И желтый тот листок...

Как же жить и ничего не придумывать? А я не могу! Каждый день приходится сочинять какие-то истории, а чтобы никого не расстраивать, не подводить. Да мне людей жалко! Ведь не каждый может выдержать правду. Не каждый!
А женщины так тем более! Если им  обо всем рассказывать,  то разве смогут они быть красивыми и уж тем более здоровыми? Да, конечно же, нет! Будут злиться, ругаться, кидаться кастрюлями, плохо спать, много есть. И кому от этого хорошо?
Уж не лучше ли придумать историю? Прекрасную, трогательную историю, полную каких-то иносказаний, чтобы женщина всплакнула, обняла обеими руками, налила тарелку борща и весь вечер смотрела удивленными  глазами.
И я такой тихий и робкой лежал себе на диване, и никто меня не преследовал, не уничижал, не высмеивал. Не осквернял словами. Да ради этого я готов и дальше рассказывать истории и преуспевать в этом деле благом!
Поэтому и на работу я прихожу в хорошем настроении, смеюсь и танцую. А что унывать, когда  жена моя ничего не знает. Спит хорошо, в меру ест. Спокойная, стройная, штаны вон постирала, рубашку погладила. У других-то от рук уж давно отбились, делать ничего не хотят, а у меня все хочет!
Пришел я на работу, ну как же думаю прекрасно быть среди товарищей, в своем родном творческом коллективе! Хоть тут думаю можно не притворяться, можно ничего не выдумывать, быть собой!
А к нам как раз комиссия приехала. Давай вопросы разные задавать, на плакаты смотреть, на планы эвакуации со второго этажа. Зашли ко мне в кабинет безопасности, а я сижу и таблицу черчу. Хочу расчертить и вписать каждого работника, который хоть раз побывал в моем кабинете.
А комиссия противогазы давай считать, проверять все ли на месте? Говорят, где еще четырнадцать штук? Потом огнетушители стали считать, и снова не хватает, а я не растерялся и тут же рассказал им  историю о том,  что у нас был пожар.
- Загорелись склады с гипсокартоном, - трагически сказал я. - Четырнадцать человек надели на себя противогазы, взяли в руки огнетушители и отправились тушить пламя огня!
Комиссии понравился мой ответ, они сразу же захотели пойти и пожать руки этим смельчакам, но я тут же сказал, что они не на работе.
-У них сейчас сложный период в жизни, - сказал я, - идет переоценка ценностей…
Комиссия одобрительно покачала головой и похвалила этих людей за героизм и отвагу.
- Мы бы поступили точно также, - сказал человек в очках, и посмотрел на своих товарищей влажными от слез глазами.
- Да-да, - тихо вторили ему остальные.
Но тут вдруг зазвонил телефон.
- Это кто-то из ребят, - сказал я и поднял трубку.
- Валера! - это был голос Федора Афанасьича. - Задержи комиссию, я тебя прошу! Покажи им фотографии…
- Геннадий! - радостно воскликнул я. - Как же хорошо, что ты позвонил! Как ты себя чувствуешь?
- Своди их в красный уголок, - взволнованно говорил Федор Афанасьич, - я не знаю, у нас там конечно такой бардак…
- Ожоги пройдут, - сказал я Федору Афанасьичу. - Главное, что ты живой и тебе делают перевязки, а мы приедем к тебе завтра, привезем твой любимый яблочный пирог…
- Передайте от нас привет, - шепотом сказал человек в очках, - пусть поправляется…
- Да-да, - тут же прошелестели остальные.
- Тебе тут комиссия привет передает, - говорю я Федору Афанасьичу, - поправляйся и скажи всем ребятам, что мы их очень любим…
- Валера, - зычно зазывал Федор Афанасьич, - отведи их в библиотеку, пусть они посмотрят на портреты русских писателей. Я щас Тамаре позвоню, скажу, чтобы она пыль протерла…
- Держитесь, мужики, - сказал я с надрывом, - жизнь для того и дана, чтобы ею рисковать…
- Это верно, - закачал головой человек в очках
- Да-да, - тут же подрежали остальные.
- Минут двадцать еще, - говорит Федор Афанасьич, - и можешь в столовую их вести, там как раз столы накроют и плиты вымоют…
- Хорошо, Гена, - сказал я Федору Афанасьичу, - конечно, и колбасы докторской, я щас запишу, - я стал писать на бумажке слово колбаса. - Давай, брат, у нас тут комиссия…
- Ничего, ничего, - тихонько сказал человек в очках, - мы всё понимаем…
- Да-да, - тут же подхватили остальные. 
- Пройдемте в красный уголок, - пригласил я комиссию и положил, наконец, трубку. - Надо взять книги в библиотеке и отвезти завтра товарищам, - я тяжело вздохнул и с задумчивостью посмотрел в окно.
- Так пойдемте в библиотеку! - тут же предложил человек в очках. – Посмотрим, что у вас есть, я знаю нескольких прекрасных писателей, которые пишут о природе…
- Это должно помочь, - сказал я и с надеждой посмотрел на комиссию.
Не мешкая ни секунды, мы отправились в библиотеку, и нашли там сборники  русских поэтов, чему человек в очках  был несказанно рад. Он открыл страницу и стоя перед нами начал читать.
- Как ни гнетет рука судьбины, - торжественно начал он, - как ни томит людей обман, как ни браздят чело морщины, и сердце, как ни полно ран, - тут он подумал о наших ребятах, лежащих в данный момент в больнице. - Каким бы строгим испытаньям, вы ни были подчинены, что устоит перед дыханьем и первой встречею весны? Прекрасные строки, это как раз то, что надо!
- Да-да! – тут же согласились остальные.
- Какое счастие: и ночь и мы одни! – снова начал читать человек в очках. – Нет, нет, это не подходит.… Устало всё кругом: устал и цвет небес, и ветер, и река, и месяц, что родился.…И ночь, и в зелени потусклой спящий лес, и желтый тот листок, что, наконец, свалился, - он на мгновение задумался и продолжил. - Всё товарищи устает, и мы с вами и природа…
- Пройдемте в столовую, - сказал я, - пора присесть и немного передохнуть.
- Это прекрасно предложение! – обрадовались все и мы без промедления покинули библиотеку.
 А в столовой нас ожидал Федор Афанасьич с передовиками производства. Они радостно хлопали в ладоши и смотрели на меня с большой благодарностью. Все мы тут же сели за накрытые столы, стали обедать и говорить о производственных задачах. На плиты даже никто и не взглянул, потому что комиссия проголодалась и была под впечатлением услышанных триад.
 А вечером мы выпили с товарищами, потому что невозможно было не выпить, и домой я пришел выпимший и уставший. Зина презрительно смерила меня взглядом и хотела, было плюнуть в моё лицо, но я посмотрел на нее сквозь слезы и печально сказал, что у нас на заводе был пожар. 
- Горели склады с гипсокартоном, - с трудом сказал я – И теперь мужики лежат в больнице…
Зина тут же пришла в себя, помогла мне раздеться и лечь на диван. И я лежал на нем весь вечер и был задумчивым и строгим. Я как будто бы всматривался в самого себя и пытался понять, как переплетаются человеческие судьбы, а Зина была тиха. Она смотрела на меня так преданно, так нежно.…
 А скажи я, что мы выпили, потому что у нас комиссия была, то она бы не поняла ничего! Кидалась бы посудой, оскверняла меня разными словами, а потом бы рыдала и жаловалась своей мамаше…
Пусть уж лучше будет пожар. Будут герои. Будут прекрасные книги, которые я принес из библиотеки.
И желтый тот листок, что, наконец, свалился…..               


Рецензии