Бабушка

– У бабушки нашли рак желудка. Стадия поздняя, метастазы. Ну, сама понимаешь.
Мама сообщила мне эту новость вроде бы и с сочувствием, но как-то бесцветно.
Бабушка, мать отца, не была частым гостем в микровселенной нашей семьи, в которой вращались в основном мамины родственники. Такая дальняя бабушка, которая не печёт пирожков, но вроде бы радуется тебе при встрече.
Дальняя, из соседнего двора одного и того же города. Я видела её несколько раз в год в детстве и не чаще одного в старших классах школы. Она обижалась, что мы не приходим и не зовём её к себе, когда приходили – всплескивала руками и говорила, что не готова к гостям, когда звали – уклонялась, сетуя то на занятость, то на здоровье.
С того момента, как мама сообщила о её болезни, пространство-время сжалось гармошкой. Память скомкала все эти больницы, лекарства, признания, и выбросила прочь подробности, заменив их безучастным режимом ожидания.
На другом конце сжатого пространства была смерть. Морг – убогое одноэтажное здание из кирпича тошнотно-рыжего цвета, просторный зал, пол в бело-зелёную клетку, потасканный, в выбоинах и грязи. И запах. Он был плотный, осязаемый, он свалялся комками и вдавил в пол все лёгкие и радостные проявления, вообще возможные в этой жизни. Запах смерти, нелепо придушенный ароматами бальзамирования, приковывал сознание к этому грязному клетчатому полу, и нельзя было пошевелиться. Отпевание проходило там же. Раздали свечи и листочки газет, чтобы воск не заливал руки. Вскоре на полу валялся ещё один запах – ладана. Я не узнавала женщину в открытом гробу. Мой пригвождённый к полу рассудок задавался вопросом, почему нас уже пустили в помещение, если ещё не закончили с предыдущим «клиентом». Мы же сейчас будем мешаться? Я вглядывалась в лица в зале. Несколько знакомых, несколько размытых. Разношёрстная толпа, но в каждом углу по более-менее привычному силуэту. Запоздалая мысль: «Эта женщина в гробу и есть бабушка». Я помнила её округлой и тучной, с пушистыми, как клоунский парик, волосами, выкрашенными в неестественный рыжий. Из пухлых щёк торчал заострённый нос крючком, под глазами были вечные мешки, сами же глаза постоянно слезились. Она всегда утирала их платком, отчего казалась мне в детстве самым грустным на земле человеком.
В гробу лежала тощая женщина с сильно выдающимся вперёд носом, волосы были скрыты под платком. Странно, но выглядела она гораздо моложе, чем я её помнила, и моложе, чем она должна была быть. Помню, как только вошла в морг и не признала покойную, подумала: «Как жаль, что человек так рано ушёл из жизни». И правда. Как жаль.
После отпевания стали прощаться. Немногочисленная родня выстроилась в очередь: подходили, целовали в лоб. Я стояла в стороне, глядя на этот ритуал в полном оцепенении. Я не хотела касаться губами мёртвого тела, не хотела этого так отчаянно, что не могла пошевелиться. Вдруг моя свеча догорела, струйка расплавленного воска пролилась мне на руку и стекла на пол, оставшись там, видимо, навечно. Краткий миг боли вывел меня из ступора.
Не пытаясь дать оценку происходящему, я быстрым шагом вышла из морга, не оборачиваясь, желая лишь оказаться на свежем воздухе и вытоптать снаружи запах, прилипший к подошвам ботинок.
Козырёк, ранняя весна с её едва набухшими почками, сигарета. Накрыло после третьей затяжки: слёзы градом покатились по щекам. Хотелось навзрыд, но останавливало непонимание. Зачем эти слёзы? Нутро не разодрано горем, утрата не царапает сердце. Всё в порядке, если подумать. Я тёрла глаза и хлюпала носом, пытаясь унять эту иррациональную протечку. Подошла мама, положила руку на плечо. Внутри меня возмущённо полыхнуло – не надо меня успокаивать! Я спокойна, ведь ничего не случилось. Отчего-то было стыдно за слёзы, и пришлось наврать, что сильно разболелась голова от запахов и духоты, поэтому можно мне не возвращаться и подождать всех тут? Конечно, можно.
Потом кладбище – солнце и остатки талого снега, вязкие лужи, могила из песка, непонятная мне тогда кутья. Рис со сладким изюмом? Это отвратительно. Какая-то женщина с фиолетовыми волосами вручила мне блин с мёдом: пришлось затолкать его в рот целиком, чтобы не обляпаться липкой субстанцией. Я стояла над свежей могилой бабушки с полным ртом резинового, сладкого блина, и ситуация крамольно подговаривала меня выкинуть какую-нибудь дурь. Воспитание не позволило. Изнутри щекотал смех, такой же припадочный, как слёзы у морга. Пришлось сдержаться. Первые в моей жизни поминки оказались ещё более нелепыми, чем кутья. Застолье «обыкновенное» – с вином и водкой, прибаутками и всеобщим ожиданием, когда же, наконец, принесут горячее. Больше трёх за столом с едой и выпивкой не могут горевать. Женщина с фиолетовыми волосами внезапно оказалась сестрой покойной. Разместилась напротив, выведала историю моей короткой жизни, и, одобрительно кивнув, стала сватать дальнему родственнику, «золотому парню». Парень сидел по правую руку от неё, смущённо уставившись в тарелку, и противно шкрябал по ней вилкой. И второй раз за день – скорее, на улицу. Простор, сигарета. На этот раз без слёз.
Старая бабушкина квартира, видавшая прелести ремонта лишь раз в жизни, в шестидесятые, сразу швырнула мне в лицо клочки воспоминаний. Они были скудные, блёклые, и выплывали лишь на секунды, сразу же оседая на дно памяти. Запах, странная помесь лекарств, жутких духов, пыли и застарелого печенья, тронул ноздри, но скоро я перестала его замечать. Я увидела знакомую мебель: старый затёртый стол без скатерти, узорчатый ковёр, стулья. Стулья я помнила особо отчётливо из-за необычно выгнутой спинки и яркой, кроваво-красной обивки. Текстура шершавая, материя натянута плотно и жёстко. На них всегда было неудобно сидеть.
Книги на полках были сплошь перегорожены всякой ерундой: фарфоровой статуэткой собаки с уткой в зубах, пачками лекарств, древними рекламными брошюрами. Рисунок Симбы, который я трепетно и почти аккуратно выводила в далёком детстве. Странно, я помнила вид львёнка и то, как мне когда-то понравилось, как он вышел, но когда я успела подарить его бабушке? Я думала, что бумажка затерялась где-то среди завалов в моей комнате. Нет, здесь.
На полках стояли всего три фотографии: одна со дня свадьбы родителей, и две мои, со школы. И по моему мнению, это были два самых неудачных моих снимка, я их ненавидела. На одном я восседала на стуле в тёмно-бордовом костюме средневековой барышни, с вопиюще нелепой шляпой и выражением лица, открыто говорящем о моём отношении к процессу. На втором же я натянуто улыбалась в попытке мимикрировать со всеобщей радостью – выпускной в 9 классе. В ту пору моя мама решила, что настало время для экспериментов, и случайно окрасила мои волосы в жёлтый блонд. Мои густые, тёмно-русые волосы в жуткий, отдающий неспелой морковкой, блонд. Это навсегда осталось в школьном альбоме.
Мой любимый рисунок и две самых отвратительных фотографии. Единомоментное притяжение и отторжение, приправленное скудной ностальгией.
Книжные полки были уставлены знакомыми сериями томов, от Н. Гоголя до Дж. Лондона, М. Шолохова, неразлучной связки Маркса и Энгельса, серого многотомника «Жизнь замечательных людей». У нас дома стояли точно такие же. И вдруг с одной из полок на меня с хитрецой поглядело имя Карлоса Кастанеды. Что бы ему делать в этой потерянной во времени и пропахшей страной Советов квартирке? Кастанеда. А ведь мне тогда было семнадцать. Казалось, всё, что я знаю о мире – это Кастанеда, прочие способы познания феномена жизни были мне недоступны.
Рядом с «Учением дона Хуана» нашлись Эрих Фромм и Фридрих Ницше. Неужели она всё это читала? Эта женщина, дарившая внучке неуместные подарки вроде панталон на размер бегемота, интересовалась такой литературой?
Изумление на время отодвинуло ностальгическую скорбь, повисшую в воздухе. Такая тягучая масса неизменно заполняет собой пространство, стоит лишь начать разбирать пожитки умершего родственника.
Большинство вещей пошло на выброс. Мы мешками выносили просроченные лекарства, таблетки и ампулы, от гомеопатии до феназепама. Пузырьки, растрёпанные временем записные книжки, старые простыни. Нашлись даже облупившиеся новогодние игрушки – и брать их в руки оказалось всё равно, что держать хилое тельце мёртвой птицы. Хлам, овивший быт бабушки, выкачал жизнь из квартиры, вместе с пространством отняв какую-то очень важную искру.
Антресоль – отдельная вселенная всякой советской квартиры – открыла ещё больше безликих накоплений. Хотя в самом дальнем углу, в мятом пакете с броской рекламой, обнаружилась кипа ветхих, полуразвалившихся журналов образца 1895 года. «Живописное обозрение» – гласили буквы старого алфавита. Литературный вестник с публикациями неизвестных мне авторов. От жёлто-серых страниц веяло стариной и особым теплом из категории тех, что уже покинули наш мир и никогда не вернутся.
За ярким пакетом лежал ещё один, чёрный, гладкий и почти новый. Внутри – несколько тетрадей разной толщины и цвета, все до последнего листа исписаны отрывистыми бессвязными мыслями. Строчки были разорваны какими-то символами, похожими на буквы из санскрита. Почерк явно бабушкин.
Мы втроём, я и родители, склонились над записями. С каждой страницей росло коллективное недоумение, как нечто подобное могло явиться на свет у, казалось бы, знакомого человека. Но отец отчего-то быстро свернул семейные чтения, словно смутившись того, что стал нарушителем покоя. Долгую жизнь он прожил с этой женщиной, его матерью, и сейчас, обнаружив записи, не желал в них окунаться. «Интимно-духовная интервенция», – сказал он тогда, собрал тетрадки в пакет и продолжил разбирать шкафы.
А вот у меня не возникало таких ощущений.
Той же ночью я закрылась в своей комнате с тетрадями, стала листать в белом свете настольной лампы. Привычная обстановка дала мне уверенность, которой я была лишена в бабушкиной квартире.
Большинство записей было датировано, отрывистые конспекты об устройстве мира велись с 1995 по 2000 годы. Порой глаза уставали от страниц несуразицы, что-то про жизнестроителей истинных опытов, династию Габсбургов, невозможность конца света и Кали-югу. Мысли плясали от строчки к строчке, и не было понятно, к чему всё ведёт. Иной раз я задерживала внимание на отдельных предложениях, ни с чем не связанных, просто повисших в какой-то части тетрадного листа, как особая игрушка на ёлке.
«Вечность – отрезок вселенной, в котором время идёт с одинаковой скоростью».
«Хор – гармоничный мир».
«Враг – это перевёрнутое "Я"».
«Прошлое – то, чего скоро не будет, скоро, но не сейчас, пока есть кому его назвать».
«Будующее......»
Стоп. Взгляд споткнулся, вернулся к началу слова, и споткнулся вновь.
БудуЮщее. Будующее. Она была грамотна, верно расставляла все знаки препинания, не делала ошибок в орфографии. Описка? Нет. Я быстро пробежалась по всем записям – именно так, из раза в раз эта упрямая буква «ю» вклинивалась в слово, уродуя и искажая его. Я разозлилась то ли на бабушку, то ли на букву. Или на них обеих. Это слово было написано неправильно, но продолжало существовать вне зависимости от моего мнения. Будущее было неправильным.
«Человек – индивидуум лишь тогда, когда решает задачи, поставленные перед ним жизнью».
«Дурак учится сверху вниз, умный – снизу вверх».
В какой-то момент абстрактные размышления прервались, и на тетрадный лист ворвались возмутительно личные мысли о дедушке, её бывшем муже. Он был законченным пьяницей, мучился циррозом, и ни в коем случае не собирался умирать здоровым. «Это кармическое. Помощь моя ему не нужна, хоть я и могу помочь».
Шквал обезличенных мыслей, и тут вдруг что-то живое, дышащее. Запоздало показалось, что это вовсе не моё дело, и пытаться судить – занятие не из лучших. Тем более, как я уже успела прочитать, «Судья – "сравнивающий с идеалом"». У меня не было под рукой нужного идеала для сравнения.
В последней, самой тонкой тетради, почерк сильно изменился. Ровные, крупные, немного квадратные буквы измельчали, ощетинились острыми углами и приобрели сильный наклон. Тетрадь стала напоминать записную книжку, куда спешно заносились случайные мысли, незавершённые, готовые скорее окончиться вопросительным знаком, чем точкой. Спустя несколько страниц стало ясно, что изменилось.
«Рак – взбесившиеся клетки. Тело долго не видит опасность, но то, что должно быть медленным, набирает скорость выше скорости света, выше скорости мысли».
Она узнала о своей болезни многим раньше, чем рассказала нам.
Записи ничем не заканчивались, они просто обрывались, равно как и начинались из ниоткуда.
Предрассветный час застал меня, смотрящую прямо перед собой, в пятне света от настольной лампы. Перед кипой старых тетрадей, от которых пахло пылью и бабушкиной квартирой.
Какой путь преодолевает человек, о котором не рассказывает ни единой душе?
Какую борьбу ведёт тот, кто может быть с нами двадцать, сорок лет, хотя бы всю жизнь, и об этой борьбе мы узнаём лишь тогда, когда он в ней проигрывает?
Впервые меня посетило чувство утраты.
Плакать не хотелось. Все иррациональные, как мне тогда казалось, слёзы, вышли ещё у здания морга.
Это не было утратой человека, но потерей какой-то искры, клочка элемента созидания. Жизнестроителя истинного опыта.
Я до сих пор не понимаю, что это означает, но звучит так, будто стоит запоминания.
Тетради эти до сих пор у меня, но я ни разу их больше не открывала. Мне думается, что к такому стоит прикоснуться лишь единожды, и если что-то осталось непонятым после, пусть остаётся таким и впредь.
«Люди – мы живём по-людски. Кошки живут по-кошачьи».


Рецензии
Каждая жизнь имеет свои тайны-уходя уносит их с собой.Жаль-зная их хоть толику может были-бы умнее?

Вера Бакова   01.08.2020 23:35     Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.