Массовое общество

Глава из неопубликованной книги Игоря Гарина "Харизматик", примечания и цитирования указаны в тексте книги.

Я проштудировал книги Гартмана, Лебона, Ортеги-и-Гассетта, Фрейда, Мак-Даугалла, Адорно, Канетти для того, чтобы лучше понять психологию массового общества. Мне посоветовали это сделать, дабы не оказаться безоружным перед явлениями, с которыми мне так или иначе придется встретиться, чтобы врасти в почву, которую я хотел засеять своими идеями. Позже я понял, как важно знать психологию масс для иностранца, воспитанного на принципах индивидуализма, но поначалу некоторые из книг показались мне слишком абстрактными и теоретическими. Э. Канетти, характеризуя природу человеческих масс, выделял такие их свойства как стремление к росту, любовь к плотности, устремленность к неразличимости. Еще он вводил понятия замершей и ритмической массы, медленной и быстрой массы, массы запрета и массы обращения — всё это казалось мне умствованиями теоретика, далекими от реальной жизни.
Я не воспринимал некоторые идеи социальной психологии, ибо полагал, что разделение общества на массу и элиту связано не с классовой структурой, образовательным уровнем или даже положением в обществе — такое разделение, как мне казалось, определяется не статусом, но прежде всего типом личности, структурой психики и персональной склонностью к конформизму. Мне виделось, и, как позже я понял, виделось правильно, что в тоталитарном обществе «массовость» сильнее проявляется в верхах, чем в низах (где существовали массы высшего класса, как сказал бы Ортега), причем продвижение вверх по социальной иерархии сильно упрощалось для людей-флюгеров, чутких к настроениям и предпочтениям вышестоящих.
Герой и масса — не пастырь и стадо, но компоненты элитарного и плебейского в каждом из нас. Чернь — не общественный статус, а состояние души. Властелин может быть чернью, а раб — великим поэтом, баснописцем. Когда Э. Фромм констатировал, что элите присущи садистские наклонности господства, а массе мазохистские наклонности подчинения, это подспудно свидетельствовало о сосуществования того и другого во всех стратах общества.
Ни один человек не пребывает в вакууме, все мы так или иначе погружены в человеческую массу. В одной и той же душе могут прекрасно уживаться мое эгоистическое «я» и стадо, выпущенное на волю. Беда человека, когда верх в нем берет носорог. «Народ, вычитал я позже у Пришвина, — вовсе не видимый народ, а сокровенное в нас, подземное, закрытое тяжелыми пластами земли».
Масса неуничтожима именно потому, что находится в душе каждого. Эту душу, кстати, легко обнаружить: если вы обычно усматриваете лишь то, что и другие, вы — человек массы *. Масса — это то, что чувствует себя «как и весь мир», и, однако, не страдает от этого, а испытывает удовлетворение от чувства идентичности с другими **. Определение эвримена, в сущности, просто: индивид, которому чуждо собственное интеллектуальное усилие.
Феноменальные успехи массовых движений, идеологий, пропаганды, прессы, телевидения, поп-музыки, бульварного чтива зиждятся на примитивизме человека-массы. Широкой публике, считал Дебюсси, нравятся произведения, отличающиеся дурным вкусом. Говорят: глас народа — глас Божий. Но это не так. Народ переменчив, подвержен волнениям, он редко судит правильно. Народ субъективен. Дайте волю многим, и они будут подавлять немногих ***.
В СССР я получил возможность убедиться в проницательности Теодора Адорно — в массовом обществе большинство людей имеет искаженные представления о ситуации в стране и мире. Степень массового невежества, деформация сознания превосходила ожидания даже этого скептически настроенного интеллектуала. Отгородившиеся от мира железным занавесом, не имеющие правдивой и многоцветной информации, люди с легкостью необыкновенной излагали свое мнение по любым мировым проблемам. Поскольку это были не знания и не рассуждения, меня заинтересовало, что же собой представляли безапелляционные «мнения» советских людей. Оказалось, что суждения эврименов являлись преломлением их психического склада через искажающую призму стандартов советского мышления. У брюзги недовольство собственной судьбой трансформировалось в неприязнь к чужеродцам. Предрассудки конформиста выражались в великодержавных или цезаристских устремлениях. Изгой создавал мифы, в которых явно просматривалась мания преследования.
Массы, холуйское большинство — питательная среда любого диктаторского режима. Политическую жизнь диктатуры, тоталитарной страны определяет не фактическая информация, не реальность как таковая, но нелепые стереотипы и ярлыки, прочно сидящие в сознании масс.  Идеология и политическая трескотня становятся как бы главными истоками социальной психологии большинства. В СССР, как нигде в мире, политические феномены отражали спекуляции правящей верхушки на психологии масс, ярко иллюстрируя максиму А. Швейцера: «Когда общество воздействует на индивида сильнее, чем индивид на общество, начинается деградация культуры». Щедро вознаграждая конформизм, слепоту и послушание граждан, тоталитаризм не только возвращал общество к первобытности, но разрушал плодотворную природную силу разнообразия, ликвидировал саму движущую силу развития.   
Идеи либерализма и лигитимности, которыми питались нормально развивающиеся социумы, утратили какое-либо значение в массовом обществе, регрессирующем к первобытной орде. Масса — фабричный товар природы, — злословил Ницше. Большинство людей, сокрушался Франц Кафка, живет, не сознавая своей ответственности, и в этом причина наших бед. Отказ от своей миссии — грех. Непонимание, нетерпение, небрежность — вот в чем опасность. Люди единодушно принимают на веру всё, что потакает их тщеславию и отвечает их чаяниям, — всякую утешительную идею, и им нет дела, обоснована она или нет *.  В «Восстании масс» Х. Ортега-и-Гассетт писал: «Человек-масса — это примитив, проскользнувший через кулисы на сцену цивилизации… Масса сметает со своего пути всё, что не похоже на нее, она вытаптывает всякую индивидуальность, убивает всё благородное, избранное и выдающееся. Тому, кто не такой как все, тому, кто думает не так, как все, грозит опасность быть уничтоженным». Это были, если так можно выразиться, политические прозрения, с которыми мне приходилось сталкиваться в СССР буквально на каждом шагу.
В большевистской России я, к своему удивлению, обнаружил буржуазность рабочего класса, гораздо более выраженную, чем у нас, на Западе, где ее, правда, тоже хватает. Возможно, это было результатом нищеты, но главные потребности народа, отвечающие девизу «хлеба и зрелищ», были здесь выражены в своей первозданной римской чистоте. Идеал рабочего — домик вблизи винной лавки, а винные лавки были здесь настоящими народными клубами. Я знал, что, став лавочником, рабочий ведет себя, как абсолютный монарх. Здесь рабочий не имел возможности стать лавочником, но он всегда  приветствовал тех, кто разрушает алтари и троны, но с еще большим воодушевлением —  тех, кто их восстанавливает. Массе нужен Прекрасный новый мир и ощущалка. Последние и организуются во имя масс и для их «счастья»; никакого иного мира массы не хотят, никакого другого не заслуживают.
Именно здесь я впервые почувствовал, до какой степени психология массы отличается от психологии отдельно взятого человека, личности: вливаясь в массу, человек как бы регрессирорует — у него резко снижается интеллектуальный уровень и возрастает эмоциональность. Он почти полностью теряет критичность, хочет слышать ясные обещания и на первое место у него выступают инстинктивность и иррациональность. Всё коллективное разрасталось, однако его духовное уменьшалось *.  Я действительно убеждался в том, что масса ненавидит сомнение и что ее логика примитивна. Она принимает лишь энергичное утверждение или отрицание. Масса не рассуждает, она движима порывом, обидой, местью, памятью несведущих. Я убеждался в том, что человек массы легковерен, склонен к конформизму, легко поддается демагогии. У толпы много голов, но мало мозгов. Душа толпы исключительно внушаема. Еще Чезаре Беккариа предостерегал: «На большую массу людей никогда не действуют ясные и разумные доводы. Тем сильнее влияет на нее темное и загадочное исступление проповедников». Я на собственном опыте убеждался в том, что фашизм, коммунизм, шовинизм страшны не психопатологией, а нормой — нормой «соблазнения масс» человеконенавистническими идеями. Сущность коммунистической власти — умелая манипуляция толпой, все великие революционеры — провокаторы и манипуляторы толп. Буйнопомешанного можно «смирить» специальной рубашкой, но как сдержать одураченную толпу вполне нормальных «средних» людей?
Крупнейший аналитик психологии человеческих масс Гюстав Лебон накануне века масс диагностировал главные отличительные признаки находящегося в массе индивида: исчезновение сознательной личности, преобладание бессознательной личности, ориентация мыслей и чувств в одном и том же направлении вследствие внушения и заражения, тенденцию к безотлагательному осуществлению внушенных идей. Индивид не является больше самим собой, он стал безвольным индивидом… Сознательная личность в толпе исчезает, причем чувства и идеи всех отдельных единиц, образующих целое, принимают одно и то же направление. Образуется коллективная душа, имеющая временный характер, но весьма определенные черты… Под действием группового внушения индивид впадает в такое состояние, которое напоминает состояние загипнотизированного субъекта. Толпа — не сумма составляющих индивидов, но качественно иная система, обладающая новыми свойствами. Подобным образом меняется характер системы, состоящей из атомов газа, или из песчинок, влекомых ветром.
Массы, движимые чисто механическими законами, существуют и проявляют себя вне плана рассудка и любви — это сниженно человеческое; они и представляют собой деградацию человеческого. Было бы явным противоречием думать, что воспитание масс возможно. Только личность поддается воспитанию: вне этого остается место лишь для дрессировки *.
Под иррадиацией массы, в поле ее эйфории и ажиотажа даже человек с твердыми убеждениями и сильной волей способен поддаться напору извне, изменить самому себе, стать особью стада, как это изобразил Эжен Ионеско в «Носороге». «Всякое собрание людей есть толпа, независимо от того, из кого она состоит… Разума у толпы нет, зато есть уши, которым следует льстить, и глаза, которым следует нравиться» **. Увы, конформизм, стремление быть такими как все — основная движущая сила всех массовых движений безотносительно их целей и средств. По этой причине я уважаю беспартийных.
В массе человек способен только регрессировать, возвращаясь к той стадии развития, когда еще не сложились его эго, его ответственность, его моральные качества и в целом его человечность. По мнению Фрейда, в массе происходит редукция социального к первобытной орде: «Так же как в отдельном человеке первобытный человек фактически сохранился, так и из любой человеческой толпы может снова возникнуть первобытная орда». Яркая демонстрация сказанного —  «Повелитель мух» Уильяма Голдинга. Впрочем, об этом говорил еще выдающийся древнегреческий политик Солон: «Каждый афинянин — хитрая лиса, а народное собрание в Пниксе — стадо баранов».
Опускаясь в массе на нижние ступени лестницы цивилизации, человек теряет контроль над собой и становится доступен для любых манипуляций — свойство, широко эксплуатируемое всеми тоталитарными режимами. «Стоит достаточно большой массе людей соединиться, чтобы все моральные устои личностей тут же исчезли, и на их месте остались лишь физические влечения, наиболее примитивные, древние и жестокие» *.
Идиллический и благостный порыв массы, как правило, завершается кровавым насилием, гильотиной, крушением всех моральных устоев. Масса легковерна, доверчива, но легко впадает в крайности. Она подвержена любому порыву, ее подозрение быстро превращается в уверенность, толерантность в дикую ненависть и апатия в разрушительность. Масса уважает только силу и легко подчиняется воле вождя, способного овладеть ею и подавить ее. По словам Муссолини, толпа, как и женщина, предпочитает, чтобы ею владел сильный мужчина.
Век человеческих толп ярко продемонстрировал, что большинство даже счастливых людей живет много ниже своих возможностей и развивает лишь ничтожную долю своей интеллектуальной и духовной мощи, так что масса — это щепки, плавающие в океане собственных нереализованных потенций.
Некогда Наполеон признавался: «Французские солдаты не могут пользоваться своим разумом. Поэтому они мягкий воск в руках того, кто имеет доступ к их разуму». Драйденовский Неандр говорил: «Если под народом вы разумеете толпу, чернь, то безразлично, что она думает. Ее суждения — не больше, чем лотерея». Легковерие толп сродни только их безумию.

Настроения у людей
Таковы, какие в душу в этот день им вселит
                Зевс;
И как сложатся условья, таковы и мысли их.

Человек-масса, как определил этот феномен Хосе Ортега-и-Гассетт, обладает повышенной способностью к внушению и легко приносит в жертву свои личные интересы, которые снова начинают у него преобладать по выходу из толпы. Идею потому легче внушать массам, а не отдельным людям, что толпа наиболее подвержена заражению и всегда моментально реагирует на призыв выразить идею в действии. Человек в толпе регрессирует, становится инстинктивным. У него обнаруживается повышенная склонность к произволу, буйству, свирепости. В массе честный становится преступником, трус героем и скептик верующим. Толпа — это люди, всегда готовые подбросить вязанку хвороста в костер сжигаемому Гусу, положить негашеную известь в глаза умирающему Парнеллу * и предать остракизму собственных национальных героев . Всегда, когда власть захватывали массы, они стремились в первую очередь к грабежу, а вовсе не к красоте или истине ** . Толпе знакомы только простые и крайние чувства; всякое мнение, идею или верование, внушенные ей, толпа принимает или отвергает целиком и относится к ним или как к абсолютным истинам, или как к столь же абсолютным заблуждениям Односторонность и преувеличение чувств толпы ведут к тому, что она не ведает ни сомнений, ни колебаний: «Для толпы нет середины между проклятьем и благоговением, между кличами «да здравствует!» и «на виселицу!». Как женщина, толпа всегда впадает в крайности. Высказанное подозрение тотчас превращается в неоспоримую очевидность, чувство антипатии — в свирепую ненависть la bestia trionfante *.
 
Подавляющее большинство,
пахнешь ты, как навозная роза,
и всегда подавляешь того,
кто высовывается из навоза.
Удивляющее меньшинство,
сколько раз тебя брали на вилы!
Подавляющее большинство,
скольких гениев ты раздавило!
В подавляющем большинстве
есть невинность преступная стада,
и козлы-пастухи во главе,
и тупое козлиное: «надо!».

Чаще всего масса образуется не ради массы — она лишь инструмент, с помощью которого добиваются своих целей демагоги и манипуляторы человеческих толп. Масса — не движущая сила, а тягловое средство. Век масс — это век Massen-gesellschaft, время массовых обществ, находящихся в состоянии массовой эйфории.
Масса никогда не стремится к истине, легко отворачивается от очевидности и склонна поклоняться заблуждению, если оно прельщает ее. Толпа — жертва демагогов и палач для каждого, кто стремится образумить ее. Толпа изменчива, импульсивна и никогда не обдумывает свои действия, полностью подчиняясь внезапному порыву. Благодаря численности она обретает сознание непреодолимой силы, и этот инстинкт мощи заглушает ответственность и разум. В толпе освобождаются садистские и мазохистские импульсы, тем более, что насилие становится анонимным. Толпа заразительна и легко поддается внушению и манипуляциям, немыслимым для отдельной личности. В толпе нивелируются человеческие качества, дураки освобождаются от сознания своей глупости, а умные дуреют. Часто поведение толпы можно интерпретировать как паралич мозга людей, ее составляющих. Как правило, толпа не сознает собственных действий и их последствий, совершая безумства и насилия с невероятной стремительностью, соразмерной лишь ее безрассудности. Даже люди, способные сохранить в толпе остатки трезвости, не могут бороться с ее течением.
В массе нет высокой солидарности и близости, как нет и индивидуальности. Масса кишит, непрерывно меняется. Она то слипается, то рассыпается на элементы. Масса обостренно чувствительна к раздражителям, но ее метеорология не развита: непредсказуема солидарность, непредсказуем распад. Модель массы — саранча: никто не знает, что собирает ее в тучу, что понуждает полчища насекомых на самоубийство. Это — стихия. Сегодня она бесчинствует и неистовствует в разрушении, завтра обуздана невесть чем, пассивна, апатична, инертна, тиха.
Инертность массы страшна не сама по себе, она страшна как почва, на которой произрастают семена экстремизма и насилия. Вавилонская башня, пирамиды в Египте, Великая китайская стена — символы инертной покорности, использования масс в чуждых человеку целях. Инертность — свойство сериальности, стадности, рождающее казарменный дух, солдатские добродетели, убогость строя и плаца.
Толпа, нечувствительная к доводам разума, обладает повышенной впечатлительностью и воображением. Поэтому она весьма восприимчива к образам и мгновенно реагирует на них. Это ее свойство проявляется не только во время массовых зрелищ, но и во время паники или в процессе обработки сознания демагогами. Г. Лебон дает последним практическую рекомендацию, основанную на глубоком понимании психологии толпы: «Оратор, желающий увлечь толпу, должен злоупотреблять сильными выражениями, преувеличивать, утверждать, повторять и никогда не пробовать доказывать что-нибудь рассуждениями». Демагог всегда должен говорить толпе только то, что ей нравится слышать, или направлять подсознание на глубоко сидящую внутри эвримена ненависть. Власть слова резко усиливается в массе — можно говорить о семантическом терроризме, создании «антиязыка» для обработки сознания человека-массы. В «Майн кампф» содержится такое признание фюрера: «В массовых собраниях мышление выключено. И я использую это состояние; оно обеспечивает моим речам величайшую степень воздействия, и я отправляю всех на собрание, где они становятся массой, хотят они того или нет. Интеллектуалы и буржуа так же хороши, как и рабочие. Я перемешиваю народ. Я говорю с ним, как с массой».
«Итак, исчезновение сознательной личности, преобладание личности бессознательной, одинаковое направление чувств и идей, определяемое внушением, и стремление превратить немедленно в действия внушенные идеи — вот главные черты, характеризующие индивида в толпе. Он уже перестает быть самим собой и становится автоматом, у которого своей воли не существует» *.
В СССР я каждодневно, буквально на каждом шагу, сталкивался с разными проявлениями предсказаний провидцев, описавших свойства массовых обществ задолго до их возникновения. Откуда Киркегор, Достоевский, Ницше столь точно всё это знали?..
Если в годы революции «дрессировка» требовала сборищ, то во время моего пребывания в СССР для внушения уже не было необходимости собирать людей вместе. В век средств массовой коммуникации толпой становились люди, слушающие радио, читающие газеты, смотрящие телевизор. Мне вспомнилось свидетельство А. Шпеера на Нюрнбергском процессе: «С помощью таких технических средств, как радио и громкоговорители, у 80 миллионов людей было отнято самостоятельное мышление».
Конформизм — одно из бессознательных человеческих качеств, проявляющихся при любом социальном устройстве. Но общество, выстроенное почти исключительно на эксплуатации этого качества, было для меня вновь. В СССР я мог наглядно убедиться в том, что абсолютное большинство людей, кем бы они ни были, чем бы ни занимались и что бы ни думали, были, занимались и думали как все — результатом этого становились, как кто-то выразился **, бессмысленные фигуры перед зеркалом. Богатый внутренний мир советского человека, как я имел возможность каждодневно убеждаться, в реальности оборачивался погруженностью во тьму собственного безмолвия, в пустоту. Советский человек, разглагольствуя всегда и обо всем, фактически был пуст внутри, полностью соответствуя поэтическому образу Томаса Стернза Элиота *.
Еще до поездки в СССР я прочитал у Ф. К. С. Шиллера, что если марксистский эксперимент будет удачным, то он действительно породит новый тип человека, сравнимый с социальными насекомыми. Тогда это показалось мне преувеличением, но в России мне действительно довелось убедиться, сколь близкими к истине оказались эти слова. Социализм был настоящим раздольем для Прюдомов, Бюваров и Пекюше **. Людей, запрограммированных властью на черно-белое восприятие мира, утомляло и раздражало любое многоцветье, им легче было быть «всем как один».
Массе очень импонирует фикция равенства, то есть всяческого — материального, духовного, умственного — уравнивания: каков ты, таков и я; чем я хуже других; что имеет другой, я тоже хочу иметь.
Масса не терпит величины и самостоятельно¬сти — любого проявления личного начала. Язык, мода, жесты, нормы поведения, интересы — всё должно быть одинаковым. Всего этого я насмотрелся предовольно.
Человек массы — естественный тоталитарист. Еще он плодородная почва для демагогии, и сила, которую человек-масса представляет, открывает демагогу прямую дорогу к власти. Под этим углом зрения человек-масса являет собой восстание против цивилизованного общества, которое он ненавидит из-за того, что оно господствует над ним и предписывает ему нормы поведения, которых он не может или не желает выполнять ***.  Еще Киркегор предупреждал, что свойства человеческих толп, буде они взяты за основу государственности, неизбежно приведут к тоталитаризму. Но эти же свойства обусловят его крушение вследствие тотальных всенаплевательства, хаоса, лжи, насилия, разложения — тот же самый плебс вновь возжелает нового доброго царя и будет неистово бить поклоны низвергнутому вчера богу.

О, большинство,
О, большинство,
ты столько раз неправо было.
Ты растлевало и губило
и ты теперь —
не божество.
Еще за всё мы не спросили.
неблизко время торжества,
но в слове большинства —
бессилье,
  и сила —
     в слове меньшинства.

Толпа, большей частью, аморальна и разрушительна, фанатична и истерична. Она хорошо чувствует собственную силу и всегда примыкает к сильнейшему, ибо с ним она чувствует себя уверенней. Таков секрет всех массовых движений. Масса всегда готова отдаться любому кликушествующему негодяю, который взывает к самому низменному в ней, поощряет ее пороки и грубость. История свидетельствует о том, что масса идет не за духом, а за силой — даже на убой. «Нахальство, кулак, наглость, бесцеремонность, плеть — вот что ценит масса. Обухом по голове — только решительно, всякий посторонится и еще почувствует себя виноватым» *.
А. С. Пушкин: «Народ (господин Всякий) властвует со всей отвратительной властию демокрации. В нем все признаки невежества — презрение к чужому, спесь необузданная и решительная…».
О. Уайльд: «А что можно сказать о массе и власти ее? О толпе и власти ее, кажется, говорено было довольно. Власть ее слепа, глуха, гнусна, груба, ужасна, смешна и бесстыжа».
Воля к власти сосуществует в человеке с инстинктом подчинения, развитом в тем большей степени, чем сильнее проявляется конформизм. Можно сказать, что последний является разновидностью инстинкта стаи и прямо вытекает из основных идей социобиологии. Поведение людей в России часто напоминало мне орду. Стародавний миф о мудром и храбром вожде племени воплощался здесь в вождизм: готовность орды с ее генетическим инстинктом подчинения проявлялась в совершенно противоестественных формах подчинения недоумкам и некрофилам. Недавно в Германии вышли мемуары уборщика стадионов, в которых он описывал любопытный факт: убирая первые ряды, близкие к трибуне, с которой выступал Гитлер, он обратил внимание на то, что они обильно смочены мочей. Слушая своего фюрера, женщины настолько теряли контроль над собой, что от восторга многие просто уписывались, причем происходило это на инстинктивном уровне — точно так же, как у животных. Геббельс имел все основания констатировать: «Когда говорит фюрер, это как религиозная служба». Ублюдочному Сталину было далеко до талантов своего визави, но его смерть ярко продемонстрировала тот же комплекс — жуткий страх сиротства, ужас утраты Отца, Хозяина. Многие русские просто не могли себе представить, как жить дальше без этого Тамерлана ХХ века…
Живя в СССР, я имел возможность убеждаться в том, что масса желает повиноваться и жаждет повиновения. Советский человек ненавидел своих тиранов и благоговел перед ними. Знакомый академик с упоением рассказывал мне, как очередной «крошка Цахес» пожимал ему руку во время присвоения государственной награды. «Я не мыл после этого рук три дня…». Воскрешающийся время от времени культ Сталина, его портреты в домах, на улицах, в автомобилях, на стягах — не только выражали народный протест против нынешних аморфных ничтожеств, но и глубинное желание возвращения Самого.
Вскоре после образования СССР вожди стали религиозными символами со всеми их атрибутами — вездесущностью, бессмертностью, высшим судейством. Место икон заняли массово тиражируемые изображения «великих кормчих». Глядя на эти изображения, окружающие приезжего, где бы он ни находился, я вспоминал мудрые слова Уильяма Пейна: «Те люди, которые не управляются Богом, будут управляться тиранами». Зиновьев называл Ленина «апостолом социалистической революции, а его «Что делать?» сравнивал с Евангелием. Троцкий писал в 1923 году: «Маркс — пророк со скрижалями, а Ленин — величайший исполнитель заветов». Даже негативное отношение противников Ленина обретало религиозные формы: «У нас отреклись от Бога истинного и признали себе Богом чёрта, кровопийцу, людоеда Ленина и Троцкого» (из письма, вскрытого цензурой в 1924 году). Культ разоблачения Ленина и Сталина в 90-е годы тоже носил религиозный характер развенчания сатаны.
Жестокость, насилие, агрессия — всё это инстинктивные формы поведения, генетически унаследованные человеком у животного царства. Голдинг, Беккетт и Элиот ярко продемонстрировали, сколь поверхностна пленка духовности, набрасываемая культурой на человеческие инстинкты. Из знаменитых экспериментов Милграма и Элмса *  я знал, что большинство людей с легкостью необыкновенной способно причинять боль другим из элементарного послушания, четкого «выполнения инструкций», как оправдывались палачи на нюрнбергских процессах. Люди почти не способны противостоять давлению «авторитета» даже тогда, когда наносят существенный вред другим, — что уж говорить об их пассивном бездействии…
Масса, коллективизм, тоталитаризм торжествуют тогда и там, где исчезает «я» каждого. Тоталитаризм — наилучшее государственное устройство для выпущенной на свободу массовости, ибо по духу своему он тождествен психической структуре человека-массы. Там, где грандиозный мир «я» растворяется в жалком мирке «мы», там рано или поздно начинается коллапс.
Покровительство массам во все времена было прологом к насилию. Это покровительство, оказываемое коммунистами или фашистами, всегда напоминало мне то, которое человек оказывает скотине. Он покровительствует ей, дабы воспользоваться затем ее силой и мясом **.
Я побывал в десятках стран мира, но нигде, даже в Китае, не сталкивался со столь мощным, столь бросающимся в глаза преображением народа в массу, в толпу, не встречал таких масштабов беспамятства, не соприкасался с такой чумовой силой, не различающей традиций добра и зла. Даже патерналистски настроенный Солженицын вынужден был признать, что русский народ заслужил всё то, что с ним сотворили: «Ведь мы не сопротивлялись ни насилию, ни репрессиям, ни ужасающей «светлой жизни». Не сопротивлялись при большевиках. Я видел, что не сопротивлялись и в новое время. «Народа больше нет. Есть масса, сохраняющая смутную память, что когда-то она была народом и несла в себе Бога, а сейчас совершенно пустая» *.
Каждая эпоха не только вербует людей определенного склада, но имеет тех лидеров, которых она заслуживает. Лидеры эпохи масс не должны слишком отличаться от самой массы. Хотя любое увеличение интеллекта ведет к более мудрому правительству, толпа предпочитает быть плохо управляемой людьми, которых она понимает, которые из нее вышли. Конформизм неизбежно подавляет силу ума и гасит таланты в их зародыше — на пути к омассовлению неизбежен приход к вождям-маразматикам типа Брежнева или Черненко. Приехав в СССР, я поражался ничтожеству бывшего и настоящего руководства — все ступени отлаженной иерархии заполняли фигуранты «Мертвых Душ» и «Помпадуров и Помпадурш», как бы иллюстрируя прозорливость гениальных русских писателей. Здесь блистали не умом, талантами или изобретательностью, но ярко выраженными свифтовскими добродетелями — вылизыванием задов вышестоящих.
Вспоминая встречи нынешних ведущих писателей с руководителями государства, один из них, не жалея сарказма, записал: к нашему писательскому «руководителю» лезли и лезли, заглядывали в глаза, толкались, оттирали, теснились и улыбались, улыбались… Всё это были люди солидные, полные, осанисто-степенные. Повстречай каждого из них на улице или в коридоре учреждения, представить невозможно, что столь барственная особа способна на такие мелкие телодвижения **.
Однажды в институт, в котором я работал, «спустили» из районного комитета партии разнарядку на выдвижение кандидата в депутаты какого-то «выборного» органа власти. Из любопытства я пришел на собрание. Огромный коллектив научного учреждения, в котором трудилось свыше тысячи академиков, профессоров, докторов и кандидатов наук, «выдвинул» в кандидаты… девушку-штукатура 23 лет отроду. Я недоумевал, пока мне не разъяснили, что в спущенной сверху разнарядке требовалось «выдвинуть» женщину, до 25 лет, комсомолку, рабочую, передовика производства. Показательно, что никто из присутствующих даже в кулуарах не усомнился в правильности выбора — как во всех подобных случаях, произошло то, что сами русские называют «одобрям»… Когда я позже попытался выяснить причины такого поведения конклава маститых ученых, то бывалые объяснили: А какая разница? Выбери мы академика-маразматика или полного сил и энергии зрелого доктора — что изменится? Это было для меня самым страшным — абсолютная отлаженность механизма при полном безразличии к результату его деятельности. Позже я имел возможность неоднократно убеждаться в том, что даже в тех случаях, когда большинство было недовольно выбором, все голосовали «за».


Рецензии
Здравствуйте, Игорь. В вашей многоплановой статье, среди великолепия мыслей отметила это: «Было бы явным противоречием думать, что воспитание масс возможно. Только личность поддается воспитанию: вне этого остается место лишь для дрессировки». Почему так, почему массу невозможно воспитать? Думаю, мы имеем дело с психологическим механизмом защиты - с отрицанием. Во первых, являющийся частью массы себя лично не причисляет к массе. На подсознательным уровне движимый чисто механическими законами, существующий и проявляющий себя вне плана рассудка и любви тяготеет к большему размножению. Такой даже не задумывается зачем ему двое, трое, четверо детей. Это глубоко скрытая мотивация выжить как виду, как человеку массы. И вот оно главное - инстинкт подчинения, что без этого инстинкта не будет человека массы. Он просто перестанет составлять конкуренцию личности. Масса в своей массе начнет уменьшаться - вымирать. И чтобы человек массы не вымер, ему необходимо отождествлять себя с человеком-личностью. То есть, на все том же подсознательном уровне, отрицать причастность к массе. Поэтому сколько бы не писалось книг о человеке из массы, сколько бы психология не пыталась достучаться до такого сознания, все бесполезно. Воля к власти - инстинкт подчинения - сильнее любого голоса разума. Только при таких условиях, в условиях подчинения, может жить и размножаться человек массы. А что «массы, движимые чисто механическими законами, существуют и проявляют себя вне плана рассудка и любви — это сниженно человеческое; они и представляют собой деградацию человеческого» волнует лишь человека поддающегося воспитанию. Но сможет ли личность развиваться без человека-массы? Как развитие может состояться без контраста?

Даная Дан   15.08.2018 00:39     Заявить о нарушении
Больное, клиническое, травмированное, злокачественное, помраченное, затуманенное, разрушительное массовое сознание — феномен, ярко проявившийся в ХХ веке с появлением тоталитарных государств, — в той или иной форме сопровождал всю человеческую историю: мракобесие, дремучесть, египтизм, византийщина, татаро-монгольщина, инквизиция, охота на ведьм, пытки, религиозные войны, борьба с инакомыслием, невежество, темнота, травля не таких как все, религиозный обскурантизм, ретроградство…
Я уже писал, что больное сознание инфекционно — это впрыскивание деградирующей элитой болезнетворных идей, поражающих не соматику, а духовное состояние социума. Больное сознание погружает массу в состояние грандиозных иллюзий и пробуждает темную стихию человеческого низа. Переходя в злокачественные формы, больное сознание способно разрушить страну и народ, то есть привести к брейкдауну по Арнольду Тойнби.
Чем оно опасно? Поскольку сознание творит бытие, больное сознание творит больную жизнь, ведет к моральной деградации: множит злобу, ненависть, зависть, агрессию, фанатизм, насилие, достает из людей всю мразь. Всю ненависть, всю ксенофобию, всю агрессию. Самый поганые, самые низменные, самые черные черты человеческой природы, делает классом гегемоном агрессивных и аморальных гопников.
В американском бестселлере Джо Диспензы «Сила подсознания» описаны безграничные возможности человеческого сознания как по его перепрограммированию с помощью научно обоснованных нейрофизиологических методик, так и по изменению жизни личности под влиянием сознания. Плацебо — лишь простейший пример влияния нашего духа на нашу соматику, в предельных же случаях сознание может творить настоящие чудеса, исцелять тяжкие хвори и радикально менять нашу жизнь, поднимать ее на качественно новый уровень. Но сила сознания исключительно персональна, тогда как его бессилие носит массовый характер, и оттого общество с больным сознание почти неизлечимо… Оно склонно воплощать в уродливую реальность бессмысленные катастрофические проекты типа «Котлована» и «Чевенгура», идти на поводу полубезумных вождей и воплощать в жизнь их шизофренические проекты.
Если отличительной чертой личности является отказ следовать социальным стандартам и стереотипам массового общества, то эвримену свойственны конформизм, единообразие и «чувство локтя». По словам Гюстава Лебона, человек массы симпатизирует тем, кто похож на него, и не любит тех, кто не похож; с точки зрения психологии масс, любое различие между людьми, но прежде всего в верованиях и убеждениях, вызывает даже не антипатию, а ненависть. И чаще всего побуждает к столкновениям и вражде. Потому-то массовое общество порождает столько злобы и насилия.
При этом собственные ненависть, зависть, страх и злоба приписываются «чужакам» или вездесущим «врагам». В.Райх иллюстрирует это на примерах работы фашистской пропаганды в Германии 30-х годов. В то время немецкая партийно-правительственная пресса из номера в номер печатала совершенно лживые описания преступлений, якобы совершаемых евреями — убийств, сексуальных извращений, садизма. Советская пресса тех же времен — еще один образчик механизма проекции мышления масс. Только здесь в качестве внешней угрозы фигурировали не «инородцы», а «враги народа».
Г.Лебон пришел к выводу, что больное сознание нуждается в объекте ненависти, «козле отпущения», а также в объекте преклонения, причем ту и другую потребность масс ловко эксплуатируют всевозможные политические проходимцы. Еще одним результатом больного сознания является некритичность, неспособность масс рассуждать, которая ведет к тому, что толпа не замечает противоречий в идеях, которые она впитывает в виде примитивных схем или клише, — словом, в виде простых ответов на сложные вопросы. В качестве примера такой некритичности восприятия больного сознания Г.Лебон приводит лозунг Великой французской революции «Свобода, равенство, братство», где заявлены три принципа, несовместимые друг с другом. Свобода противоречит равенству, а идея братства несовместима с ненавистью и насилием, которые свойственны всякой социальной революции.
Алогичность сознания масс вызывает нелогичность ее поведения. Сегодня она может разрушать устоявшиеся порядки, законы, государственные учреждения, политические режимы, а уже назавтра вновь восстанавливать разрушенное. Свергая одного тирана, массы приводят к власти другого, еще более жестокого, деспотичного и кровавого. Восхваление, восторженное поклонение герою или пророку, как правило, в конечном итоге оборачивается хулой и проклятиями в его адрес.

Игорь Гарин   15.08.2018 09:59   Заявить о нарушении
Спасибо за такой объемный ответ. И все же, я думаю, что без массы личность не может развиваться. У личности есть выбор - не подражание, а именно выбор. Выбор в развитии качеств, выбор собственной судьбы. Эволюция биологических видов основана на концепции «выживания наиболее приспособленных». Но какой фактор выживания будет действовать в эпоху компьютеризованной индустрии, основанной на трансфере информации? Правильно, начнется полномасштабная эволюция разума. И такая эволюция будет оказывать предпочтение особям с сильно развитым интеллектом. Понятно, что человек с массовым сознанием не сможет стать конкурентоспособным. Численность людей с сознанием массы значительно уменьшится. Но это будет потом. Сейчас же личности все еще приходится бороться за выживание. И как ему численно выжить? Выбирать. Выбирать жизнь не алкоголика, не наркома, не быть похожим на соседа, который живет по принципу "после меня хоть потоп". Именно алогичность сознания масс с нелогичностью поведения помогает логичному сознанию подниматься все выше и выше над толпой.

Даная Дан   15.08.2018 23:03   Заявить о нарушении
На это произведение написано 6 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.