Глухая справедливость

Пролог

Утро Джейн выдалось обычным, пока в её квартире не оказался нелепый голый персонаж. Для маньяка он был слишком напуганным, для грабителя — слишком голым. Это её даже почти развеселило. Впервые со смерти Эдварда. Рамка с черной лентой стояла на самом видном месте. Вещи ещё не были разобраны.

— Что вам нужно?!

— Это долгая история. Мне бы не хотелось рассказывать её без трусов, — сказал наглец. Он выглядел — Джейн присмотрелась — как австралиец с выжженными светлыми волосами и подкупающей улыбкой.

— Уж, пожалуйста, уделите время.

— Если коротко, то я проспал, мне позвонил кореш, сказал, что оставил конспекты под моей дверью. Я выбежал, не одевшись. И дверь заклинило. А ваша почему-то была открыта.

— Потому что я собиралась выходить!

— Ну так вот да, хочу перелезть через балкон к себе.

Он чуть было не поставил руки на бока, но вспомнил о своём хозяйстве.

— И вы… Будете перелезать через балкон голым?

Парень смешно моргнул, кинул взгляд на рамку с фотографией.

— Ну, выбор у меня не большой. А у вас умер кто-то? Простите, что спрашиваю.

— Мой жених.

— Мне очень жаль. Я вам вечером печенек испеку. Я плохо пеку, но постараюсь. Меня Кен зовут, вообще.

— О, буклеты Годрик Хай? — Кен бесцеремонно взял бумажку, другой рукой придерживая гениталии. — Вы в школе работаете?

— Да, завтра мой первый рабочий день. А почему вы спрашиваете?

— Волнуетесь?

— Конечно, а почему вы спрашиваете?

— Не волнуйтесь, у вас уже есть первый друг на новой работе. Если я, конечно, не разобьюсь, пока буду перелезать через балкон. О, простите, погибший жених, грубо с моей стороны. Исправлюсь, если дадите шанс.
Джейн улыбнулась ещё раз.


Часть 1. Справедливость

Это просто. Сначала. Он помнил девочку — она была его подопечной в соцслужбе. Издевки одноклассников, пренебрежительное отношение учителей, безразличие родителей — классика, о таком только и пишут в учебниках по психологии.

Её зовут Мэри, он помнил.

Мэри поправила очки и начала собирать рассыпавшиеся книги, ползая на коленях. Со всех сторон сыпались смешки, подростки показывали пальцем, учителя делали вид, что не замечают.

Мэри, милая Мэри, столько таких как ты останется не отмщенными? Миллионы… Он не может помочь всем, но если одной девочке удастся помочь, то всё было не зря. Он умер не зря.

Справедливость думал над тем, как наказать обидчиков — поставить их на место жертвы, напугать до полусмерти, лишить будущего. Он вспомнил слова своего друга: «Пока ты задаешься этим вопросом, ты дух справедливости, как только перестанешь — начнешь служить мщению».

«Ты лучше всех них», — хотел сказать он, но вовремя остановил себя. Нет, так можно только создать нового монстра.

«Ты их ничем не хуже», — сказал он вместо этого. Мэри поднялась с колен, расправила плечи; она пронесет его наставление через всю жизнь.

Она запомнит на всю жизнь — Марианна Лост, первая женщина-президент Соединенных Штатов Америки.

***

Справедливость почувствовал зов во второй раз. Он летел к месту назначения с колотящимся сердцем и той радостной эйфорией в голове, которая обычно бывает у влюбленных. Конечно, в первый раз всё так отлично получилось.

Первое, что он увидел перед собой, был лимузин. Шикарный, чёрный, отполированный до блеска. Но разве не должен дух Справедливости помогать обездоленным и несчастным?

Он помнил Джей Ти, отвратительного, помешанного на себя подростка, которого суд обязал пройти групповую терапию анонимных наркоманов в их социальном центре. Джей Ти был груб со всем, сорил деньгами направо и налево, а также любил говорить, что его адвокат засудит всех, кто недостаточно уважительно на него посмотрел. Справедливость старался не осуждать людей, быть к ним добрее, не пускать в душу ненависть, но все принципы теряли свою силу, как только на горизонте появлялся Джейсон Тимоти Кроу, сын кинозвезды и участник многочисленных реалити шоу, от которых уровень айкью по стране уменьшался в разы.

Ему было всего пятнадцать. Только лишь пятнадцать лет.

— Ну же, будь хорошим мальчиком.

— Не надо, пожалуйста… я прошу вас, не надо.

Джей Ти вышел из лимузин, покачиваясь, словно пьяный и вытирая с лица засохшие слезы.

«Вы оба разобьётесь сегодня на смерть», — тихим уставшим голосом сказал Справедливость, откинув затылок на подголовник из молочно-белой кожи. Он не любил дарить смерть. Но он прекрасно видел, что с Джеем Ти будет дальше. Этого он допустить не мог.

***

Мужчина лежал на диване в крайне неудобной позе. По всей видимости, он уснул, читая книгу. Ту самую, которая теперь валялась на полу.

Справедливость так хотел отомстить, впервые, так хотел вернуть смешливой рыжей девчонке её улыбку. Его подруга — Эшли, хохотушка Эшли — кинулась из-за этого урода с высотки.

Справедливость видел все его деяния, все грехи. Этого с лихвой хватило бы, чтобы обречь его на вечный ад, на бесконечность, полную пыток и мучений, но Справедливость говорит только одну фразу:

«Тебя никто и никогда не полюбит».

Ничего страшнее он придумать не смог.

***

Этого человека Справедливость не знал, а даже если бы и был с ним знаком когда-то, не за что бы не признал — рваный и заляпанный грязью комуфляж, изуродованная правая сторона лица, пустая глазница вместо глаза, волосы грязные настолько, что не различить цвета, пальцы болтаются чуть ли не на одних жилах. Солдат тащил за собой окоченевший труп, хотя сам уже еле полз.

— Ну давай же, Билли, ещё немного. Совсем чуть-чуть осталось,

Господи, за что они воюют? Что в этом мире может стоить жизней таких молодых парней?

Справедливость смотрел на них и вспоминал себя: развевающийся флаг, брошюры комической программы НАСА, он исполняет гимн нетвердым от волнения голосом, он чувствует гордость и готовность служить своей стране.

Стране, которая отправляет восемнадцатилетних мальчиком умирать на другой конец света ради денег и ради власти.

Кажется, он мог сделать многое, но что на самом деле он мог предложить солдату? Кроме самого главного, конечно же.

«Ты выживешь назло всем».

Ты выживешь. Вот так просто. Не выиграешь войну, потому что выиграть эту войну невозможно, она столь же бесконечна, сколь бессмысленна. Не убьёшь всех врагов, потому что не враги им те, кто по другую сторону автомата.

Дилан Брайс выживет назло всем, от орденов на его груди будет рваться мундир, он вернется домой героем, пронесет гроб лучшего друга, сложит флаг, отдаст матери Уильяма и выстрелит в воздух из винтовки.

***

— Я отомщу за тебя, маленькая моя, я убью ублюдка, который виноват в твоей смерти.

Справедливость сделает безутешному отцу огромное одолжение — сохранит ему душу.

«Остановись, не совершай этой ошибки», — прошептал Справедливость, но в лице Дэнниса ничего не изменилось. Он пошёл прочь с кладбища с той же упрямой сосредоточенностью, с той же яростью, что и прежде.

«Остановись, глупый человек!»

Дэннис шёл напролом через толпу, расталкивая случайных прохожих, попавшихся под горячую руку. Впервые в жизни, наверное. Когда-то он был самой доброжелательностью.

На Таймс-Сквер было многолюдно, как и полагается за пару дней до Рождества. Многокилометровая пробка не желала рассасываться, Справедливость видел, как раздражение водителей и пассажиров душным облаком зависло над Манхэттеном.

Из такси, наглухо застрявшего в среднем ряду, выпрыгнула молоденькая девушка, в руках у которой было штук шесть костюмов в чехлах, шляпки, боа с перьями, прочий театральный или концертный реквизит.

«Спасибо, но пешком, я быстрее доберусь», — выкрикнула она напоследок водителю и побежала, нагруженная всем своим добром, по Таймс-Сквер. Естественно, видимость её была ограниченна, а ловкость так уж и подавно, поэтому она даже и не сразу поняла, что сбила с ног Дэнниса, который пер как таран ей навстречу.

— Ой, простите.

Дэннис поднял ушибленную голову и…

У девушки были огромные карие глаза и ярко-розовые, как клубничная жвачка, волосы, в которых небрежно болталась маленькая золотая корона.

— Я… Эээ… Мы… Вы… То есть я как бы хотел сказать, что…

Кто бы мог подумать.

За несколько недель в новой, непривычной должности Справедливость до умопомрачения насмотрелся на всякие ужаса, смерти, трагедии, он как-то и забыл совсем, что где-то в эту самую минуту люди влюбляются с первого взгляда, женятся, радуются первому шагу своих детей, излечиваются от страшных болезней, выигрывают в лотерею.

***

— Извини, Скотт, но я должен задать этот глупый вопрос, — продактилировал Справедливость. Даже здесь его собеседник был глухим. Даже здесь (где-то совсем в другом месте).

— Конечно, ты даже себе не представляешь, насколько странные вопросы здесь задают новички, — ответил Скотт на жестовом. Они друг друга понимали, но для Справедливости это было непросто.

— Вы все американцы? — Справедливость ещё не научился говорить «мы». — Потому что все говорят по-английски совершенно без акцента. Ну, кроме тебя…

Скотт улыбнулся.

— Нет, не все. Но многие. Мы разделены.

— Чем?

— Это невозможно объяснить словами. И жестами тоже.

— Почему я не помню своего имени? Я ничего про себя не знаю. Только про тех людей, которые ко мне попадают, про свою связь с ними.

— Потому что ещё не время, — просто ответил Скотт.

***

Людей было много. Не людей, конечно, но их, тех самых. Кто-то не расставался с обычной жизнью, кто-то воспарял на иной уровень

Иногда случались курьезы. Иногда духи справедливости ругались так, что искры летели.

— У людей Рождество! — даже Йоссин шёпот казался криком, такой у неё был внушающий ужас

голос. — Мы чем хуже?!

— Но мои цветы! — возражал Мэтт. — Я только рассаду высадил!

Кто бы мог подумать, что в этом полном и тихом человечке столько упорства. Противостоять

Йоссе не решались ни даже сам Скотт, а Мэтту было абсолютно наплевать на жуткую репутацию Богомола (новое имя Йосси упоминалось только в самых напряженных ситуациях), у него — рассада.

— Тихо-тихо, ребята. — Рорри сиял примиряющей улыбкой, но спорщики метнули в него по

смертоносному взгляду, и улыбка сама собой завяла, как та самая рассада, если Йосся в споре

всё-таки победит и погоду сменят на зимнюю.

— Ну скажи ей, Скотт!

— Это ему скажи, Праведность!

-Давайте пойдём на компромисс: немного подождём, пока у Мэтта приживётся рассада, а потом, через месяц или около того устроим Рождество, подарим друг другу подарки, закатим вечеринку. Будет здорово, слово скаута.

— Никаких компромиссов, я что похожа на какого-нибудь проныру-адвокатишку?

На лице Скотта отразилась глубочайшая степень оскорбления; казалось, в его широко раскрытый рот могла залететь среднего размера ворона. В прошлой жизни он был адвокатом и довольно успешным.

— Это война, стерва, — зло прошипел Мэтт и замахнулся на Йоссю лопаткой.

— Пфф, — фыркнула Йосся, но тут же начала смеяться.

Она хохотала так искренне и заразительно, что скоро к ней присоединились чуть ли не все

присутствующие, только Мэтт дулся, скрестив руки на груди.

Они были людьми как будто. Справедливость это смущало.

***

Её звали Рэм. Справедливость не мог на неё смотреть. Они вместе учились в той жизни. Она была на два класса младше. Они встретились через пять лет. Было много всего. Было тяжело. Он не изменил невесте. Он не изменил невесте, но никогда не чувствовал себя большей мразью.

Рэм держалась за сердце. Трясущиеся пальцы с обкусанными ногтями не сдвигали экран телефона, чтобы позвонить в 112.

Порок сердца. Вовремя не нашли. Быстрая смерть.

У неё были проблемы и «до». Те, о которых обычно не говорят. Те, которые не лечатся, а наблюдаются у психиатра. Срывы, приступы, обострения. Он пытался помочь. Он хотел быть великим спасителем. Он облажался по полной. Он выбрал брак с хорошей девочкой.

Справедливость не мог ничего придумать. Она заслуживала жить и быть любимой (она заслуживала самого главного — вылечиться), но оживлять трупы он не мог. Некому было мстить, нечего было делать. Его выдернуло сюда — страшная несправедливость. Страшная, но бесконтрольная.

Он кричал Скотту. Глухому начальнику кричал, срывая несуществующие связки.

— Она не подходит, — впервые он услышал в голосе Скотта сталь. Впервые он услышал его голос. Глаза у него были нехорошие, злые. Будто каждый обращается к нему с подобным, а он ну очень устал отказывать.

— Но…

— Никаких но. Она не подходит, и я ничего не могу изменить.

Справедливость вспоминал своё имя. Вот так просто. От злости. От безысходности. Оно казалось чужим. Это больше не его имя. Всплыло в памяти детство с книжками и комиксами, колледж с книжками, комиксами и буклетами «НАСА», социальная служба. Подготовка к свадьбе. То безумие, что случилось с Рэм. Рэм, боже, Рэм. Осколки стекла в ладонях, горсти таблеток, врачи, галлюцинации и голоса, которые заставляли резать себя, а иногда и других.

«Я хочу, чтобы её помнили не такой».

Справедливость не мог ничего больше придумать. Это не то. Это не справедливо, это слабость.

***

Там, где до сих пор цвела рассада, Справедливости выдали местного психолога. У Рорри были мягкие светлые волосы и серые глаза нереальной глубины. Он был настолько спокоен и сосредоточен, что его хотелось встряхнуть. Или оставить так навечно, каменным истуканом в сиреневом саду.

— Помоги ей, Рорри, пожалуйста.

— Нет, — ответил он спокойным, добрым тоном, на него было невозможно злиться.

— Умоляю, сделай что-нибудь! Хочешь, я на колени встану?

Справедливость начал сползать на землю, цепляясь за рукав Рорри. Он был готов лишиться своего статуса, исчезнуть, испариться, лишь бы дать второй шанс той, что его заслуживала.

— Просто подожди, — сказал Рорри тихим и методичным голосом, похожим на спокойный океан.

Несуществующая сирень колыхалась за его спиной.

***

— Она бы могла стать одной из нас, — Справедливость додумался до этого ко второму сеансу с Рорри.

— Тебе не нужно было делать её героем, не нужно было становиться героем для неё, Эрмани Стрейзберг сама — герой своей истории.

— Так что же, получается, я совсем не нужен ей?

— А нужна ли она тебе? Ответь сам себе на этот вопрос, это очень важно.

— Я… — Он много думал на эту тему. И ничего хорошего не придумал. — Нет, не нужна.

Рорри печально улыбнулся.

— Эгоистично требовать, чтобы другой человек всецело зависел от тебя, при этом не испытывая того же в ответ, не правда ли?

— Я хотел помочь.

— И помог, но теперь настало время уходить и помогать другим. Это тяжело, всем трудно вначале, но потом привыкаешь. Людям свойственно привыкать.

— Даже бессмертным?

Почему-то именно рядом с Рорри он чувствовал себя особенно несмышленым, совсем зеленым, ничего не смыслящим в жизни ребенком, несмотря на то, что были духи куда старше. Была в Рорри какая-то особая мудрость, которая не приобреталась с годами, которая прорастала с самого детства, отчего человек всю жизнь казался невозможно мудрым стариком. Молодым старцем.

— Особенно бессмертным.

Часть 2. Возмездие

Парень довёл её за руку до дома во время приступа, когда казалось, что все птицы хотят заклевать её насмерть. Сейчас она знала, что его звали Оуэн. Сейчас у неё не было приступов.

Полицейский стоял напротив с вытянутой рукой. Был готов выстрелить. Она могла остановить. Но она не дух справедливости, она дух мщения.

Коп выстрелил в парня, тот упал на землю с удивленным выражением лица. Возмездие приложила руки к шее полицейского. Наверное, коп почувствовал холод. Тот самый холодок смерти. Хорошо, если он перепугался до усрачки. Хорошо, если запомнил на всю оставшуюся жизнь.

«Пусть то, что ты сделал, станет символом зла».

Пусть о нём говорят во всех выпусках новостей, пусть с его лицом на плакатах проходят митинги. Пусть. Таких не жалко.

***

Ей говорили, что рано или поздно она вспомнит себя. Но подсознательно она знала, что не хочет вспоминать, что там — в той жизни — не было ничего, кроме боли и страданий. Здесь всё было просто — плохие поступки и отмщение.

Одним из дел был запуганный маленький мальчик, который сам себя заморил голодом, потому что боялся брать еду в приемной семье. Возмездие пожелала им всегда жить впроголодь. Вспомнила свои попытки похудеть, граничащие с анорексией. Попытки похудеть, как ещё один способ навредить себе.

Ещё была разрезанная на куски проститутка. Она вспомнила парней, которым нравились её разноцветные волосы и прикольное «безумие». Эти парни потом женились на других, на ком-то вроде Джейн. Имя Джейн само всплыло в памяти, Возмездие не слишком хорошо понимала, кому это имя принадлежит. Разрезавшие проститутку твари заблудились в лесу и сожрали друг друга.

Писатель, которого засунули в психушку за неугодные рассказы. Вспомнила свои почеркушки, которые всегда казались недостаточно хороши. А ведь побеждали на конкурсах, собирали лайки в интернете. Писатель станет величайшим гением своего века. А его враги проведут жизнь в тюрьме.

Ученик, которого перед всем классом унизил учитель. Свой класс. Ребят на пару классов постарше… Учителя бросила любимая жена и забрала детей.

Женщина, уволенная из-за беременности. Осознание, что с её болезнью, вряд ли можно иметь детей. Да она и не хотела бы передать этот ад другому существо. Директор фирмы обанкротился день в день.

Всё просто.

Возмездию нравилась её работа.

Здесь были сады с тёмными цветами и водопады, хижины и замки, другие духи, с которым можно поговорить.

Здесь не было приступов, когда стены напирали и голоса кричали отовсюду днями кряду, не было бритв и перочинных ножей, таблеток для похудания и прочей дряни. Здесь было хорошо, хотя она даже не понимала, где это «здесь».

А потом она встретила его. Он тоже был духом, но другим. Ей рассказывали раньше, но не она не хотела слушать. Потому что по-другому — неправильно. Правильно только так — разящим мечом, никого не жалея.

У девушки, к которой они собрались, была сломана нога. Прямо перед важнейшим соревнованием по фигурному катанию. Это сделал кто-то из соперниц. Возмездие знала кто и собиралась отомстить.

Тот, другой, смотрел на неё грустными глазами с жутким чувством вины и молчал. В его глазах было всё. И она вспомнила. Тоже всё.

— Я вспоминала по кусочкам, — начала она. — Свою жизнь, разные времена, места, людей, которых я любила, и тех, которых ненавидела до безумия, хорошие и плохие поступки. Много всего, по кусочкам, по осколкам, но только встретив тебя, я вспомнила самое главное.

— Что?

Она вдруг не хотела отвечать, не хотела открываться ему на сто процентов. Не хотела показывать, насколько он был для неё важен. Он всегда знал это и гордился, наверное.

— Я вспомнила себя. И… мне не нравится то, кем я была. Я много зла причинила другим людям.

Болезнь уродлива, один её вид причиняет людям вред. Тем более такая. Когда вокруг одни враги и кидаешься на них с чем угодно — хоть с зонтом, хоть с ножом.

— Я тоже.

— Что?

— Вспомнил себя, — сказал он устало. Он был очень плохим человеком. Очень. — Я помнил, но свою жизнь, не себя.

— И как?

Он выглядел несчастным.

— Нормально, но я чувствую свою вину.

— Передо мной?

— Да. Я мог что-то сделать.

Возмездие не поверила. Он никак ей не помог там и не хотел помогать, когда всё закончилось. Человек он был дерьмо. А она его любила больше жизни. Обычная история. Жизнь закончилась, а она почему-то не разлюбила.

— Мы могли быть вместе? — спросила она, хотя заранее знала ответ. — Здесь?

Он покачал головой. Ей казалось, что он лжет.

— Нет. Я просил, умолял, но ничего не мог поделать.

— Ты считаешь, что они заслуживают снисхождения? Все они?

— Да.

— Тогда нам, наверное, правда не по пути.

— Я хотел бы видеть тебя здесь.

— Я бы не хотела видеть тебя вообще. Больше никогда.

Справедливость хотел спасать всех вокруг, но не мог спасти никого. Возможно, он был несчастен. Но Возмездие это сейчас не волновало.

— Почему? — недоуменно спросил он.

— Ты причинил мне много боли.

— Я поступал так, как считал правильно, — Справедливость нахмурился. Его чувство вины было очень избирательным. Он любил обвинять себя во всех смертных грехах, но когда действительно был виноват, сливался и молчал.

— И причинил мне этим много боли. Ты меня любил?

Он поднял взгляд к небу. Она спросила специально, зная, как тяжело будет отвечать.

— Я не знаю.

— Ты даже сейчас делаешь мне больно. Мог бы соврать.

— Мне с тобой сложно, — сказал Справедливость. Жаль, что он не успел жениться на Джейн. Они были бы хорошей парой.

— Со мной всем сложно, а мне самой — особенно.

Они стояли молча, не зная, что сказать друг другу. Девушка со сломанной ногой пыталась сдержать слёзы, словно ждала окончания их разговора, а не приезда скорой.

— У Джейн новый парень. Быстро она.

— Он хороший, я проследил.

— Но не лучше тебя.

— Судя по тому, что говоришь ты, любой лучше меня.

Возмездие усмехнулась. Человеку нужен человек, но не всякому — всякий.

— Ты просто очень плох для меня. Мы не должны были встретиться ни в это, ни в той жизни.

— У тебя шизофрения.

— Была, и ты не должен был со мной нянчиться.

— Я струсил.

— Почти каждый струсил бы.

Как только он вваливался в бездну самобичевания, она уговаривала, что он не так уж плох. Как только пытался оправдаться, она закапывала его глубже. Потому что не было правых и виноватых, была только сложная ситуация.

— Прощай, Эдвард.

— Прощай, Рэм.

Они прощались навсегда, но почему-то использовали свои старые имена, как будто под новыми их прощание было не таким уж и окончательным.

Девушка со сломанной ногой получила олимпийское золото через четыре года, а её недоброжелательницу поймали на допинге.

Эпилог

Справедливость вернулся в расстроенных чувствах. Слова Рорри выветрились из головы, и странные эмоции снова одолевали его.

Нэйра, самая младшая из духов, подбежала к Справедливости и кольнула розовым шипом. Кровь, конечно, не полилась, но ощущения были самые настоящие.

Чёрные глаза Нэйры смотрели куда-то за душу, ещё глубже. Тонкие загорелые руки всегда были в движении. Справедливость всегда считал её ребёнком, который играет в слишком взрослые игры.

— О, какие благородные страдания, моё бедное сердечко разрывается от боли. Я бы написала об этой печальной девочке античную оду или готическую поэму. Ох, эти красивые заплаканные глазки, окрашенная в знак отшельничества голова, шрамы, которые она регулярно взрезает заново, и все эти приступы безумия, ммм. Я бы спустилась к смертным, если бы могла, превратилась в мужчину, влюбилась бы в неё и забрала с собой вопреки всем глупым правилам. Это была бы безумно красивая и смертельно трагичная история.

Справедливость хотел закрыть уши руками, чтобы не слышать.

— Почему ты такая, Нэйра? Зачем говоришь эти ужасные вещи? Неужели не видишь, как мне тяжело?

— Тебе? Тяжело? — Нэйра рассмеялась своим звонким, устрашающим смехом. — Ох, извини, насмешил.

— Это ещё что значит?

— Ничего. Ты мне не нравишься.

Нэйре нравились все без исключения. Она даже с Эдди нашла общий язык, жуткий наемник заплетал ей косички, пока она пела ему колыбельные по-испански.

— Можно узнать причину?

Она недовольно повела плечами, не смотря на него.

— Это из-за Рэм? Но я же сделал всё, чтобы взять её с собой, но мне не позволили.

— Кто не позволил? Скотт?

Она разозлилась. Глаза полыхнули чёрным огнём. Её истинное обличие обычно было запрятано далеко за любящего блёсточки и заколочки ребёнка.

— Я помню эпохи, когда на землю не ступала нога человеческая, не то, что те времена, когда зарождалось племя, породившее впоследствии, спустя тысячелетия, некого Скотта Блэка. Он такой же, как ты, он не может запретить.

— Но ведь правила! — возразил Справедливость. Он всю жизнь прожил по правилам и здесь не собирался делать исключения.

— Правила? Ох, мальчик, правила были придуманы трусами, чтобы не делать того, что они сильнее всего боятся.

— То есть ты разрешишь мне…

Чёрное свечение исчезло. Нэйра обратно превратилась в обычную девочку.

— Нет! — громко сказала она писклявым голоском.

— Но…

— Ты никогда не будешь достоин её. Никогда, несмотря на своё бессмертие, несмотря на свою силу. Ничто не поднимет тебя достаточно высоко, ни одно великое деяние.

— Как же ты жестока, Нэйра.

Она рассмеялась, прикрыв рот рукой. И вдруг стала серьёзной, от глаз потянулась чёрная взвесь.

— О, отнюдь. Я не жестока, я справедлива.


Рецензии