Нет иного света В то лето шли дожди

                1.  «В кровь израненные именами,
                Выпьем, братцы, теперь без прикрас
                Мы за женщин, оставленных нами,
                И за женщин, оставивших нас.»
                (Юрий Визбор. «В то лето шли дожди»)

                2. «Женщины занимают отдельную нишу
                в моей творческой чувствительности.
                В них много волшебства.»
                (Стивен Хэнкс.)

                3. «…Я уже не в первый раз ловлю себя на том, что получаю
                удовольствие от чтения твоих рассказов и романов,
                потому что они написаны вот с такой глубиной,
                подробностями, цветными картинками и потрясающими
                сравнениями… Еще в них есть (иногда) такой веселый и
                проникновенный цинизм и, конечно, через все это ну
                просто золотой нитью сверкает твоя
                неистребимая и чудесная любовь к женщине.»
                (Анна Данилова. Из частной переписки
                с автором этой книги)

                4. «…в те годы сам себе я казался порочным,
                как артист Домогаров.»
                (Виктор Улин. «В то лето шли дожди…»)



Мои имена

Будучи суеверным, как десять тысяч Пушкиных, я подвержен еще и магии имен.
Женских в особенности.
При выборе женщин я руководствовался прежде всего именами, а уже потом всем остальным.

*   *   *

То, что главной женщиной всей моей жизни является моя вторая и последняя жена, моя счастливая 11-я любовь -

единственная встреченная Светлана

- есть exceptio confirmat regulam, не побоюсь еще раз повторить одно из своих любимых выражений.
И в стихотворении, ей посвященном, я писал:

Но свету свет даруешь только ты
И в целом свете нет иного света.

*   *   *

Приверженность к определенным именам у меня порой просто катастрофична.
(И даже деструктивна, поскольку до определенного возраста для творческого тонуса мне было необходимо пребывать в состоянии перманентной влюбленности в какой-нибудь объект женского рода.)

*   *   *

Мою 3-ю по счету, но умопомрачительную (хоть и совершенно платоническую!) любовь, пронзившую в 3-м классе школы, звали Натальей.
После этого, подпитанный мыслями о жене Пушкина (которую в те времена я еще уважал по недомыслию) и сходными инициалами, влюбился в свою первую жену Наталью Г., идущую в списке любовей под номером 8.
Впоследствии в списке женщин, сыгравших ту или иную роль в моей жизни, оказалось еще 11 Наталий.

*   *   *

Всерьез и осознанно я влюбился в 10-м классе в девочку по имени Ирина.
Эта любовь имеет №5, но на самом деле является первой в классическом понимании. Она сопровождалась стихами, пылкими объяснениями, признаниями и серьезным телесным томлением, какого прежде я не знал.
Имя привязало навсегда; порой овладевая 7-й, 8-й или 10-й по счету Ириной, я воображал, что имею самую первую из всех, так мною и не познанную.
В результате Ирин в моей памяти осталось целых 14.
(Одной из них, сокурснице по матмех факультету, маленькой Ирине Ю. еще в 1978 году было написано стихотворение на обороте  ее фотографии, сделанной мною.)

*   *   *

Но и это еще не предел!

*   *   *

Ощущая с детства имманентную тягу к одной из героинь великого романа, о которой писал в эссе «Онегин? Ленский… Германн!», я обозначил для себя 19 Ольг.

*   *   *

Одной из них (О.С.) посвящено много стихов, едва ли не лучших в моем наследии.
Эта Ольга С. – моя (увы, оставшаяся не доведенной до конца) любовь №10, была самодостаточной и спокойной.
Спокойной до такой степени, что, работая санитарным врачом на тогда еще живой Уфимской кондитерской фабрике, пропустила сифилис у работницы на конвейере - беспрецедентный случай обсуждала вся местная медицинская общественность.

*   *   *

Что же касается Ольгиной старшей сестры…
Ни одной Татьяны в моих приятных списках нет.
Зато моей неудачной любовью №6 была именно Татьяна.
(Причем в фамилии своей лишь 2-й и 3-й буквами отличающаяся от Лариной, а по отчеству совпадающая с Татьяной Кузьминской, прототипом Наташи Ростовой из «Войны и мира». Моя одногруппница, ленинградка и генеральская дочь со всеми вытекающими безрезультатными последствиями романа.)

*   *   *

Была в моей чисто литературной жизни даже одна знакомая Нателла, со звучной греческой фамилией Папянци.
Вместе со своей сестрой Ольгой (!) она руководила двумя киностудиями.
Милые сестры-гречанки – красивые, как две Афродиты – 2 раза покупали у мене права на экранизацию моего «Зайчика» - подарили удовольствие два раза слетать в Москву за их счет (со всей атрибутикой VIP-сервиса вплоть до огромного плаката с моей неблагородной фамилией, который держал над головой присланный за мною водитель в Домодедовской толпе встречающих) и принесли мне доход в несколько тысяч долларов.

*   *   *

Все описанное иррационально, но все именно так.
Приверженность к определенным женским именам порой доходила у меня до абсурда.
Достаточно вспомнить 2 эпизода из среднего периода моей литературной жизни – из эпохи литобъединении Рамиля Хакимова при газете «Ленинец», о котором говорилось в мемуаре «Уфа».

*   *   *

Однажды на заседание «лито» пришла поэтесса Лариса К.
Впоследствии она выпустила книгу; стихов ее я не помню, а на современных порталах ее, к сожалению, не нашел.
Но имя «Лариса» всю жизнь относилось в числу самых приятных для моего слуха и самых любимых для моей души – и в те дни от той женщины я просто млел.
Она была не просто красивой, а заставляла меня трепетать.
Хотя реальную (разумеется, совсем другую!) Ларису – единственную за всю жизнь – я присовокупил к своему списку десятилетиям позже…
Но это – совсем иная история.

*   *   *

Приходила на Хакимовское литобъединение и поэтесса Лина С.
(Эта женщина состоялась и как поэт и как человек; сейчас она - доктор философских наук и профессор, и при том пишет очень хорошие, пронзительные и грустные стихи).
Изначально я проникся к ней тоже из-за имени.
Оно напоминало мне об ушедшей эпохе советских номинативных неологизмов.
Например, мою маму звали «Гэтой», и непосвященные считали его либо кратким вариантом немецкой «Гертруды», либо усеченной «Гретой» не-Гарбо, либо русификацией еврейского «Гита» (хотя, увы, еврейской крови во мне нет ни капли). На самом деле имя было придумано моим дедушкой Василием Ивановичем в 1930 году, в эпоху буйства «Марленов»,  «Октябрин», «Красарм» и даже «Оюшминальдов». И возникло оно от аббревиатуры «ГЭТТ», что означало «Государственный ЭлектроТехнический Трест». Эту надпись прочитал мой дед – парторг ЦК одного из танковых заводов Ленинграда – на первом советском магнето…
(Впрочем, маму стоило назвать именно Гертрудой.
Ведь это имя в советском варианте расшифровывалось как «Героиня Труда».
А моя бедная мама всю жизнь протрудилась, как папа Карло, под руководством всевозможных дураков (единственным нормальным ее начальником был выдающийся советский математик, член-корреспондент АН СССР Алексей Федорович Леонтьев), не имея перед собой никакой цели кроме добросовестного выполнения должностных обязанностей.)
Имя «Лина» является сокращением от «СталИна» - пояснять этимологию не вижу смысла.
Правда, пик «СталИн» приходился на 1953 год, означивший конец Эпохи со смертью Генералиссимуса, а маленькая башкирочка была явно моложе даже меня, родившегося в 1959.
Но это не казалось мне важным; тем более, что Лина С. внешним обликом стопроцентно вписывалась в излюбленный мною женский тип.
В тот период жизни я уже поступил в Литинститут, оторвался от уфимского окружения.
После институтских творческих семинаров это «лито» было нужно мне, как гинекологу - вечер со стриптизом.
Но все-таки я продолжал посещать заседания вплоть до полного развала  системы подготовки молодых литераторов в рамках ВЛКСМ.
 И делал это исключительно ради того, чтобы посидеть рядом с Линой, не видя и не слыша никого больше.
Недавно выяснилось, что Лина С. к настоящей СталИне отношения не имела: ее звали просто «Линарой»…
И бог знает, проникся ли бы я имманентной страстью к этой черноглазой поэтессе, узнай в свое время ее полное имя…
Но это еще одна совсем другая история.

*   *   *

Помню также, как я был недолго, но всерьез увлечен своей сослуживицей  по БГУ Эмилией Анатольевной Е. лишь из-за аллитераций ее имени и отчества.

*   *   *

Отмечу попутно, что магия имен в моих жизненных предпочтениях не была  исключительно гетеросексуальной.

*   *   *

В раннем детстве – если быть точным, 12 апреля 1961 года – прохожие указывали на меня, одетого в детский комбинезончик стального цвета и говорили, что по улице Достоевского (бывшей Тюремной) города Уфы идет космонавт Юрий Гагарин.
После этого мне самому хотелось носить имя «Юрий».
Позже привязанность к имени переросла в отношение к его носителям.
Именем определялась моя изначальная расположенность к людям, среди которых были

• уфимский поэт Юрий Андрианов (чьи имя и фамилию получил герой одного из моих последних и, пожалуй, самых глубоких произведений – повести «Пчела-плотник»);

• уфимский журналист Юрий Федорович Дерфель.

Сокурсники по Литинституту:

• петербуржец драматург Юра Ломовцев;

• украинец прозаик Юра Обжелян.

Разумеется, Юрия Иосифовича Визбора я люблю прежде всего за стихи, но имя играет в этой любви роль не последнюю.
Даже Лермонтов не был бы мне так дорог, не будь он Михаилом Юрьевичем…
И что уж говорить о моем московском дяде Юре – мощном харизматике, при каждой встрече знакомившем меня со своей новой женой.

*   *   *

Имени «Евгения» повезло куда меньше, хотя оно мне тоже нравится.
Среди моих женщин была всего одна Евгения. Да и то, будучи существом как бы женского пола, по своей ориентации она имела род скорее мужской, хотя отношения между нами все-таки достигли той степени, которая является изначальной целью в отношениях мужчины и женщины…
 Я, кажется,  запутался в словах - но знающий поймет все, что я хотел сказать, а незнающему поберегу невинность.
Но тем не менее именем Евгения как главного, аутогенного и автобиографичного, героя освещены два моих любимых романа: «Хрустальная сосна» и «Der Kamerad» - причем в «Сосне» фигурирует еще и девочка – тёзка главного героя, сыгравшая важнейшую роль в разрешении его судьбы…
Но это не имеет никакого отношения к Литературному институту.

*   *   *

Равно как не имеет к нему отношения и моя имманентная привязанность к Жене Козловской - уфимской писательнице, прозаику и поэту.
С которой нас объединяет прежде всего общая любовь к птицам как сущности окружающего мира.
Правда, с Женечкой связан эпизод юмористический.

*   *   *

Жена моя, прозаик и поэт, находится в курсе всех литературных дел и контактов.
Она знает, что на сайте проза.ру я общаюсь и с землячкой Женей Козловской и с самарским прозаиком Женей Жироуховым, в миру квалифицированным адвокатом.
Когда я делал рестайлинг ХХХ-романа «Приемщица», то углублял образ одной из центральных героинь, лесбиянки Саши с печальным уголовным опытом и хотел прописать диалоги, не делая слишком грубых ошибок. И, естественно, обратился к юристу Жироухову.

- Кто тебе там пишет так много?

– спросила жена, видя, как внимательно я читаю комментарий.

- Женя помогает мне сделать юридически безупречными две главы в романе.

- А почему?

- Так она же в тюрьме сидела, - спокойно ответил я.

- А за что она сидела?

- Человека убила.

- Твоя Женя убила человека?! - изумилась жена.

«…Ну спасибо, Вить!»

- с чувством написала мне Женечка Козловская после того, как я поведал ей эту историю в стиле чисто английской комедии.

«Да, Вить, запутаешься с этими Женями»,

 - философски ответил Женя Жироухов.

- «У меня вот жена - Женя…»


*   *   *

Знавал я трех Галин; всего трех.
Первая Галька была сокурсницей моей 1-й жены и отличалась тем, что при большой очереди в буфете (а из буфетов матмех факультета она всегда выбирала тот, где скапливалось больше всего народа) никогда не пыталась пристать к кому-то из знакомых.
А лишь просила взять ей чего-нибудь попить и поесть – тихо и ненавязчиво, не вклиниваясь в ряды и не вызывая бешенства.
Секрет ее скромности заключался в том, что ни за кофе, ни за пирожные, купленные добрыми друзьями, денег она никогда не отдавала. Все поедаемое Галькой за чужой счет стоило в общем копейки, да и на стипендию в те годы никто не жил. Но тем не менее перманентное нахлебничество без всяких на то оснований быстро надоедало и эта девушка постоянно искала новых приятелей. Платить за еду сама она не хотела принципиально.
Подружку будущей жены я раскусил достаточно быстро и перестал ее кормить, в буфете пропуская вперед себя (как  полагается делать человеку с хорошими манерами). Она прекрасно понимала стиль своего поведения, моя разгадка ее хитростей была принята, и мы остались друзьями. Однажды я даже чинил ей (как всегда, бесплатно) оправу очков: в те годы оптика еще составляла проблемы.
Эта Галька была не более женственной, чем плюшевый мишка, и за женщину я ее никогда не принимал.
Вторая Галина возникла в постленинградские времена: она была моей партнершей в ансамбле бального танца одного из домов культуры Уфы, где я подвизался в конец 80-х годов; о ней я не помню вообще ничего.
Зато третью - Галю Ж. -  я принимал за женщину… скажем так, слишком сильно.
Мы познакомились уже в начале нынешнего века.
Она была моложе меня на 22 (или даже 24) года, работала менеджером в филиале московской транспортной компании, которым я руководил, и всегда носила брюки, хотя обладала парой ног изумительной красоты.
Последняя Галя оказалась для моей жизни сакраментальной.
Встретившись с нею через 15 лет – посидев с нею двадцать минут в машине на передних сиденьях – я через час попал в ДТП, сделавшее меня инвалидом.
Впрочем, все то гораздо изящнее описано в уже упомянутой «Пчеле-плотнике».

*   *   *

Были у меня Маргарита, Розалия, 3 Лилии (одна очень сильно нравилась мне в школе), Ландыш, Фиалида (с ударением на последнюю «А») и Гульшат (что означает «цветок радости»)
Знал я Вилену, Владлену и двух настоящих СталИн.
Альбину, Назиру, Земфиру и Раушанию.
Эльвиру, Эльмиру и Гульнару.
А также Гульназ и Гульфию.
(Не говоря уж об Альфире и Гульфире.)
И даже Венеру.
(Причем не одну; это заимствованное имя распространено среди татар и башкир.
Есть даже мужской вариант: «Венер»; одного из моих студентов уменьшительно звали «Веник».)
Предыдущее имя сначала набрал с ошибкой, поменяв местами буквы «Р» и «Н» - так вот, Верену я тоже знал.
А еще имелись Штеффи, Марион, Сабина, Коринна, Корнелия и даже Кармен; все были немками.
Но немками не были татарка Ильза и башкирка Эльза.
(Или это Ильза была башкиркой, а Эльза – татаркой…)
Одна Оксана была украинкой, вторая – татаркой.
Одна Раиса – татаркой, вторая – кореянкой.
И ясное дело, что Лаура и Симона были голландками, Андреа – еще одной немкой (все Андреи были геи), а Хелена – еще одной полькой.
Валерии женского рода прошли мимо меня, зато Валерии мужского играли этапную роль (даром, что один из них был совершенно голубым).
Мною пренебрегли Саша и Маша - последняя в «Камраде» )нарисована как Даша.
Зато благосклонной оказалась Каша (что является лишь сокращением от польского варианта Катерины, а обычная Катя числилась молдаванкой).
Алиса из того же «Камрада» была просто Влада.
Звали турчанку на самом деле Танарой, или я неправильно прочитал бейдж на ее округлой груди, сказать трудно, а проверять поздно.
Могу сказать точно лишь то, что костариканку сокращенно звали Мариэлос, а полный набор своих имен даже сама она выдавала с запинкой
Еврейками с необычными именами могу назвать Софию и Беллу.
(Увы - Фейга, Шифра, Шера и Мирра остались у Шолом-Алейхема…)
Не знаю, кем считались Яна и Майя, однако Марина и Эмма была эстонками, а Лайма – латышкой.
Мимо прошли Нины.
Миновала меня Любовь, единственную в своей жизни Надежду (актрису Люберецкого народного театра, куда мы с другом Саней ездили специально, имея вполне определенные цели) я упустил на крыльце литобщаги (она пошла с Ануфриевым, не со мной), а с Верами мне везло еще меньше, чем с Татьянами.
Зато в ленинградском Дворце культуры работников связи я однажды танцевал с Леонтиной!
Слова же о моих Аннах – впереди…
Перечислять я могу бесконечно - но, пожалуй, пора приостановиться.

*   *   *

Отмечу лишь, что «Овода» я читал школьником, но на 5-м десятке меня однажды чуть не избили в ресторане из-за женщины по имени Джемма…

*   *   *

Когда мужчина на закате жизни начинает вспоминать своих женщин, это воспринимается как анализ «списка побед».
Возможно, для кого-то все так и есть, но у меня никаких побед в жизни не было, мой «список» есть список моих поражений.
Из своих бесконечных романов я всегда выходил с ощущением, будто по мне проехал танк.
Отряхивался, приводил себя в порядок – и снова лез в окоп.
В тот же самый, или рыл новый – и ждал очередного танка на свою голову.
А те женщины, которые меня не уничтожили, лишь являются исключением, подтверждающим правило.
Но сейчас я пишу только хорошее, что после них осталось в душе.

*   *   *

И стоит наконец вернуться к моим эпохальным женщинам.
Точнее, совсем не моим, но составившим часть моей жизни.

7 Анн - ни одна не на шее

Имя «Анна» - древнееврейское, имеющее смысл «милость божья» - является одним из самых красивых имен всех времен и народов.
Оно аллитеративно двумя дрожащими «Н» и палиндромично (то есть читается одинаково слева направо и справа налево!) - я не знаю другого женского имени с такими свойствами.
(«Алла» создает совсем иное ощущение.
Хотя воспоминание о некоей Алле Р., приведенное чуть дальше, наполняет мою душу некоторой приятностью.)
К любой Анне я всегда ощущал априорное расположение.

*   *   *

Анны в моей жизни сыграли чрезвычайно важные роли.
Стоит вспомнить их поименно.
Две из них упомянуты в дневниках из мемуара «Музыка в моей жизни».

*   *   *

В детский сад я не ходил, во дворе никогда не играл, в пионерские лагеря не ездил, в нашем классе ни одной Ани не училось, а с другими девочками я не общался.

*   *   *

Первой Аней моей жизни оказалась Анна Р., дочь маминой уфимской одноклассницы-башкирки, удачно вышедшей замуж во время аспирантуры на факультете востоковедения ЛГУ и ставшей ленинградкой.
Отец ее, русский интеллигент - один из самых приятных моих старших друзей - был одним из первых лиц в «Ленэнерго».
Сама Анна №1 сияла знойной красотой мулатки и мне ужасно нравилась - равно как и я нравился ее родителям, семейная дружба подкрепляла взаиморасположение. И наверняка я мог соединить с нею свою судьбу, и вся моя никчемная жизнь пошла бы иначе.
Но…
Но Анна была старше меня одним годом, а познакомились мы с нею в 1972, в мои 13 - в возрасте, когда значительным кажется даже 1 месяц. Изначальное неравенство усугубил и тот факт, что знакомство состоялось в аэропорту «Пулково», где со своими мамами отправлялись на родину предков. Я по малолетству летел с детским билетом (кажется, он имел даже иной цвет, чем взрослый), а Анне уже исполнилось 14 и она имела свой паспорт.
 Это советское (зеленое и «срочное») удостоверение личности сразу подняло новую знакомую на недосягаемую для меня высоту.
Разумеется, потом - уже в наши студенческие, мои ленинградские времена – возрастная разница снивелировалась.
Но Анна к тому времени уже пережила бурный и ненужный роман со своим преподавателем, женатым хлюстом вроде Бузыкина из «Осеннего марафона». Это оставило ее на прежней высоте… Хотя лишь я все еще смотрел на нее снизу вверх, она-то уже относилась ко мне со всей глубиной дружеского расположения.
Мы перезванивались с нею и встречались для прогулок по Ленинграду, я постоянно бывал у них дома, мы ходили - и вдвоем, и втроем с ее младшей сестрой -  в Филармонию,  и так далее.
Но дальше прогулок и концертов наши отношения не продвинулись ни на шаг.
Потом общение медленно сошло на нет.
С литературной точки зрения Анна Р. дала мне серьезнейший толчок: она повернула меня лицом к Эриху Марии Ремарку. Автору, ставшему формообразующим в моей прозе и оставшемуся одним из любимейших на всю жизнь (рядом с его именем вспоминаются лишь Чехов и Ветемаа.)
Правда, Анна рекомендовала мне «Жизнь взаймы» - слабейший из всех романов великого прозаика. Но той книги не оказалось в библиотеке ЛГУ (иного источника литературы не существовало) - но зато по приезде в Уфу мой старший друг Эрнст Гергардович Нейфельд дал почитать «Черный обелиск».
(До сих пор помню, как читал я изумительный роман, наслаждаясь каждым словом вновь открытого писателя - и, стремясь продлить удовольствие, то и дело откладывал книгу и принимался за акварель «Синий вечер», ставшую заставкой к стихотворению «Ожидание».)
За одно это я испытываю к Анне Р. вечную благодарность.
Правда, уже  позднейшие времена, на моем 4 курсе, наши отношения неожиданно возобновилось на каком-то обещающем уровне.
Мы опять стали встречаться.
И делали это уже почти всерьез.
Назначали свидания в метро, встречались у эскалаторов, обнимались и даже целовались – посмеиваясь над самим процессом как над некоей пародией на «роман».
Несколько раз проводили долгие зимние вечера на какой-то лесной даче в Лисьем Носу, где Анна снимала комнатку на чердаке. Сидели, прижавшись друг к другу по причине холода, разговаривали и пили какие-то безумные ликеры из шоколадных бутылочек уже не помню чьего производства…
Моей подруге, как видимо, хотелось новизны. Или, быть может, я к тому времени изменился и стал ей привлекателен.
При каждой встрече она стала выдавать один и тот же постулат:

- Дружба мужчины и женщины должна пройти через постель!

Но я не понимал намеков и мы продолжали просто дружить.
Во время наших прогулок по темным лесам Лисьего Носа милая Анна временами припадала ко мне - я считал, что она просто поскользнулась на снегу.
В конце концов Анна не выдержала и однажды, шагая следом по узкому мосту через полузамерзший ручей,  тихо запела у меня за спиной :

- Любви моей ты боялся зря:
Не так я страшно люблю…

Я же  решил, что она просто вспомнила хорошую грустную песню. Ведь мы часто напевали что-нибудь подобное и раньше.
Что удерживало меня – двадцатилетнего дурака - от дальнейшего сближения, которое сгущалось в воздухе, как грозовая туча на краю майского горизонта?
Слишком давняя дружба, которая не давала видеть в подруге детства просто женщину?
Нет, тому была другая причина.
В тот момент я был сначала тупо увлечен очередной Ириной (!) П. - красивой, как ведьма (и столь же ядовитой), белокурой полячкой в синем бархатном платье - а потом уперся в следующую Наталью - своею будущую бывшую жену…
И все эти встречи с Анной №1 прошли впустую.
Свой - возможно, лучший из всех! - жизненный шанс я упустил.
(Возможно, закрыл шанс и ей.
Во время наших последних встреч уже в 90-х годах Анна Р. была матерью-одиночкой без всяких надежд на счастливую жизнь.)

*   *   *

Вторую эпохальную Аню я встретил в 1979.
Сейчас ее акварельный портрет моей работы украшает заставку стихотворения «Прости меня».
Познакомились мы во втором семестре третьего курса - когда из старого, обрисованного в «Девушке в синем плаще» мрачного здания Бестужевских курсов (дом № 33 на 10-й линии В.О.) наш факультет переехал к черту на рога.
В университетский городок, расположенный в 40 минутах езды от города по Балтийской железной дороге южнее Старого Петергофа..
Гигантское (прогулка из конца в конец по сквозному коридору величественного «покоя» насчитывала добрых 500 шагов) новое пристанище нашего матмеха и конкурирующего факультета прикладной математики было недостроено – внутри, снаружи и в прилегающей территории. Дорога туда с платформы «Университет» приводила в заснеженное болото, последние метры приходилось преодолевать с риском для организма. Внутри все было полно цемента, большие амфитеатровые аудитории в нашему переезду не подоспели и во время лекций приходилось тесниться в обычных горизонтальных, нагромождая столы в два этажа для обзора доски из последних рядов. Буфетов с кофе и пирожными не было несколько месяцев (правда, потом открылись сразу три!), и так далее, список всех «не» той весны можно продолжать до бесконечности.
Но зато здание оказалось просторным и светлым. Из огромных окон открывались не унылые грязные дворы и не черные от сырости стены Василеостровских домов, а просторы полей, разделенные перелесками. И, кроме того, я ощущал себя одним из творцов этой новой жизни, поскольку летом 1978 года работал на этом объекте как начальник штаба стройотряда «Интеграл».
К тому же я окончательно изжил из себя иррациональную любовь к упомянутой Татьяне не-Лариной - был свободен от ненужных привязанностей и открыт для чего-то нового в своей жизни.
Поэтому нет ничего странного в том, что именно той весной я обратил… нестуденческое внимание на одну из своих молодых преподавательниц - хотя молодых преподавательниц на матмехе хватало и до тех времен.
Анна №2, то есть Аня К., преподавала первую часть общего курса философии - диалектический материализм.
Будучи на 3 года старше меня, 19-летнего третьекурсника, она работала свой первый год после университета.
Наша ситуация казалась своего рода обращением того, что произошло в жизни Анны Р.: преподавательница моя была замужняя и уже слегка беременная.
Но наш роман, начавшись платонически в разгар весенней сессии (на которой я получил «пятерку» автоматом по совокупности параметров), протек на почти платоническом уровне и сильных страданий мне не доставил.
Мы встречались недели три: я приезжал на матмех в день Аниного экзамена, ожидал окончания (вероятно, способствуя более быстрому прохождению всего мероприятия), после чего мы отправлялись за железную дорогу – через лес на берег Финского залива, лежащий в паре километров. Или сразу садились на электричку, ехали в город и гуляли по Ленинграду - уже до полного посинения.
Несколько раз мы шли пешком от Балтийского вокзала до Дворцовой площади!
Ленинградцы поймут, неленинградцам предлагаю оценить расстояние по Яндекс-картам.
(В те годы я сам не раз проходил из конца в конец Московский проспект, длина которого составляет 10 тысяч метров.)
Всю дорогу мы разговаривали о поэзии.
Да, именно о ней: Аня была увлечена всерьез как читатель, я писал стихи - хотя тогда еще почти никакие.
Моя платоническая возлюбленная сделала очень много для меня как поэта.
Именно Аня К. взяла для меня - на свое имя! - двухтомник Евтушенко в библиотеке Педагогического института, где имела контакты. В годы, когда просто так было трудно купить даже «Евгения Онегина», этот поступок сравним с нынешним предложением покататься на арендованном под залог «Боинге-747». Евтушенку я в те годы уважал (впрочем, тогда Евгений еще не опустился с высот поэзии до пьяного эпатажа в ресторане ЦДЛ), стихи его произвели на меня впечатление свежего родника.
И вызвали лавину новых самоощущений и самовыражений…
Летняя сессия 1979 года завершилась гораздо быстрее, нежели мне того хотелось.
Я улетел домой в свою трижды (ну, может быть, тогда еще лишь дважды) прОклятую Уфу, Аня - в Целиноград, где подвизался ее муж-геолог (с которым, как мне хотелось верить, у нее было не все складно).
Тем летом (кажется, еще не сильно дождливым) мы перекинулись несколькими письмами - помню, в одном из них Аня говорила:

«Хороший ты, Витя, мужик, а дальше станешь еще лучше, заматереешь».

И сообщила, что начала «всерьез влюбляться в своего мужа» со всеми вытекающими обстоятельствами.
А я, хоть и сознавая нулевой уровень своих шансов, долго носил маленькую Анину фотокарточку в своем кармане.
Ане К. я написал десятки стихов и большую фрагментарную поэму, на какой-то срок эта маленькая женщина с усталыми глазами составляла главную часть моей жизни.
Моя иррациональная привязанность к этой тупиковой любови выразилась в том, что летом 1979 года аз многомудрый, уподобившись «барбудос» Фиделя Кастро, не брил усов.
А в стремлении к самосовершенству дал себе обет не выражаться и хранил его даже летом 1980 года на военных сборах, о чем поведал в мемуаре «Юрий Федорович Дерфель поддержал под локоток».
На 4 курсе мы с Аней, кажется, встречались раз или два – по инерции весенних ощущений -  а потом все само собой сошло на нет.
Когда спустя несколько лет, уже в аспирантуре, я случайно встретил Аню в библиотеке исторического факультета, мне казалось, что все происходившее было не со мной… Точнее, не с нами.
Хотя, по большому счету, с нами ничего особенного и не происходило.
Но я на всю жизнь остался благодарен ей за толчок, который поднял меня на новый уровень поэзии.
(Ведь несмотря на то, что свои стихи я вижу лишь побочным продуктом производства, проза без поэзии мертва в стилевом отношении.)
Видимо, не случайно в списке моих любовей Аня К. проходит под счастливым №7.

*   *   *

Анна №3 – просто Анечка – была студенткой уже не помню какого института.
Мы познакомились с нею в школе танцев Дворца культуры им. С.М.Кирова на Среднем проспекте Васильевского острова в Ленинграде.
(Эпохальную роль этого дворца и единственной в жизни автора женщины по имени Тамара описывает мемуарно-публицистический роман «Умерший рай».)
Анечка была своеобразной.
Она выглядела, как какое-то крепенькое Буратино.
На улице из-под ее вязаной шапочки с кисточкой всегда выбивался упрямый чубчик.
Но когда Анечка шапочку снимала, то оказывалось, что никакой это не чубчик, а хвостик коротенькой косички, закинутой с затылка на лобик.
Мы танцевали с нею танго и джайв на бальных вечерах и именно с нею я ощутил себя «водящим» партнером, способным сделать с партнершей все, что угодно.
Примерно так, как с Людой в повести «Вальс-бостон».
(Людмила у меня была в самом деле одна-единственная, но с нею связаны воспоминания совсем иного рода.
Уточнять не буду, скажу лишь, что мой зодиакальный знак может быть прочитан как «69»…
А также замечу, что нечто сходное связано и с единственной моей Лидией.)
С Анечкой мы поссорились на пустом месте и расстались как партнеры, но вспоминаю я ее без горечи.
Расставшись с нею, я тут же нашел в партнерши очередную Олю (!) – маленькую, гибкую (в джайве она закидывала свою ногу выше моей головы) и легкую (в танго я мог поддерживать ее  одной рукой хоть две фигуры подряд). Об Оле тоже стоило написать, но здесь я пишу об Анях.

*   *   *

Четвертой является моя сокурсница по Литинституту Аня Дубчак - писатель Анна Данилова.
О ней – главной АНЕ всей моей жизни - все слова впереди.

*   *   *

Пятой была Екатеринбургская (позже проживавшая в Германии) писательница Анечка Болкисева.
Милая обаятельная женщина, знаменательная для меня многими моментами.
От нее я узнал, что в курсе современной русской прозы филологического факультета Уральского государственного университета, где Анечка училась, еще  в прошлом веке изучали мой рассказ «300 лет» по журнальной публикации в «Октябре».
Анечка сама публиковала меня в интернет-журнале «Точка зрения» и писала обо мне очень теплые статьи.
Позже мы провели несколько приятных часов в кафе «Час пик», когда я посещал Екатеринбург по производственной необходимости одной из своих безрезультатных сфер деятельности. Благодаря этой встрече я с первого знакомства полюбил замечательный уральский город.
А потом еще несколько лет мы общались на литературные темы, переписка была обоим как приятна, так и полезна.

*   *   *

Шестая…
Анна №6 - Анюта неизвестной фамилии кардинально отличалась от предыдущих.
Ани №№1-5 остались платоническими, Анна №6 вошла в тот самый «список».
Он ней не скажу ничего существенного.
Но до знакомства с нею я думал, что женщины Анютиных форм существуют только в Интернете.
(При мыслях об Анюте сейчас меня гложет досада от того, что… не буду продолжать.)
Ее я описал в ХХХ-рассказе «Восходящая секвенция».
Правда, нескромную заставку рассказа украшает фотография не Анюты, а одной из списочных Ольг - но тема выходит за рамки мемуара.

*   *   *

С седьмой, счастливой по номеру и последней из всех Анной З. мы поссорились прежде, чем я успел издать эту книгу.

*   *   *

Эти семь Анн оказались деле эпохальными женщинами в жизни меня и как мужчины и как человека.
Анна Р. одарила радостью внутренней свободы.
Аня К. открыла мне вершины поэзии.
Просто Анечка окрылила меня как танцора: мужчина, не умеющий танцевать, в принципе не является мужчиной.
Аня Дубчак оказалась моим ВСЕМ в литературе, имеющей женский род.
Анечка Болкисева подарила иллюзию моей состоятельности в литературе.
Анюта *** облагодетельствовала частями тела.
Анна №7 вернула мне ощущение несовершенства реального мира.
Мысли об Аннах и побудили меня к написанию этого мемуара, тема которого оказалась достаточно широкой.

*   *   *

Здесь я хочу вспомнить всех сокурсниц, оставивших во мне след за годы учебы в Литинституте в 1989-1994 годах.

*   *   *

Желание писать о них может казаться необоснованным
На одном курсе заочного отделения Литинститута училось не более 100 человек, я провел с ними всего 6 сессий по неполному месяцу.
На курсе матмех факультета ЛГУ числилось 350 студентов, я учился там 5 лет без отрыва, а потом еще 3 года провел в аспирантуре.
Будучи почти профессиональным комсомольским работником (заместителем секретаря факультетского комитета по академической, то есть учебной работе), общаясь сразу с пятью курсами, где девушек с каждым годом становилось все больше.
Но ни об одной из них писать мне не хочется.
Почему?
Только лишь потому, что в ЛГУ я учился с трудом и под родительским давлением, а Литинститут выбрал сам и учеба доставляла мне высшее наслаждение?
Умнейший человек из всех встреченных мною в жизни, член-корреспондент АН СССР А.Ф. Леонтьев повторял:

- женщина математик - и не женщина и не математик.

А уж Алексей Федорович – невысокий хромой и харизматичный - был таким ЗНАТОКОМ, что жена Мария Григорьевна до самой смерти не позволяла ему иметь аспирантов женского пола.
Sapienti sat.

*   *   *

В том же Литинституте были девушки и на других курсах.
И не только девушки, женщин тоже хватало.
Например, Марина М., описанная мною в мемуаре «Девушка с печи №7».
Девушка настолько яркая, что ее запомнил по тому самому 1994 году, а теперь узнал в мемуаре прозаик Женя Ж., который даже не учился в Литинституте, а всего лишь приезжал к приятелям на Высшие литературные курсы в нашу литобщагу.

*   *   *

Или бальзаковского возраста Оленька – методистка из учебной части, обладавшая таким внешними достоинствами, что у меня захватывало дух от одного лишь взгляда на нее.
Но отношения между нами ограничивались совместным исполнением романсов в деканате.
Ведь знойная Оленька тащилась…
Именно тащилась – о чем неоднократно признавалась автору этих строк - иного слова я не подберу!
Тащилась не от меня, а от примитивного самца, как бы прозаика, моего сосеминариста Володи Б.
Чье единственное достоинство открывалось лишь тем женщинам, про которых он презрительно говорил, до какой степени

любит вскрывать новые тюбики зубной пасты.

*   *   *

Но здесь я хочу написать лишь о сокурсницах.
О всех, кто остался в моей памяти.
Сразу подчеркну, что ни с одной из описываемых ниже у меня не было ничего такого, что теперь принято называть пошлым термином «романтические отношения» (где эвфемизмом «романтика» обозначено простое слово «постель»).
 Все связанное с ними прошло на эстетико-платоническом уровне, но тем не менее они оставили в душе несравненно теплый след.
Ведь только ничего не смыслящие в жизни мужчины полагают, будто лишь физическое обладание женщиной может дарить свет радости.

*   *   *

Вспоминаю всех по мере возникновения на том или ином периоде моей учебы.
Глубина идентификации героинь зависит от степени нескромности моих воспоминаний о каждой из них.



                2018 г.

© Виктор Улин 2018 г.
© Виктор Улин 2021 г. – дизайн обложки.

Сборник очерков «Литературный институт»

http://www.litres.ru/viktor-ulin/literaturnyy-institut/

ISBN 978-5-532-07384-5
530 стр.

"Нет иного света" - отдельной книгой

http://www.litres.ru/viktor-ulin/net-inogo-sveta/

ISBN 978-5-532-07424-8
140 стр.

Аудиокнига:

http://www.litres.ru/viktor-ulin/net-inogo-sveta-63534047/

4 ч. 06 мин.


Рецензии
Вместо рецензии, помещаю здесь выписку из моего вчерашнего письма:

«Здравствуйте, уважаемая С.!
На днях перечитал в пиратской фиго́вой копии «Любовные сумасбродства Джакомо Казановы» Эдварда Радзинского. Меня до глубины души поразило глубочайшее мотивационное сходство старого литератора Джакомо и автора «Пчелы-плотника» — поразило до такой степени, что я вчера весь вечер потратил на изготовление собственной вычитки этого произведения господина Радзинского, каковую вычитку и спешу преподнести вам!».

Искренне ваш,..

Маратъ   08.03.2019 19:42     Заявить о нарушении
СПАСИБО, дорогой Марат!

Мой Андрианов и в самом деле чем-то схож с Казановой.

Виктор Улин   08.03.2019 17:30   Заявить о нарушении
ПС.
Марат, Ваша рецензия имеет палиндромический номер 23 - 32.

Виктор Улин   08.03.2019 19:12   Заявить о нарушении
Mille pardons, а что́ такое «палиндромический»???

Маратъ   08.03.2019 19:30   Заявить о нарушении
Равночитаемый слева направо и справа налево.

Например, имя Анна.

Или фраза "а роза упала на лапу азора".

Виктор Улин   08.03.2019 22:51   Заявить о нарушении
А-а-а, понятно. Это я, значит, подобно мольеровскому Журдену, не знал, что́ такое «проза», всю жизнь говоря именно прозою... :) Danke schön, lieber Freund!

Маратъ   08.03.2019 23:45   Заявить о нарушении
Сороконожка стала думать, в каком порядке надо переставлять конечности, и разучилась ходить...
В многом знании много печали, мой дорогой Марат.

Виктор Улин   09.03.2019 07:23   Заявить о нарушении
Охотно верю, дорогой Виктор, охотно...

Маратъ   09.03.2019 15:54   Заявить о нарушении
На это произведение написано 8 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.