История одной защиты

      
      Олег сидел в конференц-зале, в котором проводилась защита докторской диссертации, и внимательно слушал речь докладчика. И не только слушал. В число членов научного совета он не входил – должность младшего научного сотрудника, три сданных экзамена кандидатского минимума и допуск к материалам с грифом секретности не давали ему права даже на то, чтобы присутствовать здесь в качестве приглашённого. Выполнял он здесь совсем иную, нежели члены совета, но далеко не маловажную роль. Он всего лишь вёл протокол заседания диссертационного совета и манипулировал клавишами магнитофона для записи речи всех, выступающих здесь, в том числе членов совета и оппонентов. Высшая аттестационная комиссия советам хоть и доверяла, но выборочным контролем их работы не пренебрегала.

      Защищался его коллега по отделу Салажов. На этапе оглашения информационной справки о соискателе Олегу на ум вдруг пришла ассоциация по поводу услышанного, и она неожиданно, сама по себе, приняла форму рифмованной строфы. Он поспешил зафиксировать её на бумаге, чтобы не запамятовать. Поскольку все записи велись на учтенных листах с грифом секретности – тема работы относилась к сугубо закрытой тематике, – выбора у него не было. Через несколько секунд на первом листе, сразу же после названия работы и количества присутствующих на защите, значилось:

      Немного лет тому назад
      Там, где, сливаяся, шумят,
      Обнявшись будто две сестры
      Струи Фонтанки и Невы
      Был институт.
      Здесь свой извилистый маршрут
      Не по дороге мостовой
      В науке начал наш герой.

      Речь шла о корабелке – о ней упоминалось в справке. Кондратьев, как и Салажов, тоже в своё время закончил кораблестроительный институт, причём по той же специальности, что и Владимир Игнатьевич.
 
      А тема то лермонтовская – подумал Олег, глядя на свою запись. И это было вполне объяснимым. Как утверждают психологи, на подсознательном уровне часто проявляется то, что заложено в далёком прошлом, и актуализируется оно, на первый взгляд, совершенно беспричинно. Ещё будучи ребёнком, он хорошо усвоил этот первоисточник. Его отец увлекался поэзией и, гуляя с малышом, часто декламировал ему отрывки из «Мцыри». Старший Кондратьев знал наизусть эту поэму, в которой упоминались его любимые кавказские горы и самобытные, свободолюбивые нравы обитателей тамошних мест. В предгорьях Кавказа он родился и провёл свои молодые годы, и мятежный дух пленника чем-то был ему близок и задевал какие-то тайные струны его души.

      Между тем председатель предоставил слово диссертанту. Как и следовало ожидать, его доклад изобиловал сложными, редко встречающимися в повседневной жизни терминами и оборотами речи. Громоздкие математические формулы, призванные вселить уважение у компетентных и вселить трепет у непосвящённых, теснились на плакатах. Судя по тому, что большинство одобрительно кивало головами, в зале были исключительно компетентные. Чувство лёгкой оторопи с примесью гордости за старшего коллегу – знай наших, – овладевшее Олегом при созерцании этих плакатов, начиная с какого-то момента, стало заметно притупляться. Видимо, сказывалась защитная реакция нервной системы младшего научного сотрудника. Его внимание постепенно стало переключаться на какие-то второстепенные детали, не имеющие непосредственного отношения к диссертации: на реплики выступающих, на манеру их речи, на выражение их лиц, мимику и жесты. Вместе с этим в его памяти невольно стали оживать обрывочные воспоминания о каких-то моментах и события, которые предшествовали его появлению Владимира Игнатьевича на этой трибуне, и свидетелем которых в силу разных обстоятельств ему довелось побывать.
 
      Это, впрочем, не мешало ему делать пометки на бумаге и нажимать на кнопки магнитного регистратора. Параллельно с этим он пытался немного развлечь себя поиском новых рифмованных находок, навеянных происходящим. Первые две строфы одиноко красовались на первом листе и взывали о продолжении. Но дальше со стихами как-то не клеилось. Может, недоставало забавных аллегорий и аллюзий, а, может, выступающие говорили слишком казённо и сухо. Лучше всего в этой ситуации, подумал он, было бы уйти от лермонтовкой романтики и позаимствовать что-нибудь у «нашего всё» – чего там только нет. Так он и сделал, и тут же был вознаграждён новыми строчками.

      Не ошибусь, предположив,
      Как руки на груди сложив,
      На берегу пустынных волн
      Стоял он дум тяжёлых полн.

      Да, классикам всё прощается. А ну-ка, попробуй, посокращай, покаверкай слова – тебя тут же в угол. А тут «полн» вместо «полон», и никаких к тебе претензий со стороны критиков. И если бы, паче чаяния, он вместо этого «волн» в «волон» превратил, то ему бы и это с рук сошло. Дальше пошло легче.


      «Доколь, игривая волна,
      Дерзка ты будешь и вольна?
      Тебя нам надо обуздать
      Или такой тебя создать,
      Чтоб, от беды храня суда,
      Тебя гонять туда-сюда!»
 
      Решив так, молвил Салажов,
      Цитируя царя прадедов,
      «Здесь будет метод заложён
      Назло надменному соседу».

      Ну вот и здесь вольности – «заложён», и ничего, всё в порядке.
Его шальные, крамольные для беззаветно преданного ценителя классика мысли прервал голос из зала.

      – Коллеги, разрешите поделиться с вами одним жизненным наблюдением.
Профессор Крылов, начальник отдела гидродинамики и ходкости, попросил слово. Шли прения по докладу.
      – Владимир Игнатьевич, поясняя свой метод, затронул такое явление как солитон – одиночную волну. Мне однажды пришлось столкнуться с этим феноменом в совершенно неожиданном месте.

      Народ в зале притих. Все уже несколько утомились обсуждать корректность предложенной математической модели, рассматривать сложные формулы на плакатах и упражняться в наукообразных оборотах речи.
      – Рос я в деревне, на Волге. Мимо нас ходили пароходики, чапали себе потихонечку. Так вот, сижу я как-то на круче, мечтаю о высоком. Подо мной детишки на мостках, рыбу ловят. И тут катерок идёт по реке, невзрачный такой, но довольно шустрый. Ну, волна от него идет небольшая, усами расходится – эка невидаль. Но на подходе к берегу, у отмели, эта волна вдруг превращается в нечто, похожее на цунами, и буквально сметает ребятишек с мостков. Просто выбрасывает с их со своими удочками и уловом на берег. Слава богу, обошлось без жертв, но я тогда был поражён этим фактом. Чудовищная, надо заметить, сила, рождённая незначительным объектом. Вот бы найти этому лучшее применение – подумалось тогда мне. И наш соискатель один из вариантов такого применения прекрасно нам продемонстрировал, предложив свой метод. А что касается меня, то я, может быть, через это и в гидродинамику то пришёл.

Салажов обстоятельно прокомментировал природу упомянутого Крыловым явления, для убедительности написав несколько формул на доске и пояснив их физический смысл. Олег, в сою очередь, быстро сделал очередную запись на новом листе.

      Крылов. Басня «Волна». Мораль

      Эта грозная волна
      Всё сметает на пути,
      Вот волну бы эту нам
      На Америку пустить!

      Соединённые Штаты, как и Англия, традиционно числились у флотского люда одними из первых в списке потенциальных противников, и никакое потепление международных отношений их состояние умов не меняло. И история последних столетий красноречиво свидетельствовала в пользу такого отношения к ним. В институте противостояние с американцами и отношение к ним как-то особо не обсуждалось, но царящие на флоте настроения в отношении традиционного супостата ему были хорошо известны. Он вспомнил, как этим летом его отправили в командировку на север, в места, где он ещё лейтенантом проходил службу на подводных лодках. Поводом к этому послужили участившиеся и, на первый взгляд, необъяснимые случаи возвращения с боевой службы так называемых «крашенных» подводных лодок. Крашенными оказывались и лодки, патрулирующие в Баренцевом, казалось бы, нашем внутреннем море.

       Событие вызвало своего рода переполох в среде командования флотом и посеяло смуту среди самих подводников. Это и понятно: одно из главных качеств подводных лодок – скрытность – на поверку оказалось мнимым. Выходило так, что лодки отслеживались силами противолодочной обороны, и для демонстрации этого факта в момент их подвсплытия на перископную глубину подлетавший натовский «Орион» сбрасывал над лодкой контейнер с «красителем». Возвращаясь в базу, подводники обнаруживали на корпусе следы белёсого «орионьего» помёта. О каком благодушии в их отношении могла вестись речь? Коварные америкосы, везде лезут, свой нос суют, всем всё навязывают, скоро в наших базах пастись начнут.

Вернувшись их командировки, Олег привез тогда несколько срезов лодочного покрытия со следами красителя, и они вместе с химиками в течение нескольких дней изучали оптические характеристики пятен и изучали их состав. При подведении итогов работы отдела в конце недели Воронков сообщил, что вопрос с пятнами успешно закрыт, во всяком случае, по нашей части. Вслед за этим, как помнит Олег, неожиданно всплыла тема незаконченной диссертации Салажова. Неожиданно для Кондратьева.

     – Владимир Игнатьевич, когда вы представите докторскую к защите? – В голосе начальника прозвучало раздражение. – Мы уже лет пять назад завершили эту тему. Уже и тральщик построен, и испытания проведены, и результат налицо, а кирпича всё нет. А нужно то всего лишь оформить работу надлежащим образом.
      Кирпичом называлась сброшюрованная, готовая к защите диссертация. Как выяснилось, накануне Воронков участвовал в совещании у руководства, на котором обсуждался план работы диссертационного совета института и заслушивались начальники отделов о ходе выращивания дипломированных специалистов. В его отделе вот уже несколько лет как никто не защищался, хотя и числился в плане. Это и вызвало раздражение начальника.
 
      Салажов сидел за столом, теребил в руках ручку и молча выслушивал, казалось бы, справедливые упрёки в свой адрес.
      – С вашей щепетильностью мы ещё пять лет будем ждать. В общем, так. Я освобождаю вас от всей текучки, но, чтобы в ближайшие полгода работа была представлена в специализированный совет.

      В словах начальника присутствовала доля истины. Салажов скрупулёзно относился ко всему, с чем ему приходилось иметь дело. Природная интеллигентность, требовательность к себе и ко всему, что он оценивал в своих расчётах, что излагал в тетради или печатал в отчёте, не говоря уже о том, что выходило за пределы организации с указанием его имени, как исполнителя, всегда отличали его. А тревожила его в том вопросе, за который распекал его начальник, одна, казалось бы, незначительная деталь. Незначительная для многих, знакомых с сутью вопроса. Но не для Салажова.
 
      Загвоздка заключалась в том, что являющийся ядром математической модели интеграл, на его взгляд, был оценён довольно грубо, и его расчёт требовал более корректного подхода. Подынтегральная функция, как выражаются математики, имела особенность в некоторой точке. Строгая оценка поведения этой функции в окрестностях этой точки пока не очень давалась ему. А без этого и спектральный анализ волнового следа тральщика хромал. Как следствие, выносимый на защиту метод выглядел, по взгляду автора, несколько ущербно, несмотря на блестящее подтвержденные испытаниями результаты расчетов по приближённой модели.

      Воспоминания Олега прервало объявление о перерыв. Выступления прекратились, и пища для ума закончилась. Решив, что ему незачем ограничивать себя выискиванием забавных ассоциаций в словах выступающих, он обратился к воспоминаниям.

      Он исключительно добротно
      Куёт свой метод, не спеша.
      Не терпит фальшь его душа
      Ни амплитудно, ни частотно.

      Как странно устроена память. Вроде бы ничего особенного не происходило, но она чётко запечатлела события этого дня и нескольких последующих недель.

      Когда Воронков покинул комнату, Салажов достал из стола своего любимца – программируемый калькулятор Cassio. Нельзя сказать, чтобы он как-то не доверял большой электронно-вычислительной машине – в институте существовало целое управление, занимающееся обслуживанием этого монстра и говорящее с ним на загадочном языке Fortran. Но сама процедура написания и отладки программы, таскания взад-вперёд пакетов с перфокартами, мучительное ожидание своей очереди, когда запускалась его программа и выдавала результат расчётов на длинном рулоне бумаге, который нужно было тщательно проанализировать и выявить перфокарту, ответственную за ошибку и требующую корректуры – всё это было для настолько не по душе ему, что он готов был рассчитывать всё сам, в столбик или на логарифмической линейке.

      Надёжный, проверенный десятилетиями инструмент не зацикливался при неправильном действии и не выдавал в качестве результата число в умопомрачительной степени при случайной попытке деления чего-либо на ноль. Но такой расчет потребовал бы несколько лет. И когда в институт поступило несколько портативных программируемых вычислительных устройств, Салажов буквально воспрянул духом. Добившись права персонального обладания им – а для этого потребовалось убедить руководство в необходимости передачи этого чуда японской электроники в безраздельное использование одним сотрудником – он быстро освоил его и засиживался вечерами на работе, набирая замысловатые алгоритмы на кнопочной клавиатуре и записывая высветившийся на табло результат.

      Довольно щуплого телосложения, внешне Салажов чем-то напоминал питона Каа из популярного мультфильма о Маугли. Ощущение этой схожести ещё более усиливалось, когда Владимир Игнатьевич, улыбаясь кончиками губ, пояснял причину возникновения внутренних волн в океане или подсказывал фамилию того или иного исторического персонажа, помогая сослуживцу разгадывать кроссворд в минуты досуга. История, как и чтение книг, была его хобби, а мудрость и широкие познания различных сферах науки и культуры вызывали уважение у окружающих. В случае затруднения они всегда обращались к нему за советом по любому вопросу, зная, что найдут ту него глубокий, исчерпывающий ответ. В помощи он никому не отказывал и делал это с удовольствием.

      Буквально накануне Салажову, наконец то, удалось отладить маленькую программу на своём Cassio, с помощью которой ему удалось-таки обмануть подынтегральную функцию в предательской точке и довольно корректно рассчитать спектральные составляющие поверхностного волнения.
Олег никак не мог пройти мимо этого события, не отметив его в казённых записях. На листке появилось ещё одно четверостишье.

      Берёт он смело интеграл
      И вот – о чудо – грозный вал,
      Покорный силе интеллекта,
      Смиренно укрощён по спектру.

      Гармонический анализ колебаний, бегущая волна синуса – в этих математических терминах одновременно слышалась суровая морская романтика. И то, и другое было и хорошо знакомо Салажову, и если романтика порой овладевала его чувствами, то математическим аппаратом безраздельно владел уже он, причём практически в совершенстве.

      Закончив строку, Олег вернулся к перелистыванию станиц памяти.

      Любовно пройдясь по кнопкам своего электронного помощника, Салажов повернулся к Валере Иволгину.
      – Валерочка, не переживай, текучка тебя не сильно заест. Скоро я вернусь в строй.
      Валера сравнительно недавно появился в их отделе. По выпуску из корабелки он недолго проработал по месту обязательного распределения и перевёлся в институт по протекции отца, начальника отдела управления автоматизированного проектирования, обслуживающего ЭВМ. Обязательность трёхгодичной отсидки по месту первичного трудоустройства легко могла преодолеваться кадровикам правильно составленным запросом – без этого специалиста предприятию оборонки ну просто никак не справиться с ответственным госзаказом. Подобный запрос и был направлен по нужному адресу, и результат не заставил себя долго ждать. Гидродинамик Иволгин прибыл в институт и был определён в группу к Салажову.
 
      Валера быстро освоился с нехитрыми обязанностями научного сотрудника и спецификой трудового распорядка этой псевдо-военной организации, благо отец его был военным моряком. Он успевал к обеду раскидать все «входящие», после него, пробежав глазами статью или поработав над отчётом по НИР по своей тематике, слегка побороздить ниву с порослью хлеба научного. А в обеденный перерыв смотаться в город за хлебом насущным. Потому как на его плечах лежала обязанность домашнего снабженца, хотя из всего арсенала дневных дел она была наименее обременительной для его. Олегу довольно редко встречалась в мужчинах та страсть, с которой они предавались посещению магазинов или торговых точек. Валера был просто эталоном в этом. Удовольствие от выгодного приобретения, рачительного использования выделенного на день финансового ресурса, удачного отыскания нового места, где достигалось полное оснащение за одно посещение или присутствовал редкий, необычный товар, с лихвой перекрывало любую служебную неприятность. Оно наполняло смыслом каждый прожитый Иволгиным день, принося ему истинное удовлетворение, как заядлого рыбака к вечеру радовал вид наполненного уловом ведёрка.

      Валера, уже успев непроизвольно похлопать глазами, как это случалось с ним в случае возникновения непредвиденных, расстраивающих его планы обстоятельств, расправил плечи.
      – Владимир Игнатьевич, да вы особенно не торопитесь. Лишний «входящий» меня никогда не обременит.

      Сегодня Валере достался продуктовый набор с полу-копчёной колбасой и банкой растворимого бразильского кофе. Нагрузочный к дефицитам пакет гречки и упаковка сахара-рафинада и вовсе делали излишним его обязательную обеденную прогулку по магазинам. Привычное благодушие, немного потревоженное внезапным решением начальника, опять вернулось к нему.

      Олег с любопытством наблюдал за переменой выражений на Валерином лице. Такое лицо не могло обманывать. На нём всё прекрасно читалось. То, что Валера надёжный товарищ и партнёр по работе, он не сомневался, но быть рабом своего слова и хранить при этом мину благодушия и удовлетворённости от сознания приносимой жертвы удаётся не каждому. Олег зал это по себе. Сколько раз корил он себя за данное вгорячах обещание, цена выполнения которого пророй становилась не совсем неоправданной. Но давши слово – держись. И он вынужденно держался. Ему казалось, что это было проще, чем крепиться, не давши это слово. «Крепиться» почему-то всегда ассоциировалось в его сознании с какой-то горькой утратой.

      Через неделю интенсивной борьбы с интегралом Салажов почувствовал, что ему необходим перерыв. Работа продвигалась в неплохом темпе и давала определённые результаты. Воронков, как тонкий психолог, сделал правильный ход, перенеся бремя работы с текучкой на подчинённого Салажова, Иволгина. Быть кому-то обязанным даже в мелочах он страшно не любил. И даже когда он вынужденно перехватывал трёшку у сослуживца, чувствовал себя не в своей тарелке до тех пор, пока не возвращал долг.
 
      Салажов стал регулярно засиживаться по вечерам, и его фамилия не исчезала из списков сотрудников, подаваемых ежедневно в секретную часть. Для сведения, что чемодан будет сдан дежурному по части.

      Через месяц все расчеты были завершены. Какое–то время ушло на оформление работы и составление автореферата. Салажов сбавил темп и перешел на нормальный режим работы.
      – А что, Салажов у нас заболел? – спросил как-то утром начальник управления у Воронкова, не увидев его фамилии в списке.
      – Жив-здоров, решил вот взять день отпуска.

      Накануне Владимир Игнатьевич сдал на рассылку авторефераты. Можно было сделать небольшую паузу и немного расслабиться.
      – А не съездить ли нам в лес, за грибами? Знаю прекрасные места на Карельском, – предложил он коллегам, имея в виду Карельский перешеек.
 
      Народ воспринял предложение без особого энтузиазма. С любителями природы в отделе было плоховато. Причины были разные. Галка Портнова жила за городом и считала поездку из одного конца этого загорода в совершенно противоположный пустой блажью. Лес же она предпочитала наблюдать сквозь лёгкую дрёму из окна электрички. Миша Винтов был молчуном и домоседом и всегда хронически уклонялся от коллективных мероприятий любого рода, ссылаясь на необходимость присмотра за больной матерью. Что касается Иволгина, то он был бы и рад добыть для домашних что-нибудь экзотичное и питательное, причём ценой небольших затрат, но здесь он спасовал. Валера обычно подслеповато щурился, даже всматриваясь в номера трамваев, подошедших к остановке, поэтому от метро на работу предпочитал ходить пешком. Носить очки он принципиально отказывался, полагая, что они скрадывают мужественность его лица, которой, по его мнению, ему и так недоставало. Довольно широколицый, обладатель сократовского размера головы, он чем-то напоминал Петруху из «Белого солнца пустыни», и очки это сходство только усугубляли. Они придавали ему, как он считал, довольно простоватый вид. Поэтому грибы он предпочитал искать на прилавках рынков.

На предложение Салажова откликнулся только Кондратьев. Поездку они не стали откладывать и решили отправиться завтра же, хотя была только середина недели. В будни в лесу довольно малолюдно, и шансы наполнить корзинку дарами леса, нежели в выходные. Олег подал по команде рапорт на краткосрочный отпуск, и, получив разрешение начальства, согласие, они условились о месте и времени завтрашней встречи.

      Наутро, едва рассвело, они уже переминались с ноги на ногу в ожидании первой, идущей в сторону Приозерска, электрички. Несмотря на ранний час, на платформе уже было довольно оживлённо.
      – Что-то вы, Владимир Игнатьевич, одеты легко, – заметил Олег. На Салажове была простая ветровка без признаков утеплителя, под ней просматривалась клетчатая ситцевая рубашка.
      –  У меня закалка давнишняя, еще с корабелки. Помнится, в институт я поступил в конце сороковых. Время было голодное, и был я тогда совсем доходягой – кожа да кости.
 
      Электричка всё никак не появлялась. Салажов закурил и продолжил.
      – В общежитии койки делили по жребию, и мне досталось место у самого окна. Я было обрадовался – белые ночи еще не совсем прошли, и можно было допоздна зачитываться, лёжа в кровати. Но вот с наступлением зимы я приуныл. Из этого окна так сифонило – мать честная, никакого спасенья! А к весне мои приятели заметили, что у меня спина шерстью стала обрастать.
 
      Владимир Игнатьевич усмехнулся, увидев недоумение на лице Олега. Тот и вправду не мог понять, шутил ли он или говорил всерьёз. Явных следов растительности на открытых участках тела у Салажова не просматривалось, но, несмотря на утреннюю свежесть, тот не ёжился и чувствовал он себя вполне комфортно. Видно, и впрямь шерсть на спине.

      Тут подошёл состав, они зашли в вагон и они заняли места у окошка.
Лес оказался на редкость унылым и пустым по части грибов. Сухая, бездождливая осень удерживала грибницы в состоянии спячки.  Побродив несколько часов по заповедным местам и потратив немало сил, товарищи смогли лишь только слегка прикрыть донышки своих корзин. Уже на выходе из леса, недалеко от станции, Салажову повезло – он наткнулся на великолепный экземпляр боровика, шляпка которого едва поместилось в его небольшое лукошко, заняв чуть ли не его половину.
На обратном пути, сидя в электричке, Салажов вынул своего красавца из корзины и протянул его Олегу.

      – Покажи своему сынишке, какими чудесами иногда балует нас скудная северная природа.
Олег попытался отказаться от столь щедрого подарка, но Салажов был настойчив в своём желании.  Ведь он был инициатором этой не совсем удачной поездки.
      – Ну как, оценил сынок дары леса? – встретил вопросом Олега он на следующее утро.
      – И не только леса. Вы тоже к этому руку приложили. А гриб уникальный, порадовал малыша. – кивнул Олег. Гриб, действительно, произвел в семье фурор.
      – Кстати, Олежек, у меня к тебе просьба. Скоро моя защита – не мог бы ты вести протокол заседания совета?
 
       Все знали, что почерк у Олега был чётким и разборчивым.
       – Почту за честь, Владимир Игнатьевич, о чём разговор!

      Обещал помочь, почитал за честь, а сам чем занимаюсь – глядя на лежащие перед собой листы думал Олег. Записи чисто протокольного характера на них чередовались с зарифмованными четверостишьями с зачёркнутыми и местами исправленными строками:

      «Итоги голосования:
Всего членов совета 22. Присутствовало на заседании – 18, из них за – 17, против – 0, недействительных бюллетеней – 1.

      И вот – свершилось – наш герой
      Отбросил страхи и сомнения:
      И метод принят волновой,
      А автор принимает поздравления.»

      Члены совета подходили к Салажову и трясли ему руку. Секретарь подозвал Олега и попросил принести магнитофон и листы протокола. Олег слегка потупился и протянул ему бумаги.

     – А это что ещё такое? – с недоумением произнёс секретарь, листая протокол? – С каких это пор наш совет стал принимать работы по специальности «Поэзия и Филология»? Значит так, Кондратьев, начальству я докладывать не стану, но к завтрашнему вечеру чтобы протокол был приведен в надлежащий вид. Вот тебе магнитофон, сиди и расшифровывай. А эти листы числятся на мне, и я по твоей милости вынужден передать их в секретный отдел на уничтожение.

      Олег с грустью посмотрел на «плоды своих трудов», которые секретарь безвозвратно прятал в свою папку.

      Через месяц ВАК утвердил итоги защиты. Владимир Игнатьевич пригласил всех сотрудников отдела к себе домой отметить это событие. Незадолго до этого в стране развернулась борьба с зелёным змием, и официальное проведение банкетов на предприятиях было запрещено. Со всех стен и заборов на трудящихся смотрели плакаты, призывающие объявить пьянству бой и утверждающие, что «Трезвость – норма жизни». Наступило время безалкогольных свадеб и похорон.
 
       –  Владимир Игнатьевич, признайтесь честно, – донимал Салажова Валера Иволгин, сидя за праздничным столом. – Вот нам тут твердят, что алкоголь – яд, что пьянство – зло и порок. Но вы же себе в этом редко отказывали? – Редко, да, в общем, никогда. – А издай они этот указ лет этак двадцать назад, вы с вашим потенциалом, наверное, уже бы членкором были.
       – Это навряд ли. Я бы и доктором раньше, пожалуй, не стал бы. – Салажов улыбнулся краями губ. Валера привычно заморгал и уже с меньшим недоверием посмотрел на полную рюмку перед собой.

      В разговор вмешался Олег.
      –  Владимир Игнатьевич, а я ведь, признаюсь честно, во время вашей защиты немного пошалил. Стишки пописывал на злобу происходящего.
      – Так ты не скромничай, почитай.
      – Не уберёг я их – они на грифованных листах писались. Уничтожены… Могу лишь финал воспроизвести, он уже позже мне на ум пришёл.
      – Это любопытно.

      И свой вердикт выносит ВАК
      А с ним давно забытый Вакх
      Над нами чары простирает,
      Но норму жизни каждый знает.

      Владимир Игнатьевич улыбнулся.
      – Могу себе представить начало. Но ты не расстраивайся, Олежек. Ты же знаешь – рукописи не горят и не уничтожаются. Они к тебе ещё вернутся, вот увидишь!

      Так оно и случилось.


Рецензии
Ставлю лайк!))

Нинель Розова   15.09.2018 20:12     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.