Прогулки с лисом глава 1

   На тридцать первом году жизни Олег Рязанцев оказался в критическом положении. Интрижка, в которую он был вовлечён, смахивала на ловушку; ситуация отдавала скотным двором с примесью какой-то шаманисткой мути и день ото дня усугублялась. До тех пор он благополучно проживал в гражданском браке со своей избранницей и о прелюбодеяниях не помышлял.
 
  В отделе, возглавляемом Рязанцевым, работала носатенькая несколько малохольная брюнетка Лидия Мазаева. О сердечной её склонности к «Олежке» – так Рязанцева за глаза (а то и в глаза) именовала женская половина отдела – в офисе поговаривали, однако без огонька – тема была пресной. Дальше призывных голосовых модуляций, да взглядов с «флюидами» девица не заходила. На самого Олега эти деликатные поползновения никакого впечатления не производили. Так всё и оставалось, пока однажды на корпоративной вечеринке Лидия не оказалась соседкой Рязанцева по столу. Вопреки его опасениям обошлось без «флюидов» и модуляций – держалась вздыхательница непринуждённо. С той же непринуждённостью она завела лёгонький разговор, который, впрочем, скоро закруглила, уступая инициативу Олегу. Внимательно его выслушивала, шуткам – смеялась. Весь вечер они провели вместе и расстались друзьями.

  Через пару недель после вечеринки оба они оказались в числе приглашённых на день рождения их сослуживца. Лена, гражданская жена Рязанцева, как раз собиралась на дачу, к родителям, – куда он ездить наотрез отказывался, – поэтому Олег с лёгким сердцем отправился на сабантуйчик.
 
  День выдался неярким, но тёплым; решено было устроить пикник. Расположились в лесопарковой зоне, неподалёку от Тимирязевской. Спустя пару часов оставив компанию, Рязанцев с Лидией прогуливались по осеннему подлеску. Шли рядышком, изредка перекидываясь малозначащими фразами, не тяготясь паузами, – точно пара с давно сложившимися отношениями.
Девушка вдруг остановилась и, глянув на Олега с невнятной полуулыбкой, спросила, не хочет ли он послушать её стихи. Рязанцев с готовностью закивал. И был поначалу озадачен: вместо цветочно-кисейных переживаний о судьбе каких-нибудь «увядших гортензий», – вполне ожидаемых от засидевшейся в невестах барышни, – он услышал нечто среднее между гимнами плотской любви и некромантическими псалмами. «Раздуй же шире ноздри, впитай благоуханье тлена и фимиам любовных испражнений… – декламировала Лидия и крылья её носа, раздуваясь, белели. – Взрасти в себе зверя, взлелей свою похоть и залюби до пота ледяного, до всхрапа смертного…»

  Теперь уж не какие-то там модуляции, – хмельные, в пылу броженья соки источал голос Лидии. Голос колол Рязанцева китайскими иголочками, сначала играючи, гуляя по эпидермису, а потом проскользнул в заповедное – в позвоночный столб.

  И забыта была Елена с поморской её тонкоструганной красотой и – с так и не истаявшим за шесть лет благовернейшего сожительства ледком в глазах. Не дожидаясь окончания пикника, Рязанцев с самодеятельной поэтессой уехали к ней домой.

  В половине первого ночи Олег уходил от Лидии в смятении, с глупыми мыслями о раздвоении личности. Стихи девушки оказались не приёмом эпатажа – как он в простодушии своём полагал, – но неподдельным её самовыражением. Место скромницы с невестиными манерами заняла обуянная вожделением самка. Не было никакой прелюдии, никаких милых игр, лобзаний и прочих нежностей. Просто несколько часов остервенелого совокупления. И Рязанцев – романтический Рязанцев, для которого близость была, прежде всего, актом духовного единения, – не сник, не стушевался, не отступил. Болезненная страстность Лидии передалась ему, как только они оказались в спальне.

  Когда он одевался, девушка лежала поверх смятых простыней, вольготно раскинув ноги, не смущаясь неприкрытого срама; на губах – улыбка сытого довольства. И поза, и улыбка были так выразительны, что Олег уже готов был услышать удовлетворённую отрыжку или ещё что похуже.

  С тех пор размеренно-благочинная жизнь Рязанцева кончилась. Два – три раза в неделю, улучив удобный момент, Лидия заглядывала к нему в кабинет и спрашивала: «Придёшь сегодня?» Организм Олега откликался быстрее, чем он успевал открыть рот, однако, несмотря на такую однозначную реакцию, отвечал он неопределённо: «Не знаю» или «Как получится», – надеясь, что справится с собой и не пойдёт. И каждый раз шёл, невзирая на стойкое ощущение причастности к чему-то скверному, святотатственному.
Стоило ему переступить порог её квартирки, срабатывал закрепившийся условный рефлекс – в область таза устремлялся поток крови, и он уже изнывал от нетерпения. Задёрнув шторы, Лидия включала красный ночник, затем ставила диск с тяжелейшими композициями «Рамштайн» и они приступали.
 
  И тревожный свет ночника и музыка суровых немцев лишь дополняли «готический» антураж спальни. Тон задавал триптих, занимавший половину стены напротив кровати, – копия «Страшного суда» Босха. Поначалу Олег на эту макабристику старался не смотреть, однако мало-помалу картина стала о себе заявлять. Порой даже в пылу любовного «спарринга» Рязанцева забирал страх: чудилось, что инфернальное пространство холста начинает просачиваться в спальню и что вот-вот у него за спиной зашипит, защёлкает клювами адова ватажка. Фантазии такого рода стали досаждать ему не на шутку – лезли в голову перед сном, а то и среди дня, на работе, отчего он точно захворавший ушами пёс начинал потряхивать головой.

  Триптих при внимательном рассмотрении оказался не копией, а скорее импровизацией на тему «Страшного суда», хотя некоторые персонажи и сцены были позаимствованы у Босха. Полотно имело выраженный рельеф: художник, казалось, размешивал краску прямо на холсте, взбивая её как крем, а потом уж «вырезал» в этом месиве образы. Однако мастерство его было несомненным.

  В моменты редких передышек Рязанцев отворачивался от Лидии и смотрел на картину. Его привлекала левая створка триптиха, где вместо райского сада – как у Босха, – был изображён ночной город, который представлялся Олегу средоточием абсолютного покоя. Иногда, засмотревшись на улицу с дорожкой лунного света на мостовой, он забывал о любовнице. Среди слепых фасадов домов светилось всего лишь одно окно – вот на нём-то и останавливался его взгляд. Чем его привлекал этот приглушённо-золотой мазок, Рязанцев и сам не мог бы ответить с точностью.
Как-то раз он поинтересовался: где Лидия приобрела картину? Она ответила, что это подарок автора.
– Мы были очень близки, хотя ему тогда уже за сорок перевалило, а мне только девятнадцать исполнилось, – говорила она с грустной усмешкой. – И представь, никакой разницы в возрасте я не ощущала: он был таким… энергоёмким, переменчивым. Такой, знаешь, вечно молодой – вечно пьяный… колоброд. Но временами мрачным делался – не подступиться. Особенно когда за поэму свою брался.
– Так он ещё и поэт?
– Да, только не издавался.
– О чём же он писал?
– На эту тему он скрытничал. Что-то такое… экзистенциалистское.
 – И что с ним стало?
 – Пропал. И в прямом, и в переносном смысле. Никто не понимал его. Все эти узколобые человечишки – коллеги, друзья так называемые, считали его блаженным, чуть ли не дурачком. Вот он и ушёл, удалился в свою вотчину, – вздохнула она. – И это не метафора. Те, очень немногие, кто считал его гением, тоже ошибались: гений – это банально. Он – Демиург.

  Панегирик произвёл на Рязанцева впечатление, ибо, несмотря на некоторую экзальтированность стиля, говорила Лидия без всякого пафоса – с простотой убеждённости. Больше они к этой теме не возвращались.

  Во время коротких перерывов, которые они устраивали, чтобы подкрепиться, Лидия из «демонической» самки превращалась в обыкновеннейшую пухленькую домохозяйку. Однако такой она оставалась, пока не раскрывала рот: с чего бы их разговор, ни начинался, она обязательно находила повод кому-нибудь «перемыть кости». Начиная обычно с тона сардонического, заканчивала с неприкрытой злобой. Это пакостное, но остроумное словоблудие стало доставлять Рязанцеву что-то вроде злорадного удовольствия.
 
  Дольше двух – трёх часов он у Лидии не задерживался; Лена ни о чём не догадывалась: измученный вид, нервозность Олега хорошо сочетались с историей о повышенных нагрузках в связи с прорывом фирмы на новый уровень.

  То, что он становится другим человеком, Рязанцев заметил неожиданно для себя. Как-то под вечер, возвращаясь с Леной от её тётушки, он притормозил у пешеходного перехода, но всё-таки задел, вернее, просто коснулся бампером ноги молодого человека. Тот был в наушниках и шел, не глядя по сторонам. Он хлопнул по капоту ладонью и что-то пробурчал под нос. Олег выскочил из машины и догнал парня.
– Что ты сказал, дружок? – спросил он с улыбкой, выдернув из уха меломана наушник.
– Олег, с ума сошёл?! – закричала из машины Лена.
– Ничего не говорил... я. Честно. Извините... – выдавил парень и, поджимая задрожавшие губы, замолчал.
После секундной заминки Рязанцев отпустил его и вернулся в машину.
– Слушай, ты бы хоть… не знаю, сдерживался как-то, – поморщилась Лена.
– Просто посоветовал за языком следить.
– Посоветовал. Ты бы видел свою улыбочку…. Мальчишка побелел весь.
Олег промолчал. Он вдруг осознал, что исподволь постоянно ожидает подобных случаев. Минуту назад он подходил к молодому человеку с лихорадкой злобно-радостного предвкушения и уже «видел» его лежащим на асфальт с разбитым лицом.

  Быть человеком желчным – несладко. Рязанцеву пришлось это прочувствовать в полной мере. Вечно зудящее раздражение; глаза, неустанно выискивающие чью-то ошибку – неважно чью, неважно какую, – лишь бы укусить, избавиться хоть от толики яда.

  Случившаяся с ним метаморфоза без внимания не осталась. Подчинённые, прежде души в нём не чаявшие, стали его сторониться. Дома было хуже.
Всего месяц назад, когда он возвращался с работы, квартира оживала. Даже уставший Рязанцев всегда мог поболтать с женой, и редкий день обходился без милых нежностей. Теперь же, заслышав звук открываемой двери, Лена без промедления уходила в свою комнату. После одного случая, когда он накричал на неё, точнее сказать, нашептал – говорил он тогда совсем тихо, – она стала бояться его. Ей крепко запомнилось, какие у него тогда были глаза – бездумные, с искрой хищной энергии, – глаза зверя. Не в силах уразуметь, куда подевался тот добродушный, жизнерадостный весельчак, что другой раз утомлял её своим ребячеством, Лена – когда выпадал случай сделать это незаметно, – всматривалась в лицо Рязанцева, будто надеялась обнаружить в нём следы подмены.

  Прошёл ещё месяц. Ничего не менялось. Возвращаясь с работы, Олег закрывался в комнате, и иногда оттуда часами не доносилось ни звука. Лену эта тишина пугала, но ещё больше пугало, когда из-за двери доносилось что-то похоже на сдавленное, то ли урчание, то ли рычание. Однажды в припадке истерической храбрости она распахнула дверь и – едва не завизжала. Рязанцев сидел перед монитором компьютера, страшно оскалившись, – вылитый киношный вервольф в момент трансформации. Заметив Лену, он расслабился. Усмехнулся:
– Заглянул вот… Статейки правдолюбцев наших просматриваю. Такая гнусь – аж скулы сводит.
– Рычать-то зачем? Пугаешь ведь меня…
– А помнишь, ты меня мямлей, пёсиком-пустобрехом называла? – снова усмехнулся он. – Вроде с лаской, но чуть-чуть и с презрением. Так ведь? Теперь можешь гордиться: пёсик стал настоящим цепным псом. – И поворачиваясь к монитору, добавил уже про себя: – Только бы вот… цепь не подвела.
Через несколько дней Лена решилась и позвонила Наталье Андреевне, матери Олега, попросила приехать.

  Отношения матери и сына были в полном порядке, то есть тёплыми и доверительными. Правда, видеться им удавалось не часто: Наталья Андреевна была женщиной занятой – должность ведущего аналитика крупной компании времени оставляла мало. С отцом Олега, человеком не без достоинств, но слишком уж романтичным («умирал» по девушкам восточной наружности), она рассталась, когда ещё Олегу было двенадцать лет. Вскоре после того как Рязанцев закончил Политех, Наталья Андреевна вторично вышла замуж. А когда у Олега завязались серьёзные отношения с Леной, она переехала, оставив им четырёхкомнатную квартиру.
Потолковав полчаса с Леной, Наталья Андреевна приступила к Олегу. Несмотря на давно наступившие сумерки, он сидел на диване без света. Она включила светильник и присела рядом. Спросила:
– Ну, насколько я понимаю, откровенничать со мной ты не станешь?
Олег слабо улыбнулся:
– Мамуль, не буду врать, что всё у меня в порядке, но беспокоиться тебе особо не о чем.
– У тебя вон круги под глазами вылезли. Как же не беспокоиться? – Наталья Андреевна тронула его за плечо. – А ну-ка, глянь на меня…
Он послушно повернулся к матери лицом.
– Понятно, – с некоторым облегчением молвила она и, оглянувшись на дверь, шепнула: – Лена-то даже не догадывается… бедная. Ну, Олежка, не думала я. Хотя, что там: яблоко от яблони…
– Мам, ты о чём?
– Полно, сынок, ты знаешь о чём. – Поднявшись с дивана и снова взглянув на дверь, она прошептала: – Бросай её, понял? Когда мужики налево ходят, они цветут как гладиолусы – слепой только не увидит. А ты? В гроб краше кладут, прости Господи. Что это за баба такая, а? Беги от неё без оглядки. – Наталья Андреевна пошептала ещё немного, ущипнула Олега за ухо и вышла к Лене.

  Рязанцев, конечно, матери не послушал. Он продолжал навещать любовницу, хотя теперь главное место в его чувствах к Лидии – пополам с животной страстью – занимала ненависть. Он даже представлял себе эту ненависть в виде чёрной жирной сколопендры, которая угнездилась где-то в районе его диафрагмы. И всё чаще его внимание привлекала полненькая шея Лидии. Его так и подмывало потрогать эту шейку, погладить, охватить пальцами, почувствовать её податливость. Проверять Лидину шею на прочность ему, к счастью, не пришлось – всё разрешилось иначе.

  Олег, только поднявшись с кровати, одевался, когда послышался звук открываемого замка входной двери. Набросив халат, Лидия поспешила в прихожую, где её встретил ликующий баритон:
– Лидусик, меня выпустили! Гип, гип, ура!
Послышалась возня.
– Да пусти же ты, идиот!
– А чья это куртка? И ботинки мужские?.. Ах, ты… дрянь!!
Возня возобновилась, девушка взвизгнула. Олег поспешил в прихожую. Мимо него с вытянутыми перед собой руками пролетела Лидия. Ударившись о дверь ванной, она упала. А вспыльчивый гость – крупный, полный молодой человек, – тут же навалился на Олега. Он схватил Рязанцева за горло, прижал к стене и душил, одновременно пытаясь ударить коленом. Не менее крупный, но жилистый Рязанцев разжал руки душителя, оттолкнул, а когда тот снова бросился – ударил. Ревнивец оказался на полу.
 
  Со сковородой в руке из кухни выскочила Лидия. При виде её озверелого лица, Олег растерялся, однако успел всё же, перехватить занесённую для удара руку. Замешкайся он на секунду и потасовка могла закончиться убийством: сковорода была массивной, амплитуда замаха впечатляющей, а удар нацелен в голову визитёра.
Удерживаемая Рязанцевым девушка задёргалась точно бесноватая, тогда он хлопнул её по щеке. Плюхнувшись подле бывшего любовника, Лидия воззрилась на Олега с приоткрытым ртом. Взгляд как у сонной курицы – томно-бессмысленный.
– Убей его, Олежка, пожалуйста, – попросила она. На подбородок скатилась пузырящаяся струйка слюны.
 
  Рязанцев тронул избитого за плечо.
– Вставай, тебе умыться надо.
 Глянув на Олега с опаской, молодой человек стал подниматься. Нижнюю часть его полного простоватого лица пересекала полоса крови, переносица стремительно опухала.
 Поднялась и Лидия. Зашла в спальню,  захлопнула дверь

  Избитый умылся и, страдальчески морщась, промокал лицо полотенцем. Скосил глаза на Олега.
– Сильно ты меня ударил, – пожаловался он.
– А что мне оставалось? Ждать пока ты меня придушишь?
– Да, да, всё правильно: сам виноват, вспылил, знаешь ли. Я ведь сюда прямо из лечебницы… психиатрической. Она, – молодой человек мотнул головой в сторону комнаты, – говорила, что мы всегда будем вместе, до смерти, а сама…
– Как же ты в психушку угодил?
– Я на соседку напал, – заявил избитый, но тут же, поправился: – Вернее сказать, это не я, то есть… мне белый человек приказал.
– Белый человек?..
– Ну, это такая энергетическая сущность, Инкуб.
– Ясно.
Молодой человек протянул руку:
– Антон Миловидов.
Рязанцев пожал ему руку, представился и сказал:
– Ты уж меня прости за нос. Машинально получилось. – Взглянув в сторону закрытой комнаты, он понизил голос: – Не приходи больше к ней, старина. Она опасна. Из психушки не вылезешь. Я, например, сюда больше шагу не сделаю.
– Ты прав. Я тут случайно узнал: парень, который у неё до меня был, до сих пор там, в лечебнице. Пенсионера какого-то убил. Лицо ему гантелей размозжил – в кашу.
– Ну, всего тебе доброго, Антон. А я ещё задержусь на минуту, сказать ей кое-что надо.

  Молодой человек ушёл. Рязанцев оделся, открыл дверь в комнату. Заложив руки за голову, Лидия лежала на кровати.
– Слушай, – сказал он, – ты ко мне больше не подходи. У тебя не все дома, тебе к доктору надо. А ещё лучше – к экзорцисту.
Она вскочила с кровати.
– Олег! Я не понимаю, что такого случилось? Ну, припёрся этот дурак, так что? Это  давно было, до тебя. Он сумасшедшим оказался. Психанула я, конечно, но ведь… ничего страшного не произошло, правда? Не уходи. – Она шагнула к нему, но Рязанцев остановил её отталкивающим жестом и, развернувшись, подошёл к двери.
– Ладно, ступай, иди, только не думай, что всё так просто. Скоро ты это поймёшь! – с девчачьей порывистостью и то ли со всхлипом, то ли со смешком проговорила сзади Лидия и добавила скороговоркой: – Я – это ты, ты – это я!


Рецензии
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.