, который вечно таскал с собой червей и всяких жуков, иногда и ящериц; в игрушечных машинках можно было часто обнаружить за рулем рогача, а под юбки куклам он подкладывал мухоловок. Его никогда не укладывали в “тихий час” в общей комнате.

Я пообедал яичницей с сублимированной лапшой. На более изысканный обед у меня не было сил. Первый день в новой школе вымотал меня невозможно. Хотелось пропустить чашечку-другую кофе, взбодриться, успокоиться, но его не было. Мой взгляд невольно остановился на сигаретной пачке на полу у мусорного ведра. Заглянул в нее – пустая.

Думать долго не пришлось. Я подкрался к комнате отца, услышал гомон радио – это значило, что он спит. Отворил дверь. В нос сразу же ударил перегар. Шаг за шагом, стараясь не дышать, я крался к тумбочке у его кровати, где лежала пачка. Я вытянул одну, собрался положить пачку на место, когда он схватил мое запястье. От неожиданности я отпрыгнул назад. Отец не отпустил меня, поэтому свалился на пол, сопроводив резкую перемену обстановки крепкими выражениями. Я вырвал руку из его цепкой хватки и побежал. Он поднялся и последовал за мной. Долгие две минуты продолжалась погоня во дворе, пока он не начал кашлять и задыхаться. Отец сидел на ступеньках у дома, я – на старой автомобильной покрышке метрах в трех от него.

– Пойми, я не хочу, чтобы мой сын курил, – сказал он и пошел в дом.

В руке у меня осталась поломанная сигарета. Я выбросил ее в траву.

Глава третья

Утро не заладилось. У холодильника я обнаружил лужицу из разбитых яиц. Лапша закончилась еще вчера. Хлебница порадовала четвертиной позавчерашнего хлеба – немного майонеза и кетчупа, вот тебе и бутерброды. На приличный завтрак не тянет, но все же лучше, чем ничего.

На углу меня поджидал Прилипала. Слишком довольный, как на такую рань. Он увидел меня и улыбнулся, поправляя очки.

– Ты что тут делаешь? – спросил я.

– Шел в школу, решил подождать тебя, – говорит.

– Ты вроде бы живешь в другой стороне?

Он кивнул в подтверждение и мы пошли. Полдороги никто не проронил ни слова, а потом он начал:

– Изначально я хотел стать мультипликатором, знаешь, на любительском уровне. Только все полетело к чертям. Много уходит времени на создание хотя бы пятиминутного мультфильма. Я не могу так работать. Когда проходит слишком много времени между началом работы и ее окончанием, идея начинает казаться мне глупой. Затем я узнал о прозрачных пленках и понял: ни черта у меня не получится, понимаешь? Я потрачу кучу времени, пока не освою хотя бы азы. Не глупо ли прожигать время зря на освоение дела, которому тебя могут научить другие?

– Глупо, – соглашаюсь я.

– Поэтому я и решил пока что заняться комиксами – с ними проще, можно рисовать кучу деталей, хоть миллиард, а в следующем кадре их уже и нет.

– И ты их рисуешь?

– У меня пока что только наброски.

На территории школьного двора он сразу умолк, сжался весь, словно ожидал удара в спину. Мы дошли до класса без приключений, никто и не смотрел на нас. Я хотел спросить, с чего он так напрягся, но передумал. Может, у него комплексы какие, а я тут лезу к нему в душу с расспросами. У каждого свои причуды, которые и делают нас непохожими на других.

Прилипала сел ко мне, как ни в чем не бывало, достал блокнот, отгородился учебником и начал рисовать.

– Неприлично демонстрировать неоконченные произведения, – говорит, заметив мой взгляд.

Я пытался слушать учителя, честно, но как можно слушать человека, который вот-вот уснет за своим столом? Только зевота напала. Девчонка, та рыжая, все поправляла свою зеленую юбку, и покачивала ножкой в черно-белом кеде. Сперлась на спинку стула и делает вид, будто ей интересен урок. Я иду между рядами парт, сажусь на учительский стол перед ее носом и говорю: “Господь сделал ошибку: создал ангела и отправил на Землю с надеждой, что красота спасет мир – чепуха. Парни еще не начали драться и убивать из-за тебя?” Она улыбается и лезет целоваться. Я сметаю со стола бумаги и...

– Ты чего там воображаешь? – спрашивает Прилипала.

– Ты о чем?

Он улыбается, сдержанно, но с насмешкой. Указывает мне на ширинку.

– Каждое утро, – говорю, – такая проблема.

На перемене Прилипала ведет меня в библиотеку на первом этаже познакомить с Толстяком. Учится в седьмом классе. Прозвали его так из-за лишнего веса – объясняет по дороге. Будто я мог подумать что-то другое.

В читальном зале сидит мальчишка, что-то строчит в блокноте, запускает руку в копну черных волос, когда отрывается от писанины.

– Привет, – говорит, когда мы подходим. Достает из кармана открытую пачку чипсов, протягивает мне. – Угощайся.

– Ты тоже рисуешь комиксы? – спрашиваю я, взяв несколько штук.

Прилипала отвечает за него:

– Нет, он у нас писатель, а его муза – еда.

– Не еда, а отсутствие голода, – говорит Толстяк.

– То есть, ты и сейчас пишешь? Ну, рассказ какой-то, я имею в виду? – спрашиваю я.

– Нет, просто на уроке появилось несколько мыслей, которые нужно перенести на бумагу, потому что я их забуду, пока попаду домой. В классе шум, и полно придурков, так что...

– Постоянно он тут торчит, – прервал его Прилипала.

Толстяк доел чипсы, спрятал блокнот в портфель, и мы разошлись по классам. Прилипала говорит, они частенько собираются в теплице на заднем дворе школы. Втроем.

– Втроем? – переспрашиваю.

– Да. Криса в школе не видать, может, появится там после уроков.

Учительница слишком уж наигранно имитирует предобморочное состояние, обмахиваясь тетрадью. Говорит, кто-то специально накурился, желая сорвать урок, а у нее ведь аллергия на “этот дурман”.

Мы пишем сочинение на вольную тему, мотивированные обещанием хорошей оценки за упорядоченное изложение мыслей, оригинальную тему или отсутствие ошибок. Я поглядываю на Прилипалу: он что-то строчит, поправляя съезжающие на кончик носа очки. На мой вопрос, о чем он пишет, я слышу шепот в ответ: “Немотивированная агрессия детей по отношению к животным”. На следующем уроке языка учительница зачитывает его сочинение. Оказывается, она всегда читает его сочинения, выделяющиеся оригинальностью на фоне банальной ерунды, которую пишут другие ученики: “Золотая осень”, “За что я люблю лето”, “Если бы я был учителем” и кучки выдуманных воспоминаний – “Случай, который изменил мою жизнь”.

 Я узнаю о разорванных петардами кошачьих задницах, повешенных котятах, забитых до смерти собаках, и это далеко не предел, пишет он. Даже девочки таким занимаются. Скоро живодерство станет для детей таким же развлечением, как игра в салочки. Прилипала пишет, что агрессия порождает агрессию, унижение ведет к унижению, боль создает еще больше боли. Дети слабее родителей, поэтому их жертвами становятся те, кто слабее их.

Я не знаю о чем писать. В голове крутится любовь, подвиги, разнообразные катастрофы, где я проявляю свой героизм, спасаю от смерти девушку. Концовка у них всех одна. Это не годится. У меня есть еще двадцать минут. Я пытаюсь испепелить взглядом листик из тетради, на котором только и написано сегодняшнее число. Вскоре все-таки появляется слово “тема”, после него: “Если есть друзья”. Ничего другого я придумать не могу. Начинаю описывать важную роль друзей в жизни каждого человека. Пишу, что нет ничего лучше, когда к тебе домой заваливается парочка друзей, и ты волей-неволей забываешь о своем отвратительном настроении и начинаешь улыбаться. Они также могут мотивировать тебя, когда ты берешься за какое-то дело, и помогать тоже могут, тебе даже не всегда приходится их об этом просить. И вообще, мир кажется не таким пустым, когда у тебя есть друзья. Заканчиваю сочинение словами, которые где-то слышал: “Мало просто иметь друзей, важно еще уметь самому быть другом”. За всю эту писанину в полторы страницы я не ожидал получить десятку.

Вместо двадцати минут дали целых полчаса. По звонку все сдали листочки и поспешили убраться из класса. Прилипала продолжал неустанно строчить. Учительница дважды его торопила, но, в конце концов, подошла и сама забрала листок.

– А до точки дописать? – воскликнул Прилипала.

– Твою бы энергию в правильное русло, – сказала она.

Уроков у нас больше не было. Мы спустились на первый этаж, вышли на улицу, как раз когда прозвенел звонок, так что никого не было. Прилипала посмотрел по сторонам и начал:

– Между прочим, меня однажды напечатали в газете, – говорит. – Но их интересуют факты  насилия больше, чем сама проблема его существования среди детей. Понимаешь?

Я ни черта не понимаю, просто киваю. Мы идем к белому трехметровому строению с плоской крышей, расположенному в углу заднего двора. К нему примыкает сама теплица: разваливающаяся кирпичная стена по пояс, на ней ряд окон с битыми, а то и полностью отсутствующими, стеклами, железные балки берут начало от окон и вместе с ржавой, изорванной железной сеткой вырастают в двускатную крышу. Мы проникаем внутрь сквозь дыру в сетке над первым окном. Прилипала открывает дверь в пристройке, которая раньше, возможно, служила складом для инвентаря и удобрений. Под ногами битая плитка, отштукатуренные в прошлом столетии стены пестрят примитивными граффити и безграмотной похабщиной. За дверью слева слышатся шорохи и “тс-с-с-с”.

– Это мы, – говорит Прилипала.

Толстяк открывает дверь, за которой небольшая каморка. На стене висит фонарик, освещая маленький столик, шахматную доску и черноволосого паренька – Криса. Он пожимает мне руку и возвращается к игре, делает ход, чем доводит Толстяка до исступления.

– Ты переставил фигуры!

– Что-о-о-о? Ничего подобного, – отмахивается Крис.

– Поклянись, что ты этого не делал, – настаивает Толстяк.

– Да иди ты к черту, – бросает Крис.

Он направляется к выходу с отсутствующим видом.

– Эй, ты куда? – останавливает его Прилипала.

Крис ничего не отвечает, просто уходить прочь.

– Что с ним такое? – спрашиваю я у Прилипалы.

– Какие-то проблемы дома, из-за них он сам не свой.

Толстяк смотрит на доску, пытается вспомнить, как на самом деле были расположены фигуры. “Да он точно что-то переставил”, – бубнит про себя и идет догонять Криса.

Прилипала присаживается на стульчик – доска между двумя кирпичами на полу, – и указывает мне на такой же с другой стороны столика.

– И здесь вы собираетесь каждый день? – спрашиваю я.

– Очень часто. Это наш инкубатор, здесь мы отвлекаемся от идей.

– Странное местечко вы выбрали, – говорю. – А что с Крисом? Почему он ушел?

– Говорю же, у него какие-то проблемы дома. – Прилипала тасует карты.

Я не решился спросить, что у него там за проблемы. Я вообще чувствовал себя не в своей тарелке. Этого Прилипалу я знаю только второй день, Толстяка – еще меньше, а ведут они себя, словно мы еще в детсаде на соседних горшках сидели.

Прилипала сдает мне две карты: “десятка” и “семерка”. Я спрашиваю, что с ними делать. Можно взять еще, говорит. Мне идет “дама” и я говорю “хватит”. Он сдает три карты себе.

– Что там у тебя? – спрашивает.

Я показываю ему, он забирает их, вновь тасует колоду. Теперь у меня в руках “девятка” и “шестерка”, я прошу одну карту. Вскрываюсь, когда он выдает мне еще одну “шестерку”. Следует еще три раздачи, я всегда беру только одну и показываю ему. После пятой раздачи он забирает у меня карты и запихивает колоду в упаковку.

– Я выиграл, или что? – спрашиваю его.

– То есть как это? – он вскидывает брови.

– Я думал, ты мне гадаешь, – говорю.

– Что за вздор? Все знают эту игру, – говорит. – Впрочем, неважно, можно сказать, ты угадал.

– И?

– Четыре с пяти. Дуракам везет.

Он выглядит немного обиженным. Вновь достает колоду и нервно тасует. Я только рассмеялся.

Скрип железной сетки и хруст стеклянных осколков под ногами заменяли сигнализацию – кто-то проник внутрь. Прилипала вышел посмотреть. Мне стало неуютно, возникла мысль, что они сейчас уйдут, поэтому я осторожно приоткрыл дверь и выглянул. Прилипала пятился, перед ним – испуганный Толстяк, которого пинали какие-то парни. Всем им лет по двадцать пять, в изношенной одежде, коротко стриженные, с серыми опухшими лицами.

Толстяка заставили развернуться. Он стоит с виноватым видом, опустил взгляд в пол. Один из этих подонков трясет его за плечо и вновь спрашивает, что мы тут делаем. Когда ответа не последовало, бьет Толстяка в солнечное сплетение. Я слышу свист выбитого из легких воздуха. Толстяк падает на колени, сжимается, пытается дышать. Прилипале дают подзатыльник, отчего очки падают на пол, и, прежде чем он успевает их подхватить, оказываются под подошвой одного из парней. Я отступаю, оказываюсь в какой-то комнате. На окнах решетки, стекол нет, могу закричать, но не хочется отхватить больше, чем предписано. Теперь спрашивают меня, какого черта мы тут делаем. Говорю: “Ничего”. Продолжаю пятиться. Внезапно моя нога попадает в какую-то дыру, острия обломанных досок поднимают штанину и царапают кожу прямо до колена. Смех, плевок и непотушенный окурок по очереди летят мне в грудь. Мне хочется перемотать время вперед, оказаться уже дома и спокойно зализывать раны. “Они не станут меня бить”, – вторит разум. Это же я. Что со мной может произойти?

У меня вновь спрашивают, что мы здесь забыли и “хера ты молчишь?”. В следующий момент мне лепят пощечину. Я теряюсь на мгновение, во мне закипает ярость, которую не смею выплеснуть на этих остолопов – страх оказывается сильнее. Мне хочется обматерить подонков, да только все, что приходит в голову, по отношению к ним прозвучит эвфемизмами.

Нас выгнали, а на прощание каждому дали по пинку под зад.

Мы побрели домой. Обсуждать происшедшее не хотелось. На душе было тошно и обидно. Они лишились своего пристанища, инкубатора, как именовал его Прилипала. А я... я не знаю, последней капли самоуважения и уверенности в себе, может быть.

Глава четвертая

На следующее утро мать была еще дома, когда я проснулся и пошел на кухню готовить себе завтрак. К моему удивлению, на столе стояла тарелка овсянки, возле нее лежали два кусочка хлеба. Конечно, это меня удивило, но не сильно – иногда она все же вспоминала, что у нее есть сын. Она сидела напротив с чашкой чая и пристально вглядывалась в мое лицо. Мне стало неловко, но я вел себя, как ни в чем не бывало. Посыпал кашу солью, перемешал, полил кетчупом. Она молча наблюдала за моими действиями, пока я не отправил ложку в рот.

– Ты пил вчера? – выдала она вдруг.

Такого я не ожидал. Вместо того чтобы сделать глоток, я сделал вдох и зашелся в кашле. Хлопья полетели обратно в тарелку, на скатерть и, наконец, в мою ладонь. Когда я выкашлял все, что попало не в то горло, матери уже не было.

Я пошел в ванную, посмотреть, что же такого страшного она увидела на моем лице, но ничего не обнаружил: темные полукруги под глазами у меня были постоянно, разве что легкая опухлость под левым глазом, да исцарапанная нога могли говорить о кутеже. Так что и не знаю, что ее навело на подобную глупость. Она даже не выслушала меня, слиняла на работу, оставив сладкий аромат духов в прихожей – единственное, чем она могла порадовать окружающих. А, плевать. Все равно я не собирался ничего ей объяснять.

На кухне уже хозяйничал отец: искал что-то на тумбе, переставляя немытую посуду с места на место. Я вернулся к своей тарелке. Он переложил очередную “чертову дрянь” в раковину и начал шарить по шкафчикам.

– Что ты ищешь? – не выдержал я. Мне не особо хотелось с ним разговаривать, но он начинал сильно шуметь, чего мне хотелось еще меньше.

– Ты не знаешь, где этот дурацкий чай? – спросил он, не отрываясь от поисков.

– Вот же, возле чайника.

Он захлопнул очередную дверцу и сделал себе чай. Насыпал две ложки заварки, одну сахара, и сел за стол.

– Ты подрался? – спросил он с восторгом на лице, но сохраняя строгий тон.

– Не то чтобы подрался, – тихо ответил я, и еще больше склонился над своей тарелкой.

– А ну, посмотри на меня.

– Та ну... – промямлил я.

– Да что такое? Покажи, – не отставал он.

Я взглянул на него на мгновенье, и вновь стал ковыряться в каше. Есть уже не хотелось, а встать из-за стола я не решался, пока отец не закончит разговор.

– Тебя избили или что? Не пойму. Вид у тебя пристыженный такой.

– Я был не один, – едва слышно произнес я.

– Сколько же вас было?

– Трое.

– А их?

– В два раза больше.

Он сосчитал в уме, кивнул понимающе, и пошел в комнату пить свой чай.

Прилипала скучал на своем обычном месте. Мы обменялись приветствиями и побрели в школу. Мне не хотелось слушать его болтовню, и он словно почувствовал мое настроение. Я думал. Всю дорогу думал. О родителях разом. О каждом в отдельности. О себе. Я был человеком, который просто живет в их доме – постояльцем.

***

В субботу мы встретились возле магазинчика около школы. Перед ним располагался дворик, окруженный девятиэтажками с трех сторон буквой “П”. Под боком магазина располагались гаражи, с другой стороны – большая трансформаторная подстанция с белого кирпича, а за всем этим скрывался детский сад.

Мы пошли вдоль подстанции, ускорили шаг около мусорных баков, следовавших за ней. Забитые доверху, зато блестят – новые еще. Старые огромные собаки на пару з бездомным копались в горе мусорных пакетов, выискивая что-то съедобное. Прилипала явно хотел поделиться соображениями о тяжелой судьбе брошенных питомцев, но вместо этого театрально вздохнул, поправил свои новые очки, которые ничем не отличались от старых, и перестал туда смотреть.

На школьном дворе прогуливались несколько женщин с колясками. Толстяк рассказал об унижениях и побоях, которые нам не довелось увидеть.

– Как это ты на них наткнулся? – спросил я.

– Криса я не догнал. Возвращаюсь, лезу в окно, когда уже наполовину внутри, замечаю движущиеся тени, поднимаю голову, а там они. “Стоять”, говорят.

– То есть, ты хочешь сказать, что они залезли первыми? – спросил Прилипала. – Почему же мы их не услышали?

– А я знаю? – воскликнул Толстяк.

Крис плелся позади, пинал пластиковую бутылку, на нас даже не смотрел, будто и вовсе один прогуливался.

Мы пересекли школьный двор, перепрыгнули через забор, и расположились на бревне около импровизированных футбольных ворот: два живых дерева и длинная палка между ними. Я выудил из портфеля измятую сигарету. Ошарашенные взгляды ребят принудили спрятать ее куда подальше. Толстяк с важным видом произнес: “Ну и ну”. На мгновение показалось, что меня сейчас выпрут из компании так же легко, как и приняли.

– Что ж, – начал Толстяк. – У кого какие идеи для нового местечка?

Заброшенное строение в детском саду. Недостроенный корпус психбольницы – один только цокольный этаж. Сторожевая будка на пустыре, где раньше располагался рынок. Небольшой домик из бетонных плит. Квартира Прилипалы.

Каждый внес по предложению.

– Моя квартира. Тоже мне, додумался ведь, – запротестовал Прилипала.

– Нет, ну а что такого-то? – воскликнул Толстяк. – Твоя мать отсыпается после ночных смен весь день. Ее грохот упавшего шкафа не разбудил. Ты ведь сам говорил.

– Да мало ли что там я говорил, – отбивался Прилипала.

– Как это ты умудрился завалить шкаф? – спросил я.

– Прячет, наверное, наверху какое-то барахло, – предположил Толстяк. – “Микки детектив” там, или “Бобо”.

– Какой к черту “Бобо”? – вскочил Прилипала.

– Ой, извините. Но если память не играет со мною злые шутки, то, насколько мне известно, ты самолично не изъявил желания...

– Да заткнешься ты или нет?

Толстяк расхохотался. Прилипала свалил его с бревна, и они начали дурачиться в траве.

– Ладно вам, хватит, – произнес Крис, слегка улыбаясь.

– Вот это праздник, – воскликнул Толстяк, извиваясь под Прилипалой. – Он улыбается. Все смотрите сюда! У кого есть фотоаппарат?

– Ах ты маленький ублюдок. – Крис рассмеялся, и они уже вдвоем заламывали Толстяка.

Когда все немного успокоились, мы продолжили. Бетонный домик рассматривался как самый оптимальный вариант. Во всех остальных местах часто ошивались бездомные, а в детсаде, в придачу, имелся сторож. В домике же веками никого не увидишь. Я сопротивлялся, как мог. Указывал на двухэтажную домину какого-то графа под боком, бил в лоб отсутствием крыши, пытался запугать частной собственностью, но все тщетно. Толстяк загорелся идеей обзавестись “собственным гребаным домом”, и уже планировал ремонт: дверь, окна, какую-то защиту от дождя. Он отвергал все мои доводы, и слушать не хотел о каких-либо других, лучших вариантах. Хотя, местечко довольно-таки неплохое, я согласен, вот если бы только находилось чуть дальше от моего дома.

Мы пошли в мой район, свернули направо около двух магазинчиков. Прошли огороды и редкие дома, спустились на мою улицу. Толстяк семенил впереди, подгоняя нас, словно измученная духотой квартиры собачка.

– Ну, и где оно? – нетерпеливо спросил он, когда мы, наконец, пришли.

– Да там, за кустами, – я указал рукой. – Говорил же, с дороги совсем не видно.

Мы пробрались сквозь высокий бурьян, и только тогда они смогли рассмотреть едва выступающую из земли бетонную плиту. Толстяк первый бросился осматривать потенциальный “инкубатор”.

– Да здесь даже комнаты будут, – воскликнул он.

Строение представляло собой квадрат, разделенный посредине бетонной плитой с вырезом под дверь. Размещалось оно на заросшем кустами пологом подъеме, на вершине которого росли деревья, а за ними начинались огороды. Слева, метрах в ста, располагался двухэтажный особняк. С другой стороны – фундамент небольшого дома, обнесенный окосевшим деревянным забором и едва заметный за высоким бурьяном.

– Да до твоего дома около километра, – заключил Прилипала, окончив осмотр местности.

– Где-то так.

– Твои родители часто бывают здесь? – спросил он. – То есть, не именно здесь, в общем, ты меня понял.

– Да никогда они в эту сторону не ходят.

– Тогда все окей? – Прилипала изобразил “окей” пальцами.

– Ага, – согласился я.

Толстяк продолжал разглагольствовать о том, как здесь все будет. Он собирался поставить кровати, диван, кресла, столы, телевизор и маленький холодильник...

– Эй, постой, – осадил его Прилипала. – Ты электричество сюда проведешь, что ли?

– Чтоб тебя! Электричество. – Толстяк шлепнул себя ладонью по лбу. – Ну и черт с ним. Все равно же будет круто, а? Представьте, наш личный дом. Это не сраная теплица в школе, где постоянно несет дерьмом. И никто нас отсюда не выгонит. Сделаем крышу, засыпем ее к чертям землей, забросаем травой, а потом бурьян сделает свое дело. Замаскируемся так, что будут ходить прямо по крыше и не поймут ничего.

– Кто будет ходить? – спросил я.

– А вход? – спросил Крис.

– Да ладно вам. – Толстяк аж удивился. – Классика – дверца в потолке.

– И как ты собираешься ее сделать? – спросил Прилипала.

– Придумаем что-нибудь. Это все мелочи.

– Ладно, разберемся, – согласился Прилипала. – Значит, завтра приступаем?

Толстяку не терпелось заняться ремонтом уже сегодня. Он уговаривал нас одуматься и взяться за дело прямо сейчас. Прилипала поубавил его пыл, посоветовав хорошенько подумать с чего начать и что для этого нужно.

Нужны были деньги и вылазка на свалку. Остальное: инструменты, например, или гвозди, можно было откопать у меня в сарае.

На том и разошлись.

Глава пятая

Я пришел чуть позже назначенного времени. Толстяк и Прилипала проводили контрольные замеры крыши. Прилипала записывал данные в блокнот.

– У меня молоток и немного гвоздей, – сказал я. – А где Крис?

– Осматривает тот забор, – ответил Прилипала. – Если он в приличном состоянии, то мы сэкономим кучу времени.

– Он же чужой.

– Мусор на помойке тоже чужой.

Крис вернулся с хорошими новостями.

– Отлично, – заключил Прилипала. – Так, нам еще нужна клеенка и дверь.

– Я вот что придумал, – сказал Толстяк. – Подойдет даже ящик из фанеры, с невысокими стенками. Мы просто вырежем клаптик земли с бурьяном...

– Вырежем? – переспросил я.

– Ай, выкопаем, какая разница? Ты посмотри под ноги. Это ж, блин, как ее, дрянь собачья...

– Полевица, – подсказал Прилипала.

– Точно. Вырежем с землей, а потом хоть на стены вешай – ничего с ней не станется. Закрепим чем-нибудь, чтобы не выпадала с ящика. Прицепим кольца для замка и готово.

– А замок зачем? – спросил Крис.

– Ты же запираешь квартиру, когда уходишь?

– Запираю. Но ее, в отличие от этого недоразумения, не взломает пятилетний ребенок.

– Да пусть будет, на всякий случай.

Первым делом мы отправились на свалку. Она находилась в яме недалеко от пустыря, спрятанная за деревьями и насыпями глины. Санкционированной свалкой она не была – просто многие, наверное, не знали куда девать поломанную мебель, строительный мусор, старую одежду, дырявые автомобильные покрышки и прочее барахло.

Толстяк с восхищением смотрел вниз.

– Да это же рай. Представьте только, сколько полезного здесь можно откопать.

– Спускаемся, – предложил Прилипала.

– Прям не терпится. – Толстяк потирал ладони.

Барахла поистине хватало. Мы хвастались самыми интересными находками, пока искали то, что нам было нужно. Швырялись металлическими пластинками в форме буквы ”Ш”. Тут были и куклы без голов, стулья без одной-двух ножек, виниловые пластинки (также отправлялись в небо), корпуса радиоприемников и магнитофонов, платы от советских телевизоров, бутылки, кинескопы (разлетались на маленькие осколки с громким хлопком).

Я дурачился вместе с ними, позабыв напрочь обо всех переживаниях. О доме и школе, об отце и матери, о тех эфемерных страхах перед новой школой и одноклассниками. Пусть я и не знал ничего об этих ребятах, а они – обо мне, все равно нам было хорошо вместе. А поболтать – всегда успеем.

– Нашел, – торжественно воскликнул Толстяк.

Мы побежали к нему. Из-под обломков битых кирпичей и плитки выглядывал краешек брезента.

– Сомневаюсь, конечно, что он целый, но давайте все-таки взглянем, – предложил Прилипала.

Очистив его от мусора, мы получили довольно большой кусок с рекламой пива на одной стороне.

– Ну просто ш-и-и-и-к, – оценил Толстяк. – Даже больше, чем нужно.

Тент скрутили в рулон и бросили к прямоугольной пластмассовой крышке (с невысокими бортиками) непонятного назначения, которая подходила нам на роль двери. Позже добавилось автомобильное сиденье, пара железных стульчиков (одни каркасы), пластмассовое кресло, две петли, снятые с расслоившейся деревянной двери. Толстяк где-то откопал надколотый унитаз, который сразу же разбили о кучку кирпичей. Пластиковое ведро с дыркой в днище, ножки складного деревянного столика, крышку к нему – два обгрызенных листа ДВП со слизняками на обратной стороне.

Спустя два часа продолжать поиски стало бессмысленным занятием – свалка была изучена от и до. Мы торжественно расселись на креслах.

– Где будем прятать? – спросил Крис.

– Прятать? – осведомился Толстяк.

– Он прав, мы же не станем тащить все это днем? – согласился Прилипала.

– Нас тут же накроют, и прощай, милый дом, – вставил я.

– Черт, об этом я не подумал. Еще не запряг, а уже поехал, сказала бы моя бабуля. – Толстяк немного расстроился, но тут же загорелся вновь: – Ну а крышу-то сделаем? И дверь. Все равно там никого нет, а этот кусок пластмассы внимания не привлечет.

Сошлись на этом. Остальное добро затащили подальше в кусты.

Мы неспешно поднимались тропинкой, делились соображениями насчет обустройства второй комнаты. Первая, исходя из найденных трофеев, представлялась неким подобием кабинета, где можно будет работать – рисовать комиксы или писать рассказы.

Вышли к дачам, прошли перекресток, асфальтированная дорога заканчивалась сразу за границей последнего на этой улице двора, вниз с холма и вдоль ставка пролегала уже грунтовка, бедно посыпанная щебнем.

***

Мать собиралась целую вечность, перемерила, наверное, все свои штаны, юбки, кофты, платья. Выбрала, в конце концов, неприметный черный сарафан с едва заметными серыми полосками. Долго стояла перед зеркалом в прихожей, удовлетворительно кивнула и, наконец, заметила меня в дверях гостиной.

– С подружками посидим. У Лили день рождения. Буду поздно, – сказала она и вышла из дому.

Я дал ей пятнадцать минут: она всегда что-нибудь забывала. Когда время истекло, я вооружился фонариком и пошел в сарай. Отыскал ржавую пилу, выбрал из трех вариантов лопату, и пошел к домику.

Вечер плавно перетекал в ночь. Первым делом мы занялись крышей: разобрали забор на секции, измерили, лишнее отпилили, потом выложили на земле каркас. Толстяк сделал в углу вырез по размеру дверцы, прибил, закрепленные ранее к крышке, петли к доскам. Мы с Крисом аккуратно перенесли выкопанный клаптик земли с бурьяном, и поместили туда.

С наступлением темноты выдвинулись в путь.

– Я тут новый рассказ обдумываю, мне нужна кое-какая информация, – обратился ко мне Толстяк.

– И чем я могу помочь?

– Ответом на вопрос: чего бы ты в жизни никогда не сделал?

– Не знаю даже. – Я задумался. – Не убил бы человека.

– Да ты посмотри, – воскликнул Толстяк. – Банальщина. Нужно что-то такое, за что тебе было бы стыдно перед родителями, например, перед друзьями, одноклассниками, да вообще перед всеми тварями живущими.

– Хочешь сказать, за убийство не будет стыдно?

– Ой, да не в том дело. Эти вон тоже сначала шестую заповедь вспомнили, а потом расшевелили мозги, исправились.

– Ну-у-у, так сразу и не скажешь. Наверное, не покончил бы с собой. Хотя, мне потом не будет стыдно, это уж точно.

– О, – выдохнул Толстяк. – Лучше и не придумаешь.

– А о чем рассказ? – спросил я.

– Скоро узнаешь.

Толстяк немного помолчал, заулыбался.

– Кстати, а у тебя как с девчонками? – Он застал меня врасплох, поэтому я, не задумываясь, соврал: – Да встречался с несколькими, так, ничего серьезного. А что?

– Да у Прилипалы вот гормоны играют, может, познакомишь его с кем-нибудь, выведешь, так сказать, на случку.

– Пошел ты, – отозвался Прилипала.

– Не обещаю. Просто обо мне, как перевелся в вашу школу, все и забыли сразу, будто умер, – ответил я.

– Бывает. – Толстяк испустил смешок. – А с теми, ну, с которыми встречался, у тебя было... это, ну... – Он заулыбался, начал подмигивать.

Прилипала затаил дыхание, прислушивался. А я раскраснелся, словно не с друзьями болтал, а с родителями, которым вздумалось вдруг поинтересоваться моим половым созреванием.

– Нет, – наконец выдавил я.

На пустыре разговоры закончились. Мы прислушивались к каждому шороху и осматривались по сторонам, словно вломились в усадьбу полоумного старика, который спит в обнимку с двустволкой. Мы передвигались под ветвями деревьев, пригнувшись чуть ли не к самой земле. В темноте можно было разглядеть только траву по колено под ногами и неясные образы. Кусты походили на человеческие фигуры, ветер делал их живыми. Дважды я был уверен, могу поклясться, что на самом деле видел человека, который тут же исчезал, словно спешил спрятаться от моих глаз. Мы прислушивались, но никаких шагов или шепота – шелест листьев и, приглушенная расстоянием, собачья брехня.

Около нашего тайника копался бездомный, и это не очередная проделка воображения – затяжной кашель рассеял всякие сомнения. Мы подобрались ближе, место точно было наше, ошибки никакой. И бездомный явно заинтересован кустами с нашим добром. Луна разогнала облака и наполнила призрачным светом полянку. Я отчетливо увидел небритого мужчину в темном ватнике, тут и там из дыр выглядывали куски ваты; легкий ветерок принес запах давно немытого тела.

– Бери, пойдет, – произнес он сиплым голосом.

– Ща подам, их тут два, – ответил голос из кустов.

Кусты раздвинулись, послышался треск материи. После потока матерщины на свет вышел еще один мужчина. Он бросил наши железные стульчики без сидений на землю и принялся рассматривать разодранный рукав темно-желтой курточки. Первый хрипло рассмеялся, задрав бородатую рожу к небу, и чуть не свалился с ног. Второй что-то ответил и тоже захохотал.

– Пойдем отсюда, пока они нас не заметили, – прошептал Прилипала.

– Да, сваливаем, – согласился Толстяк.

Мы начали пятиться, не отрывая взглядов от двух хохочущих пьяных бездомных под луной. У меня за спиной кто-то коротко вскрикнул. Я обернулся: Толстяк лежал на боку, выгибая спину. Бездомные услышали его и, обменявшись взглядами, неуверенно направились к нам. Они медленно обходили скрывавшие нас кусты. Толстяк продолжал лежать, хватаясь рукой за спину. Деваться было некуда, я тянул до последнего, надеялся, что они вот-вот остановятся, почешут затылки и уберутся, но ни черта подобного, поэтому я громко и пронзительно заорал, женским голосом. Желтая курточка отскочил назад, запутался в траве и рухнул на задницу. Второй зацепился за него и тоже оказался на земле. Они вскочили и унесли ноги.

– Ты как, можешь идти? – спросил я Толстяка.

Он кивнул. Крис помог мне поднять его на ноги. Мы собирались двинуться прочь.

– Давайте заберем, – шепнул Толстяк.

– Но как ты... – начал я, но Толстяк меня перебил: – Я смогу что-то взять. Стулья, они ведь легкие, нагрузки на спину не будет.

Я взял рулон брезента. Крис схватил складные ножки столика и пластиковое кресло. Прилипала – автомобильное сиденье, уложив на него два листа ДВП.

– Да брось ты это чертово ведро, уходим, – сказал Прилипала Толстяку, который пытался приткнуть его к стульям.

За нами вроде бы никто не следил, но перестать оборачиваться было не так-то просто, невзирая на приличное расстояние от свалки. Паранойя поостыла, когда мы добрались до одинокого фонарного столба среди домов на перекресте. В радиусе видимости не было ни души, мы перебежали освещенный участок и вновь нырнули в темноту.

До домика добрались за пятнадцать минут, и никто вроде бы не видел, что мы тут тащим.

– Как спина? – спросил Прилипала, когда мы расселись на добытых трофеях.

– Вроде бы немного легче. Повезло, что ударился не позвоночником, – ответил Толстяк.

– А ты, ты чего так заорал? – спросил меня Прилипала, расплываясь в улыбке.

– Штанишки не намочил? – подзадорил Толстяк.

– Если б не я, то намочили бы штанишки вы.

Крыша была готова через три часа. Мы расположили секции забора, постелили брезент, укрыли землей и сверху набросали травы.

Домой я попал около часу ночи. Свет нигде не горел, но входная дверь оказалась не запертой. Я разулся в прихожей, тихо прокрался в свою комнату и включил настольную лампу. Свет разбудил мать, которая спала на моей кровати.

– Наконец-то, – зло сказало она, протирая глаза. – И где тебя носило?

– Нигде, – тихо ответил я.

– Ты время вообще видел? Где ты был?

– Гулял.

– Гулял, – повторила она. – Я тебе погуляю.

Она вскочила, схватила меня за шиворот и бросила на кровать. На столе почему-то лежал кожаный ремень отца, который тут же очутился у нее в руках. От нее несло спиртным. В глазах читалась бесконечная ненависть.

– Я покажу тебе! – Ремень хлестнул меня по ногам.

– Ты что делаешь? – закричал я.

– Я тебе покажу, что я делаю! – Она целилась по корпусу, но я вовремя отскочил к стенке.

Меня переполняла обида и слепая ярость. Я спрыгнул с кровати, вырвал у нее из рук ремень и вытолкал ее из комнаты. Она сопротивлялась, кричала на меня, грозила выгнать из дому. Но мне было плевать. Я буквально вышвырнул ее из комнаты и запер дверь. Мне хотелось расплакаться и в то же время разнести свою комнату. Но ни того, ни другого я делать не стал. Из-за двери послышались тихие всхлипы, потом она зарыдала, причитая: “Вырастила чудовище... неблагодарный... не любит...”.

Не знаю, сколько еще она сидела в коридоре. Я сразу же забрался в кровать и накрылся с головой одеялом, чтобы ничего не слышать и не видеть. Уснул почти сразу. Бездомные нас все-таки сцапали и отоварили по полной. Ребят убили, а я бежал не быстрее улитки, так что меня нагнали, и пришлось с ними драться. Желтая курточка достал нож, осклабился, и только тогда я проснулся.

Глава шестая

Я вскочил с кровати, увидев на часах без десяти восемь. Будильника я не слышал. А мать, если и будила меня (в чем я сильно сомневаюсь после вчерашнего), то я, скорее всего, пообещал встать через пять минут и проспал целых сорок.

 На завтрак времени не оставалось. Ни на что не оставалось. Я оделся по дороге в ванную. Почистил на скорую руку зубы – необязательная процедура, но я, кажется, все-таки влюбился в одну девчонку с класса, поэтому должен быть готов ко всему. Посмотрелся в зеркало, задумался на секунду, какого черта так переживаю из-за опоздания в школу. Решил обязательно поразмышлять над этим как-нибудь потом.

Прилипала, видимо, тоже проспал, потому что на углу его не было. Что ж, я пожал плечами и побежал в школу.

В класс я влетел перед учителем. Прилипала сидел за партой весь красный и вспотевший, обмахивался тетрадью.

– Ты чем это занимался? – спросил я, когда мы поприветствовали учителя, и он разрешил нам сесть.

– Ай, потом, – отмахнулся он.

Минуты тянулись мучительно долго. Я давно не слушал болтовню историка. Мое внимание привлекала первая парта у окна. Она внимательно слушала учителя, изредка отбрасывала, непослушные волосы с плеч. Никогда не переваривал рыжих, должен признаться. В том числе и парней. Нервные они, что не скажи – сразу грубят, норовят побыстрее отделаться от тебя. Наверное, в них генетически заложено ожидать насмешек и издевок от каждого встречного. В школьные годы уж точно. Вероятнее всего, я и влюбился в нее из жалости. Смотришь иной раз, как она хмурит брови, сыпет колкостями в ответ, сидит потом, дуется, накручивает на палец темные локоны. Ну и как тут не влюбиться?

Интереснейшие факты о скульптуре и живописи восемнадцатого века были прерваны нашей классной. Она скромненько зашла, тихонько постучавшись, сделала небольшое объявление, точнее напоминание: кто-то умер из учителей, поэтому последнего урока не будет. Весь класс разом радостно загудел. Историк шикнул, призывая к тишине и благоразумию, но прозвенел звонок на перемену, и всем стало плевать.

Больше половины парней вышли в коридор. Девчонки сидели на местах, готовясь к следующему уроку.

– Соскучился? – Я думал, обращаются ко мне, но Прилипала тут же ответил: – Отвали.

Двое парней теснили его, не давая подняться.

– На чем мы там остановились? – спросил один, в черных спортивных штанах и серой футболке, после чего выписал Прилипале подзатыльник.

Я сидел, пытаясь не смотреть в их сторону. Делал вид, что ищу что-то в портфеле. Как же я ненавидел себя за трусость.

– Посмотрим, что у тебя тут, – сказал другой, потянувшись к портфелю Прилипалы.

Прилипала отреагировал мгновенно: вскочил, отталкивая любопытствующие руки, но портфель ускользнул от него.

 – Слышишь, цыган, отдай! – закричал Прилипала.

Смуглый парень застыл на доли секунды, словно не ожидал услышать подобного от ботаника. Он провел ладонью по коротким волосам, улыбнулся, кивая, и правой рукой влепил звонкую пощечину. Прилипала свалился на меня. Он вскочил и набросился на обидчика, свалил его на пол, начал кормить ударами, которые, в большинстве своем, попадали по рукам, прикрывающегося парня. Смуглый пытался встать, одновременно уворачиваясь от дождя кулаков, из-за чего Прилипала несколько раз от души приложился к полу. Ослепленный яростью, боли он чувствовал. Он приправлял каждый удар “сукиным сыном”, и останавливаться был не намерен. Парень в спортивках смотрел, приоткрыв рот и не двигался. Когда его дружок начал пропускать слишком много ударов через ослабевший блок, он врезал Прилипале по лицу ногой, словно пнул футбольный мяч. Прилипала слетел на пол, схватился за нос, сквозь пальцы просачивалась кровь.

Я не представлял, что собираюсь сделать, просто сорвался с места. Такой вопиющей несправедливости и гнусной подлости я попросту не ожидал, поэтому набросился на парня в спортивках в порыве затмевающей разум злости. Мы завалились на парту, он прижимал мою голову к груди и бил коленом в живот, промахнулся несколько раз и угодил чуть ниже, отчего я только сильнее завелся. Я ничего не видел, но бил, вкладывался в каждый удар, иногда чувствовал под кулаком крышку парты, но чаще – его мягкие бока. Парни скандировали “бей! бей! бей!”. Девчонки визгливо призывали нас остановиться. На спину мне обрушивались тяжелые удары Смуглого, но я не мог вырваться, чтобы на них ответить. В класс влетела учительница и, наконец, все закончилось.

Меня трясло от обиды и злости. Адреналин бурлил в крови. Я пытался контролировать дрожь в голосе, объясняя классной, что произошло. У этих подонков была своя версия. Учительница сохраняла беспристрастный вид, но по глазам было видно, что ни черта она им не верит. Видимо, эти подлецы и раньше создавали много проблем. Ей пришлось спросить у всего класса, как все было. Ученики отмалчивались, ковыряли ногтями парты, смотрели в окна, на линолеум, друг на друга – лишь бы не в глаза учительнице.

Только рыжая, моя рыжая, вывалила всю правду. Господи, я видел ее негодование, когда она, поджав губы, стрельнула глазками в учеников. Как же в этот миг она была прекрасна. Я хотел поцеловать ее в тот же момент, но она на меня даже не смотрела. И вообще, почему я так уверен, что она сдала этих придурков не во имя справедливости, например, а чтобы спасти меня? Самонадеянный болван.

Я просил классную не звонить матери, ведь не я затеял драку. Она внимательно слушала, затем положила руку мне на плечо.

– Хороший ты мальчик, – сказала она. – Но давай впредь договоримся, что любой конфликт можно разрешить, не размахивая кулаками.

– Но ведь они же... – начал я.

– Это касается и их, – продолжила она. – А с ними у меня будет отдельный разговор в присутствии их родителей и директора школы.

Я промолчал. Вечно эти взрослые заладят свое. Как будто уместно “мирное решение конфликта”, когда твоего друга уже избивают.

Тех подонков на следующих уроках не было, чему я в душе радовался: запал поутих, им бы не составило труда вздуть меня. Я знал, что рано или поздно они вернутся, и тогда... Все эти мелкие, наглые тупицы мстительны. Трусливы и мстительны. Уж я уверен, что припрут нас где-нибудь целой толпой.

***

– Что думаешь делать? – спросил меня Прилипала после уроков.

– Есть предложение? – поинтересовался я.

– Криса сегодня опять в школе не было. – Прилипала выжидающе смотрел.

– Ты же говорил, что у него какие-то проблемы дома, – напомнил я.

– Это я так думаю. Он ведь ничего не рассказывает, а ты ходи, волнуйся, думай, серьезное что-то случилось или ерунда какая. Но все равно, как бы там ни было, он зачастил с прогулами.

– Хорошо, давай проведаем.

По дороге мы только и вспоминали лучшие моменты драки. Делились эмоциями, хвастались ссадинами и сбитыми костяшками. Прилипала недоумевал, как остались целы диоптрии. И это действительно было удивительным, учитывая удар ногой в нос. Он раньше не дрался вот так, по-серьезному. Всегда стремился “решать конфликт мирно”, с помощью переговоров. На переговоры, однако, было мало похоже. Его задевали, а он повторял свое “отвали” да “иди к черту”.

– Но сегодня у тебя буквально сорвало крышу, – заметил я.

– Они могли увидеть мои комиксы, понимаешь? – спросил Прилипала.

– Ну и что?

– А то.

– Странный ты.

Они все были соседями, можно сказать. Прилипала с Толстяком жили в доме около школы, а Крис – в доме напротив. Мы долго терлись у подъезда, ожидая, пока кто-то войдет или выйдет, ругали домофоны. Через минут пять со стороны остановки подошла старушка. Мы помогли ей забросить две тяжеленные клетчатые сумки в лифт, которые она каким-то чудом тащила в одиночку, а сами побежали лестницей.

Дверь никто не открывал. Прилипала нажимал и нажимал кнопку звонка, прислушиваясь, когда тот затихал.

– Да может, его дома нет? – не выдержал я.

– Где ему еще быть? – отмахнулся Прилипала и нажал кнопку.

Птичье щебетание не прекращалось минуты две.

– Убирайтесь, – послышалось из квартиры.

– Открывай, – приказал Прилипала, на что получил тот же ответ. – Открывай эту чертову дверь или я надеру тебе задницу! – прокричал Прилипала. – Поверь мне, я могу.

Молчание. Крис словно обдумывал услышанное. Щелкнул замок, дверь со скрипом отворилась. Крис посмотрел на нас и, пошатываясь, побрел в комнату. Мы проследовали за ним. В нос ударил перегар. У кровати валялась пустая пивная булка, на столике у окна стояли еще одна. Крис забрался на верхний ярус кровати и улегся лицом к стене.

– Ты что, надрался? – спросил Прилипала, словно не мог поверить своим глазам.

Крис не ответил, придвинулся ближе к стенке, когда Прилипала попытался его развернуть.

– Что происходит? – настаивал он. – Ты можешь не быть таким мудаком и все рассказать?

– Чего тебе надо? – тихо спросил Крис.

– Что случилось?

– Ничего.

– То есть, ты просто напился?

– Ага.

– Дерьмо! Опять он за свое. А ну, давай выкладывай, что, дери его, произошло?

– У меня когнитивный диссонанс, иди к черту.

– Посмотрите на него! – воскликнул Прилипала. Он начал трясти кровать. Когда Крис никак не отреагировал, то схватил его за ногу и почти стянул на пол. Крис сел, уставившись на него сверху покрасневшими глазами.

– Я спал, – сказал он.

– Чего тебя в школе не было? – спросил Прилипала.

– Спал, – ответил Крис.

– Почему?

– Иди ты.

– Черт бы тебя побрал, – прошептал Прилипала. – Черт бы тебя побрал!

– Может, нам лучше уйти, – вмешался я.

– Да, идем. Пусть делает, что хочет. Как будто мне больше заняться нечем.

Прилипала бормотал что-то себе под нос, пока мы спускались. На улице его попустило.

– Чего ты так переживаешь? – спросил я. – Ничего с ним не случилось. Живой.

– Он мудак, понимаешь? Посмотрите, у меня проблемы, но вам я ничего не скажу. Я – мужик, поэтому напьюсь и буду плакать в подушку.

– Ну, если не хочет он говорить, что поделать-то?

– Он мой друг, а друзья должны, понимаешь? Должны всем делиться.

– Ты говорил, что он никогда ничего не рассказывает.

– Это меня и выводит. Ведет себя, словно мы просто соседи. А завтра придет, главное, как ни в чем не бывало.

Прилипала вызвонил Толстяка. Он вышел через пять минут, говорит, оторвали от рассказа. Он как раз дописывал концовку.

– Что это у тебя с губой? – спросил он у Прилипалы.

– Подрался, – ответил тот, с каплей гордости в голосе.

– Да ты что! – воскликнул Толстяк. – Выкладывай.

Прилипала начал рассказывать. Я поправлял и дополнял, где было нужно. Боялся, что он вспомнит начало, как я сидел, пытаясь не замечать происходящего. Боялся, что расскажет Толстяку, а тот, в свою очередь, Крису. В итоге меня попрут из компании. У них ведь стоят друг за друга, а я, шантрапа такой, никому и даром не нужен.

Но ничего такого не произошло. Я засомневался, а видел ли Прилипала вообще что-нибудь.

– На “ютьюбе” уже есть? – поинтересовался Толстяк. – Все бы отдал, чтобы увидеть, как вы разделались с цыганом.

– Да он разве цыган? – спросил я.

– Не-а, просто он сильно бесится, когда его так называют, – ответил Толстяк. – Ладно, черт с ним. Как насчет пятницы, сходим? Спина уже не болит, можно и подвигаться.

– Куда это? – спросил Прилипала.

Я тоже не понял, о чем он.

– Да вы шутите, что ли? Этот-то еще ладно, стекла могли запотеть, поэтому не увидел, но ты куда смотрел? В школе же на входной двери висит трехметровое объявление.

– И прямо-таки трехметровое?

– Почти. – Толстяк выжидающе смотрел на нас, но потом понял, что мы действительно не знаем, о чем он тут толкует. – Дискотека в школе. В пятницу. Идем?

Глава седьмая

К вечеру четверга мы обустроили домик. Толстяк спер у бабули ключи от гаража, в чем до последнего отказывался нам признаваться. Никто не сомневался, что бабуля вряд ли добровольно отдала бы два дивана (которые пылились там со времен перестройки) гнить в какой-то домик, откуда их могут спереть. Вариант поступить правильно и попросить разрешения Толстяк даже не рассматривал из-за сильного желания овладеть сокровищами.

Толстяк то и дело убеждал нас, что бабуля не схватится за сердце, когда обнаружит пропажу: диваны ветхие, никакой семейной ценности не представляют, их, быть может, давно уже мыши погрызли, а клопы обосновали свою цивилизацию, да и плесень свое дело знает. Но диванчики оказались в довольно приличном состоянии, разве что требовалось хорошенько пройтись пылесосом по пыльной обивке.

– А если бабуля все-таки узнает? – спросил Прилипала. – Она ж тебя убьет, серьезно.

– Никогда она не узнает. Ты посмотри, сколько паутины – она сюда дорогу забыла, – сказал Толстяк.

Чтобы затащить диваны (ночью, конечно же) пришлось снимать крышу. Потом заново засыпать землей, укрывать травой. Но дело того стоило, однозначно.

Голые бетонные стены обклеили плакатами C.C. Catch, ABBA, Metallica, AC/DC, KISS, страницами древнего плейбоя и фотографиями девушек из журналов мод. Гараж Толстяка был находкой для любителей старины. Там же мы нашли керосиновую лампу без горючего, ящик с разнообразными свечками, небольшую деревянную лестницу, которая значительно упрощала вход и выход из домика.

Толстяк говорит, что все это принадлежало его родителям. А так как они лет пять сюда не заглядывали, то полноправным хозяином стал он. Говорит, “шляются по своим заграницам, а столько добра в крысиное дерьмо превращается”.

Устроились мы действительно неплохо. Чтобы сказать “идеально”, не хватало нормального освещения. Деньги, которые мы еще черт знает когда собрали, ушли на навесной замок и щеколду. Толстяк настаивал запираться изнутри, по непонятно каким причинам. Он хотел еще сделать видеонаблюдение, купить дизельный генератор, чтобы-таки поставить холодильник, и притащить ноутбук, и освещение хорошее, и электрочайник, и... И его даже не смущала абсолютная незащищенность нашего домика. Он говорил, что в ста метрах от дороги мы можем чувствовать себя в полной безопасности, дескать, никто тут, по кустам, бродить не будет. В этом, конечно, мы с ним были согласны. Как и с тем, что только законный хозяин этих стен сможет нас обнаружить и выгнать взашей. Или кто-то купит участок под строительство дома. Но это все в будущем, маловероятном и отдаленном, а пока что нечего волноваться о такой ерунде.

Вечером (в домике и так постоянно стояла кромешная тьма) разожгли несколько свечей. Одну Толстяк взял себе – он закончил свое творение и собирался представить его нам. Диванчики стояли под стенами друг напротив друга. Мы втроем сидели на одном, перед нами – Толстяк, который начал читать вслух.



АД

 Он увидел белый свет: крохотная точка увеличивалась, приближалась, но невозможно было определить, он движется к ней или она к нему. Вокруг царила густая темнота, он буквально чувствовал, как она обволакивает... чувствовал кожей? У него нет кожи, нет и тела. Он теперь – разум, душа, отбывающая в иной мир.

Времени здесь не существовало, поэтому он не мог определить, сколько прошло, прежде чем едва заметная точка превратилась в огромный прямоугольник прямо перед его носом. Врата в рай, подумалось ему.

И мысль эта уплыла, оставив после себя неясный след. Он не мог вспомнить, о чем думал минуту назад и думал ли вообще. Яркий свет ослеплял. Укрыться от него не было возможности. Руки, если они у него были, не слушались, веки – тоже. Сияние начало постепенно меркнуть, глаза постепенно привыкли.

Прямоугольник на миг погас, а потом начал показывать кадры из его жизни. Он узнал восьмилетнего мальчишку – себя. Мальчик вышел из старого деревенского домика в заросший высоким бурьяном двор, прошел мимо колодца, бросив камешек в бесконечную темноту, сосчитал до трех и удовлетворительно кивнул, когда слабый всплеск донесся до его ушей. Размахивая кривой палкой, подошел к будке, поприветствовал старую кудлатую суку, которая лежала в пыли и наблюдала за резвящимися щенками. Он взял одного на руки – коричневый подлец тянулся к нему мордашкой, чтобы облизать. Старая псина подняла морду, когда мальчик унес ее детеныша туда, где она не могла его видеть – за сарай. Мальчик осмотрел щенка, и решил, что он готов. “Сидеть!” – крикнул он, но щенок только завилял хвостом и уставился на человека своими глупыми глазами.

Человек еще раз что-то громко прокричал, а потом произошло совсем непонятное: палка, с которой он должен был играть, причинила ему боль. Щенок ничего не понимал.

Мальчик повторил приказ, он начинал беситься от беспросветной тупости щенка, нервы уже не выдерживали, поэтому он ударил его, несильно. Как же он разозлился, когда щенок не выполнил приказ, не сел, а заскулил и начал жаться к земле. Мальчик не слышал лая собаки, которая пыталась порвать цепь, чтобы помочь, чтобы спасти своего щенка. Мальчик так же ничего и не видел, кроме мелкого паршивца, который не хочет выполнять его команду. Он выпустил палку из руки, только когда щенок перестал скулить, только когда он понял, что натворил. Тогда он заплакал, а потом зарыдал.

Сейчас ему было стыдно, как и тогда. А через мгновенье он уже не помнил, что только что видел на экране.

Он смог оторваться и посмотреть вокруг. Кинотеатр. Небольшой кинотеатр. Он сидит в центре зала, а вокруг него все его друзья и родственники, все его знакомые. Были и школьные учителя, и одноклассники, и коллеги по работе. Все. Те, кто был ему ближе всего, сидели рядом. Лица выражали удивление, некоторые приоткрыли рты и держали руки на сердце. Когда изображение исчезло, все они, сотни людей, посмотрели на него. Их взгляды прожигали насквозь. Ему хотелось провалиться сквозь землю, да только никакой земли не было. Мать начала плакать прямо у него под боком, отец, по другую сторону, качал головой. Лица друзей выражали неподдельный ужас. Все остальные осуждающе качали головами.

Мгновение, и все закончилось. Все забылось, будто и не показывали на экране ничего. Но тот факт, что в зале сидели люди никуда не делся.

 Следующие кадры вызвали массу негодования. По залу прокатилась волна вздохов. Ему восемнадцать. Вечеринка на даче. Точнее, ее кульминация. Все закрылись по комнатам с девчонками, только он, его брат и какой-то парень теснились на одной кровати в одиночестве. Парень никак не мог уснуть в такой тесноте, поэтому пошел искать местечко получше. Он дремал, пьяный, как никогда ранее. Внезапно на его заднице оказалась рука. Он притворился, что спит, ему было интересно, что брат задумал. Не успел он опомниться, как его уже насиловали. Он не стал кричать – ему понравилось.

Мать вновь заплакала, отец покачал головой. Все присутствующие выразили свои эмоции точь в точь, как в предыдущий раз.

На экране мелькали сотни, если не тысячи, его самых постыдных поступков. Зрители вновь и вновь удивлялись. Ему вновь и вновь становилось стыдно. К этому невозможно было привыкнуть. Это забывалось, притупливалось при переходе к другой истории из его жизни.

Стол в его комнате. Бутылка виски и пистолет, который он уже не первый раз направляет себе в голову. В бутылке осталось немного алкоголя, который он одним глотком заливает внутрь. Дуло у виска. На лице – полное безразличие. Выстрел.

Он увидел белый свет: крохотная точка увеличивалась, приближалась, но невозможно было определить, он движется к ней или она...



Толстяк к концу рассказа раскраснелся. После последнего абзаца наиграно выдохнул и протер лоб тыльной стороной ладони. Мы смотрели на него, он – на нас. Я не знал, что сказать, немного пораженный его концепцией. Не то чтобы я много делал постыдного, но все же были некоторые вещи, которые присутствуют в жизни каждого и свершаются за закрытыми дверьми не просто так.

– И это, по-твоему, ад? – тихо спросил Прилипала лишь бы нарушить молчание.

– Вроде того, – неуверенно ответил Толстяк. – Так вам... Понравилось, ну, я имею в виду сам рассказ?

– Честно сказать, я немного шокирован, – произнес я. Парни закивали, соглашаясь со мной.

– Ну, отлично, – чуть ли не прошептал Толстяк. – Главное, не оставить читателя равнодушным.

Мы понижали голос, хотя какая-либо рациональная причина на то отсутствовала. В тусклом свете свечей, после рассказа об аде, громкие разговоры казались кощунством.

– Намного лучше твоего рассказа о лифте, – сказал Прилипала.

– А о чем он? – поинтересовался я.

– Дурацкая история! – воскликнул Толстяк, отчего мы подскочили. Он заулыбался и начал с упоением рассказывать: – Четыре человека оказываются заперты в лифте. Один умирает почти сразу, потому что потерял ингалятор. Время идет, ночь, все дела. Второй мужик, пока остальные спят, наделал в пакет и спрятал его возле трупа. Парень, который сразу показался всем немного не в себе, думает, что это покойник обделался (вонь мерзкая – дышать невозможно), потом все-таки находит пакет с сюрпризом и сходит с ума, можно сказать. Экскременты летят провинившемуся в лицо, дерьмо повсюду. Он достает пистолет и сносит ему голову. Жена того, умершего, остается с ним один на один. Конечно же, он пользуется ситуацией, а потом пристреливает ее. Когда его приступ проходит, он понимает, что наделал дел. Подносит пистолет к своей голове, нажимает на курок и “клац” – патронов нет. Он сидит себе, словно в трансе, и таким его находит полиция.

– Я говорил, он сумасшедший, – рассмеялся Прилипала. – Никто такую чушь читать не будет.

– Как бы не так. – Толстяк поднял указательный палец. – Даже на “Коров” Стокоу нашлись читатели, а это, скажу я вам, не самая приятная книжонка.

– Что-то я про такую не слышал, – заметил Прилипала.

– За своими комиксами ты ничего не слышишь, – отмахнулся Толстяк.

Проторчали до поздней ночи. Разговаривали о школе, о жизни. Крис, оказывается, неплохо владеет “фотошопом”. Обещал сбросить постер “Взвешенные и счастливые” с Толстяком, обнимающим тренеров. Никто не удивился, когда я сказал, что у меня нет страницы в соцсети, да и компьютера никакого тоже нет. Хотя, признаюсь, я ожидал совершенно другой реакции. Да, ждал, что они разом затихнут, начнут переглядываться, переваривая услышанное, потом захохочут, указывая на меня пальцами. Я всегда ожидаю удара в спину, даже от знакомых, которые относятся ко мне хорошо. Уж не знаю, почему так, и не берусь даже предположить, что должны делать окружающие, чтобы я чувствовал себя комфортно. Но вместо смеха на меня навалилось молчаливое понимание. Крис пообещал распечатать картинку, или показать, если мне случится как-нибудь побывать у него дома.

Они были необычными, могли говорить обо всем на свете, откровенничать, не краснея, и никто никого не осуждал. Вдохновившись этой непринужденностью, с которой рассказывались очередные истории, я сам чуть не дал слабину. Крис как раз рассказал, что одноклассники прозвали его в честь какого-то мультяшного персонажа, потому что он (точнее его таким считали) тупой, молчаливый и на каждый вопрос отвечает вопросом, протягивая “что-о-о?”. На том их сходство и заканчивается: Крис брюнет, в отличие от персонажа-блондина, и не страдает лишним весом. Но много ли надо детям, чтобы дать прозвище? Достаточно однажды прийти в школу с пятном от майонеза где-то возле ширинки, чтобы тебя прозвали дрочилой на последующие несколько лет.

И, пораженный его открытостью, я уже открыл рот, чтобы растрепать все о своих чувствах к девчонке, но не смог, несмотря на все, я боялся, что меня высмеют.

Завтра они сами все узнают. Пусть так. Только бы не сегодня, не прямо в эту секунду.

Глава восьмая

Прилипала до последнего отказывался “прожигать время впустую под грохот, который они называют музыкой”. Толстяку удалось уговорить его “вылезть из своей дыры и приобщиться к культурному мероприятию, пусть это и не светский раут, к коим его комильфотное Превосходительство привыкло”. Крис не проявлял избыточного интереса, но и отказываться не стал. Я напускал на себя как можно больше безразличия. Силой меня туда не затащили бы, если б я знал только, что ее там не будет. Я подслушал в классе ее болтовню с подружками, когда они обсуждали предстоящий вечер. Она горела желанием пойти, поэтому загорелся и я. Конечно, пойти на дискотеку – это пустяк, раз плюнуть, но пойти туда, чтобы познакомиться с девчонкой, совершенно другое дело. Если тебе чего-то сильно хочется, но ты боишься налажать – иди и лажай по полной. Это куда лучше, чем потом жалеть и убиваться, обзывая себя трусом. Так я решил.

Никогда в своей жизни я не торчал так долго у зеркала. Сто раз, кажется, осматривал волосы – еще месяц назад стоило бы постричься. Вглядывался в темные полукруги под глазами, трогал их, словно они могли исчезнуть от моих прикосновений. Дважды почистил зубы – одного раза показалось мало. Бесконечно долго подбирал футболку: все казались какими-то изношенными или растянутыми, а в некоторых я выглядел совсем как идиот. Остановился на черной. Именно в ней меня впервые поцеловали – прекрасная сестрица бывшей классной руководительницы. Эта футболка автоматически приобрела статус “счастливой”. Под черные шорты с зелеными полосками по бокам она смотрелась неплохо. Выглядел я хорошо, довольно улыбающийся паренек в зеркале это подтверждал. Я зарылся пальцами в волосы, провел рукой к затылку, и вновь начал наводить на голове порядок, мысленно обзывая себя придурком. Обильно полил себя отцовским парфюмом и решил, что готов.

Около магазинчика – наше обычное место встречи – меня ждали парни. Крис предложил “поднять настроение”. Прилипала и Толстяк замешкались, но все-таки согласились. Я недолго раздумывал над его предложением. С каждой минутой отбойный молоток у меня в груди начинал стучать все сильнее. Я сказал себе, что сегодня, как минимум, приглашу ее потанцевать и познакомлюсь. “Привет, крошка, давай потанцуем?”. Черт, ничего ведь сложного нету, просто не веди себя как придурок и все сложится. “Можно пригласить тебя?” Вроде бы лучше. Мне нужно произнести всего лишь три слова с правильной интонацией и разборчивой дикцией, желательно, не дрожащим голоском, а для этого было просто необходимо “приободриться”.

Парень лет двадцати, который шел к магазину, согласился нам помочь без ненужных вопросов. Через пять минут он вышел из двери с упаковкой яиц, подсолнечным маслом – для себя, и тремя бутылками пива – для нас. Толстяк с Прилипалой осушили одно на двоих, мы с Крисом, как бывалые, – по одному. Стало хуже, гораздо хуже. Уж и не знаю, почему. Вроде бы я должен был успокоиться и почувствовать себя увереннее, но ни черта подобного. Сказать, что никакой помощи не получил, не могу: пока мы болтали я начал замечать, что в голове образовалась пустота и в ней не было мыслей о предстоящем, но случайный взгляд на проходящих мимо девчонок, и я вновь теряю всякую уверенность в своих силах. Только и того. Но время идет, неумолимо приближая меня к неизбежному.

Хотелось плюнуть на эту затею и убежать домой, забраться в кровать и воображать, как бы прекрасно могли сложиться события, если бы я не отступил. Потом немного пожалеть себя, может быть, пустить скупую слезу, да и уснуть, чтобы с утра вновь начать страдать. Нет, ни за что. Хоть раз-то в жизни нужно набраться смелости и переступить, наконец, через комплексы.

Иди и лажай по полной.

– Нет, детка, так просто ты сегодня не отвертишься, первый танец подаришь мне, возражения не принимаются, – сказал Толстяк, подмигивая Прилипале.

– Пошел ты, – отмахнулся тот.

– “Нет” у девчонок значит “да”, где-то я слышал, так что заметано. А после того, милочка, как потрясем костями, я провожу тебя домой, но целовать на прощание не буду, если ты только того сама не захочешь.

– Да вы посмотрите на него! – воскликнул Прилипала. – Тебя что, развезло?

– Все под контролем, душка.

Парни и девчонки, отдельными группками по три-четыре человека, заняли все укромные местечка вблизи школьного крыльца. Девчонки поправляли волосы и любовались в карманные зеркальца; парни посмеивались над ними, а еще над ботаниками, которые набрались храбрости прийти на дискотеку – они стояли своей группой с четырех человек, рассеяно поглядывая на окружающих, одетые, все как один, в белую тенниску с бабочкой под черные брюки.

– Пришел салом потрясти, жирдяй? – послышалось за спиной.

Трое парней подошли к Толстяку, тот, что говорил, смахнул назад лезущие в глаза волосы. Его дружки стояли позади, самодовольно ухмылялись.

– Иди ты, баран, – не раздумывая, выпалил Толстяк.

– Ты страх потерял, мудак? – Паренек подошел вплотную, их лица разделяли считанные сантиметры. – Повтори, что сказал.

– Эй, забудь, пойдем.

Его свита с двух человек заметно нервничала. Все больше глаз смотрело на нас, ожидая заварушки, которая сделала бы этот вечер интереснее.

– Не помни рубашку, кретин, – отмахнулся он, сбрасывая с плеча руку, потом посмотрел в ту сторону, куда указывал его дружок, взглянул зло на Толстяка, отпихнул и поспешил убраться.

– Мальчики, у вас здесь все в порядке? – спросила подошедшая учительница.

– Лучше не бывает. Старый друг, давно не виделись, соскучился, пришлось целоваться, – ответил Толстяк.

– Господи, – произнесла учительница, то ли приняв его слова всерьез, то ли не оценив юмора.

Она ушла, поднялась по ступенькам и скрылась в здании школы.

– И кто это был? – спросил я.

– Не знаю, ничего у меня не ведет, – ответил Толстяк.

– Да блин, я не о ней.

– А, Баранов? Одноклассник. Пена изо рта идет, когда я случайно забываю последние буквы.

В школе заиграла музыка. Сквозь стены на улицу долетали лишь низкие частоты и приглушенный, едва уловимый мотив самой песни. На входе стоял старшеклассник, собирая деньги за вход. Подходила наша очередь. Я надеялся, что у меня неподходящий дресс-код и меня не пустят. Мне не особенно хотелось попасть туда, если там нет Рыжей. И если она там есть. Я идиот. Противоречу себе. Парень нас пропустил, и я сказал себе, что так, значит, предписано судьбой. В ином случае, я бы возвращался сейчас домой. Да, так и есть. Судьба.

Не знаю, что на меня нашло. Алкоголь ударил в голову, или светомузыка закружила голову, но я почувствовал себя раскованным. Посреди холла уже образовалась кучка танцующих, к ним понемногу присоединялись только что вошедшие. На нас внимания никто не обращал. От настроения Толстяка, который четверть часа назад показывал нам новые движения, не осталось и толики того энтузиазма.

Мы подошли к окну и оперлись задницами на подоконник, поглядывали на танцующих, обменивались мнением об играющей песне, рассматривали и комментировали движения девчонок. Вход в здание находился на периферии, я видел каждого, кто открывал дверь и вваливался внутрь. Ее не было.

Заиграла первая медленная песня. Парни приглашали девчонок. Некоторые девчонки – парней. Одна девчонка увела Криса. Толстяк напомнил Прилипале о своем обещании. Тот послал его к черту. Меня пробрало какое-то беспросветное уныние. Все эти парочки, обнимаются, кружатся, такие довольные, улыбающиеся. Я ощущал себя каким-то... неполноценным.

Некоторые парни частенько бегали в туалет по двое-трое. Среди них и Смуглый со своим дружком. У меня было плохое предчувствие. Конфликт с ними произошел неделю назад. У них имелось достаточно времени, чтобы нам отомстить, если они вообще собирались мстить. А в туалет они бегают не просто так. Сначала я, конечно, ни о чем таком и не подумал, но потом до меня дошло, что это не групповое недержание, а где-то там, может быть, припрятана бутылка с пойлом.

На периферии мелькнула открывающаяся дверь. Я автоматически перевел взгляд туда. Сердце пропустило несколько ударов: Рыжая с подругой вприпрыжку приближались к толпе. В волосах какие-то блестки, подведенные глаза, красная помада, желтая юбка с бантиком сзади на поясе, белая рубашка в черную точечку, летние туфельки на невысоком каблуке. Она танцевала напротив своей подруги, смеялась, сторонясь парней, которые делали попытки присоединиться к ней.

Я втайне радовался, что эти неудачники отшиваются один за другим.

– Ты кого там увидел? – прокричал мне на ухо Толстяк. Я непонимающе посмотрел на него.

– Рожа слишком довольная, – объяснил он.

Я отмахнулся. Начинался второй медленный танец. Я здорово вспотел, нашел глазами ее, но не сдвинулся с места. Она стояла в сторонке, двигалась в такт мелодии. В голове крутилось “сейчас или никогда, сейчас или... никогда”. Никогда. Я склонялся именно к этому, хотя нестерпимо хотел ощутить прикосновение ее пальчиков на моем плече, приобнять ее за талию и слегка прижаться.

“...иди и лажай по полной” – вспомнил я свое наставление.

И я пошел. Пересек половину холла, когда увидел, что ее ведет за ручку к танцующим парочкам Смуглый. Чтобы не выставить себя идиотом, который ни с того ни с сего меняет направление движения, я прошел оставшуюся половину, поглазел на аппаратуру, а потом неспешно, словно высматривал кого-то в толпе, зашагал под стенкой обратно к парням.

– Куда ходил? – спросил Толстяк.

Я пробормотал какую-то невразумительную чушь в ответ, не отрывая глаз от нее. От них. Он говорил ей на ушко и стремился обнять покрепче. Рыжая отстранялась. Ей он не нравился, это уж точно. Этот наглец еще и попытался ее поцеловать, когда песня закончилась, но она комично отклонилась, прикрывая губы пальцами. Я ликовал – не доставайся же ты никому. Только это еще ни черта не значило. Может, она отшила одного парня, только потому, что ей нравится другой. Не знаю. Я вообще не хотел думать ни о чем таком. Особенно сейчас, когда у меня есть возможность наладить с ней контакт, из одноклассника, с которым она иногда здоровается, превратиться во что-то большее.

Крис опять танцевал с той девчонкой. Он присоединился к нам и предложил свалить домой. Ребята согласились и неторопливо двинулись к выходу, даже не спросив меня.

– Эй, постойте, – крикнул я и подбежал к ним.

Мне была необходима их поддержка, поэтому мы вышли на улицу, и я вывалил все без прикрас. О своей нерешительности, о том, как сильно она мне нравится и все такое. Они выслушали, слегка улыбаясь, и дали мне еще один шанс.

– Следующий танец твой, мужик, – сказал Толстяк. – Если ты и его профилонишь...

– Понял. Да я и сам себя убью, – согласился я.

Пятнадцать минут динамики извергали некое подобие музыки. Все это время я держал ее в фокусе, следил за передвижениями Смуглого – он продолжал курсировать в туалет и обратно. Но вот без всякого предупреждения заиграла “Apologize” и у меня мурашки пошли по коже. На мгновение я растерялся – слишком уж резко сменились песни, – а потом почувствовал невероятную уверенность в себе. Парни подгоняли. И я пошел. Будь что будет. Она стояла на том же месте, так же само двигалась, только теперь рядом с ней была еще подружка. Мне плевать. Я думал о внешнем виде, о запахе изо рта, о походке и еще о десятке разных вещей, пока шел к ней. Перестал хмуриться, когда она посмотрела на меня. На ее лице... Черт, я не знаю, что выражало ее лицо. Не восторг и не отвращение уж точно. Хорошо спрятанный интерес, может быть.

– Потанцуем? – тихо спросил я, чуть наклонившись к ней, протягивая руку. Успел заглянуть в коридорчик, которым прогуливался Смуглый, прежде чем она ответила “давай”.

Я взял ее руку и повел на площадку к остальным парочкам. Осторожно обнял одной рукой. Начал неловко вилять тазом, пытаясь создать хоть какое-то подобие танца. В горле пересохло, сердце стучалось громче, чем бас из колонок. Она медленно раскачивалась, мне понадобилась некоторое время, чтобы привыкнуть к ее темпу. И тогда я почувствовал себя свободнее, уловил даже сладкий аромат ее духов, увидел театрально нахмуренное личико. Она смотрела на меня, словно спрашивая, какого черта ты смотришь на свои ноги, а не на меня. А когда мы встретились взглядами, она улыбнулась. Я забыл все слова, забыл, как говорить. Забыл, как дышать, увидев Смуглого, который провел ребром ладони по горлу. Его презрительная ухмылка, испепеляющий взгляд.

– Извини, мне нужно... – Я оставил ее и пошел к выходу.

И сразу же пожалел. Да, я бы мог танцевать дальше и налаживать сраный контакт, пока играет песня – никто бы мне не помешал. Но я струсил. После такого она меня и видеть не захочет, не то что разговаривать. Я не оборачивался, хотя так и подмывало посмотреть, не настигает ли меня Смуглый, но я мог встретиться с ней взглядом, а этого мне очень не хотелось.

Ребята выскочили на улицу сразу же после меня.

– Какого черта? – спросил Прилипала, догнав меня.

– Пошли домой, быстрее, – ответил я, не останавливаясь.

– Да что случилось? – воскликнул Толстяк.

– Эй, ну постой же. – Крис попытался остановить меня, но я сбросил его руку.

Мы завернули за угол здания, прошли несколько метров и знакомый мерзкий голос приказал “стоять”.

Бежать я не собирался. Это уже было ниже моего достоинства. Смуглый разминал шею и хрустел пальцами. Позади него трое парней выполняли то же самое. Они подошли. Смуглый презрительно взглянул на нашу компашку и плюнул мне под ноги.

– О-о-о, и ты здесь, сучка, – сказал он Прилипале. – Твое счастье, что я не убил тебя раньше.

– А что ж такое? – хмыкнул Прилипала.

– Закрой рот! – приказал Смуглый.

Прилипала побагровел и заиграл желваками, но первым ввязаться в драку не решился.

– Че ты там тужишься? Смотри, в штаны не наделай. Окей? Попуск ходячий.

– А ты чего молчишь, гнида? – Теперь он обращался ко мне. – Никто не смеет трогать мою телку.

– Она не твоя, – тихо произнес я.

– Чего ты там вякнул? А? Я не расслышал. – Смуглый взял меня за загривок и потянул к себе. – В глаза мне смотри!

Я поднял взгляд, заметил какое-то движение сзади. Вскрики. Двое парней уложили его дружков. Смуглый бросился к ним и сразу же оказался сбитым с ног. Один из парней навис над ним и ударил ладонью землю в миллиметре от головы Смуглого, тот вскрикнул и зажмурился. Парень посоветовал ему никогда больше не появляться радом с нами. Смуглый поднялся и молча пошел прочь. Его дружки последовали за ним.

Ни черта я не понимал. Парни, судя по лицам, тоже.

– Забыли попрощаться, – сказал один из наших спасителей. А потом они растворились во мраке.

Глава девятая

Я проснулся от тревожного ощущения, взглянул на часы – так и есть, проспал. После нашей ссоры мать меня больше не будила по утрам, а всякое общение, которое и раньше не выходило за пределы предложения-двух в день, сошло на нет.

Выходные протекли ужасно скучно. Прилипала помогал матери переклеивать обои, а Толстяк был полностью поглощен каким-то рассказом, который сегодня обещал прочитать. А Крис... Я не стал ему звонить. Даже если он и был свободен, то что нам вдвоем делать? Он такой же болтун, как и я – вставляет иногда реплики в разговор Прилипалы с Толстяком.

Опять эти пятничные события навалились тяжелым грузом на мое сознание. Возникло чувство безысходности оттого, что сегодня мне придется увидеться со Смуглым и его чертовым дружком, потом еще с Рыжей объясняться. Уж не знаю, чего мне хотелось меньше.

По коридору медленно прошаркал отец, через пару минут послышался слив унитаза. Он прошел на кухню, даже не заглянув ко мне. Я перевернулся на другой бок и закрыл глаза. Подушка начала вибрировать – Прилипала. Ну его к черту, я дождался, пока он перестанет звонить и засунул телефон обратно. Он названивал каждую перемену, а я все валялся и думал, как буду выкручиваться перед Рыжей. Те подонки особых волнений не вызывали – я хотя бы знал, чего от них ожидать. А вот что соврать Рыжей? Признаться-то я не мог, не хватало еще, чтобы она меня трусом считала. Хотя, я и поступил, как самый настоящий трус, но сейчас не об этом.

В начале четвертого урока Прилипала написал СМС, в котором призывал меня явиться на контрольную на пятом. Я написал “ок”. Легче было пойти и написать ее сейчас, чем потом бегать на пересдачу. Да и классная могла позвонить матери и спросить, чего это я не явился на контрольную, а это мне совсем уж ни к чему.

У меня был час, но я и не заметил, куда он подевался, так что приплелся в школу лишь к концу перемены. Прилипала сидел в коридоре на подоконнике напротив двери в класс, выглядывал меня.

– Ты чего это? – спросил он, когда я подошел.

– Не хотелось идти.

– Из-за Смуглого?

– Да нет.

– Ага, расскажи, – воскликнул Прилипала. – Но ты не волнуйся, ничего он тебе не сделает.

– Почему это? – Я удивился.

– Потому что в пятницу он хорошенько от нас отхватил.

– Ты вроде не сильно был пьян, что ты несешь?

– Все думают, что это наших рук дело.

– А...?

– А они этого не отрицают.

– Что за черт? – Я был в недоумении.

– Сам не знаю. Наверное, те парни.

– Как же нужно припугнуть, чтобы Смуглый на такое пошел?

Прилипала развел руками.

– Только ты никому не говори... Ну, как все было на самом деле.

– Я и не собирался.

– Я же вроде как крутой теперь, понимаешь?

Ни черта я не понимал. Между тем, из кабинета вышла классная. Я сразу же начал кашлять, сказал ей, что болею, но на контрольную решил прийти даже несмотря на ужасную температуру. Не знаю, поверила ли она, не уверен, что вообще меня услышала – как-то рассеянно кивнула и ушла.

Контрольная по алгебре заставила попотеть: чертова уйма примеров остались нетронутыми, остальные я с трудом решил, но не был уверен, что правильно. Черт с ними. Меня больше волновала Рыжая, наверное, это из-за нее я не смог ни черта решить. В класс я зашел по звонку, она мельком взглянула на меня, на уроке даже не оборачивалась, а по звонку быстренько собрала вещички и убралась восвояси. Такого поворота я не ожидал, хотя он был самым вероятным – теперь-то до меня, наконец, дошло. А я, болван, прокручивал в голове целую мелодраму, выяснение отношений, ссора, поцелуй, любовь.

– Ты бы поговорил с ней, – сказал Прилипала, проследив мой взгляд.

– Я думал, она спросит... – промямлил я.

– Что спросит? Куда ты убежал? Так она знает. Все знают, чего уж там, – ответил Прилипала, самодовольно улыбаясь.

Смуглый повел себя точно так же (глянул исподлобья, когда я вошел), разве что в его взгляде сквозило презрение, а не полное безразличие, как у Рыжей. На перемене он прошел мимо меня, толкнув, якобы случайно, плечом. На том и все.

Прилипала стал известным: в коридоре многие старшеклассники похлопывали его по плечу, называли красавцем – они, видимо, видели еще и видео нашей драки в классе. Я удостаивался лишь подмигиваний. Оно и не удивительно: я-то внешне похож на хулигана, а вот Прилипала – типичный заучка, и он, можно сказать, совершил подвиг.

– Ты вообще знаешь тех парней? – спросил я, когда мы вышли на улицу.

– Я не видел их лиц, темно ведь было.

– Ага, да и все так быстро произошло. Слушай, но ты не считаешь, что все это странно?

– Да, странно. И плевать, – воскликнул Прилипала. – Пообещай ничего не портить.

– Портить? – не понял я.

– Не болтать. Пообещай не болтать.

– А, это. Не собирался я никому ничего рассказывать, говорю тебе. Если на то пошло, то мне и рассказать-то некому, я ведь только-только перевелся в вашу школу.

– Ну да, в общем-то.

– А ты думаешь, они сами долго будут молчать?

– Не знаю. Слушай, хватит об этом. Сохраняем статус-кво, а там будет видно.

– Хорошо. – Я больше не стал мучить его расспросами, потому что он выглядел так, словно я хотел у него отобрать что-то ценное, возможно самое ценное, что было в его жизни.

– Сегодня ты к нам, или уже там встретимся? – Он продолжил, как ни в чем не бывало.

– К вам, – ответил я. – Один черт, дома делать нечего.

– В семь у магазина.

Дома, прямо с порога, я унюхал запах дыма. Быстро сбросил кроссовки и побежал на кухню. На сковороде шипела какая-то почерневшая дрянь. Отец появился, как только я выключил конфорку.

– Ты не мог присмотреть? – крикнул он.

– Я только из школы пришел.

– Что ты врешь?

– Я не вру.

– Твои кроссовки утром стояли на полочке. Никуда ты не ходил.

– Успел только на последний урок, – признался я. – Проспал.

– То есть, я виноватый? Да? Я не разбудил. Так?

– Нет, – тихо ответил я. – Я не то хотел сказать.

– Знаешь, мне насрать. Хочешь – не ходи вообще. Ты ломаешь свою жизнь, тебе потом бомжевать. В восемнадцать тебя в этом доме не будет. И на мамочку можешь не надеяться. Понятно?

– Понятно.

– А сейчас сходи в переулок. – Он вытащил из кармана шорт деньги и протянул мне. – Пол литра.

Я взял деньги и пошел. Меня там знают не один год, поэтому никаких проблем не возникло. Отдал бутылку отцу. Он разрешил оставить сдачу себе – подкупил, чтобы я ничего не говорил матери. Конечно, он ее ни во что не ставил, но такие вот мелочи, вроде этой, выдавали его страх оказаться вышвырнутым на улицу.

Пообедав, я завалился спать – неплохой способ отделаться от мыслей.

***

– Толстяк уже там. Сразу после школы пошел. Говорит, у бабули очередной приступ неконтролируемой заботы, – сказал Прилипала. – А в такой обстановке он писать не может.

Прежде чем свернуть с дороги к кустам, где находился домик, мы потоптались, оглядываясь по сторонам – никого. Толстяк пустил нас внутрь. На столике в первой комнате, где он писал в свете свечи, стояла “кола”, а возле нее половинка бутерброда.

– Непривычно тут писать, зато какая романтика, свечи, – говорит Толстяк. – Тихо, никто не дергает каждую секунду. Но, с другой стороны, не покидает ощущение, что кто-то свалится тебе на голову. Забредет, к примеру, какой-то паренек, дерьмо за собачонкой собирать, да и провалит крышу.

– Ты просто параноик, – сказал Прилипала.

– Так ты закончил свой рассказ? – спросил я.

– Да, вот, перечитываю.

Сверху послышались голоса. Старый забор, служивший нам крышей, скрипел. Мы смотрели вверх, пытаясь отследить направление движения там, наверху.

– Параноик, говоришь? – шепнул Толстяк.

На мгновение все затихло. А потом кто-то открыл крышку, которую мы забыли запереть. Внутрь влезли двое парней.

– Ни хрена себе тут у вас, – сказал один.

Его голос показался мне знакомым.

– Не хило устроились, – подтвердил второй.

Они побрели во вторую комнату, взяв со стола фонарик.

– Кто это? – шепнул Толстяк.

– Кажется, те двое, – ответил я. – Дискотека, Смуглый, драка. Ну?

– Охереть можно, у них тут диваны, – послышался голос с другой комнаты.

Мы стояли, переглядывались. Они закончили осмотр и вернулись к нам.

– Не рады гостям?

– Вы следили за нами? – то ли спросил, то ли констатировал Прилипала.

– Ну ты и сказанул, “следили”. – Паренек с непричесанными русыми волосами рассмеялся.

– На спуске за деревом есть местечко, которое с дороги не видно, – пояснил коротко стриженый брюнет. – Мы услышали вас и выглянули. Вы еще крутились на месте, словно кого-то потеряли.

– А потом проследили за нами, – сказал Прилипала.

– Да че ты такой дотошный? – спросил русоволосый.

– Успокойся ты, – остановил его второй. – Черт, ну вы устроились тут по высшему разряду.

Я задал вопрос, который висел в воздухе с самого начала:

– Вы же с дискотеки, те двое, что на улице, за углом? – Конечно же, я себя слышал, конечно же, слегка зарделся.

– О, теперь понятно, почему они так подозрительно на нас смотрят, – сказал брюнет своему дружку. – Они нас не узнали.

– Мы это, – подтвердил русой.

– А это что тут у вас? – Брюнет кивнул на стол, где лежала рукопись.

– Толстяк у нас писатель – его творение.

– Заткнись, Прилипала, – воскликнул Толстяк.

– Ничего себе, серьезно? – удивился брюнет.

– А он комиксы рисует, – сказал Толстяк.

Русый рассмеялся.

– Ну и клички у вас, самим не стыдно?

– Не начинай, нормальные кликухи. – Он ударил русого в плечо, а потом обратился к нам: – Я Алекс, а этого придурка можете звать Гера.

– Пошел ты, – откликнулся он и поднял руку в приветствии.

– Леша и Гоша? – спросил Прилипала.

– Не, это от фамилий, - ответил Алекс. – Черт, да здесь можно закатить нехилую вечеринку. Что скажете?

Воцарилось молчание. Гера поглядывал из-за плеча Алекса, ухмыляясь, а Алекс слегка улыбался.

– Почему бы и нет, – наконец ответил Крис.

– Заметано. – Алекс с хлопком соединил ладони. – Расклад такой: мы гости, поэтому сегодня вы ни о чем не беспокоитесь. Лады? Девчонки и бухло с нас. Через час, примерно, на этом же месте.

Они выбрались наружу. Гера чуть не свалился с лестницы, посоветовав нам “выбросить это расшатанное дерьмо”.

– Почему бы и нет! – воскликнул Прилипала, когда голоса наверху зазвучали тише, а потом и вовсе затихли.

– А что я должен был сказать? “Идите к черту?” – спросил Крис. – Выбора у нас нет, ты и сам должен понимать.

– Он прав. Теперь либо мы с ними, либо мы бездомные, – сказал Толстяк.

– Дерьмо. Ладно еще Алекс – вроде бы нормальный, но Гера этот, черт, не нравится он мне, – сказал Прилипала.

– А что мы можем сделать? – спросил Крис.

– Да он выглядит, как типичная шпана.

– А я не лучше, знаешь, – вдруг вырвалось у меня. Конечно же, я сразу пожалел об этом. Просто в тот момент, мгновением ранее, я почувствовал, что наступил подходящий момент, чтобы узнать то, что меня давно волновало, и я им, не задумываясь, воспользовался.

Прилипала на автомате хотел возразить, но до него дошел смысл услышанного прежде, чем с языка сорвалось хоть слово.

– Что? – спросил он как-то ласково, словно у ребенка.

– Почему вы... приняли меня? Ты. Почему? – я ткнул пальцем Прилипале в грудь.

– Ой, да ты другое дело, но он...

– Нет, давай покончим с этим сейчас. Я давно уже хотел спросить.

– Ладно, хорошо. Черт с тобой. Во-первых, ты в классе выглядел хуже коровы на скотобойне.

– А-а-а, значит из жалости, – сказал я.

– Во-вторых, ты не послал меня к чертовой матери, в отличие от остальных, когда я рассказывал тебе всю ту чушь о комиксах...

– Чушь...?

– Ты не называл нас кретинами, чудиками, педиками, толстым куском дерьма, дерьмом в очках, тупым дерьмом и так далее. Ты не смеялся над нами. – Прилипала повышал голос с каждым словом. – Ты вступился за меня. Ты не они, ты – мы, ты...

– Я...

– Ты! – выдохнул Прилипала.

– Эй, да что с тобой такое? – Толстяк выглядел испуганным.

Прилипала не отводил от меня глаз. Покрасневший, тяжело дышит, сжимает и разжимает кулаки.

– Ты дерьма наелся? – спросил Крис.

Прилипала развернулся к нему. Я думал, они сейчас набросятся друг на друга, но на лице Прилипалы вдруг появилась улыбка.

– Что? – спросил он, сдерживаясь, но губы то и дело норовили растянуться.

– Полную тарелку, на завтрак. Да, дерьмо в очках? – Крис тоже улыбался.

Повисла тишина. Прилипала улыбался уже вовсю и поправлял каждую секунду очки, сползающие на нос. Толстяк, как ребенок, закрывал рот руками, сдерживая смех.

– Помнишь лагерь? “Спасибо нашим поварам, за то дерьмо, что дали нам”, – выпалил он и захохотал во весь голос.

Прилипала прыснул. Брызги слюны полетели в лицо Толстяку, и тот захохотал еще громче, копируя Прилипалу. Прилипала снял очки, вытирая глаза от слез. Толстяк схватился за живот, сделал серьезное лицо, поднял указательный палец, другую руку положил под мышку и “перднул”. На них накатила новая волна.

Мы с Крисом улыбались. По-детски, конечно, но в некоторых ситуациях лучше повести себя как ребенок, оставив серьезность и гордость в стороне, чтобы не перегрызть друг другу глотки.

 Когда они успокоились, мы все обговорили. Решили пока что посмотреть, как эти парни себя поведут, а там будет видно. Хотя, я не совсем представлял, что мы будем делать, если они окажутся редкими сволочами, как мы, спрашивается, от них избавимся? А что, если они выгонят нас из нашего же домика?

В остальном ребята были не против – покровительство десятиклассников (Прилипала в школе их видел и “почти точно уверен, что они с десятого”) еще никому не мешало.

А впрочем, выбора у нас нет, как сказал Крис.

Глава десятая

Час мы проболтали, предполагая, как могут развиться события, и что мы будем делать в том или ином случае. Они должны скоро появиться, да еще девчонок привести. Нужно подготовиться.

Толстяк, первым делом, убрал со стола свои бумаги и спрятал в диване, потом подышал в кулак, проверяя свежесть дыхания, удовлетворительно кивнул. Прилипала пригладил волосы, поправил футболку, опять потянулся к волосам, замер на мгновение, как будто что-то вспомнил, завязал шнурки на шортах, словно боялся, что их могут неожиданно стянуть. Крис беззаботно развалился на диване и наблюдал за ними. Я сел на диванчик напротив, забросил ногу на ногу. Девчонки, значит. Ага. Я представил себе целую толпу самых красивых девчонок: в мини юбках и коротеньких джинсовых шортиках, босых и в черных босоножках на высоком каблуке, в обтягивающих топах и без; они завалили меня на диван, десятки рук срывают одежду, каждая норовит меня поцеловать, особенно Рыжая. Она отталкивает всех, пробивается ко мне... Черт. Я вдруг подумал, а могу ли проводить время с другими девчонками. Нет, ну серьезно. Ведь я, вроде как, влюблен в нее, а одно это уже накладывает некоторые обязательства. Или я ошибаюсь?

Мои рассуждения перебил девчоночий смех, доносящийся сверху, с земли. Через мгновение внутрь влез Алекс и помог спуститься четырем девицам. Они сбились в кучку, застенчиво улыбались, осмотрели нас, потом комнатку со столиком и пластмассовым креслом перед ним (крышки на стулья мы так и не нашли, поэтому они покоились в углу вместе с автомобильным креслом). Гера подал большой пакет, который Алекс сразу же передал Толстяку, распорядившись накрывать на стол.

– Жутковато тут, – заметила одна из девиц, когда Гера закрыл дверь в потолке, и единственным источником света оказалась свеча на столе.

– Внимание, кобели! – воскликнул Алекс и притянул блондиночку к себе, копируя Бинго-бонго. – Это все мое, имейте в виду.

– Ах ты, – воскликнула девица и игриво его оттолкнула.

– Кстати, ты же взял? – спросил Алекс у Геры. Тот кивнул и достал из кармана толстовки портативную колонку. – Будет жарко.

Столик перенесли в другую комнату и поставили между диванами. Наша компания заняла один, они все – разместились напротив. Гера начал разливать по пластиковым стаканчикам пиво, девицы раскрывали сухарики и чипсы. Я уставился на стол, избегая поднимать глаза.

– Ну что, давайте, – сказал Алекс, когда закончились все приготовления.

Мы подняли стаканчики и выпили за знакомство. Прилипала осушил свой залпом, сморщился, испустил отрыжку в кулак и сильно покраснел, когда девицы рассмеялись.

– Наша школа, – воскликнул Алекс и громко отрыгнул.

– Фу-у-у-у, – сказала его девица и отстранилась, а он притянул ее обратно.

Пока они целовались, Гера налил по второму кругу.

– Так, так, тишина, – сказал Алекс. – Я хочу выпить за наших друзей, с которыми мы так необычно познакомились, и к которым буквально вломились в дом. То есть сюда. Кстати, если что не так, то вы говорите прямо, парни, не стесняйтесь.

– Все нормально, – сказал Крис.

– Нет, я серьезно. Мы можем уйти и забыть сюда дорогу, вы только скажите.

– Да все окей, – произнес Толстяк.

– Тогда за вас, друзья. – Алекс приложился к пиву. Остальные последовали его примеру.

После третьего стаканчика я заметил, что бесстыдно рассматриваю девчонок напротив, и мне это понравилось. Даже когда они замечали мой взгляд (сразу улыбались), я не сильно конфузился. Прилипала, видимо, тоже расслабился: сидит, улыбается во весь рот, наблюдает за перепалкой Алекса с его девчонкой и косится, подлец, на других, слюни только что не текут.

Гера закончил шептать своей девчонке на ухо и сунул в рот сигарету, потом протянул открытую пачку нам. Я и Крис, не задумываясь, взяли, ребята замотали головами.

– Да ладно вам, – воскликнул Алекс. – От одной сигареты еще никто не умирал, если вы за это переживаете.

Прилипала посмотрел на него, словно хотел удостовериться, не шутит ли он, и вытащил сигарету из пачки. Гера протянул пачку Толстяку.

– Если только одну, – сказал он.

Они вдвоем закашлялись после первой затяжки; Крис выглядел уверенней.

– Ну и дрянь, – сказал Толстяк, выпуская дым.

– К этому дерьму нужно привыкнуть, – ответил Алекс.

– Зачем себя насиловать? – спросил Прилипала.

– Чтобы привыкнуть. – Алекс выдохнул в потолок струю дыма.

– Логично, – заметил Толстяк.

– Кстати, совсем забыл. – Алекс оживился. – Этот парень – писатель, так что, девчонки, я вам советую поскорее вступить с ним в контакт.

Толстяк подавился дымом, услышав это. Ребята похлопывали его по спине и смеялись.

– Ай, – бросила девица Геры, освобождая русые волосы от резинки, – бесполезное занятие, никто уже не читает – прошлый век, на этом теперь заработаешь.

– Вот не скажи, – важно произнес Толстяк. – За всех не скажу, но такие как Кинг, Роулинг и Мартин заколотили себе зеленых, это уж точно.

– Кинг? Хм, что-то знакомое. – Она задумалась.

– Ну вот, даже ты о нем слышала, – воскликнул Толстяк.

– Стивен Кинг?

– Ага.

– В инвалидной коляске? – оживилась она.

– Э... – Толстяк рухнул на спинку дивана, сдерживая улыбку. – Да, он самый.

– Я и не знал, что ты такая умница у меня, – произнес Гера и поцеловал свою девицу.

Алекс посмотрел на Толстяка и рассмеялся, тот перестал сдерживаться и захохотал.

Гера включил колонку, но Алекс тут же прибрал ее к своим рукам, перелистал песен с десять и остановился на “Hit that” групы Offspring.

Мы много пили. Алекс, Гера, Крис и я. Толстяк и Прилипала делали маленькие глоточки, растягивая стаканчик на полчаса. Да и не до того им было. Толстяк уговорил брюнетку в джинсовых шортиках и розовой футболке поменяться местами, и умостился около худенькой блондиночки. Мне вдруг стало так неспокойно, что я решил напиться, осушил два стаканчика, потом еще один, уже помедленнее, поглядывая на Толстяка. Он смог ее рассмешить, причем несколько раз. Она так смотрела на него, ей-богу, словно он был самым интересным человеком на Земле, старалась уловить каждое слово. А этот маленький подонок все болтал и болтал, поглаживая ее ногу.

Я завидовал, и скрывать это бессмысленно. Да и трудно вообще что-то скрывать (даже от себя самого), когда ты так пьян. Важно уметь признавать свои слабости, чтобы со временем становиться сильнее, и прочая ерунда.

Девица эта еще, сидит возле меня, пялится в свой телефон, отводит глаза только для того, чтобы выпить, да и то не всегда. В свете свечей выглядит она просто превосходно, и этот факт просто заставляет тебя наплевать на то, что она увязла в своем виртуальном мирке и не высовывает оттуда нос. Взгляд мой скользит по ее ногам, от самых кончиков пальцев в белых босоножках, до кромки коротеньких джинсовых шортиков. Все вдруг стало таким неважным и пустяковым, дурные мысли вылетели из головы; мне до боли захотелось потанцевать с ней. Алекс выбирал песню и, как назло, включил медленную. Назло – потому что я не собрался с силами, не подготовился, чтобы пригласить ее.

Алекс и Гера закружили своих девиц. Толстяк встал с диванчика, заложил левую руку за спину, а правую протянул своей блондиночке. Она улыбнулась и подала свою. Все они кружились тут, под боком, возле прохода в первую комнату.

На столике стоял чей-то полный стаканчик, который тут же оказался в моих руках. Я выпил, вдохнул поглубже и... девица эта спохватилась, быстренько спрятала телефон в кармашек на шортах, схватила Криса за руку и повела к остальным. А я так и остался сидеть с приоткрытым ртом и застрявшим на кончике языка предложением потанцевать. Конечно же, я принял все на свой счет: она заметила, что я собираюсь сделать и поэтому опередила меня, сбежала с Крисом. Ну, и черт с ними, главное, что на столе осталась еще выпивка, а мне почему-то сильно захотелось выпить. И плевать на понедельник. Если просплю завтра, то ничего страшного не произойдет. Пошла эта школа. И все остальное. И Крис тоже с этой девицей. Смотреть на него тошно: обнимает красивую девчонку, а лицо такое скорчил, будто делает ей одолжение.

Прилипала сидел на другом конце дивана, покачивая головой под музыку. Я подобрался к нему.

– Как ты, держишься?

– Спрашиваешь! Это самый зашибенный день моей жизни. Алкоголь, девчонки, – ответил он.

– Кто-то перебрал, вижу. Завтра хоть встанешь?

– Ой, не будь таким занудой. Встану. А если и нет, то невелико горе.

Целую вечность они там обнимались и улыбались друг другу, но медленная песня наконец-то закончилась и все расселись по местам. Гера разливал оставшееся пиво по стаканчикам. Прилипала нашептывал что-то Крису на ухо, похлопывая по плечу. Крис внимательно слушал, потом рассмеялся и послал его. Эта девчонка, девица, которая танцевала только что с ним, развернулась ко мне, забросила ногу на ногу, ее коленка слегка касалась моего бедра; сидит, опершись на спинку дивана, смотрит на меня. Я молниеносно среагировал – зарделся и начал с интересом рассматривать разбросанные по столу сухарики в лужицах пива. Она вздохнула, села нормально и вытащила вновь свой телефон. А я заулыбался, как идиот: ведь она, это совершенство, запала на меня.

Когда были допиты остававшиеся капли алкоголя, Алекс объявил последний танец. Образовались те же пары, что и в прошлый раз, но без Крисовой. Это был мой шанс. Я глянул на Криса – он не собирался ничего предпринимать. Краем глаза заметил жестикулирующего Прилипалу, который пытался сказать “сделай это дерьмо”. И я сделал. Неожиданно для самого себя, я взял ее за коленку. Она оторвалась от своего телефона, здорово удивившись. У меня пересохло в горле, если я и хотел вербализовать свое приглашение, то не смог бы просто физически, поэтому я поднял руку, развернув ладонью вверх. Она покачала головой и уставилась обратно в телефон.

Прилипала пожал плечами, заметив мой взгляд.

Мы собрали весь мусор в пакет, который Гера забросил на дерево возле дороги. Я хотел сразу пойти домой, но Алекс уговорил меня остаться, ведь “время-то еще детское”.

Сначала проводили девчонок. Жили они в получасе ходьбы от нашего домика. Толстяк как-то неуклюже обнял свою на прощание, а потом побежал за ней в подъезд. Через минуту буквально выскочил на улицу, раскрасневшийся и злой.

Мы неторопливо пошли в сторону школы.

– Черт их поймешь! – воскликнул Толстяк.

– Не пригласила на чай? – спросил Алекс.

– Короче, возле лифта мы начали целоваться, хорошенько так, ну, ты понимаешь, о чем я. И вдруг ее передернуло, говорит мне: “Извини, у меня есть молодой человек”. Я опешил. Что за дерьмо? Чем ты думала раньше? И это, дери его, выражение: “молодой человек”. Звучит, будто мы в Средиземье, а вокруг гномы, эльфы и орки бродят. Ой, извини, у меня есть молодой орк. А, твою мать? Каково?

– Не бери в голову. Сотню таких тебе приведу, если захочешь, – сказал Алекс и рассмеялся.

– Не-е-е-т, таких не надо – нормальных давай.

– Заметано.

– Так что, – сказал Алекс, когда мы проходили мимо круглосуточного, – возьмем еще?

– О-о-й, я даже не знаю. Чувствую уже, как вращается земля, – говорит Прилипала. – Как бы хуже не стало. Никогда я так не напивался.

– Вот и проверишь сегодня, сколько в тебя влезает, – сказал Алекс.

– Очень неубедительно, но... черт с ним.

Взяли по пиву, и распили на лавочке у подъезда. Мне стало немного лучше, даже перестал думать о том, как меня отшила та девчонка. Спустя двадцать минут пустые бутылки полетели в урну, некоторые – мимо, но результат один: осколки и шум, от которого с окна второго этажа показался плешивый злой старик и посоветовал нам убраться к чертовой матери.

Что мы и сделали. Обежали дом, и попали на школьный двор.

– Нужно выпустить пар, – сказал Алекс и посмотрел на Толстяка, а потом на меня.

– В смысле? – спросил я.

– Да в прямом. – Он наклонился и поднял с земли пару камней. – Кто не струсит бросить первым?

Мы переглянулись.

– К черту. – Толстяк подошел ближе к зданию и запустил камень в окно. Тот ударился о стену и беззвучно упал в траву.

Я не мог поверить своим глазам, когда Прилипала подбежал к Толстяку, и еще раз удивился, когда посыпалось стекло в окне на первом этаже. Алекс и Гера разнесли пару окон, не истратив зря ни одного снаряда. Пришлось присоединиться. Я вкладывался в каждый бросок, вспоминая ту дуру в домике и ее дерзкий отказ; первый камень я бросил, не раздумывая, и угодил им в пластиковое окно, вторым же разбил стекло аж на третьем этаже. Адреналин играл в крови, я не думал, а просто делал.

– Сваливаем! – крикнул Алекс.

Мы побежали мимо теплицы, перемахнули через забор, сразу же перелезли через еще один (их отделяла аллейка) и оказались в садике. Выбрали павильончик, с которого просматривался школьный двор, и уселись на лавочке.

Охранник бегал по территории с фонариком, заглядывая за каждый угол, потом начал водить лучом по стене. Прилипала наблюдал за ним, радуясь, как ребенок.

– Вы видели, как я разнес его вдребезги? Видели? Бах! К чертям собачьим, – лепетал он.

– Успокойся ты, сядь, – шикнул Гера.

– Ну, круто же, – продолжал Прилипала. – Прицел, вижу цель, расстояние двадцать метров, готов, огонь на поражение.

– Тише ты, ну серьезно, – сказал Алекс.

– Так тебе и надо, – прошептал Прилипала то ли сторожу, то ли зданию школы, а потом заорал во всю глотку: – Так тебе и надо, сука-а-а-а!

Алекс и Гера сорвались с места, посоветовав нам валить домой. Я потянул Прилипалу за руку, который, вероятно, и сам понял, что совершил глупость.

– Да что на тебя нашло? – спросил Толстяк, когда мы оказались на дороге за садиком.

– Всё нашло. И мне понравилось. Это свобода. Это жизнь. Это – я.

– Что ты несешь? – воскликнул Толстяк. – Это надо же так надраться.

– Ты посмотри, это я надрался? А сам? Слушайте все, мы сплелись языками, меня прогнали, я орк.

– Ты пьяный идиот. – Толстяк рассмеялся.

– Да, я пьяный идиот, но ты мне скажи, пьяному идиоту, как это?

– Предположим, что у идиота есть алкоголь, идиот берет...

– Юро-о-одивый, я не о том. Как оно, с девчонкой-то?

– Ах вот оно что. Ну, тут нужно самому пробовать, потому что на словах не объяснить. Но в штанах, скажу я тебе, начинается десятибалльный шторм, уж поверь.

– Что бы это ни значило, – заключил Прилипала.

Пришлось провести Прилипалу домой, потому что он, увидев свой дом, начал рваться на поиски каких-то девчонок, чтобы “целовать их всю ночь до утра”. В подъезде он утратил способность передвигаться, поэтому я подхватил его под руку с одной стороны, Толстяк – с другой. У двери Крис начал шарить по карманам, ища ключи. Прилипала сказал “не нужно лезть мне в штаны, я сам вас трахну”, начал было сопротивляться, но быстро сдался.

– Точно дома никого? – спросил я, когда Крис наконец-то выудил ключи.

– Точно. Его мать уходит в восемь, – ответил Толстяк.

С Прилипалы стянули кроссовки и уложили на кровать. Толстяк сказал, что не собирается его раздевать, пусть так спит, все равно мать возвращается где-то в девять, а до того времени его уже не будет дома.

– Ты думаешь, он пойдет завтра в школу? – спросил Крис.

– Загляну к нему утром, – ответил Толстяк.

Глава одиннадцатая

 На следующее утро я проснулся за минуту до будильника. В голове – пульсирующая тупая боль, во рту – пустыня, в которую десятилетиями срали кошки. До смерти хотелось выпить воды, но подниматься и преодолевать такой долгий путь в ванную, не было сил. А пришлось. Я совершил необдуманный шаг: резко перевернулся на другой бок. Из желудка сразу же начало подниматься вчерашнее веселье. Я вскочил и понесся в туалет, влетел туда прямо перед матерью и выблевал свое плохое самочувствие. И действительно, на несколько секунд головная боль поутихла, перестало тошнить. Но только на несколько. А потом в голову будто вбили гвоздь.

 Мать наблюдала за мной. Подождала, пока я прополощу рот и выпью немного воды.

– Плохо, сынок? – спросила она с насмешкой.

– Нормально.

– Ну, и зачем ты пил?

– Просто.

– Что значит “просто”?

– То и значит.

– С кем ты пил?

– Ни с кем.

Ее вопросики начинали меня бесить, особенно строгий тон, последовавший сразу после насмешливого, которым она пыталась утвердить несуществующий статус хорошей матери.

– Подожди. Мы еще не закончили, – сказала она, следуя за мной на кухню. – Ты что себе позволяешь?

– Ничего.

– Напиваться в четырнадцать лет. Ты головой вообще думаешь, или там пусто? – Она постучала по тумбочке.

Я проглотил подкатившую к языку ярость.

– Чего молчишь? Стыдно стало? Хорошо, значит еще не все мозги пропил. Просто подумай, кем ты станешь в двадцать, если так будет продолжаться и дальше.

– Есть с кого пример брать, – как можно спокойнее ответил я.

– Ты на что намекаешь? – спросила она и подошла ко мне вплотную.

– Ни на что.

– То есть, по-твоему, я алкоголичка, да? Выпить бокал вина с подругами это у нас уже алкоголизм, да? Так получается? Какой же ты неблагодарный. Я для него все, а он, скотина, родную мать алкоголичкой называет!

Она села у стола, закрыла лицо ладонями и начала всхлипывать. Сказать ей, что я имел в виду отца, а не ее? Да на кой черт оно мне сдалось? Ее представление не вызвало во мне ожидаемого сожаления, только злость – через край льется.

Я вышел из дома, хлопнув дверью. Когда закрывал калитку, на крыльцо вывалился отец в трусах и своей извечной белой майке с желтыми грязными пятнами. Он пошел ко мне, но я прибавил шагу, а потом и побежал, вытирая глаза от жгучих слез.

Около остановки, у пустыря выше по улице, я не стал поворачивать направо во дворы, а пошел аллейкой вдоль девятиэтажки. Побродил возле закрытых магазинчиков, зашел в круглосуточный маркет, позвенел мелочью в кармане и вышел под пристальным взглядом охранника. Деньги-то я хранил в портфеле, который остался дома.

Без двадцати восемь побрел в школу. Девять гротескных пастей – окон с торчащими зубами-осколками – скалились на меня, будто жаждали отмщения. Дворник орудовал метлой, сгребая под стеной битое стекло. Директор школы вместе с завучем что-то обсуждали, оценивали ущерб, качали головами. Я старался не смотреть на них, и на нашу работу тоже, пока не додумался, что этим только вызову подозрение, потому что ранние ученики, все как один, останавливались поглазеть.

Из-за угла здания показался Толстяк. Увидев меня издалека, заулыбался, но напустил серьезный вид, когда подошел. Мы поглазели немного, приличия ради, и пошли.

– Как самочувствие? – спросил я. Выглядел он напряженным, нервно пинал камешки, попадающиеся под ногами.

– Лучше не спрашивай. А у тебя?

– Думал, желудок выблюю.

– А, ты об этом.

– Ну, как бы...

– В этом смысле нормально.

– Бабуля учуяла запах?

– Ага. Простоял полночи на гречке.

– Ты серьезно?

– Все из-за деда, – объяснил он. – Возвращался домой после ночной смены, на лестнице, прямо на нашем этаже, упал и ударился лбом о ступеньку. Бабуля знала, что он выпивает на работе – да какой сторож не пьет, в конце концов. Она часто ему говорила: “На тот свет торопишься? Пить в твои-то годы”. Бабуля позволяла себе только рюмку вина на Рождество, и то через силу. А после деда... Сама мысль, что я начну пить чуть до инфаркта ее не доводит. Мне кажется, она даже убийство мне сможет простить, но выпивку – никогда. Поэтому борется, как может.

На лестнице мы разошлись – класс Толстяка находился этажом выше, на третьем.

Кабинет пустовал, не считая нескольких отличников, которые шелестели страницами учебника, готовясь к уроку. Прилипала сидел на своем месте, как ни в чем не бывало.

– Я и не надеялся тебя сегодня увидеть. Ты как? – спросил я.

– Жить можно, в голове только вакуум какой-то.

– Помнишь все?

– Ага.

– И то, как падал и не мог идти?

– Чего? – воскликнул Прилипала. – Не было такого.

– Как же, не было. В ребят спроси, если мне не веришь.

– Ай, врешь ты все.

– Да зачем же мне врать?

– Не знаю.

– Ладно, ну а окна помнишь?

– Тише ты. – Прилипала испуганно поглядел на присутствующих. – Не хватало еще, чтобы кто-то узнал.

– Так помнишь, значит. – Я перешел на шепот.

– А круто ведь было, правда? Такой адреналин, ух.

– Ты серьезно? Я думал, ты сейчас начнешь за голову хвататься и повторять “что же я наделал, что же я наделал?”.

– Ты дурак? – Прилипала рассмеялся, и я вместе с ним. – Никто же не умер. А на школу плевать я хотел. Достали они меня, каждый месяц дерут деньги на ремонт класса, на ремонт школы. И что?

– Что?

– Накупят каких-то сраных горшков, пересадят цветы – вот тебе и весь ремонт. Вот недавно еще дверь в кабинет наш совсем развалилась, и что ты думаешь?

– Что?

– Вы же видите, в каком она состоянии, давайте, будьте любезны, сбрасываться. С тебя-то хоть не содрали? Потому что буквально за пару дней до твоего прихода установили.

– Не хватало еще.

– А они могут.

– Это уже глупости ты говоришь.

– Ага, как же. Требовать деньги на ремонт и на любую другую ерунду – незаконно, ты знал? Но деваться некуда, если ты хочешь получить аттестат с хорошими оценками.

– Врешь, – выдохнул я.

– А как же, сам придумал.

В класс вошла Рыжая. Прямо с порога стрельнула глазками в мою сторону и уселась себе за парту, даже “привет” не сказала.

– А ты пойди ее за коленку погладь, – поддел Прилипала.

– Пошел ты.

– Нет, серьезно, чего ты с ней не поговоришь?

– Ой, кто это тут умничает? Иди и поговори.

– А мне зачем? Тебе же она нравится.

– И что? Если девушка тебе нравится, то ты обязан с ней говорить?

Прилипала уставился на меня.

– Ладно, глупость сморозил.

– Хочешь, я дам тебе совет, помогу ускорить, так сказать, процесс?

– А ну, давай, мне прям интересно послушать местного Дон Жуана.

– Во-первых, ты поговоришь с ней прямо сейчас, во-вторых... Рыжая! – закричал Прилипала. Она оторвалась от учебника и повернулась к нам. – Подойди, пожалуйста.

А этот подонок вышел из класса, насвистывая. У двери остановился на мгновение, показать мне большой палец.

Я попытался провалиться сквозь землю, попытался исчезнуть, я стал хамелеоном, маскируясь под цвет своей красной футболки. Как же я материл этого Прилипалу, даже хотел выбежать из класса, чтобы убить его, но на периферии заметил, что Рыжая поднялась. На нее я не смотрел, нет, ни в коем случае – тогда она точно подойдет. Я, на всякий случай, силился придумать хоть что-то, какое-либо подобие диалога, но дальше “привет” и “э-э-э” дело не шло.

Она поняла, что я совсем не в настроении и вообще ее не жду, и видеть не хочу, поэтому уселась обратно.

– Ну ты и кретин, у тебя точно вакуум вместо мозгов, – выпалил я, когда вернулся Прилипала.

– Она сказала, что не любит тебя?

– Ничего она не сказала.

– То есть как это?

– А вот так. Не подошла. И не смей больше так делать.

– Эй, ты чего?

– Ничего.

Больше мы не проронили ни слова. Он, к счастью, даже не извинился. “К счастью”, потому что мне неловко было бы услышать извинение от друга. Если уж кто-то из друзей провинился, то, я считаю, ты имеешь (и просто обязан) полное право обматерить его на чем свет стоит, обозвать его мать (в пределах разумного), и на этом конфликт исчерпан. Но извинения – это уж извините.

На большой перемене к нам заглянул Алекс.

– Бодрячком? – спросил он.

– Жить можно, – ответил Прилипала.

– Так, я по делу. Ты же у нас, вроде, рисуешь?

– Вроде да, а что?

– Стерва эта, химичка, достала уже. Можешь какую-нибудь карикатуру нацарапать?

– Легко.

– А принтер есть?

– Зачем?

– Распечатать парочку и обклеить школу, пусть побесится.

– Это к Толстяку. Слушай, может, ты к Крису обратишься, он в “фотошопе” сделает что-нибудь.

– Погоди, ты комиксы где рисуешь?

– На бумаге.

– А, я понял. Ты можешь поговорить с ним. Он же знает химичку эту, Баобабу?

– Кто ж ее не знает.

– Так поговоришь?

– Хорошо.

Они обменялись номерами.

– Странно это все-таки, – сказал я, когда Алекс ушел.

– Ты о чем? – спросил Прилипала.

– С каких пор десятиклассники водятся с “малолетками”?

– Ты на что намекаешь?

– Да ведь не бывает так.

– Упокойся ты. Ребята они, вроде бы, неплохие. Никто тебя не трогал, не обзывал?

– Нет, но ты думаешь...

– Думаю, что они получили отличное местечко для кутежей, а мы – друзей с десятого класса.

– Я понимаю, но...

– Но, но, но. Хватит. Я рад, что тогда нам не надрали задницу – благодаря им, – а сейчас у меня появилась возможность зависать с девчонками. Это новый уровень, па-цан.

Прилипалу будто подменили ночью. Один вечер в компании девчонок и ребят постарше вознес его самооценку до небес. Или он еще не протрезвел. Не знаю. Так за них цепляется, кажется, что и душу готов продать, лишь бы подружиться с ними. Хотя, это и не удивительно. Если тебя каждый день, из года в год ни во что не ставят, считают, что от унижений и избиений ты приходишь в экстаз, как какой-нибудь мазохист, то ты невольно будешь хвататься за любую возможность, лишь бы все это прекратить.

Глава двенадцатая

В четверг мы собрались расклеить отпечатанные Толстяком шаржи химички. Крис нехотя взялся за эту “работу”, рисовал по вечерам, попутно готовясь к контрольным. Он взял лицо учительницы и влепил его в картину “Русская баня”, на которой толстенная женщина с огромной грудью стоит в тазике. Только на картине женщина слегка улыбалась, а угрюмое лицо химички, ее низкие брови, а-ля Брежнев, сделали картину несколько уродливой. Да и вообще сама картина странная, и чем дольше на нее смотришь, тем неспокойнее становится. Может, здесь имеет место парейдолия, но ты начинаешь замечать агонизирующее лицо: груди превращаются в выпяченные глаза, лишенные признаков разума и жизни, пупок становится миниатюрными женскими губками.

– Жутковато, – заключил я, закончив рассматривать.

– Не акцентируй внимание на ее роже, – сказал Толстяк. – В темноте она действительно выглядит, как ведьма.

– Какая ведьма? – спросил Прилипала.

– Злобная и недотраханная, – ответил Гера.

– Она молнии метать будет, когда увидит, – произнес Алекс. – Отличная работа.

Десять вечера. Мы сидели посреди школьного двора на скамейке, наблюдали за входом. Охранник появился примерно через двадцать минут, прикурил и пошел на обход. Через пять минут появился с другой стороны здания, выплюнул окурок и скрылся внутри.

– Пора, – скомандовал Алекс.

Мы натянули капюшоны. Работали попарно: один держал листок, другой – клеил скотч. Мы с Прилипалой должны были обклеить пару окон во внутреннем дворике – самая опасная зона. Другие пары заходили с флангов.

Успели наклеить только один, когда я услышал щелчок и последовавший за ним тихий скрип двери. Прилипала таращился на меня, листки выпали из рук и плавно спланировали на асфальт.

– Бежим, – шепнул я, но бежать было некуда.

Быстрые шаги по ступенькам. Ни одного угла, за которым можно было бы спрятаться. Я рванул напролом. Охранник заслепил меня фонариком, но я продолжал бежать, прикрываясь капюшоном, ожидая, что вот-вот он меня сцапает. Но не сцапал. Я обернулся: Прилипала стоял у стены, опустив голову, и не двигался, а охранник уверенно приближался к нему. Мне ничего не оставалось, поэтому я начал называть его “мудаком” и “педиком”, приказывал подойти, но черта с два он был так глуп. На мои крики прибежали остальные. Толстяк выругался. Алекс и Гера переглянулись. Они побежали выручать Прилипалу. Алекс схватил старика сзади за шею, Гера выхватил фонарь и направил луч охраннику в лицо. Прилипала продолжал жаться к стенке, пока Гера на него не рявкнул. Он поднял взгляд, потом побежал к нам. Алекс надвинул кепку охраннику на лицо и толкнул его ногой. Старик пробежал несколько шагов, пытаясь сохранить равновесие, но запутался в собственных ногах, рухнул на землю, успев выставить перед собой руки.

За территорией школы мы перешли на шаг, чтобы не привлекать внимания. Расположились на бетонке за магазинчиком, куда частенько выскакивают продавщицы, чтобы покурить. Прилипала глубоко дышал, пытаясь унять дрожь.

– Я чуть не обосрался, – сказал он.

Алекс присел возле него.

– Все обошлось, успокойся.

– А вдруг он видел мое лицо?

– Думаешь?

– Я прикрывался, но мало ли. Это же, это...

– Я не видел, значит и он тоже, – сказал я. – Ты ведь прикрывался, а я был за его спиной.

– Вот видишь, – сказал Алекс.

– А вот мое он мог увидеть, – произнес я.

Прилипала вдруг поднялся и обнял Алекса.

– Спасибо тебе, – сказал он, после чего добавил: – Па-цан.

Так они и стояли, пока Толстяк не запел “Голубую луну”. Гера его поддержал.

Алекс шепнул что-то Прилипале на ухо, отчего тот заулыбался. Толстяк раскусил их и сорвался с места, покатываясь со смеху. Гера тоже на месте долго не стоял. Они рванули за ними и устроили шуточную драку. После мы расклеили оставшиеся карикатуры на окна магазинов, на столбы, на двери подъездов и смотались подальше.

– И что теперь? – спросил я.

– Не знаю, – ответил Алекс. – У кого какие предложения?

– Вина мне и девочек, – выпалил Прилипала.

– А наш мальчик стал совсем взрослым. – Алекс рассмеялся.

“Наш мальчик” стал далеко не нашим, не тем, каким мне показался при первой встрече. И я вдруг подумал, а что, если со всеми так: живут себе, ни о чем особенно не думают, плывут по течению, да и рады этому, с одной стороны, а с другой, внутри что-то чешется, будто другой “ты” хочет вырваться из заточения, и этот другой не признает никаких правил там или морали, он любит свободу; а сидит эта твоя другая сторона и не высовывается, может быть, только потому, что нет никакой возможности проявить себя, но встретив человека, который похожий, как близнец, на эту твою другую сущность, она получает шанс. Все потом начинает путаться, ты сохраняешь еще баланс, между ними идет борьба, днем ты до сих пор прилежный ученик, отличник, все дела, а ночью поджигаешь спокойненько школу. С возрастом, конечно, все это проходит, кто-то из них побеждает. Да вот только самое страшное, что ты до конца не знаешь, кто победит.

Алекс долго разговаривал по телефону, выкуривая сигареты одну за другой. В конце концов он выключил телефон и выругался.

– Не будет сегодня девчонок, – сказал он.

– Почему? – спросил Прилипала, явно расстроившись.

– Видите ли, поздно уже, они давно спят, – ответил Алекс.

– Жаль, – вздохнул Прилипала.

– С каких это пор ты так активно начал интересоваться девчонками, я не понял? – Толстяк улыбался.

– Что значит “с каких пор”? – удивился Прилипала.

– Еще скажи, что раньше водился с какой-нибудь?

Прилипала покраснел, взглянул на Алекса и Геру, и тогда я понял, что Прилипала сделает все, лишь бы не пасть в их глазах.

– По-твоему я не могу ни с кем начать встречаться, да?

– Эй, ну вы чего? – вмешался я.

– Подожди, пусть он ответит.

Алекс подошел к Прилипале и положил руки ему на плечи.

– Подожди, не поднимай кипиш, – произнес он.

– Нет, ну какого черта он...

– Да хватит тебе. Ты ведь мужик, а мужики доказывают свою правоту делом. Трепаться все могут. Я прав?

– Ну да, – согласился Прилипала.

– Так в чем проблема? Делом и докажешь.

– Ты же сказал, что они спят уже.

– До следующего раза дело потерпит?

– Потерпит.

– Заметано. А ты зачем на него набросился? – спросил Алекс у Толстяка. – Друзья не должны выяснять у кого длиннее и толще.

Алекс и Прилипала шли впереди. Алекс что-то рассказывал, Прилипала внимательно слушал, иногда вдруг начинал смеяться, похлопывать его по плечу.

Не нравилось мне это вот все. Наверное, я просто боялся, что появились парни покруче, парни, которым больше наплевать на все, чем мне, и теперь меня выпрут из компании.

Глава тринадцатая

На следующий день я не хотел идти в школу, боялся: вдруг охранник все-таки видел мое лицо, что тогда? И не идти тоже не мог – контрольная по биологии, последняя в этом чертовом году.

Пришлось потоптаться у школы, пока Прилипала разведывал обстановку внутри. Чрезвычайное положение никто не оглашал, фотороботы мои не висели на каждой стене, на входе не караулил отряд полицейских с овчарками. И вправду, чего это я так разволновался-то? Подумаешь, карикатуры расклеили. Я всегда себя накручиваю, хоть дело и пустяковое. Химичка только носилась по школе и зло скалилась, надеясь, что виновный, увидев ее злостный взор, тут же упадет пред ней на колени и признается во всем.

***

В субботу я первым попал в домик. Следом за мной появились Алекс и Гера. Мы разожгли свечи и завалились на диваны. Я рассматривал плакаты девушек на стенах, пока они болтали о своем, иногда вставлял словечко-другое, чтобы совсем уж не молчать. Минут через двадцать явились ребята.

– Где вас носило? – спросил Алекс.

– У этого спроси, – ответил Толстяк.

Алекс вопросительно уставился на Прилипалу.

– Чего он злой такой? – спросил он, когда ответа не последовало.

Толстяк пожал плечами.

– Всю дорогу молчал.

Прилипала сидел, уставившись в одну точку на стене, жевал жвачку, словно и не было нас тут. Алекс наклонился, вгляделся в его лицо. Прилипала на мгновение посмотрел на него, а потом опять начал пялиться в стену.

– Не пойдет, – сказал Алекс, качая головой. – Выкладывай.

– А что, нахрен, выкладывать, – сказал Прилипала. – Новости смотрел?

– Какие? – спросил Алекс, откидываясь на спинку дивана.

– Последние.

– Нет.

– Эти ублюдки потравили собак.

– Какие ублюдки? Рассказывай нормально, какого черта я должен из тебя по слову вытягивать?

– Коммунальное предприятие “ЦЗОЖ” провело массовую травлю по всему городу, разбросали яд возле школ, больниц, детских площадок. Эти сволочи даже тела животных не удосужились собрать – оставили гнить на улице.

– А ты, я вижу, против таких мер, – сказал Алекс.

– Какое они имеют право их убивать? А? – воскликнул Прилипала. – Кем они себя возомнили? Господствуйте над тварями? Богами себя возомнили?

– Собаки, – напомнил Алекс.

– Да, собаки, – вздохнул Прилипала. – Как они могли?

– Что будем делать? – спросил Алекс.

– С чем? – удивился Прилипала.

– С “ублюдками”, так ты их назвал, кажется. Или ты хотел поплакать мне в рубашку и все забыть?

– Да нет же, но... но что мы можем сделать?

– Вопрос в том, что ты готов сделать.

– И какие предложения? – спросил Прилипала.

– Показать, что они были неправы. И сделать это надо бы пока об этом происшествии никто не забыл.

– Ну, не знаю.

– Делай что должен, и будь что будет, – произнес Алекс.

– Для начала скажи, какой у тебя план.

План был прост. Первым делом Алекс позвонил девчонкам и сказал, что у нас появились неотложные дела, так что им придется немного подождать. Прилипала повеселел – он ведь делом должен доказать, что он “мужик”, а теперь появилась небольшая отсрочка. Потом мы попытали счастья в близлежащих магазинчиках, но все продавщицы, видимо, вдруг обеспокоились расползающейся проблемой алкоголизма среди молодого поколения, и поэтому, мило улыбаясь, посылали нас подальше. Я упомянул о переулке. Ребята задумались, ведь там продавали кое-что крепче пива.

– Да ну, вы что? – сказал Толстяк. – Меня ж бабуля совсем убьет, если узнает.

– Так она и не узнает. Переночуешь в домике, – сказал Алекс.

– А...

– А ей позвонишь позже, скажешь, что остаешься ночевать у него, – Алекс указал на меня.

– Она его и знать не знает.

– Что ты как маленький? Знает, не знает, господи, сказал, что ночуешь сегодня у одноклассника и все на том. Прояви фантазию, писатель.

– Черт с ним, что-то придумаю, – пообещал Толстяк.

– Может, в центре где-нибудь купим? – спросил Прилипала.

– Нет, там беспонту и пытаться, – сказал Гера.

Я взял у ребят деньги и сбегал в переулок. Пока я торчал у дома в очереди с двух алкашей, которые “остограмивались” прямо на крыльце, ребята купили в магазине “колу”.

На автобусе прокатились к конечной остановке. Меня не покидало тревожное ощущение, взгляды пассажиров казались мне подозрительными, будто они знали, куда мы едем, и что намереваемся совершить. Хотелось выйти на первой же остановке и пойти домой. Ребята, за исключением наших покровителей и Прилипалы, заметно нервничали. Прилипала смотрел на пробегающие в окошке автомобили и здания, пребывая в своем мире. О чем он думает, действительно ли он уверен в своих действиях? Агрессия порождает агрессию, писал он в своем сочинении на уроке языка. А чем будет все это? Что мы хотим доказать обыкновенным хулиганством? Выразить протест, заставить тех “ублюдков” задуматься, или погрязнуть в иллюзии отмщения за братьев меньших?

Как бы там ни было, но первый глоток обжигающей жидкости очистил голову от всяких таких вопросов. Я чуть не блеванул, когда смог наконец проглотить эту дрянь, запил “колой”, но привкус все равно остался.

Остальные так же плевались, когда попробовали. Прилипала даже пить не стал: понюхал только и сказал, что умрет, если выпьет этакую гадость. Пришлось вылить водку в бутылку с “колой”. Получилось терпимое на вкус пойло, которое мы распили за полчаса.

Тогда-то нам стало плевать на все.

Прилипала вел нас пустынными улочками, пока перед нами не оказалось небольшое двухэтажное здание. Сбоку располагалась парковка для сотрудников центра и служебных автомобилей. Сейчас там стоял лишь один фургончик “Газель” с довольной мордашкой светленького щенка лабрадора на боку.

– Не думаю, что они такие радостные в тех клетках, куда их забрасывают, как пакеты с мусором, – сказал Прилипала.

Мы натянули капюшоны. Алекс сказал не поднимать голову, не светить лицом на здание, потому что там могут быть камеры, делать все быстро, не мешкая. Без бравады, осторожничая, осматриваясь по сторонам, он перемахнул через низенький заборчик. Мы последовали за ним. Гера остался стоять на стреме.

Найденными по дороге камнями и кирпичами мы разнесли фургончик: зеркала, стекла, фары, помяли капот и украсили паутиной трещин лобовое стекло. Алекс “бабочкой” пробил передние колеса, после чего смотались.

Возвращаться тем же путем, которым пришли, не стали – почти километр до остановки по главной, пусть и пригородной, улице. Блуждали темными проулками, пока не вышли к железной дороге, пошли вдоль нее к переезду и уже там сели на автобус. Оказавшись в своем районе, тревожное ощущение, что вот-вот откуда-то из темноты выскочит полиция и сцапает нас, прошло. Почти прошло.

Мы вышли за две остановки до нашей, чтобы забрать подружек Алекса и Геры. Толстяк наотрез отказывался видеть ту худенькую блондинку, что продинамила его в прошлый раз. Алексу пришлось уговаривать свою девицу позвать каких-то других подруг. Она долго сопротивлялась, но, в конце концов, сдалась и отошла позвонить.

– Так, парни, что у нас по деньгам? – спросил Алекс.

– Зачем нам деньги? – спросил Прилипала.

– Чтобы взять сходить купить выпить, – ответил Алекс. – Или как?

– Наверное, – согласился Прилипала. – Не думал, что после водки смогу вообще когда-нибудь протрезветь, но, о чудо.

– Я тут вот что хотел спросить, – начал Толстяк. – Ты знаешь, кому она звонит?

– Подругам своим. А что?

– Ты хорошо знаешь их? В том смысле, что наш домик, вроде как не публичный дом.

– Не хочешь превращать его в бордель, что ли?

– Та нет же, – отмахнулся Толстяк. – Просто никто не должен о нем знать, и я боюсь, что они могут растрепать всем.

– Вот как, – озадаченно произнес Алекс.

– Может, посидим сегодня где-нибудь в другом месте?

– Эй, да ладно вам. Все будет нормально, – выпалил Алекс. – Сколько там прошло уже с последней вечеринки, неделя? И никто до сих пор не знает о вашем публичном доме.

– Но то ведь были другие девчонки, – вставил Прилипала. – Да и выбора тогда у нас особо не было.

– Это ты к чему сейчас сказал? – спросил Гера.

– Не горячись, – сказал Алекс. – Он совсем не то имел в виду.

– Как раз именно то, – не унимался Гера.

– Та нет же, – сказал Прилипала.

– Они выходят через пять минут, – сказала девица Алекса. – Ой, я помешала вам?

– Нет, я говорил вот ребятам, что можно пойти ко мне, а они почему-то не хотят, – сказал Прилипала.

– А почему? – спросила она у Алекса.

***

Девчонки ведь под пятью минутами редко подразумевают пять минут. Прилипала успел сбегать домой за деньгами, мы скупились в круглосуточном магазинчике, и ждали их потом еще минут десять.

– Как раз можешь забежать к бабуле, отпроситься, – сказал Алекс, когда мы поднимались в лифте.

– Ага, как раз, – хмыкнул Толстяк. – Я-то, может, и трезв уже, но запах, думаю, остался. Лучше позвоню ей потом.

Расположились в гостиной. Прилипала притащил из своей комнаты колонки. Девчонки болтали на диванчике, пока мы переносили из кухни стульчики, стол, стаканы и тарелки с закусками.

– Ну, парень, выбрал себе? – спросил Алекс у Прилипалы.

– Рыженькая ничего, – сказал он, посматривая на меня. – Хотя, одна из сестриц мне, думаю, подойдет.

– А тебе, вижу, рыжик понравился? – спросил Алекс меня, подмигивая.

– Симпатичная, – согласился я.

– А он на всех рыжих западает, – сказал Прилипала и улыбнулся.

– Запал на кого-то? – спросил Алекс.

– Есть одна одноклассница, – промямлил я.

– Так позвони, пусть приходит.

– Та ты что, поздно уже.

– Да какое “поздно”? Звони, как раз все готово.

– У меня и номера ее нету.

– Ну ты даешь, – Алекс покачал головой, закатив глаза.

Гера включил музыку, подсоединив к колонкам свой телефон. Мы выпили за знакомство, хотя я и не помню вовсе никакого знакомства, только “привет” при встрече. Алекс все поглядывал на Прилипалу, поднимая брови и намекая на девчонок, а тот в ответ кивал, будто говоря “сейчас все будет”.

Толстяк тем временем завел ненавязчивую беседу с одной из сестриц – брюнеткой, похожей на Натали Портман в “Леоне”. Я вроде как претендовал на рыженькую, поэтому Прилипала больше не мог притворяться, что еще не определился с выбором.

Гера предложил пойти покурить. Прилипала словно только и ждал этого, вскочил сразу же и проводил желающих на балкон.

– Чего ты тянешь? – спросил Алекс у него, когда мы задымили.

– Я не знаю, – ответил Прилипала, вглядываясь в темень за окном.

– Да, понимаю, боишься...

– Не боюсь я ничего, – прервал Прилипала.

– Ой, ладно тебе, все же тут свои. Наладь контакт: видишь пустой стаканчик – возьми подлей, подай ей, спроси там, не хочет ли она чего еще. Начни с чего-нибудь, главное, завязать разговор. Если и будешь дальше просто зыркать на нее, то она сама на тебя не бросится.

– Ну, не знаю.

– Да что ты не знаешь-то? – вмешался Гера. – Базарить не умеешь, что ли?

– Ладно, пойдем, а то толстый всех девчонок себе заграбастает, пока мы воздух зазря тут колеблем, – сказал Алекс.

Толстяк расспрашивал свою девчонку об учебе, о лицее, чем он отличается от школы, какие у нее планы на будущее и все такое – цеплялся за каждое слово. Алекс намекнул Прилипале, чтобы он брал пример со своего друга. Мы уселись, продолжили потягивать пиво, девчонки – вино. Крис, развалившись в кресле, поглядывал на рыженькую, потом заметил мой взгляд и начал разглядывать пенку в своем стаканчике. Я хотел как-то ему намекнуть, сказать пусть забирает ее себе, если ему так хочется. Мне стало неудобно даже смотреть на остальных девчонок, когда Прилипала напомнил мне о моей. Захотелось позвонить ей, поболтать, только не звать сюда, ни за что: столько народу, все будут слышать каждое мое слово, а ничего хуже этого быть не может.

Прилипала спохватился, неуклюже вскочил, принялся наливать вино своей девчушке с русым хвостиком. Она хихикнула, прикрывая губки пальцами, а Прилипала жутко покраснел, но не пролил ни капли на стол и с достоинством подал бокал, сразу же плюхнулся на стульчик. Рыженькая что-то зашептала на ушко своей подруге, поглядывая на Прилипалу, и та тихонько рассмеялась, толкнула ее легонько плечом.

Гера начал наполнять стаканы, подпевая: “...прикинувшись по-модному, по ночному городу,
вдруг звонит моя мобила – пацаны на проводе...”. Я подал ему стакан и предложил Крису выйти на балкон.

– Слушай, – начал я, – насчет рыженькой.

– Не волнуйся, никаких проблем, – сказал Крис.

– Та нет же, можешь с ней... ну.

– А как же ты?

– Я не хочу.

– Все мысли у тебя только о ней? – спросил Крис, слегка улыбнувшись

– Да, хочу вот с ней встречаться, и все тут, а на других смотреть не могу.

– Удивительный ты человек.

– В смысле?

– В хорошем смысле.

Мы молча докурили и выбросили окурки в окно.

– О, – воскликнул Алекс, когда мы вошли в комнату. – Все в сборе. Короче, я предлагаю поиграть. Черт, Гера, прикрути! Игра называется “Правда или действие”.

– А, я знаю, – радостно произнесла девчушка с хвостиком.

– Да погоди ты, – сказал Алекс. – Тут правила немного другие. Все согласны играть?

Все согласны.

Со стола убрали на пол все лишнее, осталась пустая винная бутылка и низенький стеклянный стакан, который Прилипала притащил с кухни. Алекс попытался несколько раз попасть пластиковой крышечкой в стакан отскоком от стола.

– Не, не годится, – заключил он.

– Теннисный шарик подойдет? – спросил Прилипала.

– А есть? – оживился Алекс.

– Конечно есть, у нас стол во дворе стоит для тенниса, играли раньше каждый вечер, – сказал Прилипала и юркнул в свою комнату. Через секунду вернулся с двумя желтыми шариками и довольной улыбкой. – Только они чуть треснутые.

– Не суть. – Алекс махнул рукой. – Итак, правила просты. Правда в вине, как говорят, значит, попадаешь в стаканчик – говоришь правду, не попадаешь – действие. Никаких прыжков с окна, никаких опасных и унижающих желаний.

– А пошлые? – спросил Гера, довольно скалясь.

– А пошлые – приветствуются, – сказал Алекс, за что сразу же получил от своей девчонки щипок. – Нужен еще один стакан.

Прилипала сбегал на кухню. Алекс наполнил один стакан до половины пивом, в другой капнул немного вина.

– Итак, буду первым, – сказал он и крутанул бутылку.

Бутылка остановилась, указывая горлышком на его девчонку. Шарик цокнул о стенку стакана и скатился на пол.

– Окей, действие. – Алекс задумался. – Пей, а потом сделай приятное самому красивому парню в комнате.

– Хм, самый красивый. – Она пробежалась взглядом по всем нам.

– Так, это что за дела, детка?

– Шучу я, – сказала она и поцеловала Алекса.

– Твоя очередь, – сказал он.

Она крутанула бутылку – Толстяк, шарик попал в стакан.

– Самая красивая девчонка в этой комнате? – спросила она.

Толстяк выпил пиво, осмотрелся.

– Матушка Прилипалы.

– Ты что несешь? – подскочил Прилипала. – Ее даже нету здесь.

– А фотография на телевизоре, это что, не считается?

– Ладно-ладно, проехали, – сказал Алекс. – Давай крути.

Рыженькая. Действие.

Толстяк ехидно заулыбался: – Поцелуй свою подружку.

Она чмокнула Хвостика в щечку.

– Эй-эй, это что еще такое? – воскликнул Толстяк.

– А нужно было уточнять, – ответила рыженькая, показав язык.

Прилипала. Действие.

– О-о-о-о, – заголосил Алекс. – Сейчас будет.

– Поцелуй, – недолго думая, выдала рыженькая, указав на Хвостика.

– То есть как? – Прилипала зарделся, протер очки и посмотрел на нее.

– Как? В губы, конечно же, а как? – Она улыбалась.

Прилипала посмотрел на объект своего действия, потом опять на нее.

– Ну, давай же, – сказала она.

– Правила нарушать нельзя, – произнес Алекс.

– Я... сейчас.

Прилипала встал, перевернув стул, и пошел на кухню.

– Чего это он? – спросила Хвостик.

– Так, видимо, наигрались, – сказал Алекс. – Сворачиваемся.

 Я пошел к Прилипале. Он курил на балконе, даже не обернулся, когда я открыл дверь.

– А, это ты, – сказал он, когда я стал рядом.

– Почему ты убежал?

– Просто.

Я не знал, как его успокоить, что вообще говорить. Мы молча покурили. Он выбросил окурок и потянулся еще за одной сигаретой. Возвращаться отказался. В комнате кто-то накрутил звук, до нас донесся легкий перебор на гитаре, сразу же появился Алекс и потащил Прилипалу. Тот начал сопротивляться.

– Да пошли же, твою мать, все зашибись, – сказал он и буквально выдернул Прилипалу из балкона.

Я пошел за ними. Хвостик подошла к Прилипале, и они закружились в медленном танце. К ним присоединилась парочка Толстяка. Крис целовался с рыженькой, Алекс и Гера улещивали своих девиц. Я прошмыгнул в коридор, обулся и вышел из квартиры, тихо прикрыв дверь.

Нажал кнопку вызова лифта, а потом со всей силы приложился кулаком к дверцам. Мне было тошно, будто меня предали, бросили одного. Прилипала этот, козел, я-то надеялся на него, а он, спутался с девицей, довольный такой весь, улыбается, танцует. Хотя, я сам виноват, надумал себе бог знает что. Ну неужели я буду винить его за то, что он понравился девчонке? Понравился, это уж точно, стала бы она с ним танцевать просто так, от нечего делать. Не хотелось признаваться себе, но я завидовал. Оказывается, трудно наблюдать, как твой друг достигает успеха там, где тебе ничего не светит. Особенно, если ты так хотел... Плохой с меня друг, наверное.

Пришел лифт, я спустился, выпрыгнул на улицу и побрел домой.

Дома меня никто не дожидался, время уже позднее – почти час ночи. Да и кому я нужен вообще? Отец давным-давно напился и спит под свое треклятое радио. Мать после нашей последней ссоры еще не отошла, а может, поставила на мне крест и дожидается совершеннолетия, чтобы вышвырнуть из дома, как и отец хотел. Не знаю. Я ненавижу эту проклятую особенность характера: случилось что-то незначительное, а я начинаю себя накручивать, вспоминать все проблемы, чуть ли не до слез себя довожу. Нравится мне страдать, что ли? Не понимаю, да и не хочу разбираться. Самое разумнее, когда понимаешь, что этот мир вышвырнул тебя, даже не плюнув в спину на прощанье, – лечь спать.

Глава четырнадцатая

Неделю я в школе не появлялся: контрольные давно написаны, делать там нечего, сидеть болваном разве что, слушать ерунду. Тоска пробирает, как представишь только. Я все равно просыпался в положенное время, завтракал и уходил, чтобы не возникало у родителей ненужных вопросов. Забирался в домик и спал до обеда, потом возвращался домой.

Ребятам по после школы пришлось отсиживаться дома. Мать взъелась на Прилипалу: пришла утром с работы, по всей квартире валяются пустые бутылки, табаком все стены провоняли, а он спит себе, как ни в чем не бывало. Толстяк забыл позвонить бабуле и предупредить, что заночует у одноклассника, поэтому она названивала сама, раз двадцать, по его словам. Он, в конце концов, услышал и ответил, начал морозить какую-то чепуху заплетающимся языком. Не знаю, что там за наказание она ему придумала, но, наверное, что-то похуже гречки, потому что он даже не захотел рассказывать, все увиливал. Девчонки, говорит, смотались сразу же после меня, никак не соглашались остаться на ночь, звезды посчитать. Не сразу я понял, что он подразумевал под этим, но смешок выдал пошляка этакого с потрохами.

Я валялся на диване, засыпая под старенький фильм со Шварценнеггером, он вроде как пытался забеременеть. Слишком уж неподходящая роль для такого громилы. Я все глубже проваливался в сон, пытаясь понять, может, что-то все-таки напутал, когда зазвонил телефон – Прилипала. А на экране действительно был Арни, в женском парике, улыбался.

– Ты завтра что делаешь? – спросил Прилипала, не дожидаясь моего “алло”.

– Ничего, наверное.

– Алекс придумал ну просто нереально крутецкую штуку.

– Крутецкую? – переспросил я. – А подробнее можно?

– Не-е-е, завтра все сам узнаешь.

– Ладно. Погоди, сегодня мы не собираемся?

– Думаю, нет. Я вот пятый номер заканчиваю, еще идейка появилась для шестого, так что никак.

– Того же комикса, что ты мне показывал?

– Эм, ну да.

– Почему же ты мне ничего не рассказывал?

– Так ты и не спрашивал, а надоедать, если человеку не интересно, я не хочу.

– Вот как? Нет, ты завтра мне обязательно расскажешь.

– Хорошо.

Я положил телефон на пол рядом с диваном, улягся поудобней и он зазвонил опять.

– Ну чего еще? – спросил я.

– Самое главное забыл сказать: нас напечатали.

Повисла тишина.

– Напечатали?

– Да! В газете появилась статейка “Зоозащитники идут на крайние меры”, фотография раскуроченного фургона, пару строк о травле собак и немного о происшедшем. Нас, кстати, не порицают, но и не хвалят. Каково, а?

– Круто, наверное. Там ничего не говорят о нас, ну, в прямом смысле?

– О подозреваемых? Нет.

– Хух, – выдохнул я.

По телевизору началась реклама, я переключал каналы в тщетном поиске чего-нибудь юмористического, ненавязчивого, но по выходным, обычно, такого почти не показывают.

Если ты решил в воскресенье вздремнуть немного, то окружающие сделают все, чтобы ни черта у тебя не получилось. Мать присела на диван, посмотрела на меня. Я заметил покрасневшие, заплаканные глаза.

– Отец не возвращался домой, – тихо сказала она. – Вчера вечером ушел, и его до сих пор нет.

– Загулял, может, – предположил я.

– Думаешь, он был с другой женщиной? – спросила она.

Такого я не ожидал. Никогда не думал, что услышу подобное от матери, ведь родители, они же всегда вместе, о других и думать не думают. Или..?

– Да я не о том, – выдавил я.

– Господи, ты весь красный, ты не заболел? – Она начала прикладывать ладонь к моему лбу, проверяя температуру.

– Не заболел, спал просто и вот...

– Ну, и хорошо. – Она сразу убрала руку, тяжело вздохнула. – Ты не мог бы пойти поискать его?

– Где?

– Хотя бы здесь, по местности, я тебя очень прошу, пожалуйста. Позови своего друга, вдруг он, отец... не может идти.

– Какого еще друга?

– Одноклассник твой новый, наверное, в очках, смешной такой мальчик, караулит тебя по утрам на углу. Видела его несколько раз. – Она едва заметно улыбнулась, вспоминая о Прилипале. – Пойдешь?

Я согласился. А что мне еще оставалось? Только куда идти, я не имел ни малейшего представления. Звонить своему “другу” не стал. Не хватало еще, чтобы он прознал что к чему у нас в семье, того смотри и ребятам потом растреплет.

Первым делом пошел к ближайшим кабакам, побродил вокруг, поглядел. Внутрь заходить не стал, да и чего ради? Они ведь не круглосуточные, если он и был здесь вчера, то после закрытия переместился в другое место. Спросить у официанток? Да мало ли тут таких вчера было, которые подойдут под описание, к тому же я не знал даже, в чем он был одет.

Я побрел вдоль школы, прошел больницу, завернул в парк. На лавочках сидели молодые матери с колясками, рядом – их мужья, у каждого по бутылке пива, хоть сейчас только три часа. Я вот подумал, что с этого ведь все и начинается: пиво по выходным перерастает в пиво после работы, а потом вдруг оно появляется в руках перед телевизором, а потом в руках и вовсе не пиво. В конечном итоге, мужчина превращается в иждивенца, который только и стремится не трезветь как можно дольше. Дети вырастают, и жена начинает посылать их на поиски пропавшего пропащего. Мне можете поверить, я-то знаю, о чем говорю.

Тропинка выводила из парка прямо на маленькое футбольное поле, за ним – большое. Я стоял на беговой дорожке между ними и думал, хочу ли тащиться в очередной кабак, когда на дальнем конце поля из-за деревьев вышел мужчина. Я сразу узнал в фигуре своего отца, его типичную походку, движения рук, положение головы. Он направился ко мне, пересекая поле по диагонали. Завидев меня, он закричал: – Сыно-о-ок!

Мне захотелось убежать, ей-богу, если бы кто-то сейчас был здесь, то я бы даже не оглядывался. Отец подошел ко мне.

– Ты чего здесь делаешь? – спросил он. Стоит, слегка пошатываясь, глядит на меня покрасневшими глазами.

– Гулял, – говорю. – Как раз возвращался домой, а тут ты идешь.

– А-а-а.

– Ты домой? – спрашиваю.

– А мамка сердится?

– Волнуется.

– Пошли, – говорит.

Через парк я идти не хотел, потому что там не только семьи прогуливаются, но и многие ученики нашей школы. Я попытался увести его к дороге, чтобы минуть чертов парк и базарчик, следующий за ним, но он сказал “сюдой быстрей”. Мы прошли половину парка, не встретив никого, к счастью.

– Девушка есть? – вдруг спросил он.

– Нету, – ответил я, посматривая по сторонам.

– Ну мне ты можешь сказать. Есть, а? – спросил он, толкая меня в плечо.

– Серьезно, нету.

– Ты случайно не из этих? Сын, ты смотри мне, если я узнаю, – говорит, размахивая кулаком у меня перед носом.

– Не из этих, не кричи только.

– А что, стесняешься отца? Или тебе есть дело до вот этих всех? Тоже мне. – Он плюнул в сторону парочки с коляской. – Быдло одно, ты посмотри на них. Посмотри. Вокруг дети, а они с пивом прогуливаются.

– Пойдем уже. – Я потянул его за руку.

– Да, да, идем, ну их в болото. Так ты мне скажи, что там у тебя?

– В смысле?

– В коромысле. Одноклассницы ж наверняка есть бомбезные, а?

– Я еще ни с кем не познакомился.

– Во дает, – воскликнул он и остановился, уставившись на меня. – За девять год в школе он не познакомился.

– Шучу я, – говорю, потому что объяснять что-либо бессмысленно, нечего и пытаться.

Я схожу с аллейки на уходящую в сторону тропинку, чтобы не переться через базарчик, но отец даже не смотрит на меня, шествует себе прямо. Меня не покидало плохое предчувствие, как только я вышел из своего двора, осталось оно и сейчас, но откуда ждать беды, я не знал. До этого момента.

Из магазина вышла Рыжая с подружкой, тоже моей одноклассницей. Мы как раз переходили дорогу. Я бормотал заклинания, упрашивая дьявола, чтобы он сделал хоть что-то, лишь бы она не повернула голову вправо. И только я подумал об этом, она взглянула прямо на меня, перевела взгляд левее, на отца, потом опять на меня. Отец, глядевший по сторонам на наличие автомобилей, увидел девчонок.

– Вон, – говорит, – ждут тебя. Только иди и знакомься.

– Пойдем домой, – шепчу я.

– Стесняешься или что, я не пойму?

Он помахал им рукой. Я сдался. Пусть, чего уж мне терять? Да и как можно потерять, не имея? И еще с десяток подобной чуши пронеслось в мыслях, пока мы двигались навстречу Рыжей – подружка ее забежала в аптеку.

Кажется, я пытался улыбаться, выглядеть как можно непринужденнее, будто мы каждый день с отцом вот так прогуливаемся.

– Привет, – сказала она и заулыбалась.

– У нас спор, – говорит отец. – Извини, может, помешали тебе...

– Нет, все нормально, я все равно подружку жду, – протараторила она, а улыбка так никуда и не делась.

– У нас спор, – говорит, разведя руки. – Тебе нравится этот мальчик?

– Пойдем домой, – говорю я, а голос предательски дрожит.

– Да погоди ты, – отмахивается он.

Я без угрызений совести убил бы своего отца – весь самоуверенный такой, думает, что кому-то хочется с ним разговаривать, когда он в таком вот состоянии. Еще и вопросы такие. Черт, Рыжая, если и рассматривала меня, как потенциального “молодого человека”, то после сегодняшнего и думать обо мне забудет. На нее я не смотрю, уставился в землю, жду окончания этого уничижения.

– Симпатичный, – говорит Рыжая. – Ладно, подружка зовет.

И заторопилась прочь. Я поглядел ей вслед, поглядел на подружку, потом на отца, который состроил довольную гримасу, глядя на меня.

– Не думай, что не нравишься девчонкам, – говорит, – просто они первые об этом никогда не скажут.

– Это моя одноклассница, – говорю.

– А это ничего не меняет.

По дороге домой я вдруг начинал улыбаться, сразу же серьезнел, потом вновь улыбался, и ничего не мог с собой сделать, правда. Все думал, анализировал, предполагал. Какое дело ей до моего отца, ведь так? Действительно ли она считает меня симпатичным или сказала так лишь из вежливости? Ну почему все так? Почему, если ты нравишься девчонке, то она прямо тебе об этом не скажет? Правда, что за глупости, ждать пока ты пригласишь ее куда-нибудь. А вдруг она тебе вовсе не нравится, что тогда? Чего она будет ждать? Как долго? Намекают ли девчонки о своих чувствах?

И еще с десяток подобных вопросов мучили меня, пока мы не пришли домой. Тогда их стало многим больше.

Отец все настроение испортил мне своей выходкой.

Глава пятнадцатая

– Ты бы хоть на “последний звонок” явился, – говорит мне Прилипала.

Алекс и Гера ждут нас в лесопосадке, которая располагается через дорогу от моего дома, на одной из многих полянок, где по праздникам устраиваются пикники.

– Чего я там не видел?

Прилипала идет передо мной, Крис с Толстяком далеко впереди, скрылись за деревьями.

– Как все прошло? – спрашиваю. – В прошлую субботу.

– Хорошо, – говорит. – А ты куда подевался, я так и не понял?

– Давай выкладывай.

– А что выкладывать? Танцевали, говорили, потом она смоталась домой, вот и все, если тебя это интересует.

– И не поцеловались даже? – Я затаил дыхание. Прилипала ответил не сразу: – Нет.

– А о чем хоть говорили?

– Ой, обо всем, – отмахнулся Прилипала.

Мы пробирались по обросшей крапивой тропинке, отмахиваясь от мошек и комаров. Я рассказал Прилипале о вчерашней встрече с Рыжей, об отце только приврал: в моей версии мы просто ходили за продуктами. Не знаю, правда, зачем вообще проболтался. Он выслушал, пробормотал что-то, не оборачиваясь.

– В остальных-то что?

– А ничего. Крис, как обычно, не проявлял особого интереса. А Толстяк, – Прилипала хохотнул, – говорит, “она была холодна с ним, как куртизанка с нищим”.

На полянке Алекс и Гера сидели на траве, болтали. Мы подошли, поприветствовали их.

– Может, теперь уже расскажете, что тут у вас “нереально крутецкое”? – спросил я.

Алекс встал, не отрывая от меня взгляда, расстегнул рюкзак – на траву ували две пары боксерских перчаток.

– Ничего себе, – воскликнул Толстяк.

– То есть, ты тоже не знал? – спросил я.

– И я, – сказал Крис.

– Мы будем драться? – поинтересовался я.

– Учиться боксу, – говорит Алекс.

– Разве не одно и то же?

– Бокс – искусство, благородный спорт, а не просто мордобой.

– Ты ходил на бокс?

– Я им занимался.

– Как долго? – поинтересовался Толстяк.

– Достаточно, чтобы надрать задницы вам всем, – говорит. – Так что вы скажете, будем делать из вас настоящих мужчин?

– Чего ты на меня смотришь? – удивился Прилипала.

– А я объясню. Вспомни прошлую субботу, как ты себя вел с девчонкой. Да, ты с с ней потанцевал. Но! После и слова не сказал. Почему? Почему не доказал, как договаривались, что ты настоящий мужик?

Прилипала не нашелся с ответом.

– Я тебе скажу: из-за неуверенности в себе.

– Погоди, какая связь между боевым искусством и стеснительностью? – спросил Толстяк.

– Самая прямая. Просто доверьтесь мне, а потом сами увидите, что к чему, – говорит Алекс. – Все согласны?

– А почему бы и нет, – сказал Толстяк. – Буду как Хемингуэй.

– Окей.

Гера натянул перчатки.

– Ты тоже занимался? – удивился Толстяк.

– Ага, – говорит.

Гера начал проверять нас. Толстяк вызвался первым, неуклюже влез в перчатки, повозился с липучкой, стукнул кулаками: – Давай.

Гера прикрывал голову руками, покачивал корпусом, а Толстяк пытался достать его. Гера с легкостью уходил от медленных, размашистых ударов, делал нырки и жалил Толстяка по печени и по лицу. Толстяк начинал тяжело дышать и много пропускать, не прошло и трех минут, как он сдался.

Прилипала держался дольше, но также не смог достать цели. Он отклонялся назад, выбрасывая прямые удары, кулаки останавливались чуть ли не в полуметре от лица Геры. Тот, в свою очередь, молниеносно подбирался к корпусу Прилипалы.

Крис лениво атаковал, каждый удар приходился Гере в блок. Крис медленно передвигался, проводил удары так, словно перчатки залиты свинцом. Гере не составляло труда подбираться к нему.

Я наблюдал за их проигрышной тактикой и пытался делать выводы, представлял, как буду уклоняться от прямых ударов, сразу же атакуя крюками, я проводил нешуточные комбинации, от которых Гера приходил в недоумение; да, он вынужден был прикрывать то голову, то корпус, потому что я целил повсюду. Но на деле же я не смог произвести ни одного точного удара. Как ни старался, перчатки шлепали его плечи или пролетали в миллиметре, как мне казалось, от лица.

После спаррингов мы сидели на траве, Алекс разжевывал наши ошибки, говорил, что со временем мы научимся чувствовать бой, будем ощущать дистанцию, замечать удары и защищаться на автомате. Он сказал, что в зале большую часть времени уделяют физической подготовке бойца, но мы вольны сами заниматься нашей выносливостью и силой, если вообще появится такое желание.

Домой шли молча. У меня пропало всякое настроение: я и не думал, что так неважно дерусь.

Первым делом я влез в ванную и смыл пот вместе с позором. Нельзя же с первого раза показать блестящие результаты в каком-либо деле, так ведь? Я лежал в теплой воде и успокаивал себя. А потом начал фантазировать: Рыжая тихонько открывает дверь, входит, сбрасывает халатик и влезает ко мне.

Что еще нужно человеку для счастья, как не другой человек, в котором он видит весь мир? Еще лучше, если он живет с ним под одной крышей. Я закрыл глаза, воображая нашу семейную жизнь. Сложно было представить ее в моем доме вместе со мной. Мне она казалась чем-то недостижимым и далеким, в фантазиях мы вместе пили кофе на кухне, а в реальности даже разговор с ней казался мне немыслимым достижением.

Я бы так и уснул, грезя о прекрасных моментах, которых у меня, скорее всего, не будет, но пришлось вылезть и бежать в свою комнату к телефону, натянув одни только трусы на мокрое тело.

– Чего тебе? – спросил я у Прилипалы.

– Вечером ты свободен? Собираемся на восемь, – говорит.

– Ладно.

На другом конце молчание, я слышу дыхание Прилипалы, который также слушает мое дыхание, но трубку не кладет.

– Ты хотел еще что-то? – спрашиваю.

– Да, – говорит и опять молчит. Меня начинает злить его игра в вопросы-ответы, я стою мокрый, в одних трусах, с меня капает на ковер, а он, знай себе, дышит мне в трубку.

– Ну, так говори, – как можно непринужденнее произношу я. Прилипала иногда ведет себя странно, но обижать его мне все равно не хочется.

– Я должен был раньше рассказать, – говорит эту чушь, которую я не раз слышал в фильмах, поэтому мне становится не по себе.

– Ничего страшного, – говорю, лишь бы он быстрее выложил все.

Он молчит, тяжело дышит, сопит, собираясь с силами.

– У Рыжей есть парень, – вываливает он, в конце концов.

– Тебе-то откуда знать? – спрашиваю.

– С ее странички, на фото.

– Ты уверен, что это не ее брат там, или...

– Уверен.

– И как давно?

– Этого не знаю. Я увидел фотографию буквально дня три назад, может, четыре. Думаешь, я часто к ней захожу? Ничего подобного, я...

– Ладно, хорошо, я понял. Больше ничего нет? – Я прерываю его монолог, потому что больше ничего и никого мне не хочется слушать.

– Это все.

Я завершил разговор.

Даже не вытерся, сразу завалился на кровать, уткнулся в подушку. Сначала я даже обрадовался. Нет, ну а что? У нее есть парень, теперь я лишился права претендовать на это звание, значит, не смогу облажаться: она не сможет отказать мне, потому что я не буду и пытаться. С одной стороны. А с другой, я будто умер. Отняли возможность дышать полной грудью, заперли глубоко под землей в пещере, откуда не видно солнца, о котором я так мечтал. Когда у тебя отнимают мечту, тебе становится противным все прекрасное, плевать уже на пение птиц и теплый ветер, на запах цветов и синее небо. У тебя словно отбирают свободу: ты можешь жить дальше, но тебе не хочется – нет никакого смысла.

Глава шестнадцатая

Прилипала сидел за компьютерным столиком, положив голову на руки. На полу валялись листы бумаги: одни чистые, другие с набросками. Минут десять назад он пытался рисовать, но потом смел свою работу со стола и сидел вот так, думал. Иногда ему казалось, что он попусту тратит время на эти комиксы: сейчас их никто и не читает вовсе, а такие – тем более никому не нужны. Плевать все хотели на животных, их и вышвыривают на улицу, потому что всем плевать. Сейчас ему хотелось собрать свои зарисовки и выбросить с окна, хотя нет, лучше сжечь.

Имеют ли смысл попытки изменить мир? До этого дня он был уверен, что имеют. Сегодня, возвращаясь домой, он думал о своей жизни. Наверное, впервые в жизни он столкнулся с ситуацией, в которой был беспомощен. Он не мог ничего противопоставить Гере, хотя и пытался, пытался, как мог. Вот и с его комиксами может получиться так же. С чего он вообще взял, что их кто-то примет, пустит в печать? Какого черта он решил, что может хоть как-то повлиять на мировоззрение людей? Он – никто. Только люди, имеющие огромное влияние, могут что-то изменить, да и то посредством промывания мозгов, потому что другие способы ненадежны, недолговечны. Ты посмотришь драматический фильм, поплачешь, день-другой на эмоциях будешь покупать дешевые сосиски и подкармливать кошек у себя возле подъезда, а потом тебе надоест. А дети, может, чего-нибудь и поймут с его комиксов и мультфильмов – в мультиках главные персонажи подросток и его пес, а не супергерой, – но пронесут ли это понимание через все детство, не исчезнет ли оно под давлением других детей, под давлением взрослых, которые своим примером и авторитетом каждый день показывают, как нужно “правильно жить”?

Комиксы, мультики – это новый уровень. Плевать, конечно, что не нарисовал он ни одного мультика, даже танцующего человечка на страницах блокнота, а комиксы – одни лишь черновики, но это все равно лучше, чем было прежде. Раньше он приставал ко всем (жертвой его нередко была мать) со своей навязчивой идеей, но быстро понял, что люди не будут тебя слушать, не будут менять свое мнение, если только сами того не хотят; он, болван, надрывался, а получил взамен только насмешки, презрение и это дурацкое прозвище. Но вот теперь он понял, что и эти его старания ни к чему не приведут. Может, и приведут, да только он совсем в этом не уверен.

У него начинала болеть голова от всех этих размышлений. Чем дальше он пробирался с умозаключениями, тем больше возникало вопросов, тем скорее он терял вдохновение что-либо делать.

Он поймал лори за хвост, а когда это случалось, Прилипала начинал копаться в себе. Лори он считал самыми грустными животными на Земле. Из-за глаз, полных какой-то душевной боли. Они  говорили ему о непонимании происходящего вокруг, о потерянности, словно животное не может найти свое место и предназначение в мире, поэтому постоянно чувствует себя чужим, неуместным, нежеланным, и от этого еще больше грустит. Поэтому “поймать лори за хвост” означало для него метафорическое обозначение уныния.

Прилипала собрал с пола бумаги в пакет, потом достал с полки над монитором готовые черновики и отправил их туда же. Это все ерунда. Он лучше вступит когда-то в какой-нибудь ВОЗЖ и займется делом.

Вечером, когда стемнело, он пошел в соседний двор и выбросил свое творчество на мусорку.

***

Толстяк с бабулей сидели за столом, обедали, хоть и у него напрочь отсутствовал аппетит. Бабуля справлялась о его здоровье, заставила измерить температуру, а потом, когда оказалось, что здоровье внука в порядке, начала выуживать эмоциональные причины его “грустной мордашки”. Толстяк не хотел с ней ни о чем разговаривать, он и сам пока еще толком не понимал, что произошло, почему чувствует себя так. Он сделал чай и пошел в свою комнату. Запер дверь. В свое время он сам прицепил щеколду – писателю нужна закрытая дверь, за которой никто не сможет его потревожить. Бабуле он сказал не входить и не стучаться к нему, если заперто, потому что он пишет, и она свято следовала просьбе внука. Иногда. Она считала “писанину” мальчишеским увлечением. Кто не любил в детстве сочинять истории и фантазировать обо всем на свете? Толстяк же поначалу, как только заметил в себе тягу к писательству, убеждал бабулю, что ничем другим заниматься не хочет. Если он не станет автором, то лучше умрет и все такое. Она улыбалась, слушая внука. Потом Толстяк понял, что его слова для нее – пустой звук. С таким же успехом он мог распространяться о своем пристрастии, когда она выключала слуховой аппарат.

Каждый считает себя всесильным, чертовски хорошим в любом деле, за которое ему предстоит взяться, пока не сталкивается с первой пощечиной – разрушением иллюзий. Тогда начинаешь кое-что понимать. Все, что ты делал раньше, и что не подвергалось критике, ставится под сомнение. Кому он показывал свои рассказы? Бабуле несколько штук, остальные – друзьям, которые никогда не назовут твои умственные экскременты полным дерьмом. Друзья, что касается критики, не самые надежные помощники.

Публиковать рассказы в интернете ему не очень хотелось. Любая дубина может написать какую-то ерунду и выложить на обозрение. Несерьезно. Хотя, иногда ему все же хотелось выбрать одно из лучших творений, да и посмотреть, как его оценят. Но дальше слабого желания дело не заходило. Газет или журналов, где могли бы рассмотреть его “ужастики”, он попросту не нашел. В планах был роман, который он уж точно отправит в несколько издательств. Но до романа еще далеко. Да и идей никаких нету. Поэтому только рассказы, для практики и развития писательских способностей.

Он думал, что в два счета уложит Геру, или, хотя бы, они будут на равных. Он считал, что его рассказы хороши, или, хотя бы, не слишком плохие. Считал – потому что больше не считает. Сейчас он лежит на кровати, уткнувшись лбом в стенку, и вспоминает их все. Они не плохие, более подходящее слово – дурацкие. Дурацкие рассказы глупого толстого мальчишки.

***

Крис зашел в квартиру, прислушался – тишина. Заглянул в комнату, которую делил с братом, – никого. Потом проверил всю квартиру. Брат засыпал в любых местах: на кухне, в гостиной, в туалете, на маленьком стульчике в уголку балкона, когда курил. Он и внутри иногда курил, преимущественно по утрам, чтобы к вечеру, до прихода матери, квартира успевала проветриться. Крис не раз обнаруживал окурок, чудом удерживающийся между пальцами спящего брата. Рано или поздно он устроит пожар, Крис в этом не сомневался.

Он помылся. Сделал кофе и сел за компьютер. Пролистал новости, зашел на свою страничку, полистал ленту, посмотрел новые фотографии “друзей”. Ничего интересного. Включил музыку и лег на кровать. Он любил лежать с закрытыми глазами, позволяя музыке овладевать сознанием. The Who исполняли “Behind Blue Eyes”.

Сегодняшний бокс его ничуть не задел. Он принял участие за компанию. Особого желания драться у него никогда не возникало. В драках нет ни ума, ни фантазии. Боксеры тщательно готовятся к поединкам, выстраивают тактику против противника, используют уловки, чтобы его обмануть и достать, думают и анализируют. Но, по сути, это все равно драка – пусть и далеко не похожая на дворовой мордобой.

Песня закончилась, и в эту секунду тишины перед следующей, он услышал стук железных дверей лифта на его этаже. Мать не могла прийти домой так рано. Возможно, соседи, но чутье, которому не чужда паранойя, подсказывало ему другое. Он частенько (почти всегда) ошибался и с облегчением выдыхал, когда в другой квартире звонил звонок или щелкал замок, но не сегодня.

Брат доставал его только будучи пьяным. Не часто – раз в месяц, а то и в два. Разница между братьями была в одиннадцать лет, попытки Криса дать отпор походили на попытку остановить огромный валун, мчащийся с горы. Рассказать матери о происходящем было ниже его достоинства. Да и что она могла сделать? Отчитать двадцатипятилетнего сына, погрозить ему пальчиком, приговаривая “ай-яй-яй”, и устрашить каким-то наказанием, выгнать из дома? Черта с два она его выгонит. Он уже давно не тот хорошенький сынок, которого она любила, он превратился в чудовище, причиняющее ей боль одним лишь своим образом жизни. Надеется, что однажды ее сын вновь станет тем же мальчиком, только уже взрослым, найдет хорошую (хоть какую-нибудь) работу, превратится в полноценного человека. Да, надежда умирает последней, но иногда эту суку нужно пристрелить собственноручно.

После прошлого раза Крис пообещал себе, что больше никогда не позволит брату притронуться к себе. Пока брат возился с замком, Крис побежал на кухню и достал из ящика старенький нож с невысоким лезвием и пластиковой белой ручкой. В комнату возвращаться не стал, надеялся, что брат сразу пойдет туда и завалится спать.

Но чутье подсказывало ему другое.

Брат наконец-то попал ключом в скважину, провернул, ввалился. Крис скрестил руки, рукоятка ножа упиралась в подмышку, лезвие плотно прилегало к коже, кончик не доходил и до локтя.

Он стоял на пороге, смотрел на Криса.

– А-а-а, ждал меня.

Крис совершил ошибку, взглянув на руку, скрывающую нож.

– Опа, – воскликнул он, – че прячем?

Брат направился к Крису, тот встал и выпрямил руку, направив кончик ножа ему в лицо.

– Не подходи, твою мать.

Брат хмыкнул, его губы скривились, выказывая презрение. Он рванулся к Крису, чем сбил его с толку, схватил за запястье, отвел нож в сторону, а другой рукой шлепнул по лицу. Крис повалился на пол, брат едва устоял на ногах, выбил ногой нож, взял с кресла подушку и накрыл ею лицо Криса. Его колени прижимали руки Криса к полу, поэтому Крис пытался сбить из себя брата, прикладываясь коленями по спине, пока тот сыпал ударами через подушку. Он задыхался, терял сознание, а может, умирал, он не знал, знал только, что сил для сопротивления становилось все меньше. Он потратил остатки воздуха в легких, чтобы издать хриплый крик, который брат вряд ли услышал. А потом полностью расслабился, готовый умереть.

Брат слез с него, испугавшись, что нечаянно задушил Криса. Поднял подушку и посмотрел на залитое слезами, покрасневшее лицо. Крис вдохнул и закашлялся, потом начал жадно дышать, уставившись в потолок. Брат бросил подушку обратно и пошел в комнату.

Крис смахнул подушку на пол. Продолжения не последовало. Все. На сегодня все. Но пройдет неделя, а может, месяц, и тогда ему вновь придется отбиваться, но хватит ли ему сил?

После последнего случая Крис пообещал, что брат не притронется к нему больше никогда. И он намерен был сдержать свое обещание.

Глава семнадцатая

– Чего такие кислые? – спросил Алекс, после того, как мы зажгли свечи в домике.

Все отмолчались. Начали разливать пиво. Я вдруг подумал, что зачастили мы с этим алкоголем. Ну, да и черт с ним. Если ребята ничего против не имеют, то чего уж мне заморачиваться?

– Ты посмотри на них. – Алекс толкнул Геру в плечо. – Зачем ты их так отделал, а?

– Кажется, что я вагоны таскал вместо поезда, – говорит Толстяк. – Такая усталость.

– Ох-хо, – воскликнул Алекс, – посмотрим, что ты завтра запоешь, когда не сможешь встать с кровати. Крепатура – та еще сучка.

Мы сидели на диванчиках, расслаблялись, потягивали пиво, смотрели друг на друга.

– Девчонок не будет? – наконец спросил Толстяк.

– Охота тебе? – Алекс достал телефон.

– Не особо. Просто, что мы будем делать?

– А, придумаем что-то.

После четвертого стаканчика разговор начал понемногу завязываться.

– Как вам вообще, я имею в виду бокс? – начал Алекс.

– Пес его знает, – ответил Толстяк. – В этом деле я профан, но, черт дери, мне понравилось. Расстроился, конечно, что я такой неуклюжий, но с удовольствием бы повторил.

– Когда вы научитесь бить и уклоняться, то загоритесь. Это я вам говорю. – Алекс осушил стаканчик и налил еще. – Помню, на первой тренировке тренер устроил нам с Герой проверочку: сто приседаний. После них я подумывал купить себе ходунки, отвечаю. Целую неделю не мог без крика на толчок сесть. Натирал ноги какой-то вонючей мазью, растягивался, из ванной не вылезал – ни хрена не помогало.

– Да-а-а, было дело, – подтвердил Гера, улыбаясь. – Ты им лучше расскажи о Чулке, если на воспоминания потянуло.

– Не гони, – ответил Алекс.

– Да расскажи, свои же, – настаивал Гера.

– Это с секции бокса кто-то? – спросил Прилипала.

– Нет, и я не понимаю вообще, какого дьявола Гера о нем вспомнил, – сказал Алекс.

– Раз уж ты начал вспоминать молодость, так почему бы и нет? Давай, все равно делать нехер.

Алекс осмотрел нас, отхлебнул, прикурил.

– Ладно, хрен с вами. Слушайте. В первую нашу встречу (где-то возле школы это было) он стрельнул у меня сигарету (тогда я курил, как и многие малолетки, не затягиваясь), я достал и протянул ему, он сказал, что так не пойдет, взял у меня пачку, вытащил одну и дал мне, а пачку сунул себе в карман и ушел. Ему лет двадцать было, а я обосцаный шестиклассник. Как бы там ни было, возненавидел я этого лысого ублюдка с первого взгляда, особенно его крысиную морду с желтой кожей, как у старого китайца. Ну, вылитый уголовник, что сказать. После того история повторялась не раз. Я иду домой со школы, он бредет у гаражей за школой, или в садике торчит. Я долго никому не рассказывал о нем, стыдно было, что ли. Даже Гере не мог признаться, что меня чуть ли не каждый день гопают. Не знаю, сколько прошло времени, не суть, но однажды взял и вывалил все-таки Гере всю правду, а он рассмеялся, козел, сказал, что это кореш его двоюродного брата, такого же мудака, как и Чулок.

– Только на брата гнать не нужно, благодаря ему ты стал спокойно по улице ходить, – сказал Гера.

– Ага, и чуть яиц не лишился.

– Он здесь ни при чем.

– Как сказать. Так вот, брат Геры перетер с Чулком, и тот подошел, пару деньков спустя, ко мне, сказал, что я нормальный малый, все дела, в качестве извинения предложил поднять деньжат.

– А ты и меня втянул в это дерьмо, – вставил Гера.

– Нет, ну да? Не мог же я пойти и сказать: “Извини, братан, я тут подумал, и решил с тобой не иметь никаких дел”.

– Мог.

– Пошел ты, – воскликнул Алекс. – Может и мог, но не стал, струсил, не знаю, не суть.

– То есть, какой-то гопник предложил тебе “поднять деньжат”, ты не знаешь его, он не знает тебя, но ты согласился? – спросил Толстяк, с важным видом отхлебывая из стаканчика.

– Понимаешь, такое было время. Когда к тебе подходит старший и что-то просит, то ты не можешь отказать ни в коем случае, если тебе только жить не надоело. Так вот, дело было запланировано прямо на следующий день. Я настраивался, убеждал себя, что таким образом заработаю авторитет на районе, меня перестанут шпынять старшеклассники и все такое. Короче, долгожданный проклятый вечер наступил. Мы встретились в условленном месте. Чулок сверкал в темноте своим золотым зубом, думал, наверное, что мы не придем. И мы пошли, темными обосранными улицами, железнодорожными путями, тропами у реки, пустырями, кладбищами. Брели полночи, наверное, пока не добрались до центра. Вылезли на дорогу аж у церкви. Честно, сначала я подумал, что он хочет наворовать крестов или икон, потому что этот черт пошел к воротам. Но он просто перекрестился. Представляете? Меня трясло: ночь, мы в метре от цыганского квартала. А мать меня в детстве часто пугала злобными кудрявыми цыганами, говорила “не будешь то, не будешь се, тебя цыгане заберут, будешь в цирке с медведями плясать”. Я вроде как вырос, сказочки эти давно всерьез не воспринимал, но, знаете ли, эта тьма, эти полуразваленные халупы – жуть, а в одном окне я даже увидел, как сверкнула пара хищным глаз.

– Ага, и кудрявая шевелюра, – сказал Гера. – Не исполняй, тебе просто показалось.

– Хер там! – воскликнул Алекс. – Кучерявого злобного цыгана, потирающего руки в темноте, дорисовало мое воображение, я тебе рассказывал, но глаза я видел, точно видел.

– Валяй дальше, черт с тобой.

– Итак, мы пошли дальше, в парк, прошли те вонючие озера, поднялись по ступенькам к старой церкви, которую уже лет сто, наверное, никак не могут отреставрировать. Потом вечный огонь, плиты с именами солдат. И тогда я начал догадываться, что нам предстоит – ларек. Тот, у “лодочек”. И я не ошибся. Чулок вытянул руку из кармана, в ней ломик. А я-то думал, чего он всю дорогу руку в штанах держит. Осмотрелись. Дверь закрывалась на внутренний замок, ну, как и обычная дверь. А вот на козырьке висела китайская херня, которую Чулок ломиком и клацнул, тихо так, я и не успел понять ничего. Снял футболку, намотал на кулак, разбил стекло в окошечке, открыл защелку и отворил, так сказать, форточку. Он, глист двухметровый, ни за что туда бы не пролез, поэтому нужно было суетиться кому-то из нас. Тогда я начал догадываться, какого черта ему вздумалось тащить малолеток на дело. Ну, да ладно. Я так и знал, что придется мне, прямо чувствовал. Гера ведь тогда был покрупнее меня, это я сейчас подкачался, а раньше был... Лучше не вспоминать. Я отказывался, честно. Но Чулок зло шикнул на меня и пригрозил засунуть ломик в задницу, так что выбора особо не было. Я влез, сразу проверил кассу – несколько сотен и мелочь. Нашел ящики с сигаретами, начал выдавать в окошечко по блоку, Чулок принимал и бросал в рюкзак Геры и в мой. Внутри воняло жутко каким-то одеколоном и спиртом, дерьмом, да чем там только не воняло. Мне хотелось поскорее смыться, поэтому я быстренько выдал все сигареты, захватил пару бутылок какого-то пойла, кажется водки, и увидел “Плейбой” на стульчике, который располагался ближе к двери. Я потянулся за ним, нога уперлась во что-то, но я не придал этому значения, подумал, ящик какой-то или прочее дерьмо. Вот тут меня и схватили за яйца. Какой-то обезумевший бородатый старик сжимал мои яйца и орал: “а-а-г-а-а-а-а”. Я рванулся назад и упал, но его пальцы держали крепко, не выпустили яйки. Он наклонился, хотел схватить меня другой рукой, но я заехал ногой ему прямо в огромный нос. Старик отлетел, ударился об дверь и опять заорал: “а-а-а-а-а”. Я вылетел в окошко. Чулок и Гера стояли, раскрыв рты, таращились на меня. Кажется, я покрыл их благим матом и побежал. После того я сказал себе, что с кражами покончено.

– То есть, перед этим было что-то еще? – спросил Толстяк.

– Нет, это был первый и последний, как говорят, – ответил Алекс. – Чулок толкнул сигареты, дал нам немного денег, и на том наше партнерство закончилось.

– Да, мы вернулись к веселью, – сказал Гера.

– Веселью? – Толстяк поднял брови.

– Ага, окна, автомобильные зеркала, урны, фонари, витрины. Разрушали город, раскрашивали стены баллончиками.

– Раскрашивали? Не смеши. Три буквы – не рисунок, – сказал Алекс.

Они еще долго бахвалились, перебивая друг друга. Завтра, возможно, пожалеют об этом, но сегодня алкогольная эйфория подначивала рассказывать и рассказывать.

Толстяк вдруг оживился, соскочил с места. Согнал ребят, пошарил рукой в диване, вытащил сложенный вдвое листочек и торжественно поднял над головой.

– Кулак, – воскликнул он.

– О-о-о, парнишка перебрал малеха. – Гера рассмеялся.

– Погоди ты, – сказал Алекс, потом обратился к Толстяку: – Твое творение?

– Да, и это... Вы офигеете, что я придумал, – говорит.

– Вот он, словарный запас писателя, – сказал Алекс.

– Окстись, не тот момент, чтобы добирать слова.

– Читай давай, сгораю прям от нетерпения.

И Толстяк начал читать.



Кулак справедливости

Парочки танцевали последний танец. Трое парней терлись у подоконника, пока их друг танцевал с девчонкой. Они наблюдали за ним не без капли зависти, потому что ему повезло выхватить именно ту, в которую он давно был влюблен, и сегодня ему выпал шанс с ней сблизиться. Его друзья следили за “своими” девчонками: их кружили другие парни.

Они не были популярны в школе. Если ты не посылаешь к чертовой матери учительницу, не плюешь сквозь зубы и хорошо учишься – ты неудачник. Никогда они не обращали внимания на нападки одноклассников. Их могли поливать грязью с утра и до обеда, но они не принимали оскорблений, безмятежные, как Будда, непоколебимые подобно тысячелетнему дубу. Но вода и ветер могут разрушить скалы – нужно лишь время. А они робкие мальчишки, которые постоянно терпят побои и унижения, и как бы они ни старались прощать все, время понемногу делало свое.

Их друг продолжал танцевать, а они следили за толпой, потому что девчонка это нравилась одному задире, который вздует любого, кто позарится на его возлюбленную, а одного из неудачников-ботаников, он попросту убьет и надругается над телом.

Песня закончилась, диджей поддался на упрашивания школьников, поставил еще один трек. А задира этот уверенно приближался к четверке с кучкой таких же тупоголовых болванов, как он сам. Бежать, подогнув хвост, они не собирались.

В самом темном закоулке школьного двора стояли две компании, одна напротив другой. Дружки задиры скрипели кулаками в нетерпении. Четверка сохраняла спокойствие. Задира прошелся по каждому из друзей, обзывая их матерей дамочками полусвета и дешевыми курвами. Но и это они стерпели. Их спокойствие взбесило задиру, он набросился на них с кулаками, а дружки – следом.

Драка продолжалась минуту. Не драка – избиение. Что могли сделать четверо против десяти? Достойно принять бой, только и всего. Они лежали на земле, по лицам текла кровь, а в сердце она кипела.

– Так дальше продолжаться не может, – сказал один из друзей.

На следующий день они вошли в двери додзе, поклонились учителю, и начали изучать кунг-фу, чтобы справедливость восторжествовала. Они поклялись, что в их школе больше ни один беззащитный мальчишка не пострадает от лап хулиганов.

Так появился “Кулак справедливости”.



– Додзе ведь в Японии, балда, а там кунг-фу не изучают, – сказал Прилипала.

– А? Неважно, потом, – отмахнулся Толстяк. – Что скажете?

– Ты предлагаешь изучать кунг-фу? – спросил Алекс.

– Та нет же, я предлагаю организовать свой “Кулак справедливости”. Только представьте, как будет круто.

– Да ну, ерунда какая-то, – произнес Прилипала.

– Ох, “ерунда”, тоже мне. Лучше каждый день сидеть в этом подвале и кирять?

– В подвале? Помнится мне, что ты его вторым домом считал, когда мы только...

– Я образно говорю. Этот рассказик – первый. Должна была быть целая серия, да только я не знаю о чем писать, ну отметелят они хулиганов в школе, заработают авторитет, а дальше? Но теперь, если вы согласитесь, то я буду писать о нас. Каково? Круто ведь. А ты нас будешь рисовать, сколько можно-то своими животными бумагу марать.

– Я попрошу. – Прилипала поднял палец.

– Образно я.

– Да мы и драться-то даже не умеем. Не, ерунда.

– Не проблема, – произнес Алекс. – И драться вовсе не обязательно.

– То есть, вы... за? – Толстяк с нетерпением поглядывал на Алекса и Геру.

– А какая к черту разница? Пора вставать на путь исправления: не просто наносить ущерб городу, а делать это во имя справедливости. – Сказал Алекс. После этого заявления я понял, что Прилипала сейчас поменяет свое мнение.

– Э-э-э, в смысле? – спросил Толстяк.

– Ты выпил немного, это да, и упустил один нюанс: каникулы.

– Подожди, что? – Толстяк упал на диван, обдумывая услышанное.

– Да, – сказал Алекс. – Каникулы, беззащитные мальчишки в школу не ходят, а сидят по домам, прячась от хулиганов. Так что я предлагаю наказывать ублюдков, которые поступают не по совести.

– В смысле таких, как те сволочи-собакоубийцы? – спросил Прилипала.

Алекс рассмеялся.

– Да, таких, как собакоубийцы.

– Просто фонтан, – сказал Толстяк и закрыл глаза, воображая. Сразу же вскочил. – А остальные? Как вы, что, будем?

– При одном условии. – Прилипала встал. – Если Крис согласится нарисовать полноценные комиксы по моим черновикам.

– Крис, ты нарисуешь, ты согласен? – Толстяк сгорал от нетерпения.

– Я согласен, но при одном условии.

– Да чтоб вас, – воскликнул Толстяк.

– Мы продолжим тренироваться, – сказал Крис, глядя в глаза Алексу.

– Без проблем, но при одном условии.

Он тоже поднялся.

– Если только вы того хотите.

– Есть! – Толстяк обнял Прилипалу.

Мы все стояли с поднятыми стаканчиками, в такие моменты кто-то должен сказать тост или что-то умное, но в голову ни черта не лезло. Толстяк нарушил молчание.

– Погодите, не чокайтесь, стойте! Вы мне скажите, это не просто пьяная болтовня, все на самом деле?

– На самом деле, – подтвердил Алекс.

Меня не спросили даже. Конечно же, я немного обиделся, но виду не подал.

Мы стукнулись стаканчиками (одноразовыми), пиво выплеснулось на землю, на руки и штаны, но мы только рассмеялись.

Глава восемнадцатая

Вчера мы здоровски набрались. Отсыпались до обеда. Я пообещал себе, что никогда больше не доведу себя до такого состояния. Голова у меня не болела, немного мутило, да и только. Мучила мысль, будто я понапрасну сжигаю здоровье, а заодно и свою жизнь, потому что мне ни черта не хотелось делать, валяться разве что в постели, отходить.

Приступили к тренировкам в тот же день, вечером, когда спала духота, и ты не начинал потеть, сделав пару шагов по улице. У меня ныл бицепс, вспыхивал болью при каждом ударе левой рукой. Алекс сказал, его просто нужно “раздергать”. И действительно, через минут десять активной работы, боль начала постепенно уходить, становилась в некоторой степени приятной.

День за днем мы проводили по полтора-два часа, отрабатывая удары и защиту. Алекс становился перед нами, показывал правильное исполнение, а мы старались как можно точнее повторять его движения. Получалось неплохо. Мне так казалось. Гера крутился возле нас и надрывался. Выше бить, если мы не собрались только драться с ребенком. Поворачивать корпус при ударе, потому что без поворота “и комара на стенке не прибьешь”. Не задыхаться: при ударе делать выдох, “как для мамки, которая просит дыхнуть, когда ты пришел домой с дымком”. Не садиться на шпагат, не наклоняться для поцелуя, одну руку держать у подбородка, переднюю – после удара всегда возвращать на место, а не “яйца чесать”... И много другого.

Защита давалась также нелегко. Уклоны и нырки. “Алекс, сделай громче – это не нырки, они, наверное, хотят танцевать”.

Алекс накрутил свою колоночку на полную. “The Rockafeller Skank” вырывался из хрипом с динамиков. Мы спарринговали. Толстяк с Прилипалой, потом я с Крисом. Неуклюже махали руками, осторожничали, удары свистели в метре от лица партнера. Ты делаешь удар и шаг вперед, он – два назад, еще и отклоняется, чтобы уж наверняка не отхватить.

– Страх перед противником – нормальное явление, – говорит Алекс, когда мы закончили очередную тренировку.

Мы умылись в ручейке, который брал свое начало из дамбы на ставке, проходил под дорогой и тек через весь лесок. Кружком уселись на траве.

– Поначалу это простительно. Вы должны уяснить одно: вы боитесь не человека, который стоит перед вами, а боли, которую он может вам причинить. Поработаем над этим завтра.

С каждым днем, натягивая перчатки, я чувствовал себя увереннее. Ребята тоже. Начали больше обмениваться ударами, стали техничнее, смелее. Алекс поработал с нами на славу, избавляя от страха. Его способ был до невозможного прост: шквал ударов. Ты закрываешься, уворачиваешься, принимаешь добрую часть в блок, иногда набираешься смелости, чтобы ответить, выбираешь момент и выбрасываешь слабенький неточный хук. Он поддавался, намеренно пропускал или промахивался сам, чтобы вселить в нас уверенность. Дрались мы в пол силы, поэтому быстро привыкли к легким шлепкам по лицу и корпусу, мелькающие перчатки больше не представляли смертельной опасности.

После тренировок (если Алекс и Гера не гуляли со своими девчонками) иногда собирались в домике, пили и играли в карты. Заниматься особо не было чем. Прошла неделя лета, а “Кулак справедливости” так и не нанес свой дебютный удар.

Мы мониторили группу “Достали”, в которой каждый мог рассказать о несправедливости и наглости работодателей, о хамском отношении обслуживающего персонала, о замусоренных донельзя местах отдыха на природе, да обо всем, что вызывало праведный гнев у обиженного быдлом человека. Ничего толкового не попадалось. Против забитых мусором урн мы ничего не могли сделать: дорываться к властям, громить “белый дом” – к черту. Директор (женщина) мебельной фабрики относилась неуважительно к своим рабочим – так говорили одни, другие же встали на ее сторону, призывая не путать неуважение и строгую дисциплину. К однозначному мнению мы не пришли, потому решили, что не стоить и браться.

Куча постов о браконьерах, которые вылавливают сетями рыбу. Несколько аферистов, выманивающих деньги на лечение ребенка. Кадры из камер наблюдения магазинчиков одежды с подписью “Кто видел или опознал – откликнитесь. Украли...”. Огромнейшее количество жалоб на неправильно припаркованные автомобили. Повеселил нас вор крупной бытовой техники: мужчина приезжал к вам домой, осматривал холодильник или посудомойку, или любую другую штуку, которую хозяевам лень было тащить в ремонт, выявлял поломку, оценивал стоимость деталей (сразу же брал деньги, потому что запчасти нужно заказывать), добавлял стоимость ремонта и перевозки туда-обратно (за перевозку также брал сразу), и увозил технику в неизвестном направлении. Бедные хозяева спустя неделю бросались в мусорное ведро за газетой, где фломастером было обведено объявление “Мастер по ремонту...”, но не обнаруживали адреса конторы – только номер телефона.

Повеселил, да и только. Браться за это дело нам не хотелось. В такие нелепые аферы попадают лишь дураки, и для них это полезно – ущерб небольшой, а случай этот впредь заставит немного шевелить мозгами.

Нам нужно было что-то большее. Мы сидели в домике, допивали по третьему стаканчику. Алекс зачитывал с телефона новые жалобы. Становилось скучно. Толстяк предложил позвонить девчонкам, потому что ни черта сегодня нам не светит.

– Кстати, забыл тебе сказать. – Алекс оторвался от телефона и улыбнулся Прилипале. – Ты ведь помнишь девушку, с которой танцевал у себя дома, с хвостиком такая?

Он кивнул.

– Она как-то спрашивала о тебе. Это мне моя сказала.

– Почему же ты мне раньше не сказал? – Прилипала вскочил.

– А смысл?

– Как это?

– Я говорю тебе сейчас. И что дальше?

– А уже ничего. За это время она могла забыть меня, а может, спуталась уже с кем-то. – Он сел на место.

– За какое время? Сутки? Ты думаешь, за сутки девчонка замуж вышла, а ты стал для нее сладким воспоминанием давно ушедшей молодости?

Прилипал молчал.

– Я тебе вот что скажу: девчонки любят хулиганов, смелых парней, наглых. А тебе этого не хватает.

– Не всем нравятся... – возразил Толстяк.

– Не всем, это верно. Я за долгие годы для себя уяснил вот что: страшненькие бросаются на каждого встречного, слишком красивые требуют много внимания и подарков, а умные – одиноки, потому что никому не доверяют. Остаются простые девчонки, которые обладают частичкой из всего вышеперечисленного, и вот им, как раз, по душе хулиганье вроде нас.

– О, учитель, делитесь дальше мудростью лет, – произнес Гера и рассмеялся.

– Заткнись ты, – бросил Алекс.

– Кажется, есть для нас дело, – сказал Крис.

– О, только что выложили, – сказал Алекс. – Магазин?

– Ага.

– Какая-то мамаша жалуется: ей подсунули позавчерашний хлеб, ребенка обозвали “мелкой паршивкой”, и предложили пойти в другой магазин. Говорит, каждый день хамят, и еще, наверное, обвешивают – пользуются до сих пор весами “уточками”, а все вычисления проводят на счетах. По углам паутина, под холодильниками тараканы.

– И чего же она тогда каждый день туда ходит? – удивился Толстяк.

– Это ж ПГТ, там только один магазин.

– Подожди, ты хочешь сказать... – сказал Прилипала.

– Да, в пятнадцати минутах отсюда.

Биты и баллончики хранились в домике в диване. Да, пришлось немного потратиться на это удовольствие, но без него никак. Денег у меня, конечно же, не было. У матери просить я не хотел – ни к чему расспросы, поэтому я выгреб из дома пустые бутылки (которых было валом) и отнес в прием стеклотары. Заработок получился небольшой, хватило только на проезд – ехать нам нужно было в областной центр, потому что в нашем маленьком городке лучше не светиться, делая такие покупки. Так что пришлось остальное занимать у ребят.

В половину одиннадцатого мы были возле магазина. Плана никакого не было. На стенке вывели огромными буквами “тупые суки”. Толстяк подписался “FoF” (Fist of Fairness) Побили окна и свалили, пока на шум не начали выбегать жильцы с близлежащей пятиэтажки.

 Кажется, домой я попал в четверть первого. В доме горел свет. У меня сразу возникло плохое предчувствие. Я вошел на кухню. Отец с матерью сидели за столом. Отец пил чай с белой грязной кружки. Мать посмотрела на меня заплаканными глазами, поднялась и вышла. Отец рукой указал на стул напротив себя. Я сел, не смея поднимать глаз.

– Скажи-ка мне, где ты пропадаешь каждый вечер? – начал он.

– Гуляю, – тихо ответил я, разглядывая темные пятна на столе.

– Гуляю, – повторил он. – Ты начал пить.

– Нет, – прошептал я и весь сжался.

– От тебя несет даже сейчас.

Я не нашелся с ответом.

– Зачем ты заставляешь мать плакать? – спросил он. – Почему шляешься непонятно где, пьешь? Нечем больше заняться? Понимаю, взрослый парень, но нужно меру знать, да? Мать говорит, что каждый день в твоей комнате перегар. Прокомментируй как-то, не молчи.

– Какая вам разница? – Я посмотрел на него ненавидяще.

– Что ты сказал?

– Какая вам разница, где меня носит, и что я делаю? – я повысил тон.

– Пока ты живешь в этом доме, ты должен делать все, что я скажу! – отец стукнул кулаком по столу.

– Нет.

Меня забросили в комнату, как щенка. Отец был трезв (или выпил самую малость), поэтому я так легко отделался. Когда он пьян, то может войти в раж, но, думаю, он не стал бы меня бить из-за такой ерунды. Мне кажется, он “поговорил” со мною, только для того, чтобы угодить матери, а вообще, ему плевать на меня – об этом он ранее сказал сам, пообещав вышвырнуть меня из дому в восемнадцать лет.

Но как бы там ни было, мне все равно было не по себе. Обидно, что ли, пусть я даже и заслужил такого обращения. Мне захотелось сбежать из дому, прямо сейчас вылезть через окно и уехать куда-нибудь, в какой-то тихий городишко, пусть даже такой, как этот, но где меня никто не знает. Но что я могу, что может сделать четырнадцатилетний подросток? Только терпеть и ждать, пока наступит чертово совершеннолетие, а вот тогда уже все и наладится.

Глава девятнадцатая

Прилипала пригласил на свидание Хвостика. Мы сидели в домике, гадали, как там все у них проходит. Я не думал даже, что ему хватит духу погулять с девчонкой наедине. Удивил он меня, что тут скажешь.

Пока мы ждали, я общался с Толстяком. Бабуля больше не ставит его на гречку, не порет ремнем, не запирает в туалете. Она поняла, что наказания на него не действуют и он все равно продолжает пить. Говорит, начала давить на чувства, плачет постоянно навзрыд, упрашивает его сидеть дома, не шляться. А ему плевать. Толстяк считает, она несправедливо к нему прикапывается. Он говорит, что алкоголь не так страшен как травка и “спайс”.

Мы просто сидим, слушаем музыку. Алекс сказал, что сегодня нам предстоит испытание, поэтому, “пока мы не закончим с этим дерьмом, никакого бухла”. Не говорит, подлец, что задумал, держит интригу. Говорит, три недели занятий боксом не должны были пройти зря, и сегодня мы это проверим.

Я думаю, предстоит спарринг на полную силу с ним или с Герой. Ничего другого в голову не приходит.

Прилипала вернулся злой до чертиков. Чуть не свалился с лестницы, когда влезал в домик.

Мы встретили его аплодисментами, он комично поклонился, не спуская с лица злостного выражения, и упал на диван.

– Ну что там? – спросил Алекс.

– Ничего, – рявкнул Прилипала.

– Хорошего?

– Я не знаю. – Прилипал сел. – Мы гуляли в парке, бродили туда-сюда, говорили. Ей вроде бы понравилось мое отношение к животным, она даже находит его “милым”. Не знаю, зачем я вообще о них заговорил. Короче, мы болтали постоянно. Я-то думал, что не смогу и слова выдавить. В общем, она смеялась, она рассказывала о себе, она слушала меня с интересом, она... Я не знаю.

– То есть, все прошло нормально?

– Да, прошло нормально. Я провел ее до подъезда, вот тогда и налажал.

– Не поцеловал ее?

– Пока мы шли, я думал, что нужно поцеловать ее на прощание, так же поступают после удачного свидания? Так вот, думал, как это сделать, что говорить потом. Никогда еще так не нервничал, скажу я вам. Итак, мы идем спокойненько бок о бок, подходим к подъезду, она поворачивается ко мне, прощается, я беру ее за плечи и к себе. Господи...

– Что?

– Тянусь к ней своими гнусными губами, а она отклоняется.

– Чува-а-а-к, это...

– Говорит мне, дескать, ты хороший парень, веселый, нравишься мне, но как друг, понимаешь? Понимаю, говорю. А что еще говорить? Пробормотал что-то, отвернулся и ушел.

– Значит, не судьба.

– Не судьба, блин? Я не понимаю, разве это было не свидание? Разве девчонки дружат с парнями?

– Вообще-то да, дружат, и гуляют просто так.

– Что за чушь? Ладно, пусть так, черт с ним. Как я должен понять, у нас свидание или дружеская прогулка? Я вообще-то и приглашал ее на свидание, но если она этого не поняла, то уж извините.

– Я, кажется, знаю, в чем дело, – отозвался Гера. – Даже уверен, что знаю.

– Ну, – сказал Прилипала.

– Ты вел себя с ней, как тряпка, сюсюкал, подбирал слова, говорил нежным тоном и все такое. Да?

– Ну не прямо так, но в общем, да.

– Вот тебя и записали в друзья, – сказал Алекс.

– Вы серьезно? Не вижу связи, – удивился Прилипала.

– А она есть. Ладно, к этому мы еще вернемся, а сейчас у нас есть одна задачка.

Испытание, которое нам нужно пройти меня озадачило: завязать драку на улице и победить. Неважно с кем, главное, не с пареньком слабее тебя. Признаюсь, я даже не стал притворяться святошей и отказываться – мне давно хотелось кому-то надрать задницу. Отцу, например.

Первым вызвался Толстяк. Мы вылезли из домика и пошли в его двор. На баскетбольной площадке играли в “стрит” трое парней. Один из них – одноклассник Толстяка, Баранов.

Мы расположились на железном теннисном столике недалеко от них.

Низкий паренек с волосами по плечи получил мяч, его противники готовились защищать корзину. Он стукнул мячом, подпрыгнул и забросил трех очковый.

Толстяк направился к ним. Поздоровался со всеми. Его приняли в игру. Все произошло быстро. Баранов дал Толстяку пас, тот поймал его, двумя руками начал вести мяч, приближаясь к кольцу. Двое парней засмеялись. Его одноклассник крутил пальцем у виска и что-то говорил. Толстяк сильно бросил мяч, тот с хлопком ударился об асфальт и улетел в клумбу под окнами девятиэтажки. Баранов взмахнул головой, убирая лезущие в глаза волосы, сплюнул и пошел на Толстяка. Они о чем-то спорили, потом Толстяк оттолкнул его и встал в стойку. Баранов рассмеялся и выбросил удар исподтишка. Удар пришелся в блок. Толстяк сделал двоечку: джеб и кросс, точно в цель. Налетел на него с левым хуком, от которого тот упал на задницу. Его дружки бросились на подмогу. Крис и Прилипала вскочили с мест. Я тоже поднялся, но Алекс меня остановил: – Три на три.

Крис без труда увернулся, провел комбинацию “голова-корпус-голова”. Прилипала осторожничал, потому что забыл снять очки. Но все же угадал момент и как-то неуклюже бросился на противника, успел заехать ему по лицу, прежде чем обнять. Потом начал месить его в живот, смог немного отдалиться и нагнул парня, устроив его носу встречу с коленом.

Толстяк что-то говорил лежащим парням и жестикулировал правой рукой. Потом они вернулись к нам.

– Ну как? – спросил он у Алекса, когда мы смотались оттуда, потому что из окон начали высовываться рожи и орать, что полиция уже едет.

– Окей, экзамен засчитан всем троим. Крису “пять”, тебе “четверка”, ну, а Прилипала у нас с трудом натянул твердую “троечку”.

Прилипала не стал спорить.

– Теперь ты, – сказал Алекс.

Теперь я. Сначала я подумал все-таки об отце. Потом вспомнился Смуглый. Я не знал. Руки начали непроизвольно дрожать, в коленях появилась слабость. Мы бродили по району, высматривая мне жертву. На глаза попадались малолетки и взрослые мужчины. Обошли школу, заглянули в гаражи – никого. Пошли дальше, мимо парикмахерской к магазинам. Возле кафе никого не было. Напротив располагался бар. Около входа стоял пьяный остолоп, лет двадцати, кричал на свою девицу. Я посмотрел на нее и ужаснулся: грязные волосы, изношенная одежда, запухшее лицо, синяк под глазом. Парень выглядел не лучше: типичный отброс общества, пить начал, наверное, с самого детства. Я подумал о Чулке, но Алекс сказал, что это не он, а Гера подтвердил.

– Погоди, ты что, собрался его? – удивился Гера.

– Ненавижу алкашей, – говорю.

В спину слышу “не дури”, “вернись” и “идиот”. А мне плевать. Страх улетучивается с каждым шагом, каждый шаг приближает меня к необратимому. Вот уже этот парень меня заметил. Взглянул, вернулся к спору, потом опять поглядел на меня. Видит, что я смотрю на него, иду к нему. Он замолчал. Оставалось пять метров. Он нахмурился.

– Тебе чего? – спрашивает.

– Мудак, – говорю, и со всей силы прикладываюсь. Удар попадает в челюсть. Кулак пронизывает боль. Он отшатывается, глаза наливаются кровью. Набрасывается на меня. Я вижу только мелькающие кулаки, прикрываю голову, немного наклоняюсь и принимаю все на себя. Не знаю, сколько все это продолжалось. Я пытался устоять на ногах. Десятки ударов обрушивались мне в затылок, по ушам, в лоб. Боли почти не было. И тут все закончилось. Я поднял голову: Алекс и Гера оттащили этого мудака, свалили на землю. Меня потащили прочь, а он сидел на асфальте и сыпал проклятиями нам в спины.

Мы забежали на территорию психбольницы, оставили позади четырехэтажные корпуса, через другой вход на территорию попали на футбольное поле. Только тогда я начал чувствовать пульсирующую боль. Лицо осталось не задетым, но на голове, казалось, не осталось живого места. Я прикасался к любой точке и тут же отдергивал палец с вскриком.

– Какого хера ты творишь? – закричал Гера.

– Я прошел испытание? – спросил невозмутимо я.

– Да пошел ты.

– Во-первых, ты кретин чертов, – сказал Алекс. – А вот уже во-вторых, да, прошел. Целью было преодолеть страх, исход драки был неважен.

Глава двадцатая

Яркий свет фар слепил, приближаясь с каждой секундой. Неистово гудел клаксон, призывая нас убраться с дороги. Автобус остановился, скрипя тормозами, в нескольких метрах. Водитель, худощавый, давно нестриженый мужчина, лет пятидесяти, выскочил из кабины. Он не стеснялся в выражениях, поносил нас отборными выражениями, которые наверняка припасал для исключительных случаев. Таких как этот, к примеру.

Из широких рукавов толстовок выскользнули маленькие биты. Он переменился в лице, перестал размахивать руками и остановился. Взгляд метался от хулиганских орудий к банданам с изображением черепа “Карателя”. Он закончил последний рейс, возвращался в автопарк – час ночи, вокруг ни автомобиля на этой, далекой от главной дороги, улице.

Мы ориентировались по фотографии из группы (редко проскакивают культурные слова в потоке мата, нетерпимость к орущим грудничкам, коляскам, большим сумкам, повышенная нервозность, разговоры по телефону и курение во время движения; запросто выкидывал из салона школьников и детей, у которых не было денег на проезд).

– А ну быстро съебали с дороги, – говорит он, но голос звучит неуверенно, в нем чувствуется страх.

Я чуть не рассмеялся, когда мы начали к нему приближаться, постукивая битами по ладоням, как в старых фильмах. Руки дрожали, ниже пояса бурлило приятное ощущение, словно выбрасываемый адреналин сосредотачивался именно там. Я нервничал. Сегодняшнее дело отличалось от предыдущих шалостей. Раньше мы без зазрений совести громили имущество, а теперь перед нами стоял человек, осуждающий нас, готовый защищать свой старенький автобус. Сам он не представлял проблемы физического характера: нас шестеро против, можно сказать, старика. Но аспект моральный давил на меня, пока Гера не ударил водителя битой по колену. Границы нарушены, пришло время действовать – не размышлять. Он упал, схватившись за ногу, застонал от боли. Мы находились между двумя путепроводами, под которыми проходят железнодорожные пути. Его крик о помощи растворился в грохоте грузового поезда. Кроссовок Алекса, врезавшийся в живот, заставил его вновь перейти на стон.

Фары и зеркала посыпались тысячей маленьких осколков на асфальт. Гера забрался в кабину, выгреб десятки, двадцатки, пару полтинников из картонной упаковки из-под чая. Немного подумал, и вытащил толстую пачку мелких купюр. Рассовал по карманам. Взял с панели древний мобильный телефон с черно-белым дисплеем, вылез, и забросил его подальше от дороги.

Толстяк вывел баллончиком на боку автобуса нашу подпись “FoF”, и мы смотались. Прошли по путям километра два. У кладбища свернули налево и через пару минут оказались на дороге. Быстро пересекли открытую местность и аллейкой, укрытой рядом деревьев от глаз редких водителей, пошли домой.

Разошлись у завода. Ребята повернули налево, я побрел прямо. И только оставшись наедине, я смог взглянуть на все это со стороны, прочувствовать ситуацию от лица водителя. От алкогольной эйфории не осталось и следа – лишь легкая головная боль.

Что же мы натворили?

Улица вдруг показалась не такой безлюдной. Дома скрывали в темноте страдающих бессонницей, любопытствующих стариков, которые завтра-послезавтра откроют газету, прочитают статейку, пошевелят мозгами, и ради спокойствия душевного сделают звоночек.

Длинные заборы, старые деревянные, новые из профиля, кирпичные с каменным фундаментом оставались позади. Что-то с силой грохнулось о железные ворота, бешено залаяла огромная псина. Я побежал.

Влез через окно в свою комнату. Проверил дверь – щеколда на месте, никто не ломился. Забрался в кровать и попытался уснуть, слушая гулкое сердцебиение.

***

Я не выбирался из постели до самого обеда. Валялся бы и до самого вечера, но мочевой пузырь настойчиво требовал облегчения. Нехотя поднялся и побрел в туалет. Тихо, только отцовское радио рассказывает погоду на сегодня. Мать на работе, чему я впервые, наверное, был не рад. Почему-то мне казалось, что все она знает, каким-то образом, материнским, может быть, чутьем почувствовала неладное, уловила флюиды вины. Но только не знает точно, что именно я натворил, а ведь на работе будут болтать об этом происшествии, и она возьмет да и свяжет свои тревоги с услышанной информацией, а потом устроит мне допрос. Ну, а что? Я ведь шляюсь по ночам непонятно где, значит, вполне могу попасть в поле ее подозрений. Поэтому мне хотелось, чтобы все скорее прояснилось, чтобы она вошла ко мне и прямо спросила: “Сегодня ночью какие-то подростки напали на автобус. Ты имеешь к этому отношение?” Или, что намного лучше, пусть просто возвращается домой и занимается своими делами.

Хотя, чего я так переживаю? Из комнаты своей я ушел через окно, значит, никто и знать не знал, что я покидал вчера пределы дома. Если стучали, а я не отвечал, они могли что-то заподозрить. Но в таком случае, ждали бы моего возвращения. Мысли эти подействовали успокаивающе. До безмятежности оставался один шаг: убрать к чертовой матери из моей комнаты биту и бандану. Зачем только я притащил их домой, почему не спрятал где-нибудь в камыше? Интересно, ребята так же сглупили?

Мать не вернулась до моего ухода. Даже не звонила. Значит, все хорошо. Я целый день успокаивал себя, говоря, что все обошлось, в дом ведь не ворвалась полиция, в лицо мне не тыкали стволами, а значит – пронесло. Или они не могли так быстро меня выследить?

На улице было еще светло и до невозможного душно. Толстовку надевать не стал, чтобы не выглядеть глупо. Биту и бандану бросил в черный пакет. Прошмыгнул мимо отцовской комнаты, вышел из дома, покинул двор, и только тогда начал дышать.

Прилипала, Толстяк и Крис были уже в домике. Крис лежал на одном диване, ребята занимали другой. Я сел сбоку от Прилипалы. Я знал, о чем они думают, они, наверняка, знали, что происходит в моей голове. Первым не выдержал Толстяк.

– Мне же это не приснилось?

Молчание.

– Да ладно вам, чего вы такие убитые, а? Мы все правильно сделали, таких мудаков не исправить словами.

– Гера взял деньги, – сказал Крис.

– Что? – в унисон спросили Толстяк и Прилипала.

– Вы ушли к задку, а он влез в кабину и взял выручку. – Крис сел.

– Много? – спросил Прилипала.

– Какая разница? – спросил я дрожащим голосом.

Прилипала задумался, вздохнул.

– Что сделано, то сделано. Мы были выпившими, не совсем понимали, что творим. Да и вообще, черт с ним. Толстяк верно выразился. Он моральный урод, таких нужно убивать.

– Да с чего ты взял?

– Нормальный человек должен иметь хоть каплю уважения детям, к другим людям, понимаешь? Если он выбрасывает вон ребенка, у которого нет денег на билет, то его можно назвать человеком? Такие твари котят топят, собак пристреливают, когда те лапу ломают и не могут охранять двор.

– При чем тут собаки еще?

– Да ни при чем! Дай мне волю, я б таких как он расстреливал.

– Людей, значит, не жалко, а собак...

– Собаки – не люди. Я ненавижу людей, понимаешь? Войны, рабство, насилие, педофилия, некрофилия. Понимаешь? Истреблять все на своем пути, убивать, убивать, убивать, делать деньги на убийствах. Понимаешь? Кретины безмозглые, они превозносят предметы выше жизни. Забей свинью на глазах у толпы и слова не скажет никто, сожги библию – тебя линчуют прямо на месте. Может быть, слова мои для тебя чушь полнейшая, но подумай сам: кем нужно быть, чтобы убивать миллионами живых существ, которые дышат, чувствуют боль и страх просто ради забавы на выходных. Да что там животных, друг друга убивают. А деньги, разве они хоть что-нибудь значат? Деньги хоть когда-нибудь что-то значат? В качестве наказания ему. Впредь будет задумываться, прежде чем раскрывать свой грязный рот и распускать руки.

– Не ожидал я от тебя, – произнес я.

– А мне плевать, знаешь? Этот мир не слышит слов, он погряз в жестокости, похоти и жажде наживы. Я намерен делать его лучше, как могу.

Я не собирался что-либо еще говорить. Прилипала разошелся, словно его задели за больное. Никогда бы не подумал, что он... такой. Правильный? Жестокий? Сумасшедший? Не знаю, сначала нужно хорошенько подумать.

Толстяк понимающе кивал, пока Прилипала говорил. Крис спокойно слушал, не выражая эмоций, сказал, что ему плевать на водителя и на деньги, когда я посмотрел на него, ища поддержки.

Прилипала нервно хрустел пальцами, собирался с мыслями, чтобы произнести очередную мизантропическую речь. И непременно произнес бы, если бы не Алекс и Гера.

– Здорова, бандиты, – произнес Алекс.

Они развалились возле Криса, ухмылялись, разглядывая наши сосредоточенные рожи.

– Мамочка надавала по заднице? – спросил Гера.

– Ща поднимем настроение, – сказал Алекс. Достал из сумочки четыре толстые пачки купюр, скрепленных резинкой. – По две сотни на брата.

Толстяк поймал пачку, “ухнул”, а глаза так и загорелись. Прилипала с отсутствующим видом перебирал купюры. Крис молча положил свои в карман.

– Чего такими мелкими? – спросил Толстяк.

– Зато пачка толще, – ответил Гера.

Они вели себя как обычно, Алекс и Гера, словно ничего такого мы и не делали прошлой ночью. Может, я себя просто накручиваю? Если даже Прилипала не видит в содеянном преступления, а он вроде как умнее меня. Преступление против преступников является преступлением? Нуждается в наказании? Хотел вербализовать мысль, поделиться с ребятами, но черт с ней. Не хватало еще, чтобы меня высмеяли. Бывает так, что в голове слова звучат умно, со смыслом, а откроешь рот и сразу понимаешь – чушь редкая, но извините, уже поздно, ляпнул.

Глава двадцать первая

– Руки не опускай, передней рукой активнее, двигаемся, не забываем про защиту. – Алекс держал в руке телефон с таймером на три минуты.

Толстяк старался достать Прилипалу короткими руками. Тот не избавился от привычки слишком наклонять корпус, поэтому комично отклонялся, каждый раз теряя равновесие. Тут Толстяк его и ловил.

– Время, – произнес Алекс.

Перед этим спарринговал я с Крисом. Ничего толкового не получилось. Крис выбрал пассивную тактику: не атаковал, что принуждало нападать меня, выбирал момент, когда я слишком увлекался, и метил в открытые места. Вывел он меня, это уж точно. Я только раз смог заехать ему в нос, рванулся вперед с прямым ударом, достиг цели, и сразу же отхватил парочку в ответ. Алекс похвалил его, говорит, что мозги тоже нужно включать, играть с эмоциями, которые мешают противнику сосредоточиться.

Под конец, когда мы уже выдохшиеся, за нас брался Гера. Я отстрелялся первым. Потом Толстяк, за ним – Прилипала. Крис был последним, держался достойно. Гера налетал на него со всех сторон, а тот уходил, прикрывался, отмахивался от ударов, словно от глупых назойливых мух.

– Хорошо, отлично, только давай чуть веселее, покажи ему, чего ты стоишь! – кричал Алекс.

Крис не обращал на него внимания, продолжал лениво боксировать.

– Ты можешь отправить его в чертов нокаут, представь, твою мать, что перед тобой тот, кого ты ненавидишь, кого хочешь убить, но оставайся холоден и действуй.

Крис как-то странно посмотрел на Алекса, поджал губы, опустил руки. Гера сразу же бросился на него, но тот спокойно пятился, выбрал момент и рванул вперед: левый хук, кросс, апперкот и вновь кросс. Гера пропустил все, упал на задницу, протягивая вперед руку, словно ожидал новых ударов.

– Вот это мой пацан! – воскликнул Алекс.

Крис стянул перчатки, бросил их на землю и помог подняться Гере.

Мы передавали бутылку с водой по кругу. Алекс указывал нам на ошибки, как и обычно. Сегодня расщедрился на похвалы, говорит, чувствуется прогресс, небольшой, но все-таки прогресс.

Прилипала достал телефон, начал проверять “Достали”. Недельку мы ничего не предпринимали, собирались в домике по вечерам, днем купались в ставке, хоть вода еще холодноватая. Толстяк буквально вчера грохнулся с тарзанки. И предупреждали ведь его не лезть на эту гниль. Палка переломилась, как только он оторвался от земли и повис на ней – рухнул в воду плашмя, выбрался на берег, живот весь красный, орет что есть мочи и смеется, как полоумный.

К статье “Зоозащитники принимают крайние меры” добавились еще две: “Хулиганы разнесли магазин” и “FoF наносит очередной удар”. Погром фургончика КП “ЦЗОЖ” не связывали с последними происшествиями, что вполне естественно – нашей подписи не было, да и вообще, никакого “FoF” тогда не существовало.

Тут нас уже критиковали по полной. В “Достали” появилось несколько постов, в которых активно обсуждались наши действия. Одни взывали к благоразумию, говоря, что “можно было подать на водителя жалобу”, другие полностью поддерживали нас, не стесняясь заметить, что “с быдлом нужно поступать только так”. Да, согласен, жалобу подать можно было, так чего же они (обиженные) не подали ее, а вместо этого написали анонимно пару строк в интернете? Смешно это, конечно. Но теперь, когда мы хоть что-то предприняли, нас осуждают.

– Как там твоя подруга? – спросил Алекс у Прилипалы.

– Ну ее, бесит. Пишет мне чуть ли не каждый день, – отвечает, не отрываясь от телефона.

– Да она запала на тебя, – сказал Толстяк.

– Ага, – воскликнул Прилипала, – я так же подумал и сдуру предложил ей встречаться.

– А она?

– А она, что она? Опять свое: ты хороший парень, но мы друзья, я тебе обязательно кого-нибудь найду и тому подобное. И даже после этого не унимается, продолжает писать свои глупые сообщения, как будто не понимает ни черта. Ну какая может быть дружба, скажи ты мне, если я хочу с ней встречаться, а она – дура?

– Забей ты на нее, – посоветовал Алекс.

– Ой, да пошла она, – сказал Прилипала. – Вот лучше послушайте. В нашем парке появился маньяк, как пишет какая-то анонимная девушка. Четыре дня назад ее подруга поздно вечером возвращалась домой и у нее попытались выхватить сумочку. Сегодня уже она сама “чуть со страха не умерла, когда огромное пьяное тело в капюшоне выпрыгнуло на нее из кустов”.

Почему бы и нет?

Третий вечер подряд мы шлялись по парку, рыская по кустам, заглядывая за каждое дерево, где мог бы прятаться “маньяк”. Полпервого. Мы собирались валить домой, но Алекс увидел автобус. Остановка как раз находилась возле парка – если кто и выйдет, то непременно направится аллейкой, которая ведет по диагонали к базарчику и жилым домам. Решили подождать. Сели на лавку возле турников, с тропинки нас не увидеть – темно, но мы видим освещенную часть тропы. Через минуту показался парень, лет шестнадцати, с портфелем, в наушниках, шагал себе, не оглядываясь, курил. В метрах пятидесяти за ним показалась фигура. Мы переглянулись.

– Думаете, это он? – шепотом спросил Прилипала.

– Кто знает. Подождем, – ответил Алекс.

Паренек оставил позади фонарный столб, прошагал мимо нас, и теперь до неосвещенного участка ему оставалось метров десять. “Маньяк” прибавил шагу, а когда парень ступил в темноту – перешел на бег.

Мы натянули банданы. Тело, пронесшееся мимо, оказалось не слишком “огромным”. Мужчина бросил мимолетный взгляд в нашу сторону. Я подумал, что он заметит выделяющиеся в темноте белые изображения черепов, но он поспешил дальше. Паренек не слышал, как к нему приближаются сзади, обернулся лишь когда “маньяк” находился в двух шагах от него. Мы сорвались с места. Пальцы крепко сжимали биты. Сомнений в его намерениях не было: мужчина ударил парня по голове, отчего тот обмяк, и обыскивал у лежачего карманы.

Заметил он нас сразу же, стоило выйти на свет, и дал деру. Мы бежали за ним по главной аллее, которая вела к стадиону. Он свернул направо, юркнул в кусты, перемахнул через маленький забор в больницу.

– Стой, сука! – закричал Алекс.

По соседству находилась психбольница, их разделял забор – два с половиной метра бетона. Он подпрыгнул и схватился за край, подтянулся, забросил одну руку, бешено колотя ногами в поисках опоры. Тут мы его и схватили. Стянули за ноги. Он свалился на спину и вскрикнул от боли. Шесть фигур с банданами “Карателя” перепугали его до чертиков, наверное, потому что он застыл с приоткрытым ртом.

– Рассказывай, гнида, как дошел до жизни такой! – прикрикнул Гера, пиная “маньяка” ногами. Тот молча смотрел на него.

– Че молчишь? – подключился Алекс.

– Он обделался, – сказал Прилипала тоненьким девчачьим голоском и прыснул.

– Твою мать, ну что это? – произнес Алекс, указывая на расползающееся пятно на черных спортивных штанах.

– Еще раз появишься – убьем, нахер, понял? – прикрикнул Гера.

Толстяк встряхивал баллончик с краской.

– И что ты думаешь делать? – спросил Алекс.

– Честно, даже не знаю, – ответил Толстяк.

– Дай сюда. – Гера выхватил у него баллончик.

– Эй, что такое? – воскликнул грубый мужской голос. Мы одновременно повернули головы. Возле фонаря, стоял мужчина в черной форме охранника и светил на нас фонариком, луч которого растворялся в свете фонарного столба. – Я вызываю полицию. – Он начал нащупывать в кармане мобильник.

Гера пустил струю краски в лицо “маньяку”, повернулся к охраннику и показал ему жест по локоть. Мы повторили жест. Охранник явно перепугался, думал, что мы сейчас набросимся на него, поэтому начал пятиться. Мы рассмеялись и исчезли.

Глава двадцать вторая

– Если твоя бабуля найдет эту писанину, то нам конец, – произнес Алекс.

– Она даже компьютер включить не может, – отмахнулся Толстяк.

– Да мало ли.

– И пароль у меня стоит, так что не бойся.

– А...

– А отпечатанные страницы я выбрасываю после презентации.

– Лучше бы сжигал, – сказал Прилипала.

– Ага, сжигать и кровью капать в огнище, взирать на пепел искупления, вздымающийся к небу. И очистятся преступления наши.

– Что за ахинея? – рассмеялся Прилипала.

Толстяк только что прочитал два новых рассказа о “Кулаке справедливости”: “Травля” – о собаках, и “Возьмите сдачу, пожалуйста” – о магазине.

– А ты когда начнешь рисовать? – спросил Толстяк.

– Ай, потом, нету у меня сейчас вдохновения, – ответил Прилипала.

– Дай-ка угадаю: ты все еще думаешь о ней? – предположил Алекс.

– Ничего подобного. Мне просто лень.

Совместные занятия сближают. Но ничто не сближает так, как совместное грехопадение. Почему именно это слово вспыхнуло у меня в голове? Плевать, как бы там ни было, я даже проникся симпатией, что ли, к Алексу и Гере. Слишком уж их мировоззрение было притягательным: наплевательское отношение ко всему, никакого уважения к общественным устоям, воля к воле. Они были свободны. Это своеобразная свобода: не зависеть от мнений и делать все, что считаешь нужным. Мне кажется, весь смысл жизни сводится к тому, что ты должен заниматься тем, чего тебе хочется. Хочешь – заводи семью и всю жизнь свою посвящай ей. Хочешь – живи отшельником и сутками молись. По сути, неважно, чем ты занимаешься, главное, чтобы в конце своих дней ты ни о чем не жалел.

– Вы не боитесь, что нас сцапают? – Этот вопрос давно волновал меня. – Вдруг были какие-то свидетели? Или по нашим следам, уликам? Я не знаю.

– Ой, да успокойся, – сказал Алекс. – Реформа всех скосила. И у меня такое ощущение, что в нашем городе переаттестацию прошли два-три человека, а новых никто набирать не стал. Помнишь, недавно было ограбление в торговом центре?

– Что-то краем уха слышал.

– Подкатили на джипе, топорами разнесли окна.

– Стеклянный зеркальный фасад, – поправил Прилипала.

– Да, да. Тросом зацепили сейф в ювелирном, выволочили наружу. Блин, это же грохот какой стоял. Забросили спокойненько в машину и укатили.

– Да, но при чем тут это?

– Ты ведь знаешь, где полицейский участок?

Я кивнул.

– Ехать максимум минуту. И вот, у круглосуточного стоял дружок брата Геры – таксист – пил кофе, ожидая клиентов. Он как раз и набрал 102. Говорит, тут, мать его, ограбление, а им насрать: заладили свое “сначала представьтесь”.

– Ага, через двадцать минут приехали, – сказал Гера.

– Идем дальше. У тебя на улице ничей дом не обокрали? – спросил Алекс.

– Не знаю даже, не слышал ничего.

– В нашем доме было – вычистили три квартиры, – сказал Толстяк. – Бабуля с ума чуть не сошла, когда узнала, хотела сигнализацию ставить.

– Вот, в одном только доме. А сколько по всему городу?

– Ну и что?

– А это и есть ответ на твой вопрос: никто нашими делами заниматься не будет. Некому. Банально некому браться за такую ерунду, вроде нашей.

– Они могут только принимать заявления, говорят, людей нет, чтобы проводить расследования. Тоже от бабули услышал, – пояснил Толстяк.

***

Жалобы на “засранные быдлом” детские площадки и лавочки в парках появлялись в “Достали” едва ли не каждый день. За неимением лучшего, пришлось заниматься этим. Мы выбрали площадку в соседнем районе, самую грязную и замусоренную, на которой едва ли не каждую ночь “насилуют гитару”.

Мы шествовали к компании четырех парней. Они сидели на лавочке под деревом (к дереву прислонена гитара) спинами к нам. Две девицы, которые едва вмещались в детские качельки, так и норовили сделать “солнышко”. Их увлеченная болтовня вмиг стихла, взгляды приковались к шестерым парням в капюшонах с банданами “Карателя”.

– Мальчики, – испуганно произнесла одна девица, указывая пальцем за их спины.

Мальчики обернулись.

– Это еще что за клоуны? – спросил худощавый, коротко стриженый парень, с непропорционально большой головой.

– Вам чего? – неуверенно спросил его коренастый дружок.

Мы, все как один, сделали это: левая рука оттягивает манжету толстовки на правой, бита выскальзывает из рукава, кончики пальцев скользят по гладкой поверхности, ловким движением обхватывают самую тонкую часть. Мы потратили уйму времени, чтобы добиться идеального исполнения, и оно того стоило – четыре широко открытых рта. Девицы только ойкнули.

– На гитарке, значит, играете, – произнес Алекс. – Ага, понятно.

– Вторую Шопена исполнишь? – спросил Прилипала каким-то чужим, низким голосом.

– Убирайтесь прочь! – воскликнула одна из девиц.

– Заткнись, нахрен, – прикрикнул Гера.

– В тихую ночь, когда все добрые люди спят, вы устраиваете свои ****ские посиделки, – неожиданно для всех произнес Толстяк. Он сделал шаг вперед.

– Мы сейчас уйдем, какие проблемы, все хорошо, – залепетал худощавый.

– Страх и боль проходят, но позор не смыть годами. Если вы еще раз, подонки гнусные, появитесь здесь бренчать на своей гитарке, я вам поотрываю все, что отрывается и затолкаю в ваши мерзкие глотки, в этом можете не сомневаться.

Они вытаращили глаза. Я думал, сейчас рассмеются вовсю, но нет, они осторожно поднялись, собрали бутылки, упаковки из-под чипсов. Уверен, если бы Толстяк сказал им замести шелуху от семечек, они бы бросились убирать. Девицы тянули за руки двух парней, которые не проронили ни слова. Все шестеро покинули двор через арку в углу девятиэтажек.

Вокруг сотни окон, в некоторых горит свет – кто-то мог выглянуть на улицу и увидеть происходящее, может, вызвать полицию. Поэтому мы попрятали биты, перемахнули через забор в садик, который не воспитывал детей уже лет десять. Только там, скрытые от домов и любопытствующих глаз, сняли банданы.

– Это же был он, – сказал Прилипала.

– Кто? – спросил я.

Алекс и Гера обернулись, замедлили шаг. Толстяк и Крис ускорились и поравнялись с нами.

– Смуглый, собственной персоной.

– Да иди ты, – выдохнул я.

– Серьезно тебе говорю.

– Тот дружок, которому вы наваляли? – спросил Алекс.

– Ага. И вы тоже, – радостно произнес Прилипала, а потом громкое “ха” разнеслось по всей территории детсада.

– Тише ты, – шикнул Толстяк.

Позади остались старое здание с заколоченными окнами, ржавые лазы, “грибки” и “ракеты”, гора песка с торчащей посредине пластмассовой лопаткой. Мы обошли колючие кусты, и аллейка провела нас к незапертой калитке.

– Алекс, – окликнул Прилипала.

– А?

– Каким дьяволом вы напугали Смуглого, что он предпочел позор и молчание?

– Не дьяволом – пером. – Алекс достал из кармана “бабочку”.

– Ты всегда таскаешь его с собой?

– После того, как меня попытались ограбить, – ответил Алекс.

– Серьезно?

– Еще бы. Представь, возвращался я однажды из школы, тут возникает какой-то черт из ниоткуда и говорит: “Бабки давай”.

– Погоди, ты сказал, что попытались ограбить? То есть не получилось?

– За кого ты меня принимаешь? Конечно же, нет. – Алекс выдержал паузу. – У меня попросту ничего не было.

– А, черт. Ясно. – Прилипала ненадолго замолчал. – Ты думаешь, они все растрепали, ну, о том, кто их на самом деле тогда отделал?

– Скорее всего. Как только начались каникулы, и вероятность встретиться с нами приравнялась к нулю. Че ты так переживаешь-то? Однажды ты ему навалял, сегодня увидел, что он обыкновенный ссыкун, а крут только в присутствии своих ржущих гиен. И в следующий раз, когда столкнешься с ним, ради бога, проверь сам, какой он на самом деле попуск.

– Предлагаешь вломить ему?

– Если только первым рыпнется, мы же “FoF” – за справедливость.

– “фоф”, – выкрикнул Толстяк, а за ним мы все: “фоф!”

– Ты мне еще вот что скажи: чего вы тогда вступились за нас?

– В смысле?

– Да в прямом.

– А чего ребятки из рассказа Толстяка обосновали “Кулак справедливости”? Потому что их с дерьмом равняли каждый день, и они решили что-то менять.

– То есть, ты хочешь сказать, что раньше ты и Гера были...

– Ну, говори. – Алекс улыбнулся.

– Попусками?

Алекс рассмеялся.

– А ты думаешь, на бокс мы пошли, чтобы пробиться в профи, стать великими и первыми, кто вломит Мейвезеру?

– Да, но мы-то при чем?

– Понимаешь, хорошо, когда тренер знает свое дело и лепит чемпионов, как на конвейере, но еще лучше, если он в дополнение вбивает им в головы чувство справедливости. Он всегда говорил, что важно быть человеком, вступаться за слабых, уважать старших и женщин. “Живите так, чтобы не было стыдно смотреть матери в глаза” – это его слова.

– И ты жил? – спросил Прилипала?

– Что значит “жил”? Живу. И именно поэтому вы не отхватили тогда.

Через полчаса мы были в домике, где нас дожидалось “светлое” и пару “косичек”, припрятанных перед делом. Гера прикурил и начал чиркать зажигалкой, зажигая свечи. Через минуту комната наполнилась тусклым светом.

Уходил стаканчик за стаканчиком, и от этого во мне только разрасталось доселе неизведанное толком чувство – восторг. Я воспроизводил в голове каждый момент, каждую деталь: поведение тех ребят, выражения лиц, браваду, сменившуюся за считанные секунды позорной трусливостью – стоило им увидеть биты.

– Ты что за чушь порол там? – спросил Алекс в Толстяка, словно услышал мою следующую мысль.

– Ты просишь меня выдать тебе информацию, но делаешь это без уважения, – важно произнес Толстяк. – Ты даже не называешь меня крестным.

Алекс подавился пивом, закашлялся, а потом расхохотался.

– Во дает. Больше так не делай, лады? Я тогда едва сдержался, блин. А представь, я заржал, что бы они подумали?

– Ты их видел? Они в штаны не напрудили только потому, что спешили убраться подальше, – ответил Толстяк.

Хмель медленно окутывал меня сладкой пеленой опьянения. Я уже не слушал разговоры, они стали приглушенными, словно доносились из-за стенки. С новой силой вспыхивали воспоминания, слегка искаженные, но от этого не менее привлекательные. Что-то загоралось во мне. Неконтролируемая похоть власти. Нет, не власти. Нужное слово порхает в уме, как птичка, случайно залетевшая в комнату, и я никак не могу поймать его. Слишком приятным было ощущение, чтобы просто забыть его через час. Я возвращался и возвращался к недавним событиям, пытаясь отдаленно ощутить то же удивительное...

– Да пошли они! – воскликнул Алекс.

– Нет, ты мне все-таки скажи, какого черта ты ее бросил, – говорит Толстяк.

– Они по-дру-ги!

– Это я слышал, – не унимался Толстяк. – И что?

– Да блин. Лучше я ее, чем она меня, понимаешь?

– Ни хрена не понимаю.

– И не сомневался. Мы с Герой познакомились с ними одновременно, просто подвалили к ним у фонтана. То да се, начали мутить. Эта дура бросила Геру, значит, начала настраивать мою против меня – они же лучшие подруги, понимаешь, и, в конце концов, настроила бы так, что она меня бросила. Так что, я на шаг впереди.

– Да откуда ты вообще...

Честь. Нет, немного не то. Одним лишь словом, видом сражать своих врагов и гадов. “Гады” – я улыбнулся, повторяя мысленно это слово, которым непроизвольно наименовал всю шпану, все то быдло, портящее жизнь нормальным людям.

Господи, кто подливает мне в стаканчик? Пью, а он все полный и полный, до краев. Но черт с ним, горьковатое “светлое” заходит, как никогда.

Честь. Уважение. Авторитет. Слово, которое я подыскивал – авторитет. Как я беспрекословно выполнял волю своего отца, так и “гады” должны внимать словам моим. И неважно, руководит ими страх или уважение. Главное, как ко мне будут относиться. Не с презрением, как все те кретины в прошлой школе. Не с безразличием, как в этой. Хотя, безразличие мне, вроде как, и по душе, но все же... Мы смотрим на старшеклассников с толикой уважения, смешанной с каплей того же страха, а они ходят по школе, словно короли, задирая подбородок к потолку и все перед ними расступаются. Этого хотелось и мне. Годы, долгие годы издевок...

– ... свободна. – Прилипала смотрит на меня.

– Что? – спрашиваю. – Я прослушал.

– Говорю, Рыжая рассталась со своим парнем и теперь свободная. Ты о чем там задумался? – Прилипала пощелкал пальцами у моего лица.

– Да так, о своем.

Он тычет мне в лицо телефоном. Фотография Рыжей крупным планом, позади нее размытая белая тюль в нашем классе. Все это вызывает у меня дурацкую улыбку.

– Видишь? В активном поиске, – говорит Прилипала.

– Ага.

Я больше не мальчик, который слова не может сказать девчонке, чтобы не покраснеть. Я – палец кулака, кулака справедливости, нереально крутой, бесстрашный, наплевательский мудак, и эта киска станет моей.

Тошнота. Чертова тошнота так и подкатывала. Я начал глубоко дышать и стало легче.

Ох, как же я ее люблю.

Не тошноту.

Глава двадцать третья

Федя Местный: заманчиво, но я пока что сомневаюсь.

Александр Солнечный: небойся все конфидециально никто неузнает.

Ф.М.: но я не гей, встречаюсь с девушкой.

А.С.: я тоже не гей просто попробывал один раз и понравилось отсасывать кстати я женат

Ф.М.: а точно никто не узнает? И мне только 14, если что.

А.С.: все в тайне возраст неважный.

– Не тяни, соглашайся, – говорит Алекс.

– Сейчас, – отвечает Толстяк. – Не торопи.

Ф.М.: а где мы это сделаем?

А.С.: у меня в квартире.

Ф.М.: а жена?

А.С.: в командировке так ты согласен?

– Квартира съемная, сто процентов, – говорит Прилипала.

– Блин, но как... Твою мать, не соглашайся на машину, скажи, что подъедешь куда нужно, – сказал Алекс.

Ф.М.: если еще раз пообещаете, что никто не узнает.

***

Алекс и Гера сидят на лавочке возле песочницы у одной пятиэтажки, я, Крис и Прилипала – тремся у гаражей возле другой. Толстяк нервно топчется на разбитой дороге между домами, которая ведет во двор, измеряя, время от времени, шагами ее ширину.

Он самый младший из нас – этим мы аргументировали выбор его персоны для живца. Каждый понимал, что дело рисковое. Я бы ни за что не согласился. Прилипала напирал с невероятной силой, буквально разбивая своими доводами любые отговорки Толстяка, потому что осознавал – он второй потенциальный живец. Если на то пошло, то я смело могу называться третьим.

Мы не знаем, как выглядит этот мужчина (сорок три года), нашел он нас сам, черкнув предложение с безликой странички Крису. Крис рассказал нам. Он не хотел подставлять свою задницу, поэтому с только что созданной фейковой странички мы начали засорять комментарии групп знакомств. За день откликнулось восемь человек с нашего городка. Еще с десяток – по области. Черт бы их побрал. Некоторые не стеснялись своей настоящей фотографии на аватарке, другие оставляли пустое место или, что чаще, огромный эрегированный хрен. Толстяк общался со всеми, интереса ради. Оказывается, парни доходят до такого отчаяния в плане девушек, что становятся “би”. Только вот непонятно мне, почему большинство из откликнувшихся, предпочитают пассив.

Наш объявился на следующий день, в обед. Толстяк созвал всех, потом начал с ним общаться и договорился о встрече в тот же вечер, то есть сегодня. Еще некий Торговец Радостью предлагал широкий ассортимент всякой дряни, но работал он бесконтактно – мы никак не смогли бы его поймать, поэтому он просто был послан подальше.

На другой стороне улицы, возле остановки, в свете фонарного столба появился мужчина в заправленной в джинсы белой рубашке. Он жестом подозвал Толстяка. Тот, не оглядываясь, перешел дорогу. Они с минуту разговаривали, потом обошли остановку и скрылись в темноте.

Мы покинули свои укрытия, перебежали дорогу.

– Идут по аллейке, – сказал Алекс, выглядывая из-за угла. – Дошли до забора.

– Какого забора? – шепотом спросил Прилипала.

– Деревянного, блин. Идем.

Мы не стали продвигаться перебежками от одного дерева к другому, а напрямик ломанулись вперед. Добрались до высокого забора, за которым велась реставрация небольшого двухэтажного здания.

– Видишь их? – спросил Гера.

Алекс выглядывал из-за угла.

– На пустыре сзади бара. Твою мать!

– Что? – испуганно спросил Прилипала.

Я думал, что Толстяка убили.

– Этот хрен зашел в сральник.

– Приспичило, может, – удивился Гера.

– Ты дибил, блин, пойдем.

Вдоль забора, мимо куч строительного мусора по грунтовой дороге мы добрались до деревянного туалета, в который только что вошел Толстяк. Алекс распахнул дверь, которую Толстяк придерживал рукой. В тот момент с него стягивали штаны, он выскочил, открыв нашему взору сидящего на корточках мужика, который завопил от неожиданности. Гера двинул ему толстым кончиком биты по губам и тот умолк.

– Мальчиков любишь, педофил? – спросил Алекс, и приложился низкорослому мужичку с животиком по яйцам.

Тот согнулся, угодил ногой в дыру, утонув по колено в дерьме.

– Телефон давай, быстро, – рявкнул Алекс.

– Не вызывайте полицию, – простонал мужик.

– Заткнись, и гони чертов телефон.

– Пожалуйста... Я все понял.

Алекс с силой приложился битой по ключице. Мужик вскрикнул, присел, схватился за ушибленное место. Дерьмо стекало по штанине, а он словно его не замечал, выпачкал рукава рубашки, а рукавами – грудь, пока доставал из кармана мобильник.

– Здесь пароль, – сказал Гера.

– Ты его слышал, – произнес Алекс.

– Восемнадцать... девяносто семь.

– Есть, – подтвердил Гера.

– На колени, – приказал Алекс.

Мужик послушно встал.

– А теперь суй голову в дырку.

– Нет, пожалуйста, – произнес он и резко поднялся, оттолкнул Алекса, выскочил наружу и упал на колени, наткнувшись на биту Криса. Из носа хлынула кровь, заливая губы и подбородок. Он попытался подняться, но Крис сразу же заехал ему по колену. Мужик свалился на бок, перевернулся на спину, воя от боли.

– Еще раз, сука, – закричал Алекс, – откроешь свой грязный рот перед мальчиком – убью.

– Таких как ты нужно за яйца вешать, педофил сраный, – подключился Крис. – Мало тебе мужиков, сука? – удар по ногам. – На детей потянуло? – свист биты, метящей в голову.

– Эй, не перегибай. – Прилипала оттянул Криса.

– Ты все понял, мразь? – кричал Крис.

Мужик лежал молча в позе эмбриона, прикрывая голову руками. Алекс и Гера принялись пинать его ногами. Мы с Толстяком присоединились. Крис вырвался с объятий Прилипалы и заехал мерзавцу битой по спине, отчего тот выгнулся дугой и закричал.

– Ладно, сваливаем, – сказал Алекс.

***

– Что на тебя нашло, твою мать? – спросил Алекс у Криса.

Мы шли под гору улочкой, окруженные лаем собак с дворов.

– Ой, нормально все, – отмахнулся Крис.

– А если ты ему позвоночник сломал? Будут проблемы, – сказал Гера.

– Когда ты выгреб кассу из автобуса, я тебе ничего не сказал, – ответил Крис, глядя тому в глаза.

– Тебе что-то не понравилось, а?

– Так, успокоились, вы оба налажали, – произнес Алекс.

– И ты туда же? – удивился Гера.

– Мы с тобой уже об этом говорили.

– Так, хватит вам, – вмешался Толстяк. – Давайте лучше посмотрим, что там в телефоне.

– Кстати, тебе хоть понравилось? – спросил Алекс.

– Да пошел ты. Ей-богу, если бы вы появились секундой позже, то тогда я мог бы тебе ответить.

– Ну, а у тебя хоть встал? – не унимался Алекс.

– Ага, чуть штаны не треснули.

В телефоне оказалась добрая сотня фотографий: мужик этот с болтом во рту, мальчики на коленях перед ним, кадры с постельных сцен. Некоторые сделаны в этом же туалете, некоторые – в квартире. Он не рисковал своим убежищем, первые встречи проводил вне его, а уже потом, так сказать, с проверенными, развлекался дома.

– Кто узнал своих друзей? – спросил Алекс, когда мы пересмотрели все фото.

– Кажется, там был пацан похожий на тебя, – произнес Толстяк. – Ничего утверждать не собираюсь, но если ты сам признаешься...

– Вот говнюк мелкий. – Алекс рассмеялся, зажал рукой Толстяку шею, и костяшками кулака другой начал тереть по волосам. Толстяк схватил его и начал проделывать то же самое.

– Хватит дурачиться, сейчас всех перебудите, – сказал Прилипала.

Мы свернули у остановки, обошли холм бомбоубежища, с которого зимой школьники скатывались на санях или клеенке, вышли на улицу, которая упиралась в девятиэтажку.

– Вы ведь заметили, что на фото только дети? – спросил Прилипала.

– Подростки, – исправил Толстяк.

– Взрослые не любят фотографироваться, или к чему ты? – спросил Алекс.

– О, блин, я об этом и не подумал.

– А какая разница? – тихо спросил Крис. – Нарушение прав детей, развращение малолетних, педофилия и все дела там, я не знаю, остальное-то уже неважно.

– Да, редкостный ублюдок попался, – согласился Алекс.

– Бедняга чуть в дерьмо не нырнул, – рассмеялся Гера.

– Да блин, я просто говорил все, что в голову приходило, вы же почему-то отмалчивались, – оправдывался Алекс. – Ты почему речь не приготовил?

– Я? – воскликнул Толстяк, улыбаясь. – Да я вообще хотел убежать, как только этот мудила появился, блин. Мало ли что у него в голове? Вдруг он маньяк? Еще и повел меня черт знает куда. Хотя, разговаривал со мной так, как с другом, можно сказать. Нормальный мужик с виду. Но это-то меня и больше всего пугало: заговаривает зубы, создает иллюзию безопасности, чтобы прикончить в том сраном толчке.

– Кончить, – шепнул Алекс.

– Шутник нашелся! В следующий раз пойдешь ты, а мы подождем, пока вы “кончите”, а потом будем действовать.

Глава двадцать четвертая

Крис сразу пошел в свою комнату. Брат храпел на кровати, откинув к стенке одеяло. Крис отбросил все сомнения – по дороге домой он решил, что сделает это несмотря ни на что. Он остановился на секунду, посмотрел на спящего, а потом со всей силы ударил его по лицу. Брат резко поднялся, Крис прижал его за горло до стены, и начал наносить один за другим сильные удары: в нос, под глаз, по щеке, в челюсть. Брат отталкивал его ногами и хрипел, но Крис только сильнее сжимал свою хватку. Он отбивался, некоторые удары попадали в лицо Крису, некоторые он блокировал или смахивал. Пальцы соскальзывали с шеи, брат это тоже почувствовал, поэтому с силой двинул ногой Крису в живот. Крис почувствовал, как сдавил что-то твердое – кадык, – прежде чем брат испустил хриплый крик и повалил Криса на пол.

Мать влетела в комнату, начала высвобождать, от насевшего на него брата, Криса.

– Вы с ума сошли? Перестаньте! – кричала она.

Крис воспользовался моментом и они поменялись позициями. Брат отвечал слабенькими ударами на каждый удар, подобный удару молота, которому силы придавала слепая ярость, возникшая в слиянии накопленной обиды и ненависти.

Сейчас мать оттягивала Криса, криком и слезами призывая остановиться.

Крис поддался ее беспомощным попыткам, когда лицо брата превратилось в кровавое месиво, а сам он прикрыл голову руками и перестал коленями колотить Криса по спине.

– Ты убил его! – воскликнула мать, падая на колени возле неподвижного тела.

– Нет, – ответил Крис.

– Ты убил его, убил, убил его... – причитала мать.

Крис не мог поверить, не мог осознать результата произошедшего. Убийство. Смысл этого слова никак не вязался с лежащим на полу братом, не имел никакого отношения ни к нему, ни к самому Крису. Такого просто не может быть.

Крис закрыл глаза и провел ладонью по лицу, оставляя кровавые полосы на лбу, щеках и подбородке.

– Убил... – плакала мать.

Брат дышал ртом, набирая полную грудь воздуха, и кашлял, выплевывая кровь.

– Нет, – сказал Крис и вышел из комнаты.

В ванной комнате он разделся, бросил измазанные кровью вещи в стиральную машину. Умылся дрожащими руками. Сбитые костяшки при контакте с водой отзывались жжением, но он все равно хорошо вымыл руки, и плевать ему было на инфекции и прочую дрянь из водопровода.

Вернулся в комнату. Мать держала брата за руку, приткнувшись головой к его груди и плакала. Крис достал из шкафа чистые вещи, оделся в прихожей, и тихонько выскользнул из квартиры, хотя ему безумно хотелось хлопнуть дверью. Но нет, не хватало еще, чтобы мать наконец оторвалась от своего старшего сынка и начала останавливать младшего. Останавливать зачем? Чтобы поговорить и разобраться во всем, или сразу избить скалкой, потому что он вышел победителем из драки, которую сам же и начал? Да и разговоры совсем ни к чему, рассказать ей правду – ни за что, кому угодно, но не ей. Пусть брат сам выдумывает что хочет, он поддержит любую версию, потому что так будет лучше для семьи. Он ведь ни за что не скажет, что игрался с Крисом во взрослые игры, а на остальное плевать – пусть выдумает ссору по любой причине, которая переросла в драку.

***

Крис разбудил меня звонком. “Что-то случилось” – сразу же подумалось мне. А что я еще должен думать, когда звонят ночью?

Через десять минут я уже шел по улице, чтобы встретил его у магазинчиков. Он ничего не стал рассказывать, попросил взять в переулке пойла, протянул деньги. Я сбегал, стучался в темный дом недолго – старуха привыкла к частым ночным визитам алкашей – и взял четвертинку. Пришлось наврать в три короба, потому что ночью отец меня никогда сюда не посылал, но я сказал, что он только что явился домой и грозится убить меня, если не принесу выпивку через пять минут.

Так же молча мы дошли до домика. В свете свечей я заметил у него разбитую губу и подбитый правый глаз, пока что только немного опухший.

– Что случилось? – в который раз спросил я.

В который раз он не ответил. Достал из-за пазухи пакет, выложил на столик хлеб, сардельки и бутылку “колы”. Под столиком валялось несколько стаканчиков, я вытащил и протер их краешком футболки. Крис сделал нам так званый коктейль, отпил, поморщился. Я сразу отщипнул немного хлеба и тоже выпил.

Я не хотел больше ничего спрашивать, понимал, что ему нужно время, чтобы успокоиться, обдумать свою проблему и, в конце концов, немного приглушить алкоголем переживания.

Мы выпили, хлебнули еще раз, и еще, опустошили стаканчик. Крис распечатал пачку, сунул в рот сигарету, одну дал мне, прикурил, выпустил дым, открыл рот, собираясь что-то сказать, но вместо слов выдал тяжелый вздох.

– Ребятам звонил? – спросил я.

Он покачал головой. Сделал еще глоток, сильно уж скривился, выпил воды и выдал: – А пошло оно.

Я промолчал.

– Я избил брата, – говорит.

– Сильно?

Крис кивнул.

– Будет жить.

– Почему? – спросил я. Мне было ужасно неловко, я не знал как себя вести, понимал, что должен все разузнать, как-то прокомментировать, но только этим знанием и был богат.

– Он доставал меня, – сказал Крис и, не дожидаясь следующего вопроса, продолжил: – Три или четыре года назад, не помню точно, он сделал это впервые. Я пришел из школы, он, наверное, тоже только что вернулся домой, пьяный до невозможного, в таком состоянии я его еще не видел.

Крис взял со стола бутылку, отпил, запил минералкой, закурил.

– Подождал, пока я начну переодеваться, торчал в дверях, смотрел. Когда я разделся до трусов, заломил мне руки, завалил и... Ну, ты понял.

Я не мог поверить в реальность происходящего. Крис не шутил, на его лице не было никакой напускной серьезности, которая в любой момент, вместе с выкриком “повелся”, развеялась бы громким смехом. Да и стал бы он среди ночи проделывать такие фокусы? Одна только отстраненность на его лице. Ему было нелегко выкладывать все это, но по-другому он не мог. Каждый может хранить свои тайны только определенное время, а потом в его жизни появляется человек, которому он со слезами выкладывает все и не боится осуждения. Я не знал, почему этим человеком стал именно я, но, видимо, Крис мог бы мне это объяснить. Он сжимал сильно губы и закрывал глаза, чтобы сдержать слезы.

– Матери я ничего не сказал, даже не задумывался над этим после угроз брата зарезать меня, если проболтаюсь хоть кому-нибудь.

Крис затушил окурок о подошву кроссовка, выпил, закусил хлебом.

– Через несколько месяцев все повторилось. Ему было плевать на мои крики, слезы, он просто... выплескивал свою похоть. – Крис посмотрел на меня мельком. До этого мы пялились на диваны, на стены, свечи – куда угодно, только не в глаза друг другу. Когда рассказываешь что-то сокровенное, что волновало тебя долгие годы, то избегаешь смотреть в глаза.

– Я не хотел идти в школу после таких случаев, ну, на следующий день, хоть и понимал, что дома оставаться хочу еще меньше, поэтому все-таки предпочитал первое. Как-то раз я сказал ему, чтобы он завел себе девчонку, после чего он меня избил, да и потом начал вести себя слишком нервно: орал на меня из-за любой мелочи, и на мать тоже. А мать горбатилась: официанткой в кабаке – днем, уборщицей в ресторане – ночью, драила унитазы, чтобы прокормить нас. Этот-то ничего не делает, шатается со своими дружками, ворует деньги у матери, чтобы купить выпивки. А что она может с ним сделать? Плачет, да и только.

Мы выпили. Крис вытирал слезы, которые катились уже по щекам. Он выглядит, как щенок, которого каждый день пинают ногами, который понимает, что его не любят, но не понимает, почему.

Я тоже утирал рукавом глаза.

– Он наведывался ко мне редко, сначала, а потом... я не знаю, пошло раз в месяц, в полтора. – Крис сделал паузу. – И до сих пор.

Он продолжил спокойным тихим голосом.

– Я пил. После самого первого раза впервые напился, купил, кажется, слабоалкоголку, и в саде в психушке выпил. Иногда пил дома, когда точно знал, что брат ушел надолго. Недавно было вот, вы еще приходили.

– Да, помню.

– Перестал общаться с одноклассниками, закрылся. Тогда-то меня и прозвали Крисом. “Крис, ты тупой”, “Крис, что-о-о?”, а я не понимал, что они такое несут. Я действительно переспрашивал, всегда, потому что будто не замечал никого и ничего вокруг.

– Кому-нибудь рассказывал?

Крис покачал головой.

Я молчал, глубоко пораженный, слова утешения неуместны, а для вопросов – никаких идей.

Крис как-то скривился, поставил локти на ноги, сплел пальцы за шеей, и, глядя в землю, едва слышно произнес:

– А потом случилось страшное: мне стало плевать, я перестал чувствовать отвращение. А потом задумался, неужели я стал этим?

– Кем? – неуверенно спросил я.

– Этим...

– Ну, в этом же ничего страшного нет, – сказал я.

– Ничего страшного, когда речь не о тебе. Сам факт, что я могу добровольно таким заниматься, просто убил меня. Я испугался самого себя, не мог поверить, понимаешь?

Мы закурили, сделали по глотку.

– После этого я пообещал себе, что все это должно прекратиться, что ни брат, ни кто-то другой больше не притронется ко мне.

– Но многие знаменитости даже... – ляпнул я.

– Нет. Ни за что. И давай больше не будем об этом. Давай просто выпьем и поболтаем о чем-нибудь другом.

– Хорошо, – сказал я.

Мы начали пить. И больше не произнесли ни слова.

***

Ночью, уже дома в кровати, я долго думал над всем этим и не мог прийти к какому-то однозначному мнению. Меня поразило, конечно, его признание, но еще больше поразил сам факт – ему не было противно с парнем, пусть даже один только раз. Честно, я раньше думал, что все геи эти – просто выдумка, сказочка. Уж не знаю и почему. Просто не верилось мне, что люди могут заниматься таким, что у меня вызывает отвращение (скажу, конечно, что в садике девчонки и поцелуи вызывали у меня подобное чувство), если я просто попытаюсь представить себя на их месте.

Возможно, с возрастом, он стал бы таким независимо от того, проделывал ли брат с ним все это или нет. Возможно, он с детства уже был таким, но сам еще этого не замечал, или не хотел замечать. В жизни наступает момент, когда она показывает тебе, кто ты есть на самом деле, это тебе может не понравиться, но с этим тебе придется жить. Ты считаешь себя хорошим, порядочным человеком, а кто-то вдруг заявляет, что ты подлец, которых еще поискать нужно, ты начинаешься задумываться и понимаешь, что так оно и есть на самом деле – вот, что я хочу сказать. Хорошо это или плохо? Я не знаю. Дело в том, что ты себя совсем не знал до этого. Но теперь твои глаза открыты и себя уже не обманешь.

Глава двадцать пятая

– Ты идешь на свидание с Рыжей, – сказал мне Прилипала.

Первая новость за сегодня, от которой мне сделалось дурно.

Они с ребятами посовещались и пришли к заключению, что меня нужно сделать полноценным, счастливым мальчиком. Всегда друзья лезут в твою жизнь с такой ерундой, даже не спрашивают твоего мнения. Они создали страничку в интернете на мое имя, добавили туда всех одноклассников, которые мне и даром не нужны, сами добавились тоже. А главное, пригласили от моего, ничего знать не знающего, имени Рыжую, которая, черт ее дери, согласилась “погулять вечером”. Конечно, я противился, после того как обозвал каждого болваном и тупицей. Говорил, что не нравится она мне совсем, потом говорил, что уже не люблю ее, да и не любовь это была вовсе – так, пустяки. Но кто же слушал меня? Дело шло к тому, что меня могли назвать трусом, который при одном лишь виде девчонки начинает конфузиться. А это мне совсем ни к чему. В голове всплыли мои слова “если чего-то сильно хочешь, но боишься налажать – иди и лажай по полной”, которые меня и переубедили, которые я потом еще повторял в голове с самого приготовления к свиданию, вплоть до встречи с ней.

В шесть у школы. Я хотел перенести встречу хотя бы на десять, поближе к темноте, чтобы никто нас не видел. Уж не знаю, зачем мне это было надобно, но так мне хотелось. Связаться с ней я не мог никак: нету ее номера, чтобы позвонить, а мой кнопочный мобильник не выходит в интернет. Единственным вариантом оставался Прилипала, который создал страницу, но пусть катится он на все стороны. Все равно знаю, что ничего от него не добьюсь, а только еще больше унижусь. Повезло, что хоть смог уговорить его позвонить мне в полседьмого: это на случай, если на свидании все пойдет уж слишком плохо – сделаю лицо, будто мой дом горит – будет причина смотаться.

Я долго лежал в ванной. Было так спокойно, чувствуешь себя защищенным от внешнего мира, в полной безопасности, в комфорте, а час встречи еще так далек, казалось бы. Потом мои мысли вдруг перетекали в другое русло. Я спрашивал себя, какого черта так волнуюсь, чего я, собственно, боюсь? Первое свидание, конечно, заставит тебя понервничать, но бога ради, я же не умру. Разве что меня убьют, но не в прямом смысле: растопчут несмышленого, стеснительного мальчишку, укрепив все мои комплексы. Девчонки ведь такие жестокие, хотя порой сами того не осознают. Ты к ней со всей душой, говоришь о чувствах, а она раз, и смеется. А ты краснеешь и вспоминаешь о срочных делах. Хотя, откуда мне-то знать, что там и как? Воображаю себе всякую ерунду, болван. А поди, и на самом деле так выйдет, только потому, что я так много об этом думаю?

Другие мысли были более оптимистичны. Мы с ней болтали беспрерывно, вот прямо сразу как поздоровались, так и не умолкали больше ни на секунду, разве что когда целовались.

Я посмотрел на свою наготу и подумал, что даже размышлять о девчонке находясь в таком положении – крайне непристойно. Поэтому бросил всякие мысли и начал собираться.

 Вся одежда казалась мне поношенной и более подходящей для работы в огороде, нежели для свидания. Оделся в джинсы и белую футболку, в которых чаще всего ходил в школу. Потом вспомнил, что неплохо было бы почистить зубы. Пришлось раздеться, чтобы случайно не заляпаться пастой или водой, потому что на подбор другого наряда времени у меня совершенно не оставалось.

Из дому я вышел без десяти. Не бежал, чтобы не вспотеть – лучше уж немного опоздать, чем прийти вонючим и запыханным.

А она уже ждала меня, вся такая красивая, в синем платьице и кедах. Я увидел ее издалека, остановился, решил, что лучше мне пойти домой, потому что не смогу я с ней разговаривать так же легко, как с тем грязным подлецом Прилипалой, к примеру. Стоял истуканом, смотрел на нее. Опять вспомнил свою спасительно-губительную мысль и решил: будь что будет.

Она улыбнулась, когда я подошел и выдавил “привет”, спросил, куда пойдем. Пошли мы подальше от школы, вышли на улицу, которая вела вдоль психбольницы. Казалось бы, не лучшее место для прогулки, но когда в твоем городе есть такая лечебница, расположенная недалеко от твоего дома, то ты смотришь на нее и не думаешь, что происходит внутри и от чего там лечатся.

Мы неторопливо прогуливались. Вот тут-то я себя и проявил во всей красе, дубина такая. Она красивая, а от этого мне слишком уж не по себе. У нее приятный голос и смотрит на меня по-доброму, прямо-таки с нежностью, что ли, отчего в голове у меня разгулялся ветер.

Я вел себя как последний негодяй. Опять же, не в буквальном смысле. Я сам (пусть будет так) пригласил ее на свидание, а веду себя, словно она меня должна развлекать и всячески добиваться моего расположения. Немного расспросил ее о семье, о том, что она делает в свободное время, что смотрит и слушает, нравится ли ей школа. За последний вопрос я был готов наложить на себя руки, но что поделаешь – уже ляпнул. Она отвечала даже с каким-то удовольствием, рассказывала, например, о семье, затрагивала случайно другую тему, и уже болтала о ней. Все это происходило с огромными паузами, во время которых я краснел и усиленно пытался придумать, что бы такого спросить или сказать. Первое, что приходило в голову, сразу же озвучивалось, поэтому нелепых вопросов было много. После очередной паузы она вдруг будто опомнилась и попросила рассказать о себе. Ну, я вкратце и выложил, почему перевелся в другую школу, вот, оказалось, и вся моя биография. Нет, ну серьезно, что я мог ей еще рассказать о себе?

Мы бродили по улице туда-сюда. Хорошо было у этих стен желтого дома, безлюдно. Кажется, в третий раз мы проходили у этого магазинчика, возле главных ворот в больницу, когда мне позвонил Прилипала. Я обрадовался, потому что очередная пауза слишком затягивалась. Часы показывали четверть восьмого. Я выругал в мыслях Прилипалу за то, что он так долго не звонил, и снял трубку.

– Мы сожжем церковь, – сказал он и бросил трубку.

– Что-о-о? – удивился я, и мне даже не пришлось притворяться, будто произошло что-то страшное и мне теперь срочно нужно бежать.

Это была вторая новость, от которой мне стало дурно.

***

Вечно эти компании засиживаются допоздна во дворах. Мы терлись около такой, ожидая, пока они свалят. Пока сидели, Прилипала наткнулся в интернете на нашу фотографию. Оказывается, когда мы разбирались с пьяными посиделками сволочей во главе со Смуглым, одна девица с качели сфотографировала нас: неясные силуэты в темноте, хорошо видны лишь отблески черепов на банданах. Еще и жалуются, дескать, сидели они, никого не трогали, а тут появились вдруг мы, начали угрожать, чуть не убили, и прочая ерунда. Их сразу осадили, мол, нечего пить и орать песни по ночам.

У меня начинала болеть голова от этих разговоров, которые приходилось неволей слушать. Парни и девицы, лет по двадцать, примерно. Сидят себе, беззаботно болтают и ржут над пошлостями, которые то один, то другой вдруг выдает. И девицы ведь тоже хохочут, а я раньше думал, они ни за что в жизни не станут такое выслушивать по своей воле.

Нет, но и сами они тоже хороши. Одна вот говорит, как ее достали эти бедные мальчики, которые приглашают на свидание в парк или еще куда, просто погулять. “Тоже мне, романтики”, – говорит. Потом разглагольствует о том, что она достойна большего, ресторанов всяких, или хотя бы кафе, маленьких подарков, и чтобы двери перед ее паршивым носом открывали, а сама сидит вот на лавочке, прикладывается к бутылке и плюет шелуху под ноги.

Я, конечно, не имею никакого опыта в отношениях, но мне кажется, что рестораны и подарки нужно не выпрашивать, а заслужить. Если относится к тебе девчонка с любовью, то есть любит, не водится с всякими гнусными типами, пока ты на работе, а ждет тебя не дождется дома, то ты это чувствуешь, кожей чувствуешь, и сам готов все блага земные ей преподнести. Все остальное – извращение и вымогательство.

Целый час нам пришлось выслушивать всякую ерунду, прежде чем они ушли, оставив под лавкой пустые бутылки и ковер из шелухи. Мы посидели еще немного, удостоверились, что никого больше во дворе нету, и слили бензин из примеченного ранее “жигуля”. Пятилитровую баклажку и шланг Алекс сунул обратно в портфель. Вся операция заняла не больше пяти минут.

Глава двадцать шестая

Мы неспешно катили на велосипедах, хотя впереди нас ждали еще добрые сорок километров. Прилипала болтался сзади меня на багажнике, стонал и клялся убить, если я и дальше буду въезжать в каждую выбоину на дороге. Я обзывал его болваном и призывал заткнуться, потому что асфальта, как такового, почти-то и не было – одни ямы.

Толстяк и Крис ехали перед нами. Алекс и Гера с самого начала вырвались и маячили на горизонте, изредка оборачиваясь.

– Не предназначен этот транспорт для дальних поездок, – сказал Прилипала.

– Это багажник не предназначен для тебя, – ответил я.

– Ну, а как иначе-то? Автобусом нужно было ехать? Как бы не так. – Толстяк немного притормозил и поравнялся с нами. – Или у тебя в гараже машина?

– Ага, швейная есть, – огрызнулся Прилипала.

– Да что с тобой такое? – Я обернулся на мгновение, колесо тут же угодило в очередную яму, и я увидел, как Прилипалу подкинуло. Он выругался, а я рассмеялся.

– Ах, так тебе еще и смешно!

– Что тут у вас? – спросил Крис, пристроившись рядом.

– Кажется, месячные, – серьезным тоном сказал Толстяк.

– Иди ты, – бросил Прилипала.

– Так что такое? – повторил Крис.

– Нужно остановиться и все обсудить, – сказал Прилипала.

– Тогда поднажмем и догоним их. – Крис махнул рукой вперед.

Прилипала выглянул из-за моей спины, велосипед немного повело, но я смог удержать равновесие.

– Или ты хотел без них поговорить?

– Да ладно, нет, так будет даже лучше.

Алекс и Гера съехали с дороги, словно услышали наши мысли. Минут через пять мы подкатили к ним, побросали велосипеды на траву. Я с облегчением слез из этой машины для пыток, расставил широко ноги, потому что все горело от грубой кожи седла, которая натирала до крови промежность буквально в тот момент, когда ты на него садился. Вообще не понимаю, как раньше на них ездили. В детстве эта проблема меня не затрагивала, потому что я не мог перекинуть ногу через раму и исхитрялся, как и остальные, ездить под ней, но теперь... Я с удовольствием снял бы штаны и подставил задницу прохладному летнему ветру, чтобы прекратить жжение между ног.

Прилипала соскочил с багажника и начал разминаться, повторяя, как он чертовски устал, потом сел на траву и уткнулся в телефон сверяться с GPS-картой.

– Сколько нам еще? – спросил Алекс, когда напился сам и пустил бутылку с водой по кругу.

– Сейчас скажу, слабый сигнал, – ответил Прилипала. – Ага, есть. Позади почти половина.

– Что? За два гребаных часа? – вскрикнул Толстяк. – Почти половина?

– А ты как думал? По этим ухабам и бесконечным подъемам, – ответил Прилипала.

– Черт, а скоро стемнеет, – заметил Толстяк.

– Боишься? – спросил Алекс.

– Да он точно взбзднул, -- добавил Толстяк.

– Учитывая, что мы едем к самому дьяволу, то да, как-то немного не по себе.

– Какому, к черту, дьяволу? – рассмеялся Прилипала.

– Ой, да вы посмотрите на него, само спокойствие, а сам минуту назад хотел убеждать всех вернуться.

– Кто тебе такое сказал? – Прилипала посерьезнел на секунду, но тут же натянуто улыбнулся.

– А о чем же ты хотел поговорить тогда, а?

Он замолчал, уставился в землю, отпил воды, обдумывая, с чего лучше начать.

– Если что-то не так, то лучше говори, пока не поздно, – сказал Алекс.

– Я просто думаю, а правильно ли мы поступаем? – наконец произнес Прилипала.

– В смысле?

– По дороге немного поразмышлял вот. Ведь они, по сути, ничего плохого не делают.

– Да, но их храм уже сожгли год назад, во-первых, во-вторых, вся деревня живет в страхе, а с наступлением темноты на улицу боится выйти.

– Ага, не просто так ведь, – сказал Толстяк. – Зарезали черного козла на камеру для какого-то обряда. На камеру. А представьте, что они творят там ночью, под голой луной, когда никто не видит.

– А может, ничего такого они и не делают, – возразил Прилипала.

– Так почему же тогда вся деревня их боится?

– А потому что они – полная противоположность, совершенно другое мировоззрение, а люди стараются отталкивать или держаться в стороне от всякого, кто не похож на них.

– Черт бы тебя побрал, но они же сатанисты! – воскликнул Толстяк.

– Так, не исполняй, – вмешался Гера. – Они по ночам убивают козлов, и я думаю, что не только их, а ты тут начинаешь о высоком задвигать. Животных уже не жалко?

– Да, кстати, как насчет братьев меньших? – подключился Алекс.

– Разве что ради них, – неуверенно произнес Прилипала.

– Мы просто еще раз напомним им, что нужно поискать другое место для своих делишек, а, возможно, и не заниматься ими вообще, – сказал Алекс. – Живи, как говорят, и не мешай жить другим.

– У меня просто плохое предчувствие.

– Да ты просто ссышь, что тебя проклянут, и из-за этого развел тут сопли, – сказал Гера.

– Ничего подобного, – отмахнулся Прилипала.

– А что тогда?

– Да ничего, поехали.

Мы подняли велосипеды, вышли на дорогу и двинулись в путь.

– Все хорошо? – спросил я у Прилипалы, когда ребята оставили нас позади.

– Да.

– Точно? Ты уверен, что...

– Да, точно! Крути педали.

Я не стал допрашиваться. Пусть молчит. Он побоялся отстаивать свою точку зрения до конца, внезапно понял я. Предположил, что парни, – не все, только Алекс и Гера, – обзовут его трусом и еще долго об этом не забудут. Он изменился. Тот Прилипала, которого я встретил впервые, стал другим под влиянием Алекса (Гера никакой роли не играл, и так понятно, что он во всем поддерживает Алекса). А вот Алекс на него повлиял, я и раньше, кажется, до этого додумался. Элементарно ведь. Прилипала ни за что бы не стал делать всего того, что сделали мы, если бы не Алекс. Люди могут творить всякие гадости, когда рядом есть кто-то авторитетнее, и этот кто-то одобряет их действия. Прилипала не хочет ехать и жечь храм сатанистов. И я не хочу, но еду. Еду, потому что не могу заставить себя противоречить. Вот такой я человек: иду на преступление, потому что стесняюсь отказаться. Как же так? Толстяк тоже не такой, каким хочет показаться: притворяется смельчаком, чтобы произвести впечатление на Алекса. А вот Крис, с ним все гораздо сложнее, никогда точно не угадаешь направления его мыслей и отношения к чему-либо.

После того вечера откровений Крис больше ничего мне не рассказывал, будто и не было нашего разговора. Спросить я не решался. Нужно полагать, что дома у него все устаканилось, раз он не ночевал в домике, а возвращался в свою квартиру после наших гулянок. Странный он все-таки человек, если подумать, – ему плохо, а он даже не жалуется.

Бесконечная дорога и ни одного автомобиля. Вокруг поля, расстелившиеся до горизонта, за ними – деревья, за которыми спряталось солнце. Полчаса ехали в темноте, прежде чем перед нами не показались дома. Пришлось сделать привал и свериться с картой, потому что мы оказались у раздорожья.

Вторая бутылка с водой пошла по кругу. Прилипала объявил, что нам придется ехать через деревню до центра, потом свернуть направо, улица выведет к каким-то длинным строениям – скорее всего ферма, – а уж после них луг, за которым у самого леса расположен храм.

– Таким, вроде, и был маршрут, – сказал Алекс.

– Да, но уточнить и напомнить всем – не лишнее, – ответил Прилипала.

– На случай, если кто-то потеряется? – спросил Толстяк, стараясь придать голосу зловещий оттенок.

– Если бы я потерялся, то хрена с два, поперся сам к сатанистам, – произнес Гера.

– Это точно, – согласился я.

Мы посидели еще пару минут, чтобы дать отдохнуть ногам, а потом двинулись дальше.

Алекс и Гера разгонялись, Крис и Толстяк тоже старались не отставать. Нам с Прилипалой разгон давался тяжелее, но я пыхтел и это помогало. Мы влетели в деревню, доехали до первого поворота и тогда начался ад – брусчатка. Мой велосипед (скрипел и стучал даже на ровном покрытии) поднял неимоверный шум. Прилипала качался сзади на багажнике, грозя вот-вот слететь к чертовой матери, а вместе с ним ходуном ходил и весь велосипед. Сразу же начали лаять собаки, буквально в каждом дворе псина – большая или маленькая – подавала свой голос. Но, тем не менее, я не видел, чтобы хоть в одном окне загорелся свет.

Брусчатка занимала почти всю ширину дороги, а по бокам, почти у самых заборов, были тропинки. Шуму стало меньше, но катить по ним было опасно из-за редких, примыкающих перпендикулярно к дороге, дорожек из дворов, обложенных кирпичом или камнем. К тому же, не было никакого освещения – приходилось разглядывать дорогу в блеклом лунном отблеске.

Единственный фонарь горел на столбе на перекрестке в центре деревни, освещая небольшой магазинчик с вывеской “Магазин” над железной дверью. Мы свернули направо.

Я увидел морду у земли меж досок забора, белую, насколько можно было судить в темноте, и чертовски пухнастую. Маленькая дрянь неистово лаяла и старалась протиснуться под забором. Ей это удалось.

– Господи, твою мать! – воскликнул Прилипала. – Нам ****ец.

Я обернулся лишь на мгновение: эта тварь, высотой по колено первокласснику, семенила за нами, и, что удивительно, догоняла. Мы ехали под горку, я обливался потом и налегал на педали, но все равно мы едва плелись.

– Давай же, поднажми – Прилипала колотил меня по спине.

– Заткни ее, я тебя умоляю.

– Я пытаюсь!

Я не знаю, как именно он пытался, но она не затыкалась. На крыльце дома, который мы только что проехали, загорелся свет. Не хватало только, чтобы на крики Прилипалы выбежала вся улица.

Пронзительный лай приближался. Эта крошка уже бежала сбоку с высунутым языком, поглядывая на Прилипалу. Я не собирался долго смотреть за происходящим сзади, потому что в два счета мог съехать с дороги и разнести чей-то забор.

Лай внезапно умолк.

– Она меня сожрет! – завопил Прилипала.

Псина схватила его за штанину. Прилипала дергал ногой, пытаясь стряхнуть ее, но черта с два ему это удалось.

– Да не ори ты, – шикнул я.

– Чертова сука, отцепись!

Мне стало смешно, несмотря на то, что мы привлекали к себе внимание, хотя должны были пробраться через деревню подобно призракам. Я улыбался, но потом начал хохотать.

– Смешно тебе, ублюдок? Остановись!

Я рассмеялся еще сильнее и налег на педали.

– Хрен тебе.

– Она мне штаны порвет!

– Надеюсь, что не только их.

– Убирайся в ад. – Прилипала дернул ногой, в последний раз попытавшись избавиться от нее гуманным способом, но шавка никуда не делась – цепко держалась крохотными зубками за его штанину. Он поджал другую ногу почти к животу и сбил белый комок – лающее воплощение злости – к чертовой матери. Собачка ударилась о землю, пару раз перекувырнулась, поскуливая, и вскочила на все четыре.

– Да иди ты, – произнес Прилипала.

– Что там такое?

– Нет, все хорошо. Думал, что она опять увяжется.

– Она все поняла?

– Ага, стоит. Извини, но ты напала на меня, ты не оставила мне выбора. – Прилипала вздохнул. – Чего они такие приставучие? Разве сама она не знает, что мелкая и выглядит смешно, когда пытается напугать кого-нибудь?

– Не знаю, – ответил я. – Ты какого черта так орал-то?

– Она могла сожрать меня.

– Нет, я серьезно.

Прилипала замолчал. Я думал, что он вообще не будет отвечать.

– Мне жутко не по себе. Не скажу, что страшно, хотя, так оно, наверное, и есть. Просто, чтобы не двинуться умом, понимаешь?

– Смех побеждает страх?

– Страх порождает смех, наверное, я не уверен. Хватаюсь за любую возможность, чтобы отвлечься от мыслей.

Ребята ждали нас за деревней, в ста метрах от последнего дома.

– Вы что, слабоумные? Что за крики? – спросил Толстяк, когда мы подъехали.

– За нами увязался адский пес, – сказал Прилипала.

– Хотел забрать ваши заблудшие души?

– А потом и ваши, – сказал я.

– Что, серьезно? – спросил Алекс.

– Ага, бешеная псина, по пояс, не меньше. – Прилипала показал рукой.

– Ребенку карлика по пояс, – сказал я.

– Ну что, поехали? – спросил Алекс.

– Погодите, дайте кто-нибудь воды, – попросил Прилипала.

– Эй, с тобой все в порядке?

– В горле пересохло. Что-то мне становится тревожно. Чем ближе к месту, тем хуже.

Алекс понимающе кивнул.

– Наверное, энергетика плохая у этого места.

– Черт его знает. – Прилипала с жадностью присосался к бутылке.

– Вы заметили, что ни в одном доме не горел свет? – спросил Толстяк.

– И что? В деревне рано ложатся спать, насколько я знаю, – сказал Крис.

– Прямо все до единого?

– В одном доме загорелся свет, – сказал я.

– Ага, когда за нами гналась псина, – подтвердил Прилипала.

– Все равно это странно.

– Да уйми ты свою фантазию, – встрял Гера.

– Если вернемся, то напишешь об этом рассказ, – сказал Алекс.

– Что? “Если?” Ты сказал “если”?

Алекс уже залез на велосипед, а когда Толстяк подошел к нему, то тот медленно покатил вперед. Мы поехали за ним. Грунтовка плавно поворачивала налево и уводила к ферме; луна освещала ближайшее здание: длинное, одноэтажное, светлое, с рядом черных отверстий – окон.

– Похоже, коровы светили задницами из тех окон, – сказал Толстяк.

– С чего ты взял? – спросил Прилипала.

– В хлеву стойла располагаются с двух сторон, а посредине коридор и кормушки. Так вот, проезжая мимо можно увидеть, как коровы свершают акт экскреции.

– Чего? – воскликнул Прилипала у меня за спиной и я невольно подпрыгнул на сиденье.

– Срут, – говорит, – бесстыдные.

– Да ты отродясь в хлеву не был, что ты выдумываешь?

– А поехали, посмотрим, где навозный канал: под стеной или у коридора.

– Незачем нам туда ехать.

– Боишься привидений?

– Коровьих?

– Так, успокойтесь вы оба, – сказал я. – Мы не будем заезжать на вашу чертову ферму.

– И все-таки я уверен, что они срали прямо перед окнами, – сказал Толстяк и вырвался вперед.

– Что на него нашло? – спросил Прилипала.

– То же, что и на тебя, наверное.

Пятнадцать минут безмолвного пути по колее в траве по колено, и мы оказались на месте, как сказал Алекс. Я посмотрел в ту сторону, куда он показывал рукой и увидел его – храм сатаны...

Глава двадцать седьмая

...точнее, высокий деревянный забор у самого леса.

Мы проехали еще немного, метрах в ста от забора слезли с велосипедов, оттащили их от дороги и бросили в траву.

– И что теперь? – шепотом спросил Прилипала.

– Просто сделаем это, – ответил Алекс.

Мы говорили только шепотом, постоянно смотрели по сторонам и прислушивались к каждому шороху, вглядывались в траву у дороги, когда там особо возбужденный сверчок вдруг затихал, вздрагивали, когда уже другой, заводил песню в другом месте.

– Погодите, – послышался тихий голос Прилипалы, который шел последним.

Мы остановились и подождали его.

– Что такое? – спросил Толстяк.

– Мы действительно должны делать это? – спросил Прилипала, изучая взглядом каждого из нас.

– Ты сатанистов боишься, ****ь, или что? – не выдержал Гера.

– Не начинай, – сказал Алекс.

– Нет, ну что за херня?

– Успокойся.

– Я спокоен, спокоен. – Гера поднял руки.

Алекс подошел к Прилипале.

– Мы уже здесь, – сказал он.

– Я понимаю, но...

– Но что?

– Я долго думал, – начал Прилипала. – Все это неправильно.

– Опять думал? – спросил Толстяк. – Одни проблемы от тебя, когда ты думаешь.

– Поклоняться сатане, значит, правильно? – спросил Гера.

– Не встревай, – предупредил его Алекс.

– Мы не должны выступать в роли мстительных богов... Все, что мы делали раньше – неправильно. Есть соответствующие органы, которые...

– Которые ни хрена не делают. В этом-то и проблема, – перебил его Алекс. Людям ничего не остается, кроме как брать правосудие в свои руки.

– Я не знаю, – произнес Прилипала едва слышно.

– Вокруг полно ублюдков, которые остаются безнаказанными. Возьми того педофила или вора с парка, да кого угодно – они заслужили того, что мы с ними сделали. Если бы не мы, то...

– Это замкнутый круг, результат любого насилия – всегда насилие, как помет псины – всегда щенки. Мы наказуем тех, кто, на наш взгляд, поступает неправильно, но найдется человек, который накажет нас, потому что мы поступаем неправильно на его взгляд, понимаешь?

Алекс откинул голову и смотрел в небо, глубоко дыша.

– Последнее дело, – сказал он и выставил вперед руку, ладонью к земле.

– В смысле? – спросил Прилипала.

– Сегодня “Кулак справедливости” в последний раз наносит удар. А потом прекращает свое существование. Кто за?

Первым, после долгого молчания, подал голос Крис:

– Я. – Он накрыл руку Алекса своей.

Следующим был Толстяк, потом Гера, потом я.

– Что скажешь, солдат? – спросил Алекс.

Прилипала смотрел ему в глаза, покусывая нижнюю губу. Потом опустил взгляд в землю, вздохнул и положил ладонь поверх наших:

– Нанесем последнюю ссадину этому обществу, – прошептал Прилипала.

– Что? – спросил Толстяк.

– Говорю, не буду ж я ждать вас тут в одиночестве.

***

Мы присели у забора, привалились спинами к доскам, прислушивались. Я начинал нервничать и потеть еще больше прежнего, сердце стучало слишком быстро, мне казалось, что еще немного, и оно даст сбой. Умереть от страха – кажется, я начал понимать, как это возможно. Я утратил способность мыслить, голова была совершенно пуста, я превратился в животное, которое способно только выполнять приказы, не более.

Алекс взобрался на плечи Толстяку и заглядывал за забор.

– Что там? – нетерпеливо спросил Гера.

– Темно.

– Ты его видишь?

– Да.

– Никого?

– Свет не горит, ни будки, ни псины не видно.

Толстяк начал приседать и Алексу пришлось соскочить.

– Неужели я такой тяжелый? – спросил он.

– Как меня два.

Мы подошли к воротам. Алекс попробовал открыть калитку – заперто.

– Черт, что будем делать? – спросил Толстяк.

– Перебросим его, пусть откроет, – сказал Гера, указывая на меня.

– Я? Может, лучше ты?

– Нет времени, давай. Ну, быстрее. – Гера уже присел у забора. Я его возненавидел всей душой: сукин сын боялся лезть сам. Конечно же, зачем рисковать своей задницей?

– А вдруг я не смогу открыть, как я выберусь?

– С той стороны на заборе есть горизонтальные доски, вылезешь, – сказал Алекс.

Черт с ними. Я забрался Гере на плечи, он поднялся и я с легкостью перебрался через забор, свесился с другой стороны, спрыгнул. Передо мною, метрах в пятнадцати, располагался обыкновенный бревенчатый дом без окон на этой стороне, с двускатной крышей.

– Что там? – послышался голос с другой стороны.

Я отворил щеколду и впустил ребят.

– Какого хрена? – нервно спросил Алекс. – Заперто изнутри на щеколду.

– Думаешь, там кто-то есть? – шепнул Толстяк.

– Не знаю.

Мы смотрели на дом с опаской, словно ждали, что стены треснут и из него полезут черти. Было темно, мы сидим под забором, перед нами храм сатаны – я ожидал чего угодно.

Что-то громко зашипело, потом начало фыркать. Трава у моих ног заколыхалась. Я отпрянул, ударился больно о забор, но крепко прижался спиной к доскам. Тварь побежала в сторону – прочь от нас. Я тяжело дышал, провожая взглядом колышущуюся линию травы.

– ****ский ежик, – простонал Толстяк. – Я чуть не обосрался.

– Идем. – Алекс, пригнувшись, пошел к дому.

Крис протянул мне руку, я схватился за нее и оторвался от забора.

– Порядок? – спросил он.

– Да, – шепнул я.

Дом вырастал на наших глазах: становился выше и длиннее, бревна казались толще, энергетика – злее.

Мы обошли дом вокруг. Оказалось, что окон нет вообще.

– Нужно посмотреть дверь, – сказал Алекс.

– Зачем? – спросил Гера и стащил рюкзак со спины.

– Вдруг там кто-то есть, ты не подумал?

– Почуют дым и сразу выбегут.

– Так не пойдет, – возразил Алекс.

– Так иди сам и посмотри.

Алекс посмотрел на него зло, словно собирался убить (и я ему помог бы). Тем не менее, он снял свой рюкзак и пошел к входу, ступил на крыльцо и посмотрел на нас, ища поддержки. Я уже видел, как распахивается дверь и что-то (щупальце или призрачная рука) втягивает его внутрь, а может, выскакивает из дома прямо на него, прогрызает живот, вытаскивает кишки.

Ничего подобного не произошло: он подошел, взялся за ручку и потянул на себя – дверь бесшумно отворилась. Но все равно мне захотелось закричать. Пока я успокаивал дыхание, этот мудак спокойно вошел внутрь. Мы бросились за ним.

И оказались в небольшой комнатке. Справа от двери на стене висела одежда, преимущественно черного цвета: футболки, юбки, штаны; под вешалкой на полу стояла обувь. Слева от двери, под стенами, располагались лавочки. Прямо перед нами – еще одна дверь, которую Алекс уже открывал.

Никто не посмел издать хоть звук, чтобы его остановить.

Посредине большой комнаты, в свете свечей, кружком стоят шестеро босых человек в черных мантиях, пятеро опоясаны красными шнурами, женщина внутри круга одета в темно-красную мантию, у ее ног небольшой гробик.

Громкий голос с аффектацией произнес: – Fratres, ut meum ac vestrum sacrificium acceptabile fiat apud Satanas. – Это мужчина в мантии без пояса – жрец. Он стоит спиной к нам. Кружок расступается, и он идет к черному алтарю, на котором лежит обнаженная девушка, окруженная черными свечами в золотых подсвечниках. Он сбрасывает мантию, под которой ничего нет, и взбирается к ней. Девушка ждет его, не двигаясь. Жрец нетерпеливо сгибает ее ноги и широко их разводит. До этого момента я думал, что она мертва, но она закусила нижнюю губу и немного согнула шею, приподняв подбородок к потолку, когда он в нее вошел. Паства начинает аплодировать и заводит песню, от которой у меня идут мурашки по коже. Я не могу сдвинуться с места, не могу пошевелиться. Черный пол и темно-красные стены с черными свечами давят на меня, уничтожая изнутри, становится трудно дышать, голова идет кругом, безумно. Безумие. Жрец сопит, совокупляясь со жрицей, которая продолжает прикидываться мертвой. Женщина в красной мантии – госпожа – стоит в стороне и наблюдает, не принимая участия в песнопении. Я с трудом отрываю глаза от алтаря, взгляд поднимается чуть выше задницы жреца: на меня смотрит большая фигурка девушки с головой козла и крыльями за спиной; ниспадающая на грудь борода, свеча между рогами, поза полулотоса в которой оно сидит, вводят меня в ужас. Я чувствую вкус крови во рту, и понимаю, что прокусил губу и даже не почувствовал боли. Оно смотрит на меня, я уверен, что именно из-за него я не могу сдвинуться с места, из-за него прикован к полу. Сейчас оно опустит правую руку и укажет на меня, поднимет левую и проведет ею у своего горла.

Я был готов закричать, когда меня схватила сзади чья-то рука. И закричал бы непременно, если бы только мог дышать. Меня вытащили на улицу – Крис. Кто-то дал мне пощечину, я лишь посмотрел на него невидящими глазами – Алекс. Потом встряхнул головой, посмотрел на крыльцо, на дом. Алекс что-то говорил, но я его не слышал, я чувствовал, что сейчас упаду в обморок, перед глазами возникли повторяющиеся фрагменты обряда, которые я никак не мог прогнать из головы, от которых мне становилось только хуже.

Алекс переговаривался с ребятами, они о чем-то спорили. Я их не слышал, из-за того, что находился на грани, или из-за того, что они шептались. Алекс наконец-то снял рюкзак, бросил его Крису и вернулся ко мне. Вместе мы пошли к калитке.

– Они подождут его, нахрен, – говорит он. Я не знаю, задал ли вопрос вслух или просто подумал, но ответ все-таки получил: – Ничего с ними не станется, почуют дым и свалят. Нас тогда здесь не будет.

Мы вышли за пределы двора, и пошли к спрятанным велосипедам. Через минуту нас догнали ребята. Они смотрели на меня со сторон, тяжело дыша, а я, кажется, кивал головой – хотел показать, что все нормально.

– Где Гера? – спросил Алекс.

Мы остановились. Ребята обернулись, готовые броситься обратно. Но это не понадобилось: Гера уже прихрамывал к нам.

– Что случилось? – спросил Алекс.

– Нормально все, ногу подвернул... вот, – говорит.

Алекс подхватил его под руку и мы двинулись дальше. Я чувствовал себя лучше с каждым шагом. Около места, где мы бросили велосипеды, я полностью пришел в норму, разве что еще немного трясло, зато разум был на месте и вроде бы работал, как положено.

Огромные языки пламени разгоняли тьму, вздымаясь к черному небу.

Мы сели на велосипеды и убрались оттуда так быстро, как это было возможно.

Глава двадцать восьмая

Из горящего дома выбежала голая жрица с горящими волосами. За ней, один за другим, с безумным криком вылетали остальные, сбрасывая на землю пожираемые огнем мантии. Они качались голышом в траве, а я стоял и смотрел, рядом со мной – все остальные. Я поднял голову к темному небу и увидел миллиарды маленьких желтых точек, но не звезды – огненный дождь. Когда первая “капля” прожгла мне грудь, я проснулся.

***

Встретились мы возле магазинчиков у меня выше по улице, взяли пива и чипсов: решили отметить уход на пенсию “Кулака справедливости”. Попалась “хорошая” продавщица и никаких проблем с покупкой не возникло.

Семь вечера, жара начала спадать, на небе были облака, само небо было синим, а день – прекрасным. Я смотрел на эти огромные облака, смотрел на синеву и удивлялся, как раньше не замечал их величественной красоты. Я словно видел их в первый раз. Или в последний.

Каково это, не видеть неба?

Каково это, жить в темноте?

– Бога высматриваешь? – спросил Толстяк, похлопывая меня по плечу.

– Ты видишь их?

Он задрал голову, потом недоверчиво посмотрел на меня, потом опять воззрился в небо.

– Самые обыкновенные вещи – и есть чудо, – сказал он. – Просто мы ни черта не замечаем.

– Мы занимаемся ерундой, вместо того, чтобы смотреть на облака.

– Ладно, пойдем.

В домик лезть не стали – сегодня слишком чудесный день, чтобы проводить его под землей. Вместо этого разместились на берегу ставка под деревьями, у самой воды. Разлили пиво по стаканчикам, выпили.

Это была такая себе лужайка, на которой можно разместиться на покрывале, полежать или посидеть и выпить, покупаться. Можно сказать, пляж, только вместо песка – ковер из травы. За нашими спинами сквозь деревья проглядывался второй этаж домины графа. А может, там вовсе и не граф живет. Мы вроде как соседи, а я толком и не знаю, кто он такой.

Покрывал у нас не было, поэтому мы сидели прямо на земле. Я все не мог насмотреться на эту спокойную воду, лишь слегка покрытую рябью. Мы похожи с ней. Сегодня меня больше ничего не тревожило, спал тяжелый груз обязательств, если их так можно назвать, перед ребятами с их проделками. Сегодня я стал свободным от всей этой ерунды, из-за который мы не замечали облаков. Но что-то осталось, какой-то налет беспокойства – рябь на воде. И я, кажется, понимал, в чем дело. Сон. Никак не выходили из головы те голые тела, качающиеся по земле, огненный дождь, пожар.

Сначала я и не думал рассказывать ничего ребятам – просто сон, всем что-нибудь снится. Но потом все-таки решил, а почему бы и нет? Как раз наступило молчание, которое я и нарушил.

– Тебе тоже? – воскликнул Толстяк, когда я рассказал.

Во сне он был внутри храма, наблюдал за обрядом, когда вдруг стены охватил огонь; он кричал, а паства продолжала песнопения, как ни в чем не бывало. Прилипале снилось, что он занимался жрицей на алтаре, только она не притворялась, а на самом деле была мертвой. Крис находился внутри, пытался сбежать, вырваться наружу, но десятки рук крепко его схватили. Алексу снилась какая-то ерунда, совершенно не связанная ни с храмом, ни чертовщиной, насколько он помнил. Гере не снилось вообще ничего.

– Что странно, – сказал Толстяк. – Ведь именно ты бросил спичку.

– При чем тут сны до того, что я бросил спичку? – спросил он.

– Я вообще думаю, что ничего они не значат, – сказал Прилипала. – Просто мы нахватались впечатлений за вчерашнюю ночь, вот они и сказались на снах.

– Никто вроде и не говорил, что они что-то значат, – заметил Толстяк.

– Да, не говорил. Но все об этом думают. Или я не прав?

Никто ему не ответил.

Хорошо было сидеть вот так, с друзьями и хмельной головой, и не думать ни о чем. Алекс рассказывал какой-то анекдот, ребята слушали. А я – нет, я был полностью поглощен природой, испытывал странное чувство, словно жамевю. Мне и неважно было, что они там говорят, главное, что они здесь, со мной рядом и вместе со мною.

В один момент все разрушилось. Прилипала выдал какой-то непонятный звук: “А-а-э-ы-ы”, и все полетело в тартары. Наши дни, проведенные вместе, эмоции и связь, которая устанавливается меж людьми, которые зовутся друзьями – все сгорело.

– Что там? – спросил Алекс, который сидел возле него.

Прилипала протянул ему телефон. Алекс начал что-то читать, сначала его глаза широко раскрылись, рот приоткрылся, а потом он вдруг поменялся весь, рассвирепел. Телефон бросил на землю, вскочил, набросился на Геру.

– Сукин сын! – Алекс кричал. По его лицу катились слезы. Он наносил удар за ударом. Гера не ожидал нападения, поэтому пропустил первый удар, который рассек ему губу, пропустил и все остальные. Он лежал, прикрывая голову.

Крис вышел из ступора первым и оттянул Алекса, который вырывался, ревел и кричал на Геру.

– Что, ****ь, на тебя нашло? – прокричал Крис Алексу на ухо.

– Он всех подставил, – ответил Алекс дрожащим голосом. – Они... они... сгорели все, нахрен. Он их запер... и они сгорели.

Гера уже поднялся и теперь стоял, смотрел на Алекса, перепуганный, все лицо в крови. Все мы были напуганы, после того, что сказал Алекс.

– Я... – начал Гера. – Ты чего? Что?

– Восемь человек, – прокричал Алекс.

– Я ничего не делал, – возразил Гера.

– Ты бросал спичку, ты шел последним. Запер их. – Алекс начал вырываться, но Крис смог его удержать. – Ногу подвернул, хромал, а сегодня все с твоей ногой в порядке!

– Я клянусь тебе, я не запирал их. – Гера подошел к Алексу, хотел взять его за плечи, наверное, чтобы посмотреть прямо в глаза и доказать свою невиновность, но у Алекса были свободные руки и он не замедлил ударить Геру.

– Сука, ты нам всем жизнь поломал, ты понимаешь? – Кричал Алекс. – Из-за тебя, гнида, в тюрьму... все.

– Я клянусь, – прошептал Гера.

***

Гера не признался. Да, именно он сказал ребятам, что все, как только учуют запах дыма, сразу же бросятся наружу, поэтому можно поджигать. Да, он последний расплескивал бензин – но не на крыльцо, чтобы отрезать выход – и уходил последним. Нет, дверь он не трогал. Да и зачем ему вообще поджаривать восьмерых человек? На этот вопрос мы отвечали молчаливым взглядом в землю.

Нам пришлось поверить ему.

Как бы там ни было – восемь человек уже не вернуть.

Что бы ни сделал тогда Гера – мы все были виноваты в том, что произошло.

Даже если дверь была распахнута, а они все находились в каком-нибудь трансе, или были под кайфом, или еще что – умерли они исключительно по нашей вине.

И ничего с этим поделать нельзя.

“Мы не заглядывали внутрь храма, мы не знали, что там кто-то есть. А сожгли его потому, что это неправильно – то, чем они занимались” – неумышленное убийство – это и только это мы будем повторять, если что.

Я не знаю, почему Алекс так набросился на Геру. Видимо, были причины, о которых мы не знали. Но каким же нужно быть человеком, чтобы пойти на убийство? Нет, Гера, если и показал себя единожды с плохой стороны (сперев деньги из автобуса), то этого было недостаточно для каких-либо обвинений.

Эпилог

Я смотрел с крыши девятиэтажки и размышлял: умру ли, если так получится, что я упаду не на асфальтную аллейку, а чуть дальше – на землю, покрытую травой?

Прошло, кажется, две недели. А может, дней десять. Я не хотел считать. Мне плевать. Никто не стучался ко мне в дверь. На пороге не появилась полиция. Может, прошло еще мало времени. Я не знаю. Было бы легче, конечно, если бы они неожиданно нагрянули – гораздо лучше, чем ждать и гадать, а найдут ли тебя вообще. Плевать. И на тюрьму тоже. Хотя нет, там я не смогу пить, чтобы не думать. В последнее время я похож на отца – стараюсь не трезветь как можно дольше. Да и сейчас я пьян. Стал бы я трезвым лезть на эту крышу?

Никто меня не видит – фигуру на фоне неба. Все так куда-то торопятся, что им некогда остановиться хотя бы на мгновение и посмотреть на эти облака.

Нужна ли мне тюрьма? Я думал об этом. Думал, а не пойти ли и во всем сознаться, но думал недолго, почти сразу отбросил эту затею. Во-первых, я бы сдал ребят, а во-вторых, я и сам не хотел добровольно идти в заточение – мне и на свободе плохо. Тюрьма – тоже мне наказание. Вот когда мысли не дают тебе жить – вот это наказание. А в чем наказание для меня в тюрьме? Остаться без алкоголя и мучиться в два раза сильнее? Я и так неплохо справляюсь, и так у меня жизни никакой больше нет, и неизвестно, когда появится. Сидеть за решеткой и думать о том, что я совершил, думать и делать выводы, делать выводы и обещать себе никогда такого больше не делать, чтобы вновь не очутиться здесь? Ерунда. Как будто я специально их убил.

От себя можно убежать только умерев.

Я брожу по краю, поглядываю вниз.

Я не знаю, что делать. Смерть страшнее укоров совести, но и совесть жить не дает.

Вот бы мне какой-то знак. Хоть что-нибудь.

Ребят я не видел. И не слышал. Мы не собирались и не созванивались. Мне интересно, что делают и думают они. Хочется позвонить им. Но что я скажу? Захотят ли они слушать меня?

Я прогуливаюсь по краю шаткой походкой.

Как мы вообще ввязались во все это?

Почему подростки идут на поводу и ни о чем не думают?

Почему о содеянном приходится жалеть?

Мне становится плохо, меня выворачивает, капли блевотины попадают на кроссовки, но какая к черту разница? Это часть меня, это – я сам. Отвратительная часть, которую не смыть, как грязь с ботинок.

Господи, что за мысли? Даже я не понимаю их. Все настолько перепуталось, что я начинаю забывать, зачем пришел сюда. Я жду здесь девчонку или собираюсь спрыгнуть?

Я ищу знак, потому что пришел к развилке. Любой выбор имеет последствия, но какой выбор правильный? Как это определить, ничего не предпринимая? Никак.

Когда я покину эту крышу, то больше никогда не вернусь сюда. Какой бы выбор ни сделал.

Вдруг в голове вспыхивает воспоминание, и я улыбаюсь – безумец. Достаю телефон и звоню Прилипале. Раз уж я ищу знак свыше, то пусть этим знаком будет он. Прилипала не берет трубку. И на второй раз. И на пятый. Приходится написать коротенькое СМС, после которого он тут же звонит сам.

– Ты где? Не делай этого, – говорит он, и он взволнован. Глаза мои сразу пощипывает от слез – я не безразличен, в этом мире есть человек, который не хочет, чтобы я прыгнул с крыши.

– Погоди, дай мне сказать, – бормочу я.

– Где ты находишься? Господи! Скажи мне! Я приду, мы поговорим и все...

– Последний дом. Или первый дом, – говорю едва слышно.

– Я не понимаю тебя. Ты пьян? Господи, – вздыхает Прилипала. – Алло?

– Дом у остановки, пустырь передо мной, но погоди, послушай, не бросай трубки, – бормочу. – От тебя зависит, буду я прыгать или нет.

– Я уже бегу, подожди, – чуть ли не кричит он. Я слышу в трубке шорохи, стуки, грохот, скрип двери.

– Ты должен ответить мне честно, потому что от этого зависит моя жизнь, понимаешь? – бормочу.

– Дай мне пять минут, – уже кричит он.

Я чувствую, что сдаюсь. Слезы режут глаза и текут по щекам, такие соленые.

– Пообещай ответить честно, это очень важно, – говорю.

– Хорошо, только дай мне пять минут и ты спросишь у меня лично.

– Ты понимаешь, в жизни ничего нет важнее правды. Не нужно стыдиться ее, особенно перед друзьями, – говорю.

Я вновь подхожу к краю. В трубке слышится ветер и автомобильный гудок.

– Помнишь рассказ Толстяка, тот, про ад и стыд? – спрашиваю. – Ведь там все правда. Или не все. Пока что не все.

– Да, я все помню, только подожди меня, – говорит, запыхавшийся весь, задыхается прям.

– Ты сказал ему, что никогда не убил бы животное. Это ведь ты сказал, да? А кто же еще, чего я спрашиваю, дурак. Ты когда-то убивал животных? – Я говорю как можно громче и отчетливее, чтобы не пришлось повторять.

– Что? – спрашивает он и молчит. – Что я должен ответить?

– От твоего ответа зависит моя жизнь. Правда или смерть?

– Я... Что я должен сказать? – кричит он.

– Только правду.

– Да, я убил щенка, так же, как в том гребаном рассказе, я ребятам рассказывал об этом когда-то. – Прилипала умолк, но быстро опомнился: – Теперь ты не будешь прыгать? – спрашивает он. В трубке слышен писк домофона.

Я кладу трубку и выключаю телефон.

Нужно держаться подальше от края, потому что я чертовски пьян и ничего еще не решил. Если Прилипала убил щенка, то я должен прыгнуть, чтобы все в том рассказе было правдивым. Но он ведь стал защищать животных, а Крис не хочет спать с парнями. Так что это значит? Я прыгну и выживу? Или я вообще не должен прыгать?

Если бы я был трезв, то легко решил, что все это значит.

Если бы я был трезв, то не занимался бы поиском знаков свыше. Только затуманенный мозг может заниматься такой ерундой.

И вообще, я бы не стоял на этой чертовой крыше, если был бы трезв.

Я неудачник. Прилипала сказал, что я удачлив (четыре с пяти), когда мы с ним играли в карты “в той сраной теплице, где постоянно несет дерьмом”, но никогда мне ни в чем не везло. Абсолютно.

Все должна решить удача. Если я досчитаю до пяти, и на крыше не появится Прилипала, то я прыгаю. И пошло оно все к черту.

Я успел досчитать только до четырех.

Конец

01.11.2016 – 11.02.2017


Рецензии
Какое трудное взросление. Страшное
Вначале романа, как соринки в глаз, "попадали" корявости ( на мой взгляд), затем они забылись. Следила только за происходящим, сопереживала. Ребята постепенно "ожили", к концу произведения стали не чужими.

С признательностью,

Наталья Караева   04.03.2019 19:22     Заявить о нарушении