Ошибка. Часть 3, глава 7

ГЛАВА 7.

  Татьяна была предупреждена секретарём, что её вызывают к директору школы к трём часам. О предмете разговора она не только догадывалась, но знала уже наверняка. Целую неделю шептались по углам её коллеги, одни, выказывая злорадство, другие — сочувствие.
  С директором у неё не сложились добрые отношения сразу, как он приступил к своей работе. Прежний директор школы ушёл на пенсию, а этого прислали из горкома партии с отдела, который курировал органы образования.
  Это был невысокий человек, возрастом около пятидесяти лет, с плешью на голове, с толстыми пальцами и мясистой выпяченной губой с вечно недовольным взглядом, смотрящим исподлобья.
  Столкновение между ними произошло после того, как новоявленный руководитель школы, узнав семейное положение Рощиной, предложил ей встречаться, причём в наглой форме. Отпор ему был незамедлительным и таким, что директор некоторое время даже не решался Татьяне Сергеевне попадаться на глаза. Но потом, видимо, осмелев немного, и, почувствовав себя оскорбленным, он решил ей отомстить. Начались многочисленные придирки по работе: проверки качества, проводимых её уроков; провоцирование разговоров среди учеников, о якобы некорректном поведении преподавателя на уроках и многое другое, на что способен ум гадливого и мстительного мужичонки, да к тому же прошедшего школу интриг партийного работника.
  Татьяна Сергеевна вошла в приёмную; секретарь, молоденькая девушка, попросила её немного обождать, в то время как, в кабинет входили другие преподаватели. Прошло четверть часа, раздался звонок, вызывающий секретаря к директору, и, выйдя от него, она пригласила Рощину.
Татьяна Сергеевна вошла в кабинет. Директор сидел за своим большим столом под огромным портретом Ленина и нервно барабанил толстыми пальцами по столу. За другим большим столом, стоящим перпендикулярно первому, над которым тоже висели два известных портрета пресловутых “классиков”, сидели человек десять преподавателей. Одно место пустовало. Директор предложил Татьяне Сергеевне сесть на это место.
  Пока шла немая подготовка директора, который что-то искал на собственном столе среди бумаг, Рощина оглядела состав присутствующей публики. Она удивилась тому факту, что за столом сидела секретарь партийной организации школы, преподаватель русского языка Громова. Все знали, что она тяжело больна и уже много времени не приходит на работу. И, тем более, Рощина была удивлена, потому как, не состояла сама членом КПСС, а, следовательно, в предстоящей разборке не видела серьёзной причины, чтобы тащить сюда больного человека.
  Наконец директор, Самуил Борисович Вельтман, сам себе предоставил слово.
— “Та-а-рищи”, — начал он, как заправский оратор - бюрократ, проглотив часть слова, — у нас сегодня на повестке дня один непростой вопрос. До недавнего времени коллектив нашей школы жил тихой и спокойной жизнью: работали учители, учились дети. Однако неожиданно для всех произошло событие, которое может втянуть нас в ненужный никому водоворот кляуз, отписок и прочей дребедени. Поэтому, я взял на себя смелость вместе с вами обсудить сегодня поведение одного из наших преподавателей. И нам предстоит дать правильную моральную оценку этому событию, которая поможет нам избежать неприятностей, грозящих, нашему дружному коллективу… Я постараюсь не вдаваться в подробности, но тот минимум информации, какой бы она неприятной ни была для одного нашего коллеги, я должен довести до вас.
  После этой вступительной тирады все переглянулись между собой. Самуил Борисович пристально посмотрел на Рощину, которая ответила ему столь же пронизывающим взглядом, под которым он был вынужден опустить глаза.
  —Вот документ,— продолжил он после паузы и показал несколько листков, написанных от руки.— Как вы думаете, что? На первый взгляд ничего особенного. Обычная жалоба, написанная в центральную газету, в защиту одного человека. И в этом нет ничего предосудительного, ибо в реальной жизни мы часто сами сталкиваемся с несправедливостью. И даже, более того, я бы сказал, что это очень благородный поступок, когда один человек вступается за другого, будучи, не связанным с ним, родственными узами. Однако, друзья мои, у нас случай совсем иной. Наша сотрудница, всеми уважаемый, преподаватель физики и математики, Татьяна Сергеевна Рощина, вступилась за человека, который совершил наигнуснейшее преступление в нашем городе.
  —Это не правда! — вспыхнула Рощина.
  —Подождите, подождите, Татьяна Сергеевна, — продолжил директор, — вам слово дадут… Наверное, многие из вас знают тот, страшный случай, потрясший город, когда были найдены останки директора базы. Вскорости был изобличён и его убийца — здоровенный верзила, человек без рода и племени.
  —Это всё враньё, — вновь вскрикнула Рощина, — неправда всё то, что вы сейчас…
  —А ну-ка кончай свои выкрики, — буквально заорал Самуил Борисович. — Имей, хоть малейшее уважение к своим коллегам, если нет его к руководителю… Я сказал — вам слово предоставят.
Затем он вновь потряс бумагами у всех над головами.
  —Заварила сама эту кашу, тоже мне — правдоискательница. Кто заставлял писать в Москву? Стыдно, должно быть, за всё, шутки ли — защищать преступника! Преступник найден и изобличен, ему вынесут справедливый приговор, а педагог школы, обучающий наших детей, будущих строителей коммунизма, пишет писульки в его защиту. Каков моральный облик такого преподавателя? Разве мы имеем право, пройти мимо, не замечая всего этого.
  Наступило молчание. Татьяна поднялась с места.
  —Мне не понять, Самуил Борисович, зачем здесь все эти разговоры. Вы взяли на себя смелость обвинять незнакомого вам человека в том, чего он не совершал и это уже известно. Но я не собираюсь открывать здесь дискуссию. Это никакого отношения не имеет ни к школе, ни, тем более, к вам, лично.
  —Как это не имеет! — вскричал директор. — Вы, дорогая моя, заблуждаетесь. Ваш сын — это не ваша собственность. Он гражданин страны, и она несёт за него ответственность. И, прежде всего, сейчас эта ответственность на школе. Что у него общего могло быть с человеком, который старше его на десять лет? Объясните, что это за дружба? Он приходил за вашим сыном каждую субботу, встречал его с уроков, и они уходили. Куда?
  —Они ходили заниматься в спортивную секцию, — сказала Рощина.
  —Ну не знаю, какими видами спорта они занимались, но результат налицо. Уголовные дела, прокуратуры, суды — вот финал занятий спортом. И вместо того, чтобы сделать правильный вывод и, как можно быстрее, отстраниться от всего этого компромата , вы начали свою писанину. Благодарите Бога, что ваш сын не оказался вовлечённым в дела его великовозрастного приятеля. А впрочем, это ещё неизвестно, может и Алексей Рощин повестку получит к следователю…
  —Я ещё раз говорю, Самуил Борисович, что это моё личное дело.
  —Ну, я и не сомневаюсь, что с этим персонажем у вас может быть и что-то личное, потому что вы, как мать, давно потеряли влияние на своего ребёнка. Алексей стал неважно учиться…
  Наступило молчание. Все присутствующие тихо сидели и ожидали, что будет дальше. Директор нервно покусывал ногти.
  —Кто хочет высказаться по существу дела?— наконец произнёс Самуил Борисович.
  Все продолжали сидеть и молчать.
  —Ну что, так и будем молчать? Или мне понимать, что молчание знак согласия. Только не понятно — со мной или с Рощиной?
  —Давайте я скажу, — заговорила, завуч школы, Галина Григорьевна, женщина уже пенсионного возраста, в облике которой просматривалась истинная матрона. 
  —Я думаю, товарищи, выражу общее мнение от всех, если скажу, что Самуил Борисович прав. В нашей стране педагог всегда был образцом для подражания — это пример во всём. Каждый день сюда приходит молодёжь, наши дети, наше будущее и, прежде всего, будущие строители коммунизма. И примером для них в стенах храма науки должно стать безукоризненное поведение и чистая, с моральной точки зрения, жизнь и репутация учителя… Я не берусь судить о виновности или невиновности этого человека. Это дело милиции и прокуратуры. Я сегодня говорю о нашей коллеге, которая, поступив легкомысленным образом, дала втянуть себя в лабиринт бесконечных жалоб, дрязг и склок. В конечном счете, вся эта грязь свалилась на наш коллектив. В крайкоме КПСС очень недовольны тем, что источником этого является преподаватель, обучающий наших детей. Я, как коммунист, осуждаю поведение Татьяны Сергеевны Рощиной и призываю её немедленно прекратить писать жалобы и делать заявления по делу, не имеющему к ней никакого отношения.
  —Кто ещё хочет сказать что-то? — вновь обратился директор школы после стол пламенной речи завуча.
  —Можно мне? — произнесла молодая симпатичная брюнетка, преподаватель математики.
  —Да, пожалуйста, Маргарита Павловна, — сказал директор.
  —Три года назад, я это говорю к тому, чтобы была понятна суть этого вопроса, у Татьяны Сергеевны случилось событие в семье, которое имело бы для неё фатальные последствия…
  —Риточка, может не надо,— дружески заметила Рощина.
  —Нет, Таня, надо. Алёши уже могло не быть с нами все эти три года. И только благодаря одному человеку он остался жив. Это я к тому, что тут было сказано; Рощина не потеряла влияние на своего ребёнка; она разделила свои права на него с человеком, который вторично подарил жизнь её единственному сыну…
—Ну, эти подробности никого не волнуют, — вставила реплику Галина Григорьевна.
—Вас, быть может, уже ничего не волнует, Галина Григорьевна, — едко заметила Маргарита Павловна.— Вас никто не перебивал. Я считаю, что Татьяна Сергеевна правильно сделала, что не осталась равнодушной к судьбе этого человека, тем более, в такой для него час. И в этом её поступке я вижу элемент высокой гражданской нравственности.
  —Ну, вам ещё рано об этом судить, — вновь перебила её Галина Григорьевна. — Молодая ещё, без году три дня работаешь, а ту да же…
  —Галина Григорьевна это очень плохо, что вы – то давно работаете, — продолжала Маргарита Павловна, словно, не слыша, реплики завуча, — а так плохо знаете своего коллегу. Давайте выйдем и спросим у детей: кто для них Рощина, а кто Саблина? Дети врать не могут. Рощина — преподаватель, которого любят все дети в нашей школе. Так что не вам кидать упрёки Татьяне Сергеевне. Ещё раз говорю о том, что это её внутреннее дело и весь этот, кем-то затеянный спектакль, просто смешон...
  Она села и замолчала. Некоторое время, сидящие, между собой тихонько обсуждали такое смелое и неожиданное выступление молодой учительницы. Самуил Борисович сидел молча, вглядываясь в лица присутствующих, словно измеряя, кто за него, а кто против.
  —Ну ладно, — сказал он властно, — будем считать разговор оконченным. Я просто хочу предупредить, что не намерен втягивать коллектив в ваши “личные” дела, как выразились вы, потому как, отписываться приходится всё же нам. Мне такие заботы ни к чему. Если вы этого не поймёте, то поищите другой коллектив, где к таким вещам относятся иначе.… Все свободны.
  Когда уже через несколько минут Рощина спускалась по лестнице со второго этажа, её нагнала Саблина Галина Григорьевна.
—Татьяна Сергеевна, вам не кажется, что отношения между вашим сыном и этим великовозрастным парнем, которого я видела здесь тоже по субботам, носят какой-то сексуальный оттенок.… Этот верзила кладёт руку на плечо вашего сына, а тот обхватывает его за талию. Какие-то непонятные ассоциации возникают в этот момент.
  —Ну почему же, дорогая Галина Григорьевна, — произнесла Рощина с уничтожающей издёвкой в голосе, — мы как добропорядочные строители коммунизма берём пример с наших руководителей. Я бы хотела знать, какие ассоциации возникают у вас при виде того, как Генеральный секретарь ЦК КПСС целует в губы троекратно своего коллегу из какой-нибудь братской социалистической страны?… Что до меня, русской по крови, любые проявления привязанности людей друг к другу, не ассоциируются только с сексом и не кажутся чем-то мрачным.

  Татьяна Сергеевна как–то незаметно для самой себя дошла до своего дома. Сказалось некоторое волнение после разбирательства у директора. Он не раз вызывал у неё отвращение именно своей не мужской мелочностью. Отвергнутый, некогда ею со своими домогательствами, он никак не хотел успокоиться и забыть это, как сделал бы любой уважающий себя мужчина. Татьяна Сергеевна, как педагог и как человек, пользовалась огромным авторитетом среди учащихся и многих преподавателей, за исключением лизоблюдов, сплотившихся вокруг такого же порочного директора, как и они сами.
  —Ну и сволочи! Какие твари, кто бы мог подумать? — говорила она в слух, закрывая за собою дверь, едва переступив порог своей квартиры.
  —Что произошло, дочка? — спросила Екатерина Васильевна в коридоре, услышав её возмущение.
  —Мама, Алёша дома?
  —Нет. Он, наверное, сейчас у Володи. Пришёл из школы и сказал мне, что договорился с одним надзирателем, и тот пообещал ему встречу с Володей.
  —Ну, слава Богу, — с каким – то восторгом произнесла Татьяна, — Слава Богу!
  —Так что случилось, дочка?
  —Сейчас всё расскажу мама. Хочу, чтобы и ты знала, в какой маразматической стране мы живём.
  Они пошли на кухню и Татьяна поведала матери за обедом обо всём, что произошло с ней в школе. Екатерина Васильевна выслушала дочь с огромным вниманием, лишь изредка, вставляя, короткие реплики. Когда Татьяна закончила свой рассказ, Екатерина Васильевна предложила перейти в комнату, где они ещё долго обсуждали всё происшедшее накануне.
  —Ну что ж, дочка, ты тоже понимаешь теперь, каково было нам в тридцатых годах. Это был глас вопиющего в пустыне. Скольким людям покалечили судьбы.
  —Да, мама, я поняла. Одно я только отказываюсь понимать: за что тогда мой отец воевал и угробил своё здоровье на фронте? И кому служил мой муж в этой стране? Какое враньё кругом, мама, какой цинизм! Меня сегодня пытался пристыдить человек, который сам состоит из одних пороков: вор, взяточник, распутник. Я ведь знаю, как он каждый год, чтобы выслужится, выполняет разнарядки, которые ему дают чиновники из вышестоящих организаций. У нас скоро не будет детей, у которых стимулом к получению медали об окончании школы будет только один критерий — знания. Тянут “за уши” блатников, у которых папульки и мамульки работают либо в гороно, крайоно, горкомах, крайкомах , либо в торговле…
  —Ладно, дочка, не переживай. Я единственно чего опасаюсь после всего, что Алексей школу заканчивает, экзамены впереди.
  —Чёрт с ними, с экзаменами. Я не боюсь, если мой сын лишней пятёрки в аттестате не получит. Всё равно он в течение всех десяти лет учился хорошо… У него голова другими проблемами занята. Он страшно всё это пережил, мама. Сейчас, как только с Володи сняли это страшное обвинение, Алексей, как на крыльях летать стал.
  —Да Танюша, но я чувствую, что всё это может повлиять на него. А как же он поступать учиться в институт будет?
  —Я скажу тебе честно, мама. Я не думаю, что он будет поступать. Если Володю не освободят в ближайший месяц, два, то Алёшка поедет в Москву совсем не для того, чтобы поступать в институт.
  —А что же делать, дочка?
  —А ничего не делать, мама, пусть сам решает. Это его личное дело.
  Татьяна при этом пристально посмотрела на мать и улыбнулась.
  —А знаешь, мама, я спокойна за своего сына. Мы вырастили с тобой настоящего человека. Именно человека. Я не хочу говорить теперь “гражданина своей страны”, как это у нас принято. После сегодняшнего разбора, такой стране я бы не хотела своего сына отдавать. Но в армию ему осенью идти, если он не поступит — это факт.
  —После того, что случилось с Володей, дочка, Алексей проявил себя как настоящий мужчина. А ведь поначалу это всё складывалось очень скверно. Помнишь, как тяжело было после той заметки в газете?
  —Да я помню, мама. Чтобы их не ожидало впереди, я имею в виду наших ребят, но я уверена, мама, что ни всегда будут вместе. Алёшка за Володю любому глотку перегрызёт. И, конечно же, в том, каким стал наш сын, — это заслуга Володи. Мой сын состоялся как человек. А на остальное — мне плевать. Прости меня, мамочка, за такой жаргон.
  —Я согласна с тобой, моя девочка.
  —Я, правда, мама, сегодня сорвалась.… Вывела всё же меня эта дрянь, наша завуч.
  —Саблина, что ли?
  —Да, представь, она мне сказала: “А не кажется ли вам, что у Алёшки с этим великовозрастным приятелем могли быть… интимные отношения?”.
  —Да ты что, дочка? Неужели у неё уже мозги набекрень?
И тут Татьяна рассказала матери подробности её диалога с завучем школы на ступеньках лестницы.
 —Ты ей Танюша, так и сказала? — удивилась Екатерина Васильевна.
 —Да, так и сказала, мама. Ах, ты, думаю, зараза! Алексей им всем поперёк горла стал, что не лижет им задницы. А они уже без подхалимажа и восхваления жить не могут. А мой сын не вписывается в этот пресловутый комсомольский стереотип: произносить пустые тирады и клятвы давать неизвестно кому… Не очень – то они меня напугали. Я наоборот размножу своё последнее письмо и вновь во все инстанции пошлю.
  —Мне кажется, наш Алёшка повзрослел за эти месяцы, Таня.
  —Да этот так, мама. Мы много пережили, но еще неизвестно, сколько это будет тянуться.. Они всё время ведут подлую игру, чтобы Володю запутать, особенно после этой идиотской драки, в которую они его втянули. Но я, думаю, ничего не выйдет. То, что Володя не пошёл ни на какие компромиссы в этом есть и Алёшкина заслуга. Хоть маленькая, но есть.
  —Да, доченька, ты права. Тут недавно заходили ребята к нему, звали на вечеринку куда-то, так он не пошёл. Когда они ушли , я спросила у него, что ты , мол, сходил бы внучок. Так он мне сказал: “Да какие , бабушка, сейчас могут быть развлечения, когда Володя в тюрьме”.
  —Я всё же как-то спросила Володю о том, что он испытал, когда спас нашего Алексея на озере. Знаешь, как он мне ответил, мама?
  —Как же, дочка, это интересно.
  “ А что вы почувствовали, Татьяна Сергеевна, когда к вам первый раз принесли вашего сына в роддоме?”— “Я ему ответила, что ощутила частью самой  себя ”. — “ Когда я схватил Алёшу в воде и вынес его на берег, то тоже ощутил, что часть себя и телесно, и духовно я оставил в нём навсегда. И особенно я почувствовал это, когда вновь встретил вас в тот вечер, и мы познакомились ближе”. — Вот такой разговор у меня был с ним, мама.
  —А как ты думаешь, Танюша, что могло случиться тогда у Володи, когда он у нас первый раз побыл в гостях? И то, как ты сразу согласилась, отпустить Алёшу с ним в поход…
  —Мне Анна Ивановна совсем недавно рассказала, что у Володи была девушка из очень влиятельной семьи. У них произошёл разрыв, причину которого, Володя не знает до сих пор. Но до настоящего времени он сохранил к ней чувство, поэтому не хочет ни с кем больше создавать семью.
  —Да что ты, дочка? Это не постижимо. Такой красивый парень и такой характер имеет, да к нему, если он захочет, полгорода девчонок сбегутся, и сами себя предлагать будут.
  —Я тогда, мама, чисто интуитивно поняла, что с ним страшная драма произошла, когда он пришёл просить, Алёшку взять с собой. Я нисколько не сомневаюсь в том, что Алексей тогда стал неким балансом в его судьбе…
  —Я только одного боюсь, — сказала Екатерина Васильевна после некоторого молчания, — что бы еще, какую провокацию, не придумали эти изверги.
  —Я всё время думаю, мама, ну почему они с таким упорством всё время пытаются на него что-нибудь повесить. Видно чей-то замысел он нарушает. У нас ведь всё по плану должно быть: столько – то станут преступниками, стольких поймают, расстреляют и так далее. Что происходит с людьми, мама? Я думаю, что мы к новой войне движемся.
  —Ну не дай Бог дочка!
  —Но откуда в людях такая злость?
  —От однообразия жизни, от вранья.
  —Но тогда когда же этому придёт конец, мама?
  —Может скоро и придёт, а может ещё хуже будет. А может, упаси Бог, как ты говоришь, новая война будет.


  Результаты совещания в крайкоме партии не заставили себя долго ждать. Всё закрутилось без остановки. Дело в том, что никакие уговоры пойти на уступки и написать покаянное письмо, на Владимира действия не возымели, он остался непреклонным. Поэтому Гуськов по указке вышестоящего руководства быстренько включился в работу по “стряпке” нового уголовного дела против Сашенко. На сей раз, ему официально предъявили две статьи УК РСФСР. По одной из них он привлекался за сопротивление представителям органов власти, а по другой, за нанесение телесного повреждения этим представителям. Уж очень хотелось Гуськову дотянуть до статьи, которая квалифицировала бы действия Сашенко, как посягательство на жизнь сотрудников изолятора, но ничего из этого не вышло. Володя сразу заявил, что после побоища, развернувшегося в девятнадцатой камере, его перевели в общую, и что там все видели его разбитую кастетом голову. В завершение своего аргумента он добавил, что кастет находится у него и будет предъявлен в суде, как вещественное доказательство.
  Следователь на сей раз, не стал делать поспешных выводов, руководствуясь не эмоциями мстительности к Владимиру, а здравым смыслом. Поэтому каждый документ прорабатывал с особой тщательностью, выстраивая новые наветы, подводя под них, доказательную базу.
  Наконец наступил день, когда Владимир встретился со своим адвокатом. Уже в первые минуты общения, зная о полной невиновности Владимира, Надежда Витальевна Гончарова прониклась к нему особым участием и симпатией. Накануне их первой беседы, она встречалась с Анной Ивановной и Алексеем. Несколько первых фраз, связанных более со знакомством, чем по сути дела, шли с её стороны на “вы”, но затем Гончарова попросила Владимира обращаться к нему на “ты”, на что он, в свойственной манере ему общения с женщинами, с улыбкой дал согласие.
  —Ну что, Володя. Я просмотрела всё это дело, и оно не стоит выеденного яйца. Однако обольщаться не будем, так как и ты наделал некоторые ошибки в прошлом, что создаёт для них базу “клеить” тебе обвинение.
  —Им ,наверное, хочется хоть как-то отомстить за побитые физиономии.
  —Если ты имеешь в виду охранников — я согласна. Но что касается следователя, то у него не только чувства уязвлённого самолюбия после провала его дела с Сотниковым. Тут ещё и инстинкт самосохранения.
  —В каком смысле Надежда Витальевна?
  —В самом прямом, — материальном. Представь ситуацию, при которой тебя надо выпустить вчистую и извиниться за то, что держали здесь по своему головотяпству. Извини меня за нескромность, но я спрашиваю не любопытства ради. Каков твой заработок на заводе?
  —Около трёхсот рублей в месяц.
  —Ты здесь находишься почти четыре месяца. Значит, только тебе уже должны выплатить тысячу двести рублей. А сколько ещё других издержек произошло за это время.Так кто должен это платить? Это немаловажная деталь… Я не думаю, что директор вашего завода с радостью будет оплачивать такие расходы за этих придурков.
  —Да, наш директор очень самолюбивый человек.
  —Володя, глядя на тебя, я бы никогда не подумала, что ты умеешь так драться.
  —Почему же? — улыбнулся Владимир.
  —Твои глаза излучают невообразимое тепло.
  Володя после этого комплимента опустил глаза и сам себе улыбнулся.
  —Я тебя смутила, — рассмеялась Надежда Витальевна. — Прошу простить старую бабку… Конечно ты кое-где по незнанию наговорили немного лишнего, поэтому нам предстоит выбрать манеру защиты.
  —Эх, кабы всё это раньше знать?— сказал он с досадой.
  —На этом у нас всё и построено в нашей драконовской системе, Володя. Во всяком цивилизованном государстве подозреваемый, а уж тем более при задержании, без адвоката не обязан вообще отвечать на любые вопросы следователя. А у нас адвоката дают, когда дело в суд направляют. У нас самые безграмотные люди в мире по части знания своих прав, и мне их жаль.
  —Твердят только совсем иное везде, Надежда Витальевна.
  —Вот и получается, что ты, обыкновенный человек, законов не знаешь. А напротив тебя сидит профессионал и задаёт тебе такие вопросы, на которые, ты, так или иначе, ответишь, как ему нужно, для успешного окончания своего дела. У нас истина никого не интересует. У нас есть социальный заказ от вышестоящих органов. ..
  —Я уже пожалел, что упомянул свидетельницу, которая видела мою драку с Зеленчиковым года три назад…
  —В принципе это лишнее, я согласна. Не будут они связывать этот эпизод, которому уже три года. Да и свидетель в одном лице — не свидетель. Были ещё другие?
  —Да ,была одна девушка, с которой я был дружен, но это уже в прошлом.
  —Вы её оставили, простите за нескромный вопрос, — улыбнулась Надежда Витальевна.
  —Нет, наоборот вышло.
  —Ну, я вам не поверю, Володя. Вы кокетничаете. Разве есть нормальная девушка, которая откажется от такого красивого парня?
  —И, тем не менее, — улыбнулся Владимир, — это уже в прошлом.
  —А нельзя ли её привлечь в качестве свидетеля? Или вы не хотите по каким-либо соображениям.
  —Она живёт сейчас в Москве, у меня нет её адреса, но даже дело не в том, я не хочу, чтобы она подумала: “Разыскал, когда припёрло”.
  —Хорошо, на этом мы не будем строить защиту. У меня есть предположение, что у Зеленчикова нет никакой инвалидности…
  —Да какая там, к чёрту…ой,  простите, — перебил Владимир, — он же всё время крутился в изоляторе.
  —Как это доказать, Володя. Они мне документов никаких не дают. Дали только заключение судебно-медицинской экспертизы. Я уверена, что никакого больничного листа у него нет, а если и есть, то фальшивый. Но они мне не дают пока этих документов.
  —А когда начинаются судебные заседания, Надежда Витальевна?
  —Сразу, как закончатся майские праздники.

  Гончарова ошиблась лишь на одну неделю. Слушание дела в городском суде началось в последней декаде мая. В это время для Алексея прозвенел последний звонок в школе. Он не готовился к первому экзамену, потому что был уверен в себе, и с первого дня начала слушания дела был в зале. Они всё время поглядывали друг на друга, и от этого Володя обретал ещё большую уверенность.
  Первое время разбирательство ознаменовалось некоторым поворотом в пользу Владимира. Судья, молоденькая миловидная женщина, видимо, как-то сразу прониклась симпатией к Владимиру и решила поступить, как говорят, по совести. Она потребовала тех свидетелей, которых называла адвокат Гончарова, и которые своими показаниями могли разрушить хлипкую стряпню Гуськова и компании. Судья обратила внимание, что документ о нанесении Зеленчикову телесных повреждений был выдан бюро судебно-медицинской экспертизы с нарушением срока первичной регистрации потерпевшего, то есть, задним числом.
  Одним словом, было видно, что судья хочет установления истины по делу, тем более что она владела и всей предысторией задержания Владимира по делу Сотникова.
  Проходит несколько недель и вдруг… судья берёт самоотвод. Несколько дней подряд Гончарова делала попытки, чтобы встретиться с ней и прояснить причину столь резких перемен. Надежда Витальевна не могла разыскать её ни дома ни на работе. Наконец, она её просто выследила и остановила на улице. Маленькая хрупкая женщина удовлетворила её любопытство со слезами на глазах. Всё что услышала от неё Гончарова, так это: “Не могу ничего вам сказать, — боюсь”.
Через месяц Алёша получает свой аттестат зрелости об окончании средней школы. Володя получает два года колонии общего режима, К этому моменту он уже отсидел в заключении полгода.
  На фоне проистекающих событий общегосударственного масштаба, навроде строительства БАМа и выполнения продовольственной программы, а также подготовки Олимпиады в Москве, это событие осталось незаметным. Оно отозвалось только болью, свершившейся несправедливости, в сердцах близких Владимиру людей. Однако на этом никто из них останавливаться не думал.
  Адвокат подала кассационную жалобу. Татьяна Сергеевна написала новые заявления.
  Алексей решает для себя окончательно ехать в Москву и добиваться решения вопроса там. Возможно, его поездка не имела бы сколько-нибудь серьёзных последствий в решении этого дела, если бы не произошло то…
Но впрочем, дорогой читатель, давайте всё по порядку.
               


Рецензии