Жена офицера Краюхина Главы 5-8, Эпилог

                ЖЕНА ОФИЦЕРА КРАЮХИНА
           Сцены из армейской жизни конца эпохи социализма

                (окончание)


5. Смерть идёт рядом


Смерть щадила Галю и долго обходила стороной. В её двадцать пять лет родители, близкие и друзья - все были живы и здоровы. Про смерть она знала из фильмов и рассказов о войне, из некрологов в газетах и по телевидению, из прочитанных книг – и всё.

О первой – неудавшейся – смерти в гарнизоне Николай рассказывал смеясь. Галя, слушая, тоже улыбалась, но внутри у неё зародилась не знакомая ей тоска, от которой веяло зловещим холодом пустоты. Эта тоска, проявившись, растревожила её, но быстро растворилась в рутине будней и почти забылась, однако – Галя знала - никуда не ушла, промодулировав слабым, но ни на минуту не оставляющим тревожным сигналом несущую частоту Галиной дальнейшей жизни.

- Это, наверное, и есть мудрость, - философски думала молодая и счастливая в собственном неведении офицерская жена.

История же случилась такая. Боец из роты технического обеспечения пошёл на дежурстве в гальюн, который у расположения спутниковой «чашки» размещался в деревянной будке, построенной бойцами из Белоруссии в качестве дембельского аккорда. Добротная получилась конструкция, с двускатной крышей о трёх очках, каждое в отдельной кабинке с отдельной дверкой – случай для такого рода гарнизонного сооружения почти уникальный. Обычно такого уединения – как и любого уединения в армии - старались избегать. Так вот, подходит боец к будке, в кармане сигарету разминает: посидеть в одиночестве, подумать, про сержанта забыть, о доме вспомнить.

И тут перед ним с грохотом распахивается фанерная дверца, и прямо ему в объятия влетает батальонный прапорщик с выкаченными глазами на бордовом лице и обрывком толстой верёвки вокруг шеи. Падают оба, никто ничего не соображает. Прапор, надсадно кашляя и раскачивая головой, медленно поднимется. До бойца постепенно доходит, что он чуть не оказался свидетелем самоубийства, и парня начинает трясти. Прапор смотрит на него невидящими глазами, потом резким движением срывает с шеи обрывок верёвки и, размахнувшись из-за головы, бросает его далеко в заросли осоки.

- Хер с ним - в сердцах хрипит он и, махнув рукой, уходит по тропинке в лес прочь от технического здания с трёхметровой спутниковой антенной на крыше. Перед тем как скрыться за осиновой порослью оглядывается и уже издалека кричит бойцу: «Ничего не было, понял?»

Боец, однако, ноги в руки – частично от страха, частично из чувства долга – и бегом к дежурному по части. Поисковую группу собрали быстро: два прапорщика и двое солдат из старослужащих, но искать долго не пришлось: прапорщик сам вышел из леса и со словами «не сопровождайте, второй раз не буду» отправился домой, где жена, как утверждали соседи, «намылила» ему голову, опорожнила прямо в окно четвёртого этажа несколько банок с озверином, потом закрыла мужа на ключ, забрала ребёнка и ушла спать к подруге.

На следующий день помирились, дело замяли и прапорщик продолжил службу, а через год пошёл на повышение, приладил на погон третью звёздочку и отбыл к новому месту службы в штаб округа.

- Да, - ворчали батальонные прапора, - хоть иди верёвку мыль, чтобы из этой дыры вырваться.
- А она возьмёт по закону подлости и не порвётся, - парировали жены.
 
На третьем году Галиной гарнизонной жизни в части утонул боец - рядовой Слепухин, которого Галя знала по выступлениям в солдатском вокально-инструментальном ансамбле, где он играл на бас-гитаре.

Парня за три месяца до дембеля отправили чинить мостки на пожарном водоёме. Боец, до начала работы решив искупаться, взял и сиганул с шатких мостков в воду головой вниз, как в бассейне. Всплыл только к вечеру. Взводного понизили в звании за то, что отправил подчинённого на работу в жару после обеда, не предоставив ему положенные по уставу полчаса на отдых (а кто когда их вообще предоставлял?).

Через некоторое время появилась гадкая информация о том, что, в желудке погибшего обнаружили четыре с половиной литра супа, да одну гущеру. Командир потом, не афишируя, разбирался, где боец так наелся, и кто лишился в связи с этим своих положенных порций.

Всё это, однако, происходило где-то вдалеке, было предметом чужих разборок, печалей, сплетен. Но что-то копилось, видать, и в клубах Галиной судьбы, точнее их общей судьбы с Колей Краюхиным. Копилкины предсказания о неизбежных испытаниях стали сбываться в самом худшем виде.

Галя запомнила на всю жизнь бесчеловечные в своей отстранённости строки рапорта, гласившие о том, что в ночную смену рядовой Калиничев первого года службы, возвращаясь с доклада оперативному дежурному о проявлении разведпризнака, в нарушение инструкции открыл опечатанный электрический щит в коридоре третьего этажа технического здания и помочился на шину 380 вольт.

В результате удара электрическим током рядовой Калиничев потерял сознание. Обнаружен сержантом Новинкиным, предположительно, через десять минут после происшествия. Проведённые на месте реанимационные мероприятия результата не принесли. Пострадавший был доставлен в медпункт, где фельдшер констатировал смерть. Обнаружены телесные повреждения: перелом пяти грудных позвонков как следствие непрофессионально проведённых реанимационных мероприятий, но причиной смерти явилось поражение электрическим током.

Доследственной проверкой установлено, что инструктаж перед сменой проведён старшим лейтенантом Краюхиным Н.В. Роспись пострадавшего в журнале проведения инструктажей имеется. Опрос должностных лиц показал, что причиной отсутствия замка на щите явилась необходимость экстренного его открытия в случае сбоя электропитания, которые носят регулярный характер. Дужки замка на щите спилены более года тому назад. Лицо, отдавшее приказ спилить дужки, и исполнитель приказа не установлены.

Николай давал пояснения следователям, несколько раз ездил в окружную прокуратуру, но Галя узнавала об этом с чужих слов - муж стоически молчал, или уклонялся от разговоров. Он похудел, мучился от «проколов» в желудке, и в один тревожный вечер его - свёрнутого калачом, исходящего потом, со скривившимся от уже не скрываемой боли ртом и сосредоточенными глазами на опавшем лице, - отправили на перекладных за тридевять земель в окружной госпиталь, а Галя осталась дома с Андрюшкой. Ждать вестей – хороших или плохих. В душе была уверена в том, что всё обойдётся, но организм не поверил и захандрил: Галя перестала есть, спать по ночам и выходить на улицу.

Наташа Монахова, с трудом переваривавшая Галин – тупой, как она говорила, оптимизм - тихо чертыхалась, но подругу не бросила, на время поселившись у неё вместе с Гришуней – к радости Андрюшки, который после уезда отца затаился как мышь, понимая больше и переживая глубже, чем про него думали окружающие. Остальные члены «банды» тоже как могли поддерживали Краюхиных. Даже Копилка навестила Галю по линии женсовета, посидела недолго, но высказала сочувствие, которое показалось Гале непоказным.

Николай вернулся из госпиталя через три недели, а спустя три месяца после случившегося в военном городке появилась мать погибшего рядового Калиничева – маленькая и не приметная женщина, одетая так, как одевались мамы Галиных школьных подружек: не с деревенской простотой и не со столичным шиком, но с провинциальной сдержанностью, аккуратностью и достоинством.

Она полдня бродила по военному городку, пытаясь найти кого-нибудь из командования, пока посланный из части офицер политотдела не отвёл её в ленинскую комнату офицерского общежития, где усадил на протёртый до дыр диван и пообещал встречу с командиром после окончания служебного времени.

Она сидела, отмахиваясь скрученной газетой от жирных приморских мух, ни о чем не просила, не ругалась, просто ждала, мучительно продираясь, как представлялось Гале, сквозь тянувшиеся секунды и минуты.

- С достоинством барышня, - констатировала Наташа Монахова, - я на её месте не знаю, как поступила бы. Во-первых, не поехала бы терпеть такое унижение, во-вторых, если б поехала, то только с автоматом, чтобы стрелять поверх голов тех, кто попытается подойти на расстояние словесного контакта.
- Стоило ехать, чтобы избегать словесного контакта?
- До прихода начальства, разумеется. А начальству в зубы повестку. В суд или под трибунал, как там у них называется.

- Ну, тогда и Кольку нужно под трибунал. Да?
- Цыц тебе. Он не виновен, следствие установило, чего ты болтаешь?
- А чего ты взъелась? У матери горе…
- Да разве я взъелась? Побойся Бога. Мне жаль её. Мне и нас всех жаль. Люди погибают, а мы молчим, как твари бессловесные. Смотрим издалека и молчим.
Наташа ещё продолжала свою гневную тираду, а Гале вдруг всё стало кристально ясно.

- Ты права, Наташка, - решительно сказала она подруге, - пойду, поговорю с ней. А то бросили человека. Пойдём вместе. Чаем напоим, поддержим…
Наташа, однако, не разделила Галин энтузиазм и даже отодвинулась от неё.
- Уважаю я тебя, Галка, - сказала она, усмехаясь и в то же время пряча глаза, - даже боюсь иногда. Железная ты баба. Прости, но я не пойду. Что я ей скажу? Реветь только буду или матом ругаться, а то и другое без толку.

- Да? А просто поговорить? Может быть, она пить хочет, в туалет, в конце концов?
- Хочет – найдёт, раз сюда дорогу нашла. А вот что ты ей скажешь, не знаю. Что в части бардак и муж твой Колька попал под раздачу?
- Да хоть и так.
- Нет, я своё дело по-другому сделаю. Завёл меня этот бардак. Я, блин, политотдел раком поставлю, прости меня, Господи, за такие слова. В округ напишу, а не поможет, так и в Москву.

Мать погибшего при исполнении воинского долга рядового Калиничева звали Татьяна Николаевна – как Галину первую учительницу. Она и оказалось учительницей средней школы в маленьком южном городе, названия которого Галя к своему стыду до этого не слышала. У неё было мягкое белое лицо, освещённое простодушным взглядом терпеливых глаз, полные руки и маленькие аккуратные ладони, которыми она в волнении гладила собственные колени.

На Галино предложение подняться в квартиру, чтобы принять душ и попить чаю, Татьяна Николаевна ответила решительным отказом. Галя даже растерялась: неужели Наташка была права? Её глаза зацепились за большой чемодан, стоявший у ног Татьяны Николаевны, с выпуклыми боками и потёртостями на углах, перетянутый посередине мужским брючным ремнём.

- Тяжёлый. Как вы притащили его сюда одна? - спросила Галя, чтобы завязать разговор.
- Со станции ваши военные довезли, - неожиданно живо откликнулась Татьяна Николаевна. - Прапорщик по имени Тимур, может быть, вы знаете: чёрный, высокий такой, восточный. Если бы не он, ночевала бы на станции, уже и договорилась.
Она молодым движением встала с дивана и, взяв чемодан двумя руками, передвинула его к окну.

- Там подарки, - таинственно посмотрев на Галю, сказала она, - вы не думайте, я не судиться приехала, не ругаться, а посетить место службы сына. Он много рассказывал в письмах, присылал фотографии. Я собиралась навестить его в августе. Не успела…

Она всхлипнула, но не заплакала, а достала из сумочки фотографию худого мальчишки в ладно пригнанной солдатской форме.

 - Это мой сын Саша, его друг сфотографировал. Он не боялся армии и не бегал от неё. У меня ведь муж офицер, Сашин отец… Мы, правда, в разводе, извините, но с сыном они общаются… общались регулярно.  В гарнизоне я не жила, но знаю, что армия – дело опасное. Как вы здесь? Тяжело, наверное.

- Да нет, нормально.
- Природа красивая здесь.
- Это да.
- Сашке нравилась. Всё хотел уссурийского тигра увидеть.
- Я сама мечтаю, не удалось ещё… извините, - Галя никак не могла поймать нужную тональность разговора

- Вы не делайте мне скидку, - заметив это, сказала Татьяна Николаевна, - я чувствую себе нормально. Мне как раз хотелось поговорить. Дома-то не с кем, – она всхлипнула ещё раз и, наконец, заплакала быстрыми незаметными слезами, утираясь маленьким, почти детским платочком.

Гале отчего-то стало легче.

- И дедовщины сильной здесь нет, - немного успокоившись, продолжала она говорить - будто сама с собою, - Сашка писал, я знаю. Он дедовщины не боялся. Это ведь его решение - идти в армию. Причём туда, где опасно. Я против была. А он английский язык в школе учил, потому и взяли в такую часть. Ваш муж тоже с иностранными языками работает?

- Нет, он инженер. Отвечает за техническое обеспечение.
- Да, техника здесь новая, современная, Саша писал. Секретная, конечно, но я представляю.
- Это мой муж был старшим в ту ночь.
- А где он сейчас?
- На службе.
- Пострадал?
- Это не важно.
- Я скажу командиру, чтобы никого не наказывал. Саша сам. Это его решение… Простите.
- Это вы простите…

Образовалась длинная пауза.

- Я, честно говоря, больше не с командиром части хочу встретиться, не с замполитом. Что они мне могут сказать? Их тоже наказали, наверное. Из-за моего сына, но он ведь не виноват, правда? Так случилось. Я всё понимаю, поверьте. Мне жаль, что наказали невиновных.

Галя молчала и злилась.

- Не злитесь на меня, - тихо произнесла Татьяна Николаевна, и Галя подивилась её проницательности, -  я знала, на что иду, когда ехала. Вообще боялась, что не пустят. Тогда оставила бы чемодан и уехала. Без обид. Так что и вы не обижайтесь. На самом деле я хотела с друзьями его встретиться и поговорить, с сослуживцами. Я им вкусного привезла, здесь такого нет. Как вы думаете, удастся? Поговорю и завтра уеду, чтобы никому здесь не мешать, а то…

- Подождите, пожалуйста, - перебила её Галя, принимая новое решение, - я попробую кое-что организовать. Обещайте, что не уйдёте.
- Обещаю, куда мне идти?

- Хорошо, - Галя побежала к Наташе Монаховой. Подруга сидела бледная на балконе и курила.
- Слава богу, пришла, - Наташа вскочила, увидев Галю, и торопливо затушила сигарету, -  я уже извелась здесь. Как она?
Галя коротко рассказала.
- Всё, включаюсь в дело.

Через полчаса жена начальника штаба Вероника Васильевна Золотарёва по прозвищу «Копилка» звонила по служебному телефону в часть замполиту подполковнику Деревянко. Ещё через час шесть бойцов под началом коренастого белобрысого сержанта один за другим выскочили из уазика, остановившегося не доезжая общежития, споро построились в колонну по два и бодрым маршем двинулись вперёд.

- Хорошо хоть песню не надоумились петь, - подумала Галя, провожая их долгим взглядом, пока они один за другим не скрылись за дверью входа в общежитие.
Галя тоже подошла к входной двери, аккуратно открыла её и вошла внутрь. Там в тёмной прохладе коридора встала у входа в ленинскую комнату и прислушалась.
 
Поначалу разговор не складывался. Отвечал за всех сержант, говорил односложно, медленно, подбирая слова. Остальные поддакивали или молчали. Потом Галя услышала звук отмыкаемых замков на чемодане, удивлённые восклицания, гомон, смех. Так продолжалось некоторое время, пока не раздался взволнованный громкий голос Татьяны Николаевны: «Ребята, ну расскажите мне про Сашу. Я же его год не видела, а вы были с ним каждый день. Ничего, если что-нибудь непрезентабельное. Я знаю моего сына, он бывает смешной, вспыльчивый. Но я вам скажу, что он в армию сам пошёл. И про друзей хорошо отзывался».
 
Она говорила эмоционально, как о живом, и Галя решила, что пора вмешаться, что-то сделать, чтобы снять напряжение, растеребить бойцов, впервые оказавшихся в ситуации, которую и взрослым-то трудно разрулить. Она уже взялась за ручку, чтобы открыть дверь, как вдруг с той стороны будто прорвало плотину и заговорили все разом.

Галя слушала эмоциональные мальчишеские объяснения и ей хотелось плакать.

- Если в туалет приспичит, то нужно вниз бежать, - перебивая друг друга, говорили звонкие голоса, - щит так сделан, что хочется его открыть. Не замкнут, только опечатан. А раз открыл, то сами понимаете. В полусонном-то состоянии. Если бы не Сашка это сделал, то и я бы мог. Так что он не виноват. Так получилось…

Внутренняя дверь неожиданно открылась, и в ней появился сержант, который привёл бойцов
- Здравствуйте, Галина Алексеевна. Может быть, зайдёте?
- Здравствуйте, - ответила Галя, чувствуя себя пойманной врасплох, - не знаю, как вас зовут.
- Сержант Круглов. Мы с товарищем старшим лейтенантом в смену ходим.

- А-а-а. Нет, я не хочу мешать. А вы что ушли оттуда?
- Покурить. Разрешите?
- Здесь?
- Нет, у входа.
- До курилки дойдём, там покурим.
- А вы разве курите?
- Закуришь тут… с вами.

Галя редко баловалась сигаретами и потому не с первого раза зажгла спичку. Сержант терпеливо ждал, а когда огонёк, наконец, занялся, потянулся лицом к Галиным рукам, жадно вдохнул и, выпрямившись, с блаженным видом выдохнул вверх струю синего дыма.

- Товарищу старшему лейтенанту сильно влетело? -  спросил он, когда сели на скамейку. - Инструктаж ведь был проведён, смена расписалась. Не должны, сильно-то.

- Всё нормально, Круглов. Возьмите сигареты, - ответила ему Галя, сознательно оборвав разговор и протянув ополовиненную пачку «Ту-134», - вам пригодятся. А я так, балуюсь.
- Спасибо. Давно с фильтром не курил.

Галя хотела встать, но ощущение некоей незавершённости удержало её.
- Слушайте, Круглов, - обратилась она к сержанту, - матери личные вещи Саши Калиничева отдали: электробритву, ключи от дома. А ещё что-нибудь есть? Он, вроде, рисовал хорошо. Боевые листки какие-нибудь старые, стенгазеты, фотки?
- Думаю, есть, Галина Алексеевна, - с готовностью отозвался Круглов, - соберём. Сашина мама здесь в общежитии остановилась? Зайду, вечером занесу ей.

- Ага. Так вас и выпустили за пределы части.
- Это моя забота. Занесу, не беспокойтесь.

Утром Галя, проводив Николая на службу, пошла в общежитие попрощаться с Татьяной Николаевной, но её уже там не было.

- Ушла, ещё восьми не было, налегке, с одной сумкой, – сказала ей неслучайно вышедшая навстречу интеллигентная уборщица Нина из местных, - чемодан пустой оставила, в ленинской комнате стоит. Я спросила, кому отдать, она сказала - вам.
- А на чём же она уехала?

- На хозяйственной машине, наверное. В восемь на станцию ушла.
- Ну и ладно, пусть будет так, - подумала Галя, - жаль только, Круглов, судя по всему, ничего из Сашиного ей больше не принёс.
-   С одной сумочкой уехала, да, Нина? – обратилась она в уборщице.
- Да, без чемодана. Свёрток ещё держала: говорит, рисунки сына солдатики ей подарили, художник он у неё был. Жалко…

- Спасибо, - у Гали защипало в носу, и она повернулась, чтобы выйти.
- Чемодан, Галина Алексеевна, - позвала её уборщица, - это ведь вам подарок. В Москву увезёте.
- Это она вам так сказала?
- Да, - и Нина опустила глаза.
- Тогда нужно забрать, вдруг и правда счастье привалит.

Это испытание оказалось самым суровым из тех, что наворожила Гале Копилка на памятном заседании женсовета.

Но с главным испытанием, с тем к какому невозможно подготовиться и какое не всякий выдержит, предстояло столкнуться самой Веронике Васильевне. Оно задело Галю по касательной, но ожог в душе остался на долгие годы.

Галя, будучи оптимистом, непростительно поздно (как ей потом казалось) поняла, что существуют вещи непоправимые. Над её оптимизмом, пусть потускневшем, но не исчезнувшем по прошествии первой пятилетки гарнизонной жизни, посмеивалась Копилка и подруги, за него Галю регулярно отчитывала Наташа Монахова. Но этот оптимизм ценил в ней Николай.

Он в своё время удивил и восхитил Галю тем, что через месяц после заезда в квартиру, ещё не завершив скромный косметический ремонт, повесил над входной дверью будущий девиз их семьи, четыре строчки из «Песни радости» Уолта Уитмена, с содержанием которых Галя была всей душой согласна:

- «Быть, пока жив, не рабом, повелителем жизни, быть властелином её,

- Ни рыданий, ни скуки, ни придирок, ни жалоб,

- Доказать, что моя душа не боится гордых законов воздуха, земли и воды, и ничто сущее не одолеет её».

В тяжёлые минуты, когда болото гарнизонной жизни, казалось, с плотоядным хлюпаньем, вот-вот захлопнется над головой, Галя дышала сквозь эти строки как сквозь тростину. Николай постепенно растрачивал иммунитет к проблемам и год за годом терял оптимизм, Галя - нет. Андрюшка рос и через пару лет должен был идти в школу, никаких намёков на перевод хоть куда-нибудь, а Галя по-прежнему верила, что Андрюшкина школа будет не в забытом Богом приморском селе.

Галин оптимизм немного подостыл, когда она наконец заметила, что Николай давно уже перебирает с алкоголем, как и её самая близкая подруга Наташа Монахова, когда их тесный круг под брендом «банда Монаховых-Краюхиных» стал рассыпаться, однако всё это проходило по категории событий тревожных, но не непоправимых.

Непоправимое зачалась на Галиных глазах обычным осенним утром очередного гарнизонного выходного дня.

Сейчас на месте, где стоял злополучный турник, - скромный спортивный комплекс для офицерского состава. А тогда турник был единственным спортивным сооружением в военном городке, и по утрам вокруг него собирались молодые спортивные парни – естественно, без погон.

При плюсовой температуре - в «форме одежды № 2», то есть с голым торсом, а в мороз – кто во что горазд. Стандартом являлось потрёпанное трико, но были и «модники» в спортивных костюмах от «Адидас», из столичной «Берёзки». Соревновались, в основном, в выполнении несложных военных гимнастических упражнений, типа подъёма переворотом или выхода силой. Самые продвинутые крутили «солнышко» и показывали другие спортивные чудеса.

К продвинутым «модникам» можно было отнести начальника штаба части подполковника Валерия Юрьевича Золотарёва. Он же по совместительству Копилкин муж: невысокий, крепко сбитый и при этом гибкий телом, чтобы не сказать изящный, если только можно так выражаться о мужике при соответствующей должности и в соответствующем звании. Но нельзя было не отметить, что он нравился всем без исключения женщинам военного городка.

Копилка, естественно, наблюдала это и, наверное, даже мучилась, однако стоически переносила популярность мужа у женского пола, иногда отыгрывая её в свою пользу, иногда огрызаясь на особо нахальных «прилипал», говоря её собственными словами.
 
Галя с Наташей любили с балкона монаховской или краюхинской кухни подсматривать за импровизированными спортивными соревнованиями мужчин.

В то осеннее воскресное утро начальник штаба занимался на турнике один. Дело в том, что подполковник Золотарёв не употреблял спиртное (мужики подозревали, что по болезни, правда какой – не знали, а дамы были уверены, что из принципа, правда какого и зачем – тоже не могли объяснить), поэтому в утро выходного дня он был свеж и бодр, в то время как конкуренты отсыпались по домам после вечерних танцулек и хмельных ночных посиделок…

Лучше бы он тоже выпивал с друзьями как нормальный советский офицер.
 
В то утро Валерий Юрьевич, выполняя своё любимое «солнышко», сорвался с турника из верхнего положения, ударился грудью о перекладину и, совершив вокруг неё пол-оборота, улетел в густой кустарник, смягчивший падение. Два сломанных ребра и ушиб грудной клетки не помешали ему в понедельник стоять в офицерском строю на утренней проверке.

 Однако на второй месяц, как рассказала Копилка, под грудью у мужа вырос и стал болеть шишак величиной с небольшую картофелину, и молодой поджарый подполковник начал нездорово худеть. Его отправили в окружной госпиталь, где сделали операцию, а потом всю зиму лечили, но до конца не вылечили и вернули в гарнизон, когда он уже плохо ходил: ноги-руки двигались нормально, но энергии слабеющего организма не хватало на то, чтобы полноценно таскать даже облегчённое болезнью тело.

Поэтому, вернувшись домой, Валерий Юрьевич на улице почти не появлялся. Только когда весеннее солнце загнало остатки снега в затопленные низины, открытые пространства подсохли на восточных ветрах, а на пригорках появились группки нежных фиолетовых цветов, он стал иногда выходить в гараж в сопровождении Вероники Васильевны, которая в двух местах, где нужно перепрыгивать через разбухшую канаву, поднимала мужа сзади за подмышки и аккуратно переставляла вперёд на сухое место.

Один раз погожим весенним вечером, полным свежих запахов и звуков, возвращаясь от подруги, Галя заметила в вечерней полутьме подполковника Золотарёва, стоявшего в полном одиночестве перед входом в собственный подъезд, опершись на деревянную палку, украшенную столбиками китайских иероглифов (подарок командира), и Гале показалось, что он не просто дышит здесь благотворным и возбуждающим весенним воздухом, а боится или не может сам войти в подъезд и подняться на свой третий этаж.

Зная гордый нрав и вспыльчивый характер начальника штаба, Галя подходила к нему, стараясь не привлекать внимания, не поднимая глаз, и лишь приблизившись чуть ли не на расстояние вытянутой руки, поймала его взгляд и произнесла с обезоруживающей улыбкой: «Здравствуйте, Валерий Юрьевич. Разрешите помочь?»

Она ожидала увидеть в его взгляде тоску, боль или равнодушие ко всему вокруг. Но взгляд подполковника оказался ясным, хотя и очень сложным: он был направлен, прежде всего, вовнутрь, а потом уже наружу, как если бы наблюдаемое окружающее было второстепенным, и являлось лишь фоном, театральным задником, на фоне которого происходит драматическое внутреннее действо.

И ещё: его взгляд был нагружен неизвестным Гале знанием. Это знание придавало взгляду необычную значительность, он преобладал над всем окружающим, в его свете поблёкли так волновавшие Галю цвета и звуки молодой весны. От взгляда подполковника исходило далёкое неземное спокойствие, он обладал внутренней устойчивостью и силой, такой, что Гале хотелось задержаться в свете этого взгляда, «прислониться» к нему.

Если бы она умела, то произнесла бы в этот момент быструю, но действенную молитву или заклинание.

Подполковник Золотарёв отреагировал на появление Гали лёгким движением свободной руки, и Галя, подхватив и усилив это движение, осторожно, но твёрдо взяла начальника штаба под локоть.

- Вперёд? – риторически спросила она, и первая сделала шаг по направлению к подъезду.
- Вперёд, - ответил он и, уперев взгляд в землю перед собой, двинулся вместе с ней.

Подъём занял некоторое время, так что Галя успела близко почувствовать его тело: сухое, холодное, почти что осыпавшееся, резко контрастирующее со спокойным сосредоточенным взглядом и тихим, но твёрдым голосом.

Останавливаясь на мгновение перед очередной ступенькой, подполковник сквозь хриплое дыхание отпускал Гале короткие комплименты и несмешно шутил над своей слабостью. Он выбрасывал слова горстями, перемежая их длинными паузами, но Галя видела, что всё это ему не интересно, и думает он не о том, что говорит, и вообще находится где-то в другой вселенной. И однако же Галя чувствовала, что он парадоксальным образом близок к ней так, как никто и никогда не был близок до этого. Даже Николай.

Он что-то знал о мире, чего Галя не знала, но хотела и не боялась узнать. Побудь они вместе немного дольше, он, истратив свой нехитрый и трогательный солдафонский юмор, мог бы рассказать ей или дать почувствовать это его высшее знание, которого Гале так не хватало. Но он не раскрыл своей тайны, не намекнул даже, в каком направлении искать. Не успел или не захотел. 

Когда через полторы недели он умер, Галя именно это помнила и об этом жалела.
 
Почему человек, поднявшийся над собой и над всеми, получивший высшее знание и оттолкнувший от себя всё мелкое и сущее, должен немедленно умереть? Этот вопрос долго не давал Гале покоя, и она впервые не поделилась тяжёлыми мыслями и раздумьем с мужем. Не почувствовала такой потребности.

Потом она воспринимала это как предательство. Не обжималки и поцелуйчики с друзьями и пьяные грешные фантазии, не пикировки со всесильным командиром, а отсутствие желания рассказать Николаю о вселенской несправедливости, про которую она узнала, ведя под руку чужого ей человека, познавшего истину – вот, что было воспринято Галей как её первое предательство. И – она знала и не ошиблась - не последнее.

Поминки получились душевными, объединившими уставших от склок и безнадёжности людей, казалось, навсегда забытых в приграничном гарнизоне. На короткое время, стала очевидной истина о том, что в тесном кругу нужно беречь друг друга, потому как никто ни от чего не застрахован и неизвестно, кто и когда следующий.

К тому же оказалось, что родных у подполковника Золотарёва нет, и казённая гарнизонная квартира – его единственный дом. Копилка думала отвезти мужа к себе на Ставрополье и похоронить там, но ожидались проблемы, расходы, да Вероника Васильевна и не была уверена в том, что на «большой земле» для него найдётся место, так что похоронили на сельском кладбище недалеко от железнодорожной станции рядом с могилой старшего лейтенанта по фамилии Польщиков, когда-то давно служившего в этой части и умершего при исполнении воинского долга от укуса энцефалитного клеща.
 
Вероника Васильевна тяжело переживала смерть мужа. После поминок она заперлась в квартире и некоторое время не выходила оттуда. За ней присматривали. Когда распогодилось, но ещё не появились весенние комары и мошка, она стала выходить в гараж, где стояли «на приколе» бесхозные теперь бежевые «жигули» третьей модели.

 Вероника Васильевна засадила за гаражом несколько грядок и упорно рвала на них сорняки. Но больше просто сидела перед входом на обшарпанном, но сохранившем изящество венском стуле из полузабытой прошедшей жизни, курила, а частенько и выпивала одна или с кем-то. Несколько раз Копилка брала с собой Галю, и та не отказывалась. Пили горькую настойку, Вероника Васильевна говорила, Галя больше молчала.

Иногда Гале казалось, что Вероника Васильевна высасывает из неё жизнь, она ощущала своё невольное донорство почти физически, но при этом и сама Копилка отдавала ей что-то такое, в чем Галя нуждалась и что получить, кроме как у неё, было не у кого.

Выпив, Вероника Васильевна начинала раскрывать Гале секреты, от которых Гале становилось душно.

- Вон, видишь тот гараж. Знаешь, чей он? Не знаешь, и не нужно. В этом гараже ковёр китайский шёлковый в рулоне лежит, три на четыре по цене «жигулей». Который в позапрошлом году ночью сняли с сушилки, помнишь? Дежурного тогда ещё наказали за то, что не досмотрел.

- А в том сарае пять магнитофонов исправных стоят, которые должны были в округ увезти как списанные. Хотя, может быть, и проданы уже, не знаю. Так что это не я копилка. За пятнадцать лет гарнизонной службы не накопила ничего.

Галя слушала и молчала, не зная, как реагировать на такие откровения.

- Машина не в счёт, - продолжала Вероника Васильевна, принимая Галино молчание за укор, - мы все заграничные деньги на неё ухнули. Все до последнего рубля. Ездить только некуда.

- Если вы знаете про воровство, - решилась спросить Копилку Галя, - то почему не скажете? Можно ведь тихо, чтобы бучу не поднимать.
- Тихо не выйдет, - мрачно объявила Копилка, - а крови я не хочу. Очень кучно мы тут живём, и вокруг леса да болота. Сейчас ещё кое-что тебе расскажу.  Видишь сараюшку, вторую от телеграфного столба?
- Всё, Вероника Васильевна, хватит!

- Ага, не нравится! Ушки нежные слушать не хотят, да? Ручки чистые пачкаться не желают? А как я всё это тащу, спросила? Я такое могу рассказать, что не только часть или округ, Москву тряхнёт. Уеду, а ты останешься хранителем местных тайн.

- Нет уж, не надо, – быстро произнесла Галя и у неё зародилось движение встать и уйти.
- Боишься, - усмехнулась Вероника Васильевна, – сиди, сиди. Правильно - бойся. Ковёр – это мелочи. Предмет мелкого шантажа. Как говорят: нету большей радости, чем от мелкой гадости.

Галя с удивлением покосилась на председателя женсовета.

- Шутка! – поймав её взгляд, подмигнула Копилка. - Я по мелкому не играю. Раз не рассказала никому при жизни Валеры, то сейчас тем более не буду. Захочешь, сама расскажешь. Никто кроме тебя и меня этого не знает.

- Я шантажировать никого не буду. Вора наказать – другое дело.

- Вора Бог накажет. Если он есть, конечно, Бог этот. Меня за что наказал? А?
Галя поёжилась, а Копилка наклонилась, заглянув Гале в глаза почти безумным взглядом, и зашептала ей в ухо: «Я много знаю, почти всё. Я хозяйка такая, каких нет. Всё умею: мужчину накормить, одеть, ублажить защитить. Всё стерплю. У меня Валерка в масле катался, и что? Где он мой Валерка? Не защитила, получается…

- Он офицер, - неприлично спокойно ответила Галя и тут же пожалела о так произнесённых словах. 

- Офицер! – тяжело понявшись со стула, и указывая пальцем на Галю, но смотря поверх неё, громко, будто обращаясь к невидимой аудитории, воскликнула Копилка. - Твой тоже офицер, да только твой - здесь, а мой – там! 

- Вероника Васильевна, извините, - быстро произнесла Галя, чувствуя себя полной сволочью, - я чушь сказала, простите, ради Бога.

- Бог простит, коли есть, а нет – так… - Копилка, не договорив, махнула рукой, тяжело села и больше Галю не слышала и не видела, а лишь вполголоса бормотала: «Сын - без отца, жена - безмужняя. Зачем мне машина и гараж… Я не умею водить. Всё умею, а водить нет... Сын - без отца, жена – безмужняя…
Потом подняла на Галю красные сухие глаза и, как бы объясняя, сказала: «Надоело всё! К чёрту! Оставайтесь здесь, а я уеду в деревню. К маме…». И заплакала, кривя и прикрывая рукой пухлое лицо.

Вероника Васильевна прожила в гарнизоне ещё полгода, потом сдала квартиру и уехала домой на Ставрополье. Незаметно, без отвальной.

Смерть стала частой темой разговоров с появлением в части двух офицеров - «афганцев». Хорошие парни, тоже, как и подполковник Золотарёв, что-то разглядевшие и понявшие в этой жизни. Одинокие и не сентиментальные.

Гале поначалу было стыдно пить и шутить с ними. У них в глазах время от времени появлялся чёрный призрак, свидетель или соучастник смертного греха, но она его не боялась, уважение к боевым офицерам не теряла, а сочувствие, зная их отношение к жизненной размазне и «соплям», тщательно скрывала. Примерно так же чувствовал себя и Николай.

Отчаявшись поступить в военную академию, он несколько раз подавал рапорты на перевод в Афган, но приходил очередной приказ, а фамилии Краюхин (к Галиному постыдному облегчению) там не было: в Афганистане дело шло к концу.

Постепенно подходил к концу и дальневосточный период жизни семьи Краюхиных.


6. В очередь на продажу Родины


«Перестройка», завершившая советскую эпоху, застала Галю и Николая в Прибалтике, в гарнизоне под соснами на дюнах в двух километрах от холодного моря.

Если в Приморье всё было чрезмерно: пространство, населённое хищными растениями и дикими животными, природные явления, реки, народ свободный и упрямый, живший на фронтире бок о бок с чужим неспокойным миром, то здесь всё камерно и успокаивающе знакомо по романтичным художественным фильмам и картинкам из школьных учебников.

Через войсковую часть протекает мелкая речка, в которой водятся не только пескари, но куда заходит на нерест и форель. До ближайшего сонного латышского городка с захлопнутыми ставнями костёла, стоящего в голове центральной улицы Ленина, - пара десятков километров. По-русски говорят почти все встречные, не все с удовольствием, но – как отметила Галя – терпят.

С Наташей и Михаилом Монаховыми Краюхины распрощались ещё в Приморье – их лучшие друзья, с которыми столько пережито, переговорено и выпито, отбыли для прохождения службы в стольный и хлебосольный город Москву. Событие по дальневосточным меркам почти уникальное.

Как им это удалось провернуть, не поняла толком не только Галя, но и сама Копилка. Наташа, когда её припирали с вопросами, начинала «путаться в показаниях» и прятать глаза. Галя не настаивала и защищала подругу: любой случайный слух, привлечение лишнего внимания – и всё могло сорваться, слишком много было в памяти подобных примеров.

В последние недели перед отъездом и до самой отвальной Монаховы избегали тесного общения с кем-либо (Краюхины не в счёт). Наташу трясло, и она говорила, что мечтала бы впасть в кому и очнуться уже в Москве, а если нет – то не очнуться совсем. Проводили Монаховых хорошо. Галя, конечно, завидовала подруге, но без той мучительной зависти, которая вытягивает силы и мешает жить.

Николай Краюхин прибыл в Прибалтику майором на должность начальника технического отдела. Галя к этому времени уже год носила форму рядового Советской Армии – дали в 80-х годах прошлого века такую возможность офицерским жёнам.

Пригодилось и знание английского языка, теперь она сидела в оперативной смене на разведывательном посту и по разведпризнакам и ключевым словам выбирала из широкого информационного потока крупицы полезной информации о деятельности вооружённых сил потенциального противника. У неё получалось, и ей нравилось.

Гарнизон на западной границе Союза сильно отличался от того, что Краюхины оставили в дальневосточной тайге, хотя Николай и называл его «той же дырой, только со звуком джаза и запахом кофе». На службе здесь пестовались свои местные традиции.

Первый раз в смену Галя вышла вместе с вновь прибывшим капитаном-переводчиком, который только осваивался в роли оперативного дежурного. Галя к этому времени уже успела в ходе двухнедельной подготовки познакомиться с наиболее продвинутыми бойцами, и даже потренировать на некоторых из них слабый ещё, но уже с наметившимися твёрдыми нотками, командирский голосок.

Вечером на её пост, предварительно вежливо постучав по стойке с аппаратурой, заглянул боец с поискового поста, призвавшийся из Симферополя.

- Галина Алексеевна, разрешите обратиться.
- Обращайтесь, - Галя с удовольствием использовала официальный армейский лексикон.
- Спросите у товарища капитана, ежа нести?
- Какого ежа, - удивилась Галя.
- Живого ежа. Они за техническим зданием живут. Здоровые, вот такие (он показал). Обычно оперативные дежурные требуют ежа на ночь.

- Зачем?
- Чтобы спать не хотелось. Ёж бегает по дежурке, хрюкает, шуршит телетайпными лентами. Его кормить можно, по полу катать.  Да и вообще… Главное, успеть перед утренним оперативным совещанием обратно в лес унести. А то однажды забыли… Крику было!
- С ежом всё понятно. Что от меня-то нужно?

- Спросить осторожненько. А то товарищ капитан новенький. Принесёшь ежа, а вдруг он не знает, не поймёт, зачем, и накажет. Или не принесёшь, а он ждёт, чтобы принесли. Тоже плохо, припомнит где-нибудь.

«Ежиная» традиция пришлась Гале по душе, и, когда удавалось поймать, она приносила на ночное дежурство собственного маленького ёжика, которого запускала в картонную коробку и кормила сухариками.

На первом году службы в новой части работа приносила Гале удовлетворение, по важности она стала для неё почти равной семье. Андрюшка к этому времени успел превратиться в неуступчивого подростка, Николай стал, пусть маленьким, но начальником.

У Гали впервые за десять лет семейной жизни появились собственные интересы, не связные с сыном и мужем. Это было ново и интересно. Жаль только, что женщин в оперативном отделе лишь терпели и при удобном случае старались от них избавляться. Через год в разведсмену ходила только Галя, а двух её подруг, принятых на службу вместе с ней, по разным причинам перевели с оперативной работы на штабную.

Чтобы Галя не мешалась в оперативном отделе, ей поручили изготовить информационный стенд с картой НАТО, который предполагалось повесить у оперативного дежурного и снабдить лампочками, подсвечивающими штабы, авиационные базы и другие военные объекты потенциального противника в Европе.

Галя с энтузиазмом взялась за дело. Подрядила двух бойцов-«черпаков»: спеца по электрике и рисовальщика, договорилась с ротным о том, чтобы работа была зачтена как дембельский аккорд. Она хотела обозначить на карте абсолютно все базы НАТО, так как заметила, что бойцы на разведпостах, да и многие офицеры отдела не всегда могли толково объяснить, где находится тот или иной объект, перевирали названия, «сажали» эскадрилью f-15, прибывших в Европу из США для участия в учении, на военно-морскую базу, а авианосец швартовали на авиабазе, расположенной в полутысяче километров от ближайшего побережья.

Однако её первый женский напор закончился пшиком. Галю не допустили к сейфу с информационными сводками и другими материалами с грифом ДСП.
 
- Мне только названия баз и координаты.
- Может быть, тебе и школьные прозвища командиров этих баз? Или имена их любовниц? – ехидно поинтересовался замначальника отдела, которому в ближайшей перспективе прочили повышение.

- Командиры меня не интересуют. – ответила Галя, всем видом показывая, что принимает вызов, - командир завтра сменится, а база останется, где была, и очередной американский авианосец там пришвартуется. Смотри на карту и докладывай. А то молодёжь, я вижу, очкует, когда её про инфраструктуру спрашивают.

- Ишь, слова новые выучила: «очкует», «инфраструктура». Женщина в кубрике – к драке. Так что веди себя потише. Прямым текстом говорю.
- Я поручение начальника отдела выполняю.
- Святое дело. Выполняй себе, но к секретным документам не подходи.
- Полковник Гущин сказал, что стенд должен быть максимально информативным.
- Полковник Гущин! Полковник вчера получил указание организовать разведку Польши.

- И что?
- А ничего. Не твоё вообще-то дело.
- Уже слышала такое в прошлой жизни.
- Мы соцстраны раньше не разведывали, поняла?
- Не дура.
- НАТО! Да НАТО через год-два нашими лучшими друзьями станут. Всё, что мы тут делаем, коту под хвост. И стенд твой будет нафиг не нужен.

- Скажите это начальнику отдела.
- Скажу. А ты иди. Откуда я знаю, что у тебя на уме? Сейчас информацию супостату скинуть – чуть ли ни доблесть. Народ бежит, перестройщики, мать их. А ты к секретному сейфу примериваешься.
- Вы меня в шпионаже подозреваете, что ли?
- Нет, но у сейфа чтобы я тебя больше не видел. Иди в библиотеку, возьми подшивку «зарубежного военного обозрения» и штудируй.

Жёстко, но честно. Галя круто обиделась. До слёз. Когда же успокоилась, то заметила, что опасения грубоватого замначальника вовсе не беспочвенны. Режим секретности вокруг части, столь ревниво оберегавшийся раньше, стремительно ослабевал.

Из технического здания выносили использованную бумагу и сдавали в макулатуру. Начальник склада попался на продаже противогазов. Закрытая зона вокруг венного городка перестала быть закрытой. По лесам теперь бродили группы людей в поисках чем поживиться.

Следуя модным тенденциям, командир части хозспособом отстроил приличную баню на берегу реки в самом красивом месте, где излучина, и сдавал местным, которые приезжали париться по выходным на мотоциклах и в автомобилях.

Строго говоря, заезд на территорию части был запрещён, однако со стороны речки никакого ограждения не было, мост через речку, хоть и был ветхим, вес «жигулей» выдерживал, а «волги» оставляли на лесной полянке, не доезжая моста, и дальше шли пешком. Баня состояла из большого помещения со столом и диванами из скользкого дерматина для отдыха и русской парной.

Из комнаты отдыха был прорублен отдельный выход на мостки над речкой, с которых прыгали нагишом в воду, а потом по деревянной стремянке забирались обратно. Арендовали баню люди солидные, иногда с дамами, много не пили, не шумели, военными секретами, вроде, не интересовались.

В будние же дни баня была в полном распоряжении жителей гарнизона: женские часы утром, мужские - вечером. Собирались и смешанными компаниями, тогда целомудренно парились в купальных костюмах, хотя разное бывало. Инь и янь в русской парной, да под хмельное хуторское пиво, иногда образовывали гремучую смесь.

Баню топил молчаливый старик Петерис с соседнего хутора, где он жил совершенно один. Ходил слух о том, что в войну Петерис служил полицаем у немцев, после сидел, но в 70-х годах выпущен, поскольку происходил из редкой народности ливов, проживавших на курземском побережье, знал их культуру, помнил язык и даже сочинял на нём стихи. От Петериса доставалось всем: и латышам, и русским, но латышам больше, потому что Петерис считал их виноватыми в исчезновении своего редкого народа.

Заядлые гарнизонные банщицы, знакомые со стариком, посмеиваясь, рассказывали с его слов о том, как ливы в своё время «мылили холку» викингам, и о том, что большинство славных морских походов, приписываемых викингам, на самом деле совершали ливы. Латышей Петерис действительно недолюбливал, и Галя сама слышала, как он втолковывал замполиту: мол, распустили вы их – попрут вас скоро отсюда. Как в воду смотрел.

Умер Петерис, когда Краюхины уже уехали из Прибалтики и жили в большом городе, а Николай, как и мечталось Гале, ездил на службу в трамвае. Друзья рассказывали, что в местной газетке напечатали: умер последний лив, закрыта книга жизни ещё одного малого народа.

Местные власти требовали опровержения, писали, что в Курземе есть целых две деревни ливов, только язык они не помнят и, стало быть, стихов на нём не сочиняют.

Ходили в баню и гарнизонные подростки, Андрюшка в том числе. Петерис их не гонял, разве только если кто девчонку пытался провести, или чрезмерную мальчишескую удаль показывал. Галя ходила в баню раз в неделю, скорее за компанию, чем по сильному желанию. Из парилки выскакивала быстро, пивом не злоупотребляла. Может быть, поэтому непьющий Петерис выделил её и здоровался первым, чего не всегда делал и с офицерами.

Однажды в июле Галя столкнулась с Петересом в малиннике, протянувшемся вдоль воды на противоположном берегу речки. Поздоровались, потом долго молчали: каждый обирал свой куст. Галя, набрав полбидона пахучих ягод, собралась уже уходить (до дома полчаса быстрым шагом по лесной дороге), когда Петерис с выраженным прибалтийским акцентом, который нравился Гале, произнёс:
- Есть покупатель на брошенную железную конструкцию за рекой.

Галя поняла, что речь идёт об установленной в незапамятные времена в лесу и никогда не использовавшейся по назначению опоре линии электропередач.
- За разборку и доставку в указанное место готов заплатить доллары. Не ждите долго, а то другие украдут и продадут.

Вечером Галя пересказала мужу этот разговор, рассчитывая вместе посмеяться, но Николай воспринял разговор серьёзно.
- Что, будем продавать? – не поверив в серьёзность мужа, спросила Галя.
- А почему нет? Весь бесхозный металл в округе уже продали. Осталась только эта опора и ещё две. Но те в болоте, да и от дороги далеко.

- А не влипнем за кражу государственного имущества?
- Какое государственное имущество? Зам по тылу ещё в прошлом году предлагал демонтировать конструкцию, да охотников не нашлось возиться.
- А теперь нашлись мы?
- Если кто-нибудь не обставит. Петересу можно верить, по-моему. Нет?
- Да.

Галя приободрилась и предложила: «Давай сходим туда, пока не стемнело. Посмотрим на месте».
- Давай, - ответил Николай, которого тоже разобрал азарт, - а то и впрямь опоздаем.
Галя с Николаем, почувствовав забытую с юности энергетику совместной деятельности, отправились в лес смотреть объект.

Это была старая переломившаяся пополам металлическая конструкция недостроенной ЛЭП, забытая и потонувшая в зарослях молодого осинника. Она находилась на границе войсковой части и танкового полигона, расположившегося поодаль на пустынных песчаных дюнах.

Более-менее сохранившаяся нижняя часть конструкции стояла на бетонном основании, обильно покрытом мхом. Верхняя часть практически полностью проржавела и год назад под тяжестью упавшей сосны отломилась от основной конструкции на высоте четырёх-пяти метров и рухнула в осинник, покрывавший склон дюны.

Николай критически осмотрел опоры, вмонтированные в бетон, и сказал:
- Резать придётся.
- А как тащить-то всё это?
- Только трактором или танком зацепить и в два приёма через осинник до дороги. И то, если в песок не зароется. Они прошли через кустарник до гравийной дороги, ведущей на полигон, считая шаги.

- Сто двадцать метров, - сказал Николай. - Здесь погрузим на «Урал». Дальше они сами.
- Чем грузить будем? – деловито спросила Галя
- Краном, чем же ещё, - ответил Николай, - что у танкистов крана нет? Придётся поделиться доходом с танкистами, без них никак. Тонн десять здесь будет металла.
- А сколько это стоит?
- Понятия не имею. Попробую узнать, почём сейчас металлолом.

Первое заседание по бизнес проекту провели на квартире у Краюхиных.

 Присутствовали: Николай, Галя и загорелый майор по имени Александр, заместитель командира танкового батальона, базировавшегося на полигоне. Майора нашла Галя через знакомую по бане жену офицера-танкиста. Самое трудное было наладить с ней контакт, не объясняя сути дела. Но Гале удалось и это. Только за чаем Александру объяснили, в чём заключается проект. Он всё понял сразу. Обсуждали, в основном, мужчины. Галя наливала чай, раскладывала по блюдцам испечённый по случаю пирог с капустой и внимала.

- Мы давно бы её спилили, - говорил Александр, - но это ваша территория. Пока не настолько оборзели, чтобы чужое таскать. Своё – да, это как два пальца… Скоро до танков доберутся – и всё.
- Что всё?
- Конец Советской армии.

Он спохватился, посмотрев на Галю, и перешёл к сути дела.

- Значит, короче: газовый резак я найду. Придётся бойца брать, я сам не берусь резать. А боец – это лишние глаза и уши.
- Поощри, объяви благодарность, - предложил Николай.
- Благодарностью не отделаешься. Ладно, решу вопрос.
- Может быть, разделить конструкцию на несколько частей? Тащить и грузить проще.
- Посмотрим. Теперь тащить и грузить. Кран найду и трос тоже. Автомобиль ваш.

- А куда везти? – спросила Галя.
- Куда скажут, туда и повезём. Машина - это моя ответственность, – ответил Николай, явно претендовавший на роль руководителя проекта.
Выпили спирту, принесённого танкистом Александром в качестве взноса в первое застолье.

- Давайте уточнимся по карте, - сказал он, доставая секретную километровку. Николай, увидев карту, удивлённо покачал головой.
Обсудили план развёртывания техники.
 
- Режем завтра, лучше до темна, а то шум издалека слышен, да и дуга может быть видна. Внимание привлечём.

Хорошо, - согласился Александр, - но как её до дороги дотащить? Танк не смогу предоставить. Два варианта: либо вашим «Уралом» вытащить, либо прямо на месте краном загрузить. Но тогда придётся проредить осинник. Все крупные стволы спилить. Справимся?

- Принимается. Цепную пилу я найду, - подумав, ответил Николай.
На следующий день Галя отправилась к Петересу уточнять детали сделки. За рекой под соснами стояла чёрная «Волга» и несколько мотоциклов. Галя поняла, что Петерис принимает гостей.

- Пойти прямо на хутор, что ли? – подумала она. - Пёс у него есть, но, вроде, всегда на привязи.

Она уже миновала импровизированную автомобильную стоянку и повернула на тропинку, ведущую к дому Петереса, как вдруг увидела его самого, двигавшегося ей навстречу на старом велосипеде.

- Заказчик как раз здесь, - сказал ей Петерис, - подождите, я с ним поговорю. Не уходите.
Галя села в беседке, предназначенной для курения, и ей захотелось затянуться сигареткой. Ждала долго. Петерес появился через час в сопровождении благообразного господина средних лет с седыми зачёсанными назад волосами в синем спортивном костюме и белых кроссовках на толстой подошве.

- Когда можете погрузить железо на автомобиль? – спросил он, с трудом выговаривая русские слова.
- Завтра разрежем конструкцию на части, - деловым тоном ответила Галя, - в понедельник погрузим. Запасной день вторник. Может быть, потребуются два рейса.
- Мне нужно знать точное время погрузки, - настойчиво продолжал господин, - у вас есть доступ к телефону?

- Да, - сказала Галя, подумав, что придётся использовать служебный аппарат.
Хорошо. Запомните, пожалуйста, номер (господин продиктовал два раза). Позвоните, когда будете знать. Приедет человек от меня и сопроводит грузовик до места разгрузки. Места в кабине для него не потребуется. Он на колёсах.
- Где будем разгружаться?
- Около двух часов езды. В один день управимся.

- А сколько?… - Галя попыталась прейти к главному вопросу, но господин перебил её.
- Расчёт через Петереса, - сказал он, - не бойтесь, обмана не будет. Мы заинтересованы сотрудничать. Например, готовы купить спутниковую антенну. Одним грузовиком, правда, не управишься. Тонн пятьдесят будет, а то и больше.
Галя посмотрела на Петереса. Тот отвёл глаза.

- Военным имуществом не торгуем, - сухо произнесла Галя, кипя внутри от злости.
- А зря. Хотя ладно. Через пару лет сами заберём. Жду звонка. До свидания.
Господин повернулся и не спеша пошёл к бане. Петерес, не попрощавшись и не поглядев больше на Галю, последовал за ним.

- А ты что думала? – сказал Николай, выслушав возмущённую супругу, - бизнес чистеньким не бывает. Не строй иллюзий.
- Я и не строю. Но не так же! Никогда не думала, что буду Родину продавать каким-то ублюдкам в костюмах «Адидас».

- Да причём тут Родина, - поморщившись, ответил Николай, сам чувствовавший себя не в своей тарелке, - ненужное железо продаём. Не мы, так другие.
Галя не спорила, но и не успокаивалась.
- Поздно уже спорить, - заключил наконец Николай и добавил: «Зря я тебя в это дело втянул».

Ты втянул? – не выдержав, почти закричала Галя. - Да это я всех втянула, разве нет? Петерис ко мне обратился, не к вам. И танкиста тебе нашла тоже я.
- Ладно, - согласился Николай, - ты молодец, всё правильно сделала. Дальше мы.
- Нет уж, - ответила Галя, - я начала, я и продолжу. Вместе будем расхлёбывать.

На следующий день Галя с Николаем на велосипедах прибыли на место работ с топориками и цепной пилой. Там их уже ждал Александр с бойцом в выгоревшей добела полевой форме, который возился с газовым баллоном.

Работа закипела. Николай лихо валил осинки и отделял от них крупные ветви, а Галя оттягивала их в сторону от образовывавшейся просеки. Боец под руководством танкиста упорно резал железо.
- Грузить будем только нижнюю часть, - морщась от шума, прокричал Александр, - верхняя вся сыпется – одна ржа. Даже до автомобиля не дотащим. Да никто её и не купит.
- Пожалуй! - крикнул ему в ответ Николай. - Шумим только сильно, внимание привлекаем.
- Наплевать, - махнул рукой танкист, - поздно уже бояться. Чем быстрее закончим, тем вернее будет.

В это время в сосновом подростке на вершине соседней дюны материализовались две человеческие фигуры, появившиеся буквально из воздуха, как индейцы в югославском вестерне.

- Похоже, у нас конкуренты, - сказал Николай, остановив пилу и напряжённо вглядываясь вдаль.
Галя подошла к мужу и молча встала рядом, плечо к плечу. Александр с бойцом тоже прекратили работу. У Гали возникло желание приложить в знак приветствия руку к груди или поднять её открытой ладонью перед собой, показывая, что в ней нет оружия.

Через десять минут материализовавшаяся на дюне пара подошла с старателям-бизнесменам. Это оказался ротный командир батальона обеспечения капитан Подбельский с супругой.

- Бог в помощь, - задумчиво произнёс Подбельский, присаживаясь на железяку и закуривая. Его жена отвернулась, наблюдая из-под ладони за хищной птицей, свалившейся в траву в погоне за невидимым зверьком.
- И вам не хворать, - ответил танкист Александр, посмотрев на Николая.
Над дюнами повисла напряжённая тишина.
 
- Транспорт нашли? – без энтузиазма спросил Подбельский. - А то могу подсобить. Один «Урал» под парами, а, если нужно, и второй организую.
- Зачем транспорт? – подчёркнуто равнодушно спросил Николай.
- Железо вывозить, - кисло усмехнулся Подбельский, - мы же за этим здесь? Вы просто пошустрее оказались. Я завтра хотел начинать.

-Так, - решительно обратился к Николаю танкист Александр, - время идёт. Решайте быстренько, берёте их в долю? На своей стороне, естественно. Моя половина неприкосновенна.
- Два «Урала», говоришь? – задумчиво произнёс Коля. - Тогда можно всю конструкцию увезти, а не только основание. А, Саша?
- Давай, давай, - нетерпеливо произнёс танкист, - решай и поехали дальше. Про доли понял?
- Понял. Два «Урала» с тебя завтра, ОК? – Николай повернулся к Подбельскому. – Заберём тогда всё. А на четверть подвинемся, так и быть.

- Принято, - повеселел Подбельский, - приятно общаться с деловыми людьми.
К вечеру опоры были полностью отрезаны от основания и части конструкции готовы к погрузке.

Ночью Галя сквозь сон услышала близкий гул мотора и свист лопастей вертолетного винта. Она поморщилась в полусне и повернулась на другой бок, ожидая, что разбудивший её шум удалится вместе с машиной и в конце концов затихнет вдали. Однако шум не прекращался, и Галя поняла, что вертолёт завис где-то неподалёку.
Николай тоже проснулся, встал с кровати и подошёл к окну.

- Командующий что ли прилетел? – спросила Галя.
- Не знаю, что это за командующие по ночам летают, - ответил Николай, - тут хоть американский «Апач» прилетит, никому не будет дела.

Через несколько минут шум затих, и Краюхины вернулись в постель.
Утром гарнизон облетела новость о том, что местные власти начали очистку территории национального заповедника от самостроя и мусора. Командир возмущённо докладывал в Москву. Московское начальство отшучивалось, что зенитки, мол, кончились, разбирайтесь сами.

Галя с Николаем решили не ходить на место вчерашних работ. Им было ясно: у воров уворовали ворованное. Надо же!

Днём пришёл танкист Александр и рассказал, что верхнюю ржавую часть похитители не забрали. Он с горящими глазами убеждал Краюхиных попытаться вывезти и продать хотя бы те куски, что не убиты ржавчиной, однако Галя наотрез отказалась встречаться и разговаривать на эту тему с Петересом.

Так проект в тот же день и закрылся - быстро и бесславно. Вечером расстроенные Николай с Галей уехали на своей машине в самый дальний лес, где набрали в еловых посадках полный багажник грибов, привезли их домой и разложили на полу в кухне.

- Может быть, грибы начнём солить и продавать, если своровать не получилось? – предложила Галя. - Всё честнее будет бизнес.
- Ага, - кисло усмехнулся Николай, - боюсь, что торгаши из нас с тобой не лучше, чем воры получатся.

Он отвернулся, и Галя увидела, как вздулись мышцы у него на спине.
- Бизнесмены, блин! – услышала он его хриплый голос, когда он выходил из кухни, не в силах больше сдерживаться. Галя постояла немного, потом подцепила ногой большой боровик и, метко зашвырнув его в раковину, вышла вслед за мужем.


7. Неудавшийся Люцифер


Провальный бизнес проект оставил у Гали неоднозначное послевкусие, в котором неловкость от щенячьего восторга при мысли о шальных деньгах сочеталась с ощущением острой потребности в самореализации. Служба превратилась в рутину, а в стране между тем закручивалась перестройка, сладко запахло свободой, и гарнизон стал казаться ей тюрьмой.

Вокруг военного городка началось разностороннее движение. Поляки, жившие в городе, засобирались домой в Польшу, а девчонки-полячки ещё пуще стали бегать на свидания к военным. За это родители их били и называли курвами.

Поздней осенью дожди разнесли по гарнизону сплетню о том, что у Николая появилась дама в городе. Он зачастил в городской ресторан с друзьями из тех, с кем у Краюхиных не сложилось общение семьями. Ходили в ресторан без жён, но отдыхали там с женщинами, всегда с одними и теми же.

Галя спросила Колю, тот объяснил, и его ответ показалось ей разумным. Ночевал Николай всегда дома, вдрызг не напивался. И Галя выкинула дурные мысли из головы. Точнее, эти мысли остались барахтаться где-то на заднем плане, но Гале было лениво ревновать и разбираться в деталях. И вообще она устала от пустой ревности, тем более, когда вокруг было столько интересного.

Кто-то уезжал, кто-то приезжал. Появились два «пиджака» из местного университета: молодых, умных, борзых. Солдаты, призвавшиеся из Риги, на танцах профессионально исполняли брейк.

Андрюшка научился в школе приёмам карате и стал интересоваться соседкой по подъезду – дочкой прапорщика из хозяйственников, симпатичной и очень развитой для своего возраста девчонкой по имени Инесса.

Галя чувствовала себя одинокой и томилась как институтка.

И приснился ей сон, будто к ней пришёл красивый молодой мужчина, чуть ли ни мальчик, в котором при ярко выраженном мужском начале было что-то неуловимо женское, входящее в моду. Тонкие руки покрыты золотыми волосками, подчёркивающими их смуглость.

Сочетание мальчишеского и явно мужского с оттенком странной женственности было эротично и увлекательно.

И сама Галя - в странном модном платье, с подведёнными бровями и подкрашенными длинными ресницами. Под платьем нету лифчика, но грудь молода и упруга. На загорелых ногах модные босоножки на шпильках, но ноги в них не устали и не болят, а наоборот расслаблены, будто одеты в домашние мягкие тапочки.

- Меня зовут Артур, - сказал Гале мужчина, сдержанно улыбнувшись, - ты меня не знаешь.
- Почему, - также сдержанно улыбнувшись, ответила ему Галя, - знаю. В той жизни тебя звали Пётр.
- Пётр? – переспросил он. - Не слышал про такого, но это и не важно. Я пришёл помочь тебе.

- Тебя прислали? – спросила Галя.
- Нет, это моё личное решение.
- А почему ко мне?
- От тебя шли сигналы.
- СОС?
- Типа того. Тебе нужна помощь, и я пришёл помочь.

- Неужели? И как? – спросила Галя, и ей стало по-настоящему интересно.
- Поддержать.
- А-а, спасибо, не надо, - Галя даже во сне почувствовала, что ей смешно и обидно, – я сама, кого хочешь, поддержу.
 
Они встретились глазами, и Артур понимающе улыбнулся ей. Он протянул руку к книжной полке, достал длинными пальцами томик Лермонтова, мельком посмотрел название, еле заметно вздохнул и изящным движением задвинул томик обратно. Галя, не стесняясь, наблюдала за ним, чувствуя себя старше и опытней, отмечая при этом, что вид у гостя был не по возрасту многозначительный и вёл он себя по-хозяйски. Её это, впрочем, не напрягало.

 - Как ты будешь жить? – оторвавшись от книжных корешков, спросил Артур.
- А как надо? – вернула ему подачу Галя.
Ей стало весело как после бокала шампанского. Хотя заданный вопрос был, что называется, впопад, она хотела бы услышать чей-нибудь совет на этот счёт.

- Нужно исполнить мечты.
- Ценная мысль, - разочарованно ответила Галя, - мечты, вообще-то не исполняют. Они исполняются.
- Согласен. Но чтобы что-то исполнилось, нужно помечтать, – не обращая внимания на её разочарование, проявил настойчивость гость, - о чём ты мечтаешь? Чего хочешь?
- Чего хочу? – переспросила Галя. - Любви. Но это не твоё дело.
Артур кивнул.

- Любви хотят все, - сказал он, - не все её достойны. За любовь нужно бороться, за неё нужно платить. А ты?
- А что я?
- Встань, посмотри: твой сын учится в дерьмовой школе, у дерьмовых учителей. Так?
Галя отвернулась со снисходительной улыбкой и стала смотреть в окно, где догорал осенний красный закат, но еле заметно – даже для себя во сне -кивнула утвердительно головой.

Артур, заметив это, чуть расправил плечи.
- Ты занимаешься работой, которая никому не нужна. Так?
Галя подняла было брови, но, подумав, снова чуть кивнула и, как ей показалось, прошептала: «да».

- Твой муж с тобой не живёт и вообще скоро сопьётся, - не обращая внимания на её замешательство, - продолжил Артур.
Галя нахмурилась и хотела высказать нахалу, но, сдержавшись, сказала твёрдо и презрительно: «А если и так, то что?»

- Ты стареешь в лесу.
- Неужели? Есть варианты?
- Только один: освободиться. Ты готова, остался последний шаг… - Артур сделал театральную паузу, замер, сложив губы колечком, как в поцелуе, и, улыбаясь, смотрел на Галю.

- Продолжай, - пересиливая брезгливость, потребовала она.
- Уезжай отсюда и не оглядывайся, - его улыбка стала казаться Гале неестественной, взгляд его сделался холодным. Что-то неприятное промелькнуло у него в глазах и тут же исчезло.

- Притворяется, - поняла Галя, и ей стало зябко и страшно.
В глазах Артура на миг появилась тень беспокойства, которая снова сменилась безупречной улыбкой.

- Уезжай. Начни новую жизнь, - сказал он ей.
- Бросить сына и мужа, – парировала она, - в качестве платы за любовь?
- Нет, - неожиданно уступил Артур, - не надо никого бросать. Просто уезжай.
- Уезжай, но не бросай?

- Да некого бросать, – взгляд Артура сделался строгим, - некого. Муж сам тебя бросил, и ты знаешь это. Он не любит тебя, а ты не любишь его. Так что не нужно никакой платы за любовь. Просто найди того, которого ты достойна. И перестань стареть в одиночестве. Пока не поздно. Сын тебя поймёт.

- Я не люблю, когда лезут в душу.
- Мне можно.
Он стал постепенно удаляться, расплываясь в тёплом потоке воздуха из окна.

- Ты кто? – крикнула ему вслед Галя.
- Я думал, ты догадалась, - услышала она его голос.
- Дьявол, что ли?
- Не «что ли». Прошу уважения.
- А солдат Пётр тоже был дьяволёнком?
- Начинаешь разбираться в нечистой силе. – голос его был еле слышен, – скоро и ты будешь дьяволёнком…

Галя проснулась от стука чего-то тяжёлого, упавшего на пол, и, задыхаясь от сердечных перебоев, села в постели.

- В темноте не заметил, – услышала она хриплый голос Николая и увидела в полумраке, как он поднимает опрокинутый стул. Потом послышалось шлёпанье босых ног по полу, и Галя почувствовала, как он ложится рядом, тяжело вминая тело в матрас. От него еле уловимо пахло спиртным.

Галя долго лежала на спине, слушала ровное дыхание мужа и думала о случившемся с ней во сне.
- Артур, стало быть. Догнал меня всё-таки… Гад он, конечно, но приятный… Я – дьяволёнок? Почему нет?.. 
Галя погладила себя по бедру.
- Я и так дьяволёнок, и без Артура… Если быть уж, то не дьяволёнком, а дьяволом. Главным дьяволом - Люцифером. Может женщина быть Люцифером, интересно?
- Да! – уверенно ответила она себе.
- Что? - сонно спросил Николай.
- Тихо, тихо. Всё хорошо, спи.

Галя продолжала разговаривать про себя - сама с собой:
- Слава богу, что от него не сильно пахнет спиртным, не как у Ленки.
- Слава богу, что он пьяный не звереет, не как у Таньки.
- Слава богу, что он не бил меня и Андрюшку.

Сердцебиение ушло и ей стало спокойно, как никогда. Долгий далёкий голос слышался ей, зовущий куда-то. Галя встала с постели, аккуратно обошла стоящий посреди комнаты стул, включила свет в туалете, подняла с пола тощий рулон туалетной бумаги. Потом пошла на кухню. В душе у неё было хорошо и пофигистично. Грязной посуды в раковине не было (молодец Коля), а на холодильнике стояла початая бутылка коньяка.

Галя достала из шкафа стопку, булькнула туда два глотка и не поморщившись выпила. В животе потеплело, глаза покрылись тюлем.

- Вот так, Артур. Предателем я не стану, не надейся. Но принципы ваши дьявольские позаимствую.
Галя снова наполнила рюмку и подняла её перед собой.
- За новую жизнь, дьяволёнок. Ты мне ещё будешь честь отдавать, Артурчик, строем будете передо мной ходить, дьявольское ваше племя. Перед Люцифером…

У Гали приятно кружилась голова. Она поставила пустую рюмку и пошла в комнату, где её ждала раскрытая постель, забытый источник сладостных видений, мечтаний и предсказаний. Легла не сразу, а любовно расправила простынку на своей половине, взбила подушку, посидела бездумно, поглаживая крепкое мужнино плечо. Потом усмехнулась: «Люцифер», и провалилась в сон без картин и звуков.
 
Перед окончательным уходом в дьяволы Галя решила проверить свои чувства к Коле. Когда она в последний раз спала с мужем? Уже и не вспомнишь.

Галя смотрела на Николая и искала в этом рано полысевшем, слегка пополневшем, но достойном ещё мужике, того, которого встретила и полюбила пятнадцать лет назад, и которого помнила худым застенчивым курсантом, потом бравым офицером, лучшим военным инженером округа, а то и всего Союза. Вот ямочки выше ягодиц – остались, как у ребёнка. Волосы на груди всё такие же, даже не поседели. Мышцы на спине, любимой спине, твёрдые и живые, движущиеся, как волны, под её слабыми руками.
- Иди ко мне, - зовёт она мужа, и Николай осторожно подходит и садится на край тахты. Он сидит, зажав руки между волосатых, сильных мужских ног, стараясь не распустить округлившийся за последний год живот, и смотрит на неё, будто забыв, что и как нужно делать.

- Иди ко мне, - повторяет она и раскрывает руки, приглашая мужа в объятия.
- Ну вот. То в измене обвиняешь, то к себе зовёшь. Ты определись, пожалуйста.
- Я определилась. Иди ко мне. Быстрее.

Николай медленно, не отрывая взгляда от её глаз, откидывается на спину и вдруг быстро перекатывается на живот. И вот он уже навис над ней, сначала невесомо, как туча, потом опускается медленно, но неотвратимо, вдавливая Галю в матрас. Хлюпают, встретившись их животы. Она обхватывает его широкую мускулистую спину, потом, подтолкнув под ягодицы, выгибается и принимает его.

Они любят друг друга долго и страстно, как в молодости, и сил их хватает на многое, только тяжести прибавилось в телах, но от того они ещё лучше совместились и плотнее вошли друг в друга, как частички паззла. Стеснение, мешавшее им в последние годы, исчезло, и они снова поймали общий ритм, их тела раскрылись друг другу, Галя впервые за несколько лет потеряла ощущение времени.

 Послышался хлопок входной двери. Николай откатился в сторону и прижался к стене, а Галя до подбородка натянула одеяло, обнажив ступни с розовыми ноготками, и испуганно прислушалась к шуму в прихожей.

- Я на море. Буду вечером, - раздался Андрюшкин голос, - обедал в школе. Не бойтесь, не загляну, любовнички!
В голосе сына Гале послышалась усмешка.
- Ну и ладно, - подумала она, - кто мы для него? Старики, решившие неуклюже, на последнем издыхании тряхнуть стариной? Я бы тоже смеялась.
Галя представила своих родителей в подобной ситуации и улыбнулась. Дыхание её успокаивалась. Она снова была при своих мужчинах. Только малой был как взрослый, а старый - как ребёнок.

- Нужно что-то делать, - подумалось ей, - если не он, то я.
- Твоё время пришло! – неожиданно услышала она голос пробудившегося в ней Люцифера. – За мужа, за Андрюшку, за себя. Жизнь жестока и несправедлива, но таковы правила. Хватит строить из себя девственную. Играй по жёстким правилам, а ещё лучше – сама их устанавливай. Ты выросла, ты можешь. Пусть мир играет по твоим правилам.

- А какие правила может предложить дьявольское племя для примкнувшей к этому племени потерянной в жизни женщины? – спросила себя Галя и сама себе ответила: «Только грешные».

Подошло время очередной осенней итоговой проверки части, для проведения которых в гарнизоны командируются инспектирующие офицеры из Москвы. Приезжают они не по разу. Их знают и встречают по установленным, но неписанным правилам и традициям: одному баня и накрытый стол, другому прибалтийский пляж и грибы, третьему рыбалка, четвёртому охота, хотя охотой здесь не занимаются уже больше десяти лет, так как местность объявлена заповедной. Так что любители охоты из числа проверяющих ездят на итоговые проверки за Урал.

В часть, где служат Краюхины, в последние годы на итоговую проверку приезжают две столичных офицера. Галя знакома с обоими. Подполковник Крюков – молодой, воспитанный, симпатичный парень. Перспективный, но пока без серьёзных ресурсов. Николай говорил, что у них с Крюковым хорошие отношения, и тот имеет Николая ввиду как потенциального кандидата на перевод в центр.

Подполковник Финагенов, в противоположность Крюкову небольшого роста, полный, весёлый дядька постарше, любитель женщин (подкатывался и к Гале), остёр на язык, с ним не соскучишься. Считается в управлении человеком со связями. Коля, однако, не смог найти к нему подход: было в них что-то взаимонесовместимое по темпераменту или взгляду на жизнь. 

Галя решила действовать через Финагенова. Люцифер в ней, зная, что толкает на грех, составил подробный план, заготовил несколько версий, вводные слова, дежурные шутки, заставил достать из загашника новые колготки и выбрать эротичные духи.

Галя пообещала Финагенову пирог с грибами. Время для встречи у него в номере выбрали вместе: когда Крюков отбыл в штаб округа, а Николай ушёл на дежурство.
Галина пришла раньше оговорённого времени в коротком шерстяном жакете и тонкой блузке. Финагенова она застала в форме без кителя, сидящим перед пузатым телевизором, по экрану которого ползали с трудом различимые футболисты. Чёрно-белые фигуры игроков двигались отдельно от пятен, обозначавших цвета их формы, так что казалось, что по полю передвигаются не двадцать два спортсмена, а в два раза больше.

- Извините, Виктор Петрович. Решила пораньше, пока пирог горячий. Да и времени у нас побольше будет.
А у самой перехватывало дыхание: а ну как скажет, не вовремя.
Однако Финагенов встретил её радушно, изящно для своей комплекции вскочил с дивана и усадил на него Галю. С заговорческим видом, в котором было что-то от Артура, явившегося к Гале во сне, он открыл прикроватную тумбочку и достал оттуда початую бутылку молдавского коньяка.

Галина Алексеевна немного успокоилась и разом осушила рюмку. Финагенов тоже выпил и налил ещё. Они снова одновременно пригубили и, наблюдая друг за другом, допили каждый свою рюмку до дна.
- Хорошо тут у вас, морской воздух, лес, – начал Финагенов, снимая галстук и небрежно кидая его на спинку стула, откуда он тут же соскользнул на пол.
- Осень-то какая, - не обращая внимания на собственную оплошность, продолжил он, - чудо!
Галина Алексеевна кивнула, закусывая подсохшим лимоном. У неё приятно закружилась голова.

- А у нас в Москве сейчас слякоть, - закончил Финагенов и посмотрел на Галю.
Галина Алексеевна снова кивнула, и собиралась пошутить, но Люцифер направил её на правильный путь. В результате она сказала нечто противоположное.
- Ага. Дорого я бы отдала за то, чтобы помесить эту слякоть.
- А я бы здесь пожил, - добродушно промямлил тоже слегка захмелевший подполковник.

- Меняемся? – дерзко спросила Галя, посмотрев ему в глаза.
Виктор Петрович выдержал её взгляд и, подумав секунду, решил засмеяться, запрокинув голову. Потом налил в рюмки коньяк.
- Нет, правда: море, природа, умные мужики и красивые женщины, и всё в одном месте. О чем ещё мечтать? Я бы поменялся.
- В чём же дело? – спросила Галя, взяв в руки свою рюмку.

- Так вы уедете, а я здесь останусь? – с грустью в голосе сказал Финагенов.
- За чем дело встало, уедем вместе, - предложила Галя и почувствовала, что выходит на финишную прямую. Или сейчас, или никогда.
- Вдвоём? – игриво поднял брови Финагенов.
- Ну! А кого вы вообще-то предпочитаете: умных мужиков, или красивых женщин?
- Сейчас я предпочитаю вас.

У Галины Алексеевны скоро застучало сердце.
- Certainly. We aim to serve (конечно, мы призваны служить), – вырвалось у неё, и ещё не договорив, она почувствовала неуместность этих умных слов.
Финагенов засмеялся.
- Откуда вы это взяли? – с интересом спросил он
- Американская реклама, - без энтузиазма ответила Галя.
- Точно, а откуда вы её знаете?
- В лесу тоже есть источники информации. Секретные, -  покачала пальчиком она, - но дело не в этом.

- Конечно, не в этом, - согласился подполковник и выпил до дна свой коньяк.
Галя сделала то же самое, и почувствовала, что пьянеет. В относительной форме её теперь поддерживало только напряжение от непривычности ситуации.
- Как проходит осенняя проверка? – снова не к месту спросила она.
 - Вы разведчица, - с улыбкой констатировал Финагенов.
 - Нет, я соблазнительница, - ответила Галя
- Чувствую ваши чары. Только причём здесь проверка?
- Как причём? Хорошо сдадим, будем на хорошем счету, глядишь, и заберут кого-нибудь отсюда навсегда.

Они пригубили ещё коньяка.
- За вами не угнаться, за лесными жителями, – ставя ополовиненную рюмку на стол, сказал Финагенов.
- Да уж где вам, москвичам, - парировала Галя.
- Давно здесь?
- Пять лет.
- А до того?
- ДальВО.
- С самого начала?
- Да.
- Достойно.

- Так точно, но пора заканчивать эту лесную жизнь. С этим я к вам и пришла. Давайте решим этот вопрос полюбовно.
- Полюбовно – это можно и даже нужно, - сказал Финагенов, допивая свой коньяк, - но вот решим ли?
- Баш на баш.

- ОК, - Финагенов встал, выключил телевизор и, вернувшись на диван, сел вплотную к Гале, повернувшись к ней вполоборота и коснувшись коленями её коленей. Он посмотрел Гале в глаза, но быстро отвёл взгляд. Галя мельком бросила взгляд на его потёртые армейские штаны.

Несколько секунд сидели молча. Галя не знала, как нужно действовать дальше, не знал и подполковник. Каждый ждал инициативы от противоположной стороны. Галя маялась и чертыхалась про себя.

Наконец, Финагенов, которому, наверное, было неудобно сидеть, отодвинулся и взял с тумбочки журнал.
- А как же насчёт полюбовно? – с трудом сохраняя игривый вид, спросила Галя.
- Полюбовно можно, – будто проснувшись, громко сказал Финагенов и встал, - полюбовно можно, но того, о чём вы просите я вам гарантировать не могу. Хотя и хотел бы, поверьте. Вот так.

- Не хватает статуса? – с досадой произнесла Галя, поняв, что Люциферов сценарий трещит по швам.
- Можно и так сказать.
- Тогда не важно, - устало сказала Галя и тоже встала.
- Что не важно?
- Переспим мы сейчас или нет.
- Вы серьёзно?
- Всё равно уже. Несколько человек видели, как я к вам в номер зашла. И выводы наверняка сделали.
- Какие выводы? Мы сейчас мозги им проветрим, – с видимым облегчением сказал подполковник и подошёл к окну

- Пойдёмте. Пирог оставьте, раз принесли. А это держите. Он взял с подоконника и подал Гале папку с журналами и вырезками из газет.
Они вместе спустились в вестибюль.
- Оставляю вам материалы для женского актива. Направления перестройки и способы ускорения. Используйте в работе. И замечания, которые я вам высказал, учтите.
- Спасибо, - на душе у Гали было пусто.
- Ваше предложение мы рассмотрим, но ничего не обещаю. До свидания.
- До свидания.

Проверяющие уезжали на следующий день. Николай у машины беседовал с Крюковым. Финагенов стоял в стороне и курил. К нему подошёл командир, и они обменялись рукопожатием. На Николая Финагенов даже не посмотрел. Долговязый боец вынес два чемодана и погрузил в УАЗ. Крюков с Финагеновым постояли ещё, смеясь и переговариваясь. Наконец, из штаба выбежал майор с тяжёлой сумкой, в которой, как догадалась Галя, были подарки.

Проверяющие сели в УАЗ, автомобиль развернулся и двинулся по дороге к воротам. Шлагбаум поднялся и опустился, окончательно перечеркнув её надежду на скорые перемены.

Галина Алексеевна с больной головой и беспокойным сердцем вернулась домой, подошла к серванту, чтобы налить себе универсальной успокойки – трёхзвёздочного коньяка, но ей стало противно даже думать об этом. Только что зародившийся в ней Люцифер, как нашкодивший кот, позорно забился куда-то глубоко внутрь, а у растерянной и злой хозяйки возникло сомнение, да настоящий ли он? Эксперимент не удался. Стало быть, не удавшийся она Люцифер.

С этого момента Галя почувствовала и дальше постоянно ощущала себя спелёнатой внутри трубы бесконечно длинного и душного времени, в котором, как во сне, вереницей сменяли друг друга, кривясь и наслаивались, картины и образы бесперспективного гарнизонного бытия:

…служба, построения на плацу, в которых она участвует как рядовой СА, инспекторские проверки и надоевшие хуже горькой редьки прохождения торжественным маршем…

…названия американских и натовских военных баз в Европе, знание которых всё больше теряет практический смысл и превращается в игру праздного ума: Сигонелла, Рамштейн, Суда-бей, Каподичино, Милденхолл, Торрехон, Туле, Рота, Инджирлик, Авиано, Зембах, Кефлавик, Олконберри, Фейрфорд, имя им легион…

…ключевые слова и разведпризнаки, в лучшие времена позволявшие сортировать информацию, создавая основу для заключений о том, чем занимаются войска вероятного противника; знание их теперь тоже превращается в ненужный груз, ввиду фактического исчезновения «вероятного противника» и появления на его месте «друзей и партнёров» ...

…американские и натовские учения, на которых теперь тусуются и пьют виски вместе с натовскими генералами многочисленные советские военные наблюдатели, знающие больше и видящие дальше, чем скромные служаки из прибалтийского гарнизона…
…полузабытые в тумане далёкой приморской жизни, но не утрачивающие отзвука романтичности, названия восточных космодромов – Танегасима, Утинаури, Шрихарикота…

…американские авианосцы, по-прежнему, несмотря на крепнувшую дружбу, усердно патрулирующие Средиземное море и западную Атлантику, про которые зам. начальника оперативного отдела подполковник Коростылёв - главный «прораб перестройки» в части - говорит с придыханием и любовью, будто о собственных «жигулях», а находящийся у него в подчинении лейтенант Бородин из подмосковных Люберец наоборот пылает к американским авианосцам необъяснимой ненавистью, лелея внутри себя никак не сбывающуюся мечту потопить хотя бы один такой плавучий аэродром, чтобы врагу служба мёдом не казалась, и готовый, как он объявляет на каждой вечеринке, в любой момент подать рапорт на замещение вакансии камикадзе в самолёте, запускаемом для решения этой великой задачи….

…ефрейторские лычки на дамский погон, потом сутки лихого пьянства и танцев, гордость за себя, взмывшая до небес, с последовавшим знакомым падением и отходняком, замешанном на головной и душевной боли, стыде и жалости к себе…

…демонстрации и пикеты местных политических активистов, собирающихся по выходным у КПП военного городка с самодельными  бумажными плакатами, на которых нарисованы испуганные лоси и прочие парнокопытные в окружении чёрных танков или добропорядочный латышский бюргер с лицом Раймонда Паулса, решительным движением останавливающий военную колонну перед костёлом в пасторальном европейском пейзаже; буквами же на латышских дацзыбао с курьёзными опечатками пишутся  весьма неприятные слова, например: «русские солдаты - вас ждут дома»; большинство политических демонстраций почему-то заканчиваются ливнем, разгоняющим скромные группки протестующих и приводящим в негодность плакаты, ошмётки которых потом собираются дежурными и сжигаются в печке…

…длинная болезнь мамы, операция и счастливое выздоровление, непрерывные просьбы в письмах к родителям прислать кофе и чай, неожиданно исчезнувшие с прилавка военторга, как и сигареты, привычный аромат которых сменился горьким запахом махорки, выдаваемой офицерам по талонам…

…очереди за бензином и двухсоткилометровые броски в Литву на нефтеперерабатывающий комбинат за ворованным топливом...

…Андрюшкины подростковые штучки: таскание махорки у отца из ящика стола, шумные компании, собирающиеся под звуки однообразной ритмичной музыки у полусгнившего деревянного помоста на опушке леса, бывшего когда-то танцевальной площадкой; запах мускатного ореха изо рта любимого ребёнка, скрывающий запах алкоголя, отчаянные мысли о том, что сын встаёт на ложный путь, нервные разговоры с мужем и его крики в комнате Андрюшки, демонстрирующие не силу, а бессилие, ответные  усмешки отпрыска, изредка прерывающие его вечно угрюмый вид…

…улыбающиеся физиономии молодых нахальных ведущих телевизионной программы «Взгляд», перестроечный журнал «Огонёк», доходящий до гарнизона с двухмесячным опозданием, чтение которого вызывает противоречивые чувства, рождает споры, но при этом подпитывает ослабленное, почти исчезнувшее ощущение оптимизма …

…земляничные поля и грибные россыпи в еловых посадках на ветреных дюнах, строгий и стройный маяк возвышающийся над такими же стройными соснами, окружённый душистыми зарослями шиповника и клумбами с розами и маргаритками…

…морщинки в углу глаз и опустившаяся грудь, незнакомое ранее ощущение мёртвого тела, забывшего мужскую ласку, зафиксировавшееся в сознании, в мышцах и нервах; утренний вкус горечи во рту, забывшем, как целуются и шепчут нежные слова, выросшая на пятке шпора, которая мешает ходить, но которую вырезать боязно, седина на голове и вечные поиски нормальной краски для волос…

…появление в части новых энергичных молодых людей (неравноценной подмены убывающих старых приятелей и сослуживцев), звонко говорящих на модные политические темы, с практичной осторожностью относящихся к водке, гарнизонным традициям и прочей выходящей из моды военной романтике, слушающих механистичную, никак не связанную с движениями души, музыку, и танцующими притягательные в своей холодной жестокости спортивные танцы…

...выросшее до размеров баобаба чувство одиночества, заполнившее жизнь до самого горлышка…

… новые ключевые слова, заключающие в себе код теперешней Галиной жизни: «Бессмысленность Бренного Бытия» или «три Б», как написали бы охочие до сокращений военные…

…заветные мысли и трепетные переживания, которые доверяются теперь только дневнику (96 листов) – последнему свидетелю женского одиночества и отчаяния… Аминь.


8. Мысли о любви и смерти
(из дневника Галины Алексеевны Краюхиной)


Лес, ягоды, море… счастье
Семья, сын, муж … счастье
Родина, работа, нужность … счастье
Почему же при всем этом я так несчастна-то, Господи?

* * *
Всю ли чашу счастья я выпила? Осталось ли что-нибудь на дне? Пишут, средняя продолжительность жизни женщины у нас скоро будет 80 лет. У меня - нет. Ну, пусть 70. Папа-мама уже подошли к этому рубежу, а грядки, как молодые, окучивают. Дополнительные четыре сотки к имеющимся шести прикупили. А у меня до их возраста впереди ещё больше тридцати лет. Сын вырос. Муж отошёл. Отошёл и не смотрит. И я не смотрю. Что делать-то в оставшуюся кучу лет?  Хоть не живи.

* * *
Смерть – прекрасна. Понимаю, что смерть прекрасна только для меня, а для близких она ужасна. Но это моя свобода, моё право!
В тот же день: Смерть прекрасна, говоришь, автор? Ты что пишешь? Недавно узнала, что ещё весной трагически погибла Ирка Васильева. Близкий, как я только сейчас почувствовала, мне человек.

* * *
Кого любишь, с тем можешь вместе умереть, и себя не жалеть при этом. С Николаем я бы уже не смогла. Правильней: не захотела бы.

* * *
Все говорят и пишут о религии, но какая религия для тётки, выпившей за пятнадцать лет гарнизонной жизни не одно ведро спирта, тусовавшейся с мужиками и всю жизнь пытавшейся лечь под них, но так и не лёгшей: из трусости или от невезения. Мне изменяли, я – нет. А в душе – ежедневно. И дьявол из меня не получился. Хватило только на то, чтобы убить тень Артура.
* * *
Бл…ство, кажется, кончилось. Кончилось в один день, который я вспоминаю со слезами. В тот день я перевела с английского языка для солдатского вокально-инструментального ансамбля слова популярной песенки «We’re in the army now». То ли замполит попросил, чтобы убедиться в невинности текста, то ли парни сами хотели понять, о чём поют. Неважно.

Важно, что я пришла на репетицию ансамбля в клуб, а у них была водка, и после прогона программы мне предложили выпить. Предложил главный в их ансамбле: высокий худой парень не армейского вида, кажется из Горького. Он носил очки и вообще старался быть похожим на Джона Леннона, только без волос. Два латыша – басист и ударник - отказались пить и ушли в лес.

Там, я видела в окно, легли в жёсткую дюнную траву, курили и лениво обсуждали что-то. Может быть, независимость своей родины, а может быть, девчонок, оставленных где-то в тихих латышских городишках, не знающих промышленности и русского языка. А я согласилась и выпила с «Ленноном» и вторым парнишкой, которого звали Серёжей и который мне понравился очень: голосом, фигурой, взглядом – всем. Забыла только, откуда он родом, а может быть, он мне и не сказал. Словом, выпили мы, закусили чёрной смородиной, которую Серёжа по указанию «Леннона» собрал на опушке леса – там до войны хутор стоял. «Леннон», выпив, отвалил спать, я тоже засобиралась, но Серёжа вызвался принести мне ещё смородины.

Когда он вернулся с полной алюминиевой кружкой ягод и присел рядом со мной, я поглядела на него внимательно, понюхала гимнастёрку, и поняла, что, если я его отпущу сейчас, это будет моей смертью. Жить будет просто незачем. Позор для тридцатидевятилетней тётки, не знавшей настоящей мужской любви уже лет десять. Если бы можно было, я бы зарычала от отчаяния, возбуждения и страха. Но сдержалась, присела перед Серёженькой на колени, взяла его за плечи и притянула к себе.

Он поддался, обнял меня за шею, а я стала целовать его в лицо, и он подставлял щеки и шею для поцелуев, и это было так смешно и трогательно, что я обняла его уже по-матерински и прижала к себе так сильно, как только могла. Он долго плакал на моем плече, измочив блузку. Я теребила ёжик на его голове, говорила нежные слова, несколько раз отстранялась, пытаясь заглянуть в глаза, но он стеснялся, прижимался и плакал, плакал, плакал.

Вот и всё. Так кончилось моё бл…ство. Теперь моё тело мертво. Оживить его смогла бы любовь, но её как раз и не случится. И хорошо, и ладно, и слава богу.  Можно рассказ написать. Кстати, почему нет?

* * *
А если этот дневник прочитают? Коля, например, или Андрюшка? Что они обо мне подумают, какой я окажусь в их глазах? Думала, думала и поняла, что мне всё равно. Пока не начнётся новая жизнь, мне всё равно. А если не начнётся, то и подавно.

* * *
Звонила Наташке Монаховой. В городе они с Мишкой, кажется, ещё хуже живут, чем мы в гарнизоне. Совсем как кошка с собакой. Дерутся даже. Господи, кто-нибудь после сорока, отправив детей в самостоятельную жизнь, счастлив в семье? Спросила, в чём проблема у них, а она: молодую нашёл. Я смеялась в трубку. Мишка? Молодую? А она: даже если нет, то найдёт. Гарнизон, видите ли, из неё все выпил, к зеркалу ей страшно подойти. Я: не говори чушь. А сама тоже к зеркалу боюсь подходить. И Коля на меня не смотрит.

* * *
Вчера прочла, вот что значит перестройка! Никому показывать и рассказывать не охота. Выписала, чтобы не забыть, четыре вида любви.

Агапе – совершенная, жертвенная любовь. Любовь Христа. А ещё любовь к Родине.
Филео – любовь-дружба. Идеал отношений между мужчиной и мужчиной.

Эрос – чувственная любовь, которая не отдаёт, а берёт (чётко подмечено, ха-ха, но как без этого). Эрос краткопреходящ и подвержен влиянию дьявола в извращениях (знаем, знаем).

Сторге – любовь-привязанность: родители к детям, дети к родителям.
Настоящая семья сочетает все четыре типа любви. А теперь посмотрим: была ли она в моей жизни, настоящая семья?

Эрос – да. О, да. О - Да!!!Спасибо, Коля. Это было прекрасно.
Филео – любовь-дружба, любовь-уважение. Было! На этом вкупе с эросом держался весь первый гарнизон. Самое счастливое время.

Сторге – любовь к Андрюшке какое-то время была главной, подвинула и эрос, и дружбу.

И, наконец, Агапе. Нет. Не доросла и не дорасту. За Родину, правда, обидно.
Что же в сухом остатке. Что осталось?

Эрос и Филео в прошлом. Сторге… Андрюшка вырос. От него пахнет мужчиной. Чужим мужчиной, к которому льнут чужие женщины. А у меня? Не осталось ничего. Агапе…Пожертвовать собой ради Родины? Да скажи мне это лет пятнадцать назад на Уссури, я бы ни секунды не задумывалась. И Колька бы тоже не колебался. А сейчас? Не знаю. Луше промолчу. Родину продают и предают все, кому не лень. НАТО – друзья. Ну, не знаю. И это ужасно, потому что ничего не остаётся.

П.С. Женщина без любви и без Родины…

Нет, я жалею Кольку, люблю Андрюшку. Помню и ценю всё, что было, и хорошее, и даже плохое. Но что же дальше? Мне почти сорок лет. Или не так. Мне нет ещё и сорока лет. А я как старуха. Как старая старуха.

* * *
Поняла, из чего состоит жизнь. Это всего несколько Встреч (писать с большой буквы). А может быть и одна - великая.

Встреча – это когда узнаёшь как знакомого и близкого того, кого никогда до того не видел и о ком ничего не знал, даже о самом факте его существования. Вдруг как дверь распахивается, и понимаешь, что он в тебе с рождения и что эта встреча в бутоне уже давно внутри тебя, готовая распуститься. И в то же время ты его не знаешь, и от этого страшно. И нет сил остановиться, чтобы не лезть в его глубину, и страшно, потому что взамен нужно раскрыть, предложить ему себя. Довериться, а взамен получить его доверие. А если нет?

Сколько узнаваний и удивлений несёт Встреча! Она меняет всё. Жизнь поворачивается, как не ждёшь. Она дарит мощь власти и стыдное счастье подчинения. Встреча – это взаимное рождение. Это ты рожаешь из себя суженного, а он рожает тебя. Потому что после встречи вы – новорождённые, глупые и замкнутые друг на друге. А вас родители, друзья хотят прежних: умных, компанейских, весёлых, участливых. Тогда вы уходите от всех и начинаете строить свой новый мир и защищать его.

Вы оба растёте, учитесь, взрослеете, стареете (душой, даже будучи молодыми), постарев, расходитесь, тем самым зачиная в себе зародыша новой встречи. Новая встреча - реинкарнация, новое рождение – этот дар не всем даётся.
В моей жизни были две Встречи: с Николаем на танцах и с Андрюшкой, когда он улыбнулся нам и произнёс несколько раз: па-па, па-па. Не мама, а папа, и это совершенно правильно и прекрасно.

Я сберегла отца и сына, прикрыла крыльями, поэтому они живы, здоровы и счастливы. Я им больше не нужна. И то, что одинока - это не горе, а завершение миссии, выход на заслуженный отдых. И подготовка к новой Встрече. Вот так!!!
Нету сил больше ждать. И невозможно смириться с мыслью, что новой Встречи может не случиться.

* * *
Надоело писать здесь чуждые философские мысли вместо того, чтобы жить. Если бы можно было бы подарить себя кому-нибудь, кто оценил бы подарок, я бы сделала это не задумываясь. Хоть в рабство. Господи, что я пишу!

* * *
Читала сегодня Великий канон. Колька принёс, а ему дал новый переводчик-двухгодичник по имени Арсений. Умный, но нелюдимый, как сектант. Что-то в армии, нет в мире происходит, если подполковник-муж жене своей нелюбимой (в звании ефрейтора СА, между прочим) такие книжки подсовывает, и сам читает. Хотя неизвестно, прочитал ли. Нужно спросить.

Книжка, вроде, духовная, а страсти там, что твой Шекспир:
 «Ум изранился, тело расслабилось, дух болезнует, слово потеряло силу, жизнь замерла, конец при дверях. Что же сделаешь ты, несчастная душа, когда придёт Судия исследовать дела твои?»

А в самом деле? Что ответит несчастный поверженный Люцифер?
Что нашла вчера у Кольки видео с чёрной порнушкой и досмотрела эту дрянь до конца, а потом мучала сама себя в туалете, боясь закричать и от этого ещё больше возбуждаясь?

О том, что такая у нас счастливая семья, в которой муж с женой порнушку смотрят по отдельности, да, наверное, ещё и сын смотрит – тоже сам по себе?


Вот и вся духовность, вот и весь Канон. Мерзость. Грех один!
В тот же день: отвечаю на предыдущую запись вопросом: а когда в сорок лет кажется, что тебе сто, и жизнь закончилась, смысл исчез, это как? Нормально?
Колька живёт сам. Опять ходят слухи, что появилась у него подружка на стороне. Даже догадываюсь, кто. А если и нет, то, как говорит Наташка, - будет. Он умеет нравиться и знает об этом. Меня же это не волнует. Хотя я ему не изменяла, даже когда хотела этого. Но это не доблесть. Нет, не доблесть.

Андрюшка тоже при подружке. Матери стесняется. Денежными вопросами связан только с отцом, с ним, в основном, и общается.

Я здесь не нужна. Я не при делах. Андрюшка начнёт зарабатывать, и всё. На этом всё, друзья, целую, Галя. Уйду в монастырь. Закроюсь в комнате и буду читать книжки. Выходить только в туалет и поесть. Или выбрать более простой и короткий вариант? Рука не хочет писать, какой именно. Психологи говорят, что нужно проговаривать (прописывать) проблемы. А у меня рука не пишет, и глаза не хотят видеть ЭТО написанным.

* * *
Итак, что-нибудь из двух. Или это жизнь закончилась, и надо признать факт конца и принять решение. Или закончился этап, и что-то ещё будет впереди. Не что-то, а Встреча. На меньшее не согласна.

* * *
Вчера птички прощебетали, что подписан приказ о Колькином переводе. Через недельку и до нас дойдёт. Неужели новая жизнь?

* * *
Уезжаем. Прощайте, прибалтийские сосны, берег туманный, здравствуйте осенние клёны, звон трамваев, запах бензина и неоновая реклама.

* * *
Заканчиваю писать. Брать ли с собой дневничок этот, даже не знаю. Вроде как тащить с собой грязное белье при переезде на новую квартиру. Сжечь или подождать до Встречи? (самоуверенность не возбраняется ха-ха-ха).
 
Ладно, разберёмся. Всё. Вперёд!


Эпилог


Галина Алексеевна просыпается за пять минут до момента, когда телефон должен буркнуть, мигнуть экраном и взыграть бодрую мелодию подъёма. Она включает настольную лампу, спускает ноги и, отдёрнув ступни от остывшего за ночь пола, нашаривает под кроватью тапки.

Задев за угол и потирая ушибленный бок, идёт в тамбур и возвращается с поленом и пучком соломы для растопки. Мелькает мысль о том, что на боку может проявиться синяк, однако эту мысль тут же сменяет более прозаическая и более важная: успеть протопить комнату до Его прихода.

В комнате должно быть уютно, светло и тепло, как дома. Эта комната станет их первым домом, и Галина Алексеевна в этом доме хозяйка. За окном темень, лишь в нижнем углу оконной створки, которая ближе к печке и потому не покрыта изморозью, проглядывает жёлтый свет единственного фонаря, освещающего дорожку, ведущую от белых дач к стадиону.

От дорожки отходит еле заметная тропинка к деревянному строению на опушке подступившего леса. Галина Алексеевна сует босые ноги в сапожки, накидывает на плечи шубку и, обмотав шею колючим шерстяным шарфом, глубоко вдохнув, двумя руками толкает входную дверь, которая распахивается с хлопком лопнувшего воздушного шарика, впуская внутрь стайку снежинок, мгновенно облепляющих ей лицо. Замёрзшее крыльцо покрыто полупрозрачным флёром снежной пороши бежевого цвета от горящего в стороне фонаря.

Рассвет ещё не просматривается, но воздух уже приобретает кофейно-молочный оттенок, сосновые стволы, к ночи отступившие в морозную тьму, теперь проявились и приблизились, плотно и дружелюбно обступив хлипкий деревянный домик. Предутренняя тишина абсолютна, так что каждое движение в подмороженном снегу отзывается в ушах невыносимо громким треском падающего дерева.

- Как Он сейчас один в тёмном лесу? – думает Галина Алексеевна, и ей слышится шелест стремительных лыж, звон напрягающихся лыжных палок и ровное мощное дыхание атланта, исходящего изо рта, обрамлённого рыжими усами, покрытыми белым инеем.

- Снегу за ночь не добавилось, лыжню не занесло, - подчёркнуто практично, успокаивая себя таким образом, отмечает Галя на обратном пути к дому, стараясь попасть в собственный след на узкой тропинке и морщась от холода, проникающего вместе со снегом в правый плохо застёгнутой сапожок, - одного прохода должно хватить, чтобы обновить двадцатикилометровую лыжню. Он уже в пути, так что у Гали от силы минут сорок на всё про всё.

Лыжные соревнования начнутся в одиннадцать, а закончатся к обеду. Никому до послеобеденной самоподготовки библиотека не понадобится, и про Галину Алексеевну никто не вспомнит. У белых дач прямой скоростной участок, здесь никто не останавливается и не задерживается, все просвистят мимо по направлению к недалёкому финишу. У них будут три часа. Всего три долгих великих часа. Гале приходит в голову, что новое всегда зарождается буднично. Может быть, сегодня произойдёт одно из главных событий в жизни, равное рождению, свадьбе, смерти. А вдруг это Встреча?

- Не думать об этом, - останавливает себя Галя, -  просто прожить три часа, а там Бог подскажет, что это было.

Галина Алексеевна ускоряет шаг. В короткое отсутствие Гали печка притихла, и её приходится распалять по-новой, неудобно сидя на корточках. Галина Алексеевна торопится, стараясь не смотреть на скомканную, сбившуюся вбок простынь, и на оголённый угол серого в пятнах матраса на кровати. Наконец, огонь занялся, и из печи полетели весёлые искры.

Галя, облегчённо вздохнув, притворяет дверцу и открывает форточку, откуда тянет влажным зимним воздухом, который в теплеющем помещении кажется вкуснее, чем на улице. От молодого сладкого воздуха в ней просыпается энергия, и вот уже кипит электрический чайник и греется на печи кастрюля с водой, постель прибрана и заправлена, как в казарме у отличника боевой и политической подготовки, тело растёрто на китайский манер мокрым горячим полотенцем, из переносной аудиоколонки, подключённой к мобильнику, льётся модная мелодия и на столе появляются разноцветные женские баночки и тюбики.
Галина Алексеевна преображается, но не за счёт косметики, а от внутреннего горения, которое красит щеки в подростковый кумачовый цвет, заставляет неприлично ярко светиться глаза и раздвигает губы в джокондовскую полуулыбку.
Попив чаю и сполоснув чашку из чайника, Галя надела специально захваченный для такого случая белоснежный махровый халат, завернулась в него и села у оттаявшего окна, за которым неспешно развивался длинный январский рассвет. Ей хотелось продлить ожидание, так как она боялась неумолимо приближающейся встречи, и одновременно желала приблизить её момент.

Утонув в воспалённых грёзах, Галина Алексеевна пропустила момент, когда от опушки леса отделилась одинокая фигурка лыжника и быстрым шагом двинулась по направлению к белым дачам. Галя от волнения встала и, не отходя от окна, нагнувшись, наблюдала за лыжником в тёмно-синем спортивном костюме и в знакомой красной шапочке, который шёл теперь вдоль стадиона и через несколько секунд исчез за углом дома.

Галине Алексеевне показалось, что перед тем как пропасть из вида он начал поворачивать в сторону от белых дач в направлении штаба, и у неё перебило дыхание, а тело охватила быстрая слабость. Она на дрожащих ногах, чуть не задев по пути раскалённую печку, проскользнула в тамбур и припала к маленькому окошку. 

За оттаявшем стеклом как нарисованные стояли в морозном утре две рыжие сосны, виднелся край замёрзшего крыльца и не было никакого движения. Галина Алексеевна схватила сапожок и, прислонившись к неошкуренной вагонке стены, стала быстро натягивать его на ногу, потом другой. Сдёрнула с вешалки шарф, и тут в окошке мелькнула знакомая фигура. Он появился румяный в проёме двери с лыжами в руках.

- Занесу в прихожую, чтобы не «светились» снаружи.

- Конечно, бережёных Бог бережёт. Устал? Как трасса?
- Нормально, - он стянул лыжную куртку и повесил её на крючок, оставшись в белой, влажной от пота футболке, - лыжня хорошо прикаталась, скольжение будет классное. В двух местах только, где болото, пришлось по паре дополнительных проходов сделать, а так с одного раза. Скоростная будет гонка.

- Молодец. Раздевайся. Я тебя мокрым полотенцем оботру горячим. И будем чай пить. С пирогом.
- Горячим – это класс, - весело ответил он, - самое то!

Он стянул футболку, и Галя вынула из тазика на печке приготовленное влажное полотенце.
- Двух зайцев спугнул, - рассказывал он, блаженно подставляя под Галины руки крепкие плечи и спину, - влюблённую парочку. Представляешь, так увлеклись, что подпустили – ну вот палкой достать.
- Достал? – спросила Галя, забираясь горячими руками ему в подмышки.

- Не стал мешать, - зажимая локтями её ладони, ответил он, - весна скоро, понимать надо.
- Надеюсь, нам тоже никто не помешает? – заглянув ему в глаза, спросила Галя.
- Пусть только попробует кто-нибудь нам сегодня помешать. Я его палкой…палкой.

Это «я» применительно к им обоим растрогало и раскрепостило Галину Алексеевну.
Комната полностью прогрелась, из колонки звучала летучая - у обоих на слуху - быстрая мелодия, и они, не сговариваясь, пошли танцевать босиком в центр тесного помещения, забыв про горячую печку, занозистый пол, и не стесняясь вышедших из моды танцевальных движений их недалёкой и ещё не забытой юности.

Потом он путался в бретельках и не мог найти сзади замочек на бюстгальтере, а она соорудила тугой узел из шнурка, поддерживающего на нём спортивные штаны. Хихикая, как подростки, перекрещивая руки и мешая друг другу, они, наконец, разоблачились и, лихими футбольными ударами затолкав ненужную уже одежду под стол, упали на солдатскую кровать, отчаянно забившуюся под темпераментом двух жарких тел.

Галя была счастлива, что они всё друг про друга знали и понимали, и кровать эта – нелепая в своей казарменной сущности – устроила их обоих как «брачное» ложе, и дом этот, пропахший дымом и грибком, устроил их в качестве первого дома, а может быть, в качестве точки отсчёта дальнейшей жизни.

В конце концов, она уснула в великолепном спокойствии, и ей приснилась дорога, ведущая за горизонт через живописные поля, засеянные неизвестными растениями с синими и красными соцветиями, вдали сливающимися в цветной коллаж. Она шла по дороге, и ей не хотелось останавливаться. Время от времени Галя оглядывалась, но позади всё скрывал туман, и это не беспокоило её, потому что она знала, что именно скрыто в тумане, но думать об этом не хотела, а тем более на это смотреть.

Из-за горизонта возник деревянный домик с кирпичной трубой и вертикальным столбом белого дыма над ней. Домик стоял под вековыми деревьями, ветки которых не двигались. Галя посмотрела на свои руки, обдуваемые тёплым ветерком, потом на мёртвые ветки огромного дерева и на дым, подымающийся из трубы вертикально в небо. Кому-то холодно в тени дубравы, пришло ей в голову.

Она легко открыла дверь и с порога увидела знакомую мужскую фигуру на солдатской кровати, закрытые глаза и мерно поднимающуюся грудь. В углу вовсю горела печка, а рядом с ней стояли лыжи. В комнате не было жарко и слегка пахло гарью. Галя прошла к кровати и прилегла рядом со своим мужчиной, положив голову ему на грудь.

Как только она закрыла глаза, ей привиделись два серых зайца, шебаршащие у входа и лопочущие на своём заячьем языке. Они так увлеклись, что толкнули лыжу, которая, проскользив по стене, упала на печурку, вышибив кучку угольков из открытой дверцы, замерцавших на половике весёлыми красными точками в колечках зарождающегося дыма.

Тут же сильно запахло гарью, и Галя решила, что нужно приоткрыть окно и залить угольки водой. Она осмотрелась и увидела, что окна нет. В горле начало першить, захотелось кашлять. Она дёрнулась всем телом, пытаясь вскочить на постели, однако руки и ноги не двигались,

Галя хваталась за край кровати, стараясь оттолкнуться от неё, но тело как чужое оставалось на месте. Комнату уже заволокло дымом и дышать стало нечем. Нужно спасать безмятежно спящего мужчину и бежать к двери. Заткнув нос, она теребила тёплое мужское тело, оглядываясь на то место, где была дверь, но двери там не было, лишь одна неошкуренная вагонка. Галя в отчаянии бросилась на стену и, проломив её вытянутыми вперёд руками, вдохнула наружного воздуха и закричала.

Ей ответил взволнованный мужской голос, потом что-то ударило её по голове, и Галя почувствовала, что лежит на холодном, мокром и не удобном. Она отчаянным кашлем сквозь острую, как молния, боль выплюнула гарь из лёгких и открыла глаза.
Над ней нависает крыльцо дома, а выше него виднеется распахнутая дверь, из которой валит густой серый дым.

Сама она, неприлично голая, распласталась на торопливо брошенном в подтаявший снег её же собственном белом халате. Рядом валяется чёрный от гари половик, наполовину обгоревший веник и какое-то тряпьё, от которого несёт мокрой горечью. Из дыма как из облаков появляется обнажённая, неуместно привлекательная фигура её мужчины. Он деревянной лопатой загребает снег у крыльца и кидает через распахнутую дверь в тамбур. Потом с шумом несколько раз вдыхает воздух и исчезает в дыму, который становится белым и начинает редеть.
 
Галина Алексеевна стоит у крыльца, одной рукой придерживая халат, свалившийся на бедра, а другой держась за чёрную испещрённую трещинами деревянную балясину. Её мужчина снова появляется на крыльце уже в лыжных штанах, но по пояс голый, грудь в светлых волосах измазана сажей, как и поджарый живот, который Галя целовала всего час назад.

- Держи, - он суёт в её негнущиеся пальцы невесомые трусики, скрутившиеся вокруг резинки, и бюстгальтер, а сам, зайдя сзади, начинает больно растирать ей спину махровым полотенцем.

- Я открыл окно, - слышит она непривычно взволнованный голос, звучащий из-за спины, - сейчас проветрится, и нужно быстро прибраться. Дым не скроешь, так что ждём пожарную команду во главе с дежурным по лагерному сбору. Не хмурься (тут Галя живо представляет своё сморщенное, собранное в кулачок лицо). Довожу легенду: я из лесу вышел, гляжу, а у тебя дым из-под двери. Пришлось свернуть и подсобить. Печка здесь небезопасная, ты человек городской. Пусть в отапливаемое учебное здание библиотеку переводят. Ясно?

- Подожди, - он, оставив Галю с полотенцем на мокрых плечах, снова заходит в дом и жестом завет её, - пойдём, пахнет противно, но дышать уже можно.
Минуя разорённый тамбур и чёрную потухшую печь, Галя входит в комнату, в которой окно распахнуто настежь, ошмётки поролона и бумаги разбросаны по полу, матрас свисает с кровати.

- Улыбайся, - слышит она голос своего мужчины, и дальше его волшебные, обнадёживающие слова, которые придают ей силы: «Не бойся, всё будет хорошо. Я тебя не брошу».

Галя быстро одевается и молча начинает прибирать постель, успевая завершить это важнейшее дело до момента, когда в дом с огнетушителем вбегает сержант, а за ним майор помощник дежурного по лагерному сбору и ещё незнакомые лица, наполнив помещение под завязку.

По итогам расследования ЧП, имевшего место в библиотеке, Галина Алексеевна Краюхина получила выговор, а инструктор по физической подготовке лагерного сбора старший прапорщик Сергей Николаевич Прищепа – ценный подарок за смелость и решительность, проявленные при спасении жизни человека и сохранении библиотечного фонда.

*   *   *

Галина Алексеевна, проработала в библиотеке училища ещё полгода, фактически промаявшись всё это время, постепенно теряя внешний лоск и уважение к самой себе. Летом, решив прекратить самоуничтожение, она ушла в очередной отпуск и на работу не вернулась.

Торопливо и неубедительно объяснившись с семьёй, Галя уехала (с полной уверенностью и желанием, чтобы на время) к родителям в родной городок в центральной России, где по прошествии некоторого времени с помощью не забывшей её школьной подруги устроилась преподавать английский язык студентам частного вуза.

Старший прапорщик Прищепа не обманул и несколько раз приезжал к Гале, они рыбачили, гуляли по уютному сосновому лесу и занимались любовью. Он предлагал руку и сердце. Она благосклонно слушала, но душа оставалась промёрзшей, ничто в нём уже не трогало её.

Андрюшка навещал мать часто и почти всегда с разными девчонками, которые – видно было – относились к нему с симпатией, если не сказать больше, а он, в свою очередь, трогательно заботился о том, чтобы им было хорошо, и не грузил собственными заморочками. Гале такие простые отношения казались убедительными, она не чувствовала никакой ревности, и сама не грузила никого проблемами, а просто укладывала молодых любовников в ту же постель, в которой до этого принимала своего мужчину.

Время от времени у знакомых встречалась Галя и с Колей Краюхиным. При встречах они торопливо напивались и ностальгически вспоминали былые дни. Галя прислушивалась к себе, пытаясь уловить хоть какое-то движение души, но сердце стучало ровно и равнодушно. У него, кажется, тоже, а потому после таких встреч она чувствовала себя пустой и бессмысленной как забытый на чужом чердаке барабан.

В конце 90-х Николай ушёл в запас и завёл технический бизнес, неожиданно оказавшийся успешным. Он привлёк к делу Андрюшку, который к тому времени окончил приличный вуз, выучил иностранный язык и, получив с помощью отца белый билет, отбыл представлять интересы растущего семейного бизнеса в Европу. Галя два раза навестила сына.

Сначала в Праге – первом европейском городе, который она увидела в своей жизни, потом в Германии, где Андрюшка открывал корпоративный офис. Галя упросила сына свозить её в Кайзерслаутерн – городок в сотне километров от Франкфурта, на околице которого располагалась авиабаза США Рамштейн - форпост американских венно-воздушных сил в Европе, про который Галя в лучшие времена знала всё, или почти всё.

Они проехали советского вида круглую площадь с допотопным истребителем на постаменте, миновали бесчисленные ряды автостоянок и, наконец, подъехали к главному КПП авиабазы, за которым высилось скучное административное здание, далее стояли несколько гигантских ангаров новой постройки и вдалеке -  диспетчерская вышка, с которой в далёких 80-х велось управление интенсивным движением военно-транспортной авиации потенциального противника.

Сюда садились и отсюда взлетали циклопические американские военно-транспортные самолёты С-5 «Гэлакси», возившие тяжёлую боевую технику в разные страны Европы и на Ближний Восток. По числу вылетов можно было высчитать количество переброшенных танков «Абрамс» и БМП «Брэдли», а по географии полётов - решаемые военные задачи. Турбовинтовые транспортники С-130 – «рабочие лошадки» НАТО - таскали туда-сюда людей и различные грузы. Садились здесь и самолёты-заправщики КС-135, и АВАКСы, а на учения целыми эскадрильями прилетали с континентальной части США боевые истребители.

Галина Алексеевна различала всех их по позывным, вела подробный учёт и могла в любой момент доложить, сколько чего где находится, из каких авиакрыльев и эскадрилий, когда прилетели и зачем. Они, не подозревая об этом, были частью её жизни, и если не предметом гордости, то хотя бы обоснованием и оправданием тех лишений и унижений, которые ей приходилось терпеть в гарнизоне.

Она подумала, что и с той стороны такие же тётки средних лет, жёны офицеров Джонов Смитов так же обосновывали своё житие вдали от какой-нибудь родной Оклахомы важностью противостояния этим несносным русским. Даром, что служба их проходила в центре Европы, а не на дальнем краю света. Хотя гарнизон - он везде гарнизон.

 Перед КПП авиабазы затевалось грандиозное строительство, то ли гостиничного комплекса, то ли универмага, а, может быть, того и другого вместе. Галя, присев на скамейку, смотрела на входящих и выходящих парней и девчонок в военной форме, молодых и бодрых. Она ждала какой-нибудь военный самолёт, который не замедлил появиться. Новый незнакомый Гале четырёхмоторный реактивный транспортник с толстым серым брюхом бесшумной тенью проскользнул в просвете между соснами и исчез за ангаром.
 
На обратном пути заехали в деревенский пивной ресторан, где по случаю пятницы было шумно. Андрюшка заказал две огромные пиццы и разного пива. Немецкое пиво понравилось Гале меньше, чем чешское. Перед уходом она решила попробовать германский шнапс (гулять так гулять), который живо напомнил вкус приморского озверина, и ей на мгновение захотелось домой в отдалённый гарнизон на краю великой страны, где летали по небу синие махаоны и следили за людьми из таинственной глубины камышовых зарослей невидимые человеческому глазу амурские тигры.

Там у Гали была миссия – защищать семью, и защита семьи не отделялась от защиты Родины. Это казалось естественным, потому что так был устроен мир. Теперь её миссия закончилась. Здесь в немецком ресторане Галя поняла это окончательно. Она не чувствовала себя проигравшей. Сделала всё, что могла, и теперь от неё уже ничего не зависело.

И ещё она поняла, что, если, не дай Бог, война, она прокатится не через государственные границы, а через её сердце, которое уже не справится с новой, невыполнимой миссией. Её ребёнок, её подарок миру: сын советского офицера, дитя военного гарнизона, теперь живёт и работает в офисе, оформленном в стиле «лофт», в центре финансовой столицы «потенциального противника», гоняет по германским автобанам на БМВ и обещает познакомить мать со своей новой девушкой из приличной баварской семьи. По Андрюшкиному тону Галина Алексеевна поняла, что это может быть серьёзно.

Она всегда знала, что дом там, где семья. Но где теперь её семья?

В родном городке в центральной России, где старые родители и верные друзья?

В Германии, где, может быть, будут жить её внуки, которых нужно учить русскому, читать им Пушкина, рассказывать про великую страну уссурийских тигров и синих махаонов?

А может быть, у неё есть ещё один шанс создать семью и объединить всех вокруг неё? Шанс на Встречу?

В самолёте Галя поплакала, отвернувшись к окну, за которым уплывали вдаль и скрывались в дымке игрушечные небоскрёбы франкфуртского сити. Потом пила томатный сок и наблюдала, как расчерченная на квадратики уютная европейская земля незаметно, но неумолимо сменяется мрачноватыми пространствами с темными массивами лесов, таинственными извивами рек и редкими прогалинами полей.

Перед посадкой Галина Алексеевна задремала на какое-то время и проснулась другой, незнакомой самой себе женщиной. Впечатление было настолько сильным, что Галя потянулась за сумочкой, чтобы достать зеркальце.

Ощущение исчерпанности, мучившее её в последние годы, осталось позади, будто закрылась книга чужой печальной жизни. Оно сменилось сосредоточенностью с лёгкой наэлектризованностью, как перед стартом или перед решением поставленной новой и сложной задачи. Что за задача, кем поставлена и как её решать, Галя не знала, но ей вдруг очень захотелось узнать. Впервые за несколько лет её уши услышали звуки жизни (и она восхитилась их разнообразию), а глазам стало интересно окружающее (и она с удивлением огляделась вокруг).

Продвигаясь в потоке пассажиров, торопившихся за багажом, Галя наблюдала в стеклянных панелях коридора уверенные движения незнакомой целеустремлённой женщины. Гале предстояло узнать, куда она идёт, зачем живёт и в чём источник её уверенности.

Одно Галя поняла уже сейчас: это не жена офицера Краюхина. У неё другое – пока не известное ей имя.


конец


Рецензии