Родственные души живут вечно

Вика шутит, что быть с ней наравне очень просто: нужно только продать душу дьяволу. Шутит. Смеётся. Юмор у Вики такой, а умрёт она в тридцать от обычного инфаркта, потому что сердце не выдержит гениальности. Конечно, так всё и есть. А отчего же ещё? Юля ему верит. Так же верит, как Вика шутит.

В тринадцать у Юли нет времени на восхищение, на бессмысленные попытки подражать, на расклеивание плакатов по стенам. Ей нужно помогать семье деньгами, нужно скорее стать известной и показать всем, что она лучшая. Но она не лучшая. Пока.

Времени нет, поэтому у Виктории Клэй (фамилия ненастоящая - для моделинга), которая выглядит в кадре богиней, сошедшей с небес: её волосы, её осанка, её лебединые руки и затягивающие в омут глаза. Всё в неё кричало о совершенстве.

— Что нужно, чтобы так получаться на фотках?

Вика смеётся, запрокидывая голову, и отвечает:

— Продать душу дьяволу.

— Я готова, — говорит Юля. И она действительно готова на всё, что угодно, лишь бы оказаться на тех самых обложках, лишь бы доказать, чего она стоит, всем этим ушлёпкам вокруг, которые в неё не верят. У неё скоро пубертат с его непредсказуемой возможность расплыться в бёдрах и груди.

Вика треплет её по волосам, снова растягивает свои идеальные губы в своей идеальной улыбке, от которой тоншит, и продолжает позировать, находясь даже по другую сторону камеры.

Конечно, Вике легко: у неё идеальные скулы, здоровая кожа, прозрачно-серые глаза и чёрные волосы до пояса, а ещё рост метр восемьдесят пять. Её ноги - одно из чудес света, такие они длинные и ровные. А Юлька выглядит альбиноской-уродом - почти без бровей, капилляры просвечивают везде, да ещё и зубы кривые. Ужас. Куда тут тягаться?

***

— Как мне связаться с дьяволом? — серьёзно спрашивает Юля в их следующую встречу, потому что она пыталась, но ничего не вышло. Странно, да? Это же дьявол, он всюду, должен был услышать призыв. Или специальная пентаграмма нужна? Ну, как в фильмах показывают. Вряд ли в жизни будет как в фильме, но всё же.

Вика опять смеётся. Удавить бы её за это, честное слово. Сука конченая — для неё всё один сплошной анекдот.

— Я пошутила, — говорит. — Шутки у меня такие.

— Не верю.

И черт с ней. Без неё, что ли, не найти способа?

Юля орёт, колотит посуду, сбивает костяшки в кровь о стены, почти плачет. «Да я тебя, тварь, из-под земли достану!» — обращается напрямую к дьяволу.

Юля ничего не знает про устройство ада (или где там живёт нечисть), но по высокой, стройной женщине, которая окликает его у входа в кубик бизнес-центра, где находится их модельное агентство, сразу видно, что она настоящий демон. Кажется, она была куратором Вики Клэй, когда та была ещё несовершеннолетней.

Юля высказывает ей свои пожелания, ссылаясь на Вику. Раз Вике можно, то и ей тоже.

— Душа Виктории заинтересовала нас не просто так, девочка, — объясняет Маргарита Сергеевна строгим учительским тоном. — Ей было предначертано прожить долгую и счастливую жизнь, полную успеха, материальных благ, и, что немаловажно, со своей второй половиной. В твоём будущем я не вижу ничего, что могло бы вызвать у меня интерес.

— Но вы решили со мной поговорить. — Юля ещё очень молода, но она не дура. — Значит, есть что-то. Не пудрите мне мозги, блин!

— Ты совершенно права. Меня интересует несколько иное. Как Вика могла тебе рассказывать.

— Ни хрена она мне не рассказывала.

Они идут куда-то в неизвестном направлении, но Юля не решается об этом заговорить. Мало ли, вдруг прогулка — часть ритуала. Поспевать за немолодой Маргаритой получается еле-еле. Против ветра переть тяжело.

— Каждый человек может распоряжаться своей душой и отмеренными ему годами по своему усмотрению, но не только своей. Точно так же человек распоряжается душой и судьбой того единственного, кто предназначен ему в этой земной жизни.

— И что?

— У твоего единственного должна быть интересная и долгая жизнь. Без тебя… Она-то мне и интересна.

— И кто это? Я его знаю?

— Вы уже встречались, но ты его не помнишь.

— И как, блин, это должно мне помочь?

— Он на несколько лет старше и тоже в… вашей сфере деятельности.

Зашибись, ничего не скажешь.

Девочки в двенадцать верят в любовь. Но Юля не обычная, Юлю любовь не интересует. А вообще девочки в двенадцать не должны иметь возможность распоряжаться чужой жизнью.

Юля не верит. Юля может распоряжаться. Юле плевать.

— Давайте, я согласна.

Когда она соглашается, даже не озаботившись выторговать условия получше, то обнаруживает себя в незнакомом районе Москвы, где остаётся одна, наедине со своими мыслями и смутным ощущением, что сделала что-то не то. Всё же из Виктории, несмотря на обаяние и талант, пример для подражания так себе.

***

Сначала Юля не чувствует разительных изменений. Ей так же тяжело даются съемки на холоде, она так же устаёт и мучается от боли, если нужно долго стоять в одной позе, да и зубы ровнее не стали, но все вокруг говорят, что в ней появилась та же божья искра, что всегда была у Виктории. Божья. Всегда была. Оборжаться просто.

Она не думает о том, что спустя пару лет некто протянет ноги из-за неё, потому что этот человек эфемерен и будто бы не существует, зато Вика здесь и сейчас, реальна, уже почти умирает. Жалко? Да, пожалуй. Виктория — сука редкостная, но вроде как единственный близкий человек, кроме семьи, и её скорая кончина Юлю не радует.

— Никогда не жалела? — спрашивает она во время очередного идиотского банкета, организованного японцами в честь завершения большой промо кампании. — Ну, что откинешься так рано?

— Ни разочка. Я, можно сказать, сделала в этой жизни за двадцать четыре больше, чем большинство за семьдесят. И потом, кому нужна старость? — Виктория передёргивает плечами. Улыбается официанту, у которого забирает бокал с шампанским. — Боже упаси, пусть меня запомнят молодой, красивой и невероятно талантливой.

Юля фыркает.

Вика, похоже, правда в это верит.

Юля уже собирается пойти в дамскую комнату поссать, когда на Вику блюёт какой-то японец-оператор из съемочной группы, и весь мир переворачивается. Они смотрят друг другу в глаза, и... Юля такого никогда не видела. Она не уверена, что такое вообще бывает.
Судя по лицу, Вика сама больше ни во что не верит. Ни в бога, ни в дьявола, ни даже в саму себя.

Японец бормочет, что вообще никогда не пьют, а тут набирался храбрости, чтобы восхититься Викиной красотой. Какая-то дикая фигня. Японец довольно высокий для представитедя своей нации, но Вике на каблуках достаёт до подбородка. Он выглядит совершенно обычно, но Вика убита, повержена, сломлена, как будто в морском бое потопили её четырёхпалубник.

Если очень приглядеться, можно увидеть, как мир Вики рушится и осыпается у неё на глазах.

Конец тебе, Виктория Клэй...

***

Спустя без малого полгода Вика уже на постоянке в Японии, и Юля не вполне тихо офигевает от такого поворота событий, поэтому летит следом, чтобы вбить обратно крохи мозга в эту тупую башку. Япония - хорошо, но нужно ещё на неделю моды в Париж, Нью-Йорк и иже с ними. Нужны съемки в Китае, Италии и Лондоне. Нельзя сидеть на одном месте.

Вика невнятно втирает про чистую, безусловную любовь, которая помогает делать лучшие снимки, а сама там ржёт наверняка. Знаешь ли ты, Юленька, про такую любовь? Ой, чёрт! Рассмешил до колик. Не знает. Она свою чистую-безусловную дьяволу продала за контрактик с ненасытными японцами, который до жути любят блондинок. Смейся дальше, Клэй. Через два с половиной года твой япошка вскрываться будет, а ты только и сможешь, что на него с небес смотреть. Хотя про небеса — это как-то слишком, ты же жариться в аду будешь. Ахахаха! Всё? Посмеялись? Можно пробежку продолжать?

Кику смотрит на Вику затравленно, напуганно, влюблённо до одури — наблюдать противно.

Вика тоже отвратительна: превратилась из богини, из хозяики жизни в сопливое чмо, которое только и делает, что носится за жалким неудачником. Надышаться, наглядеться на своего Кику не может.

— Ты совсем конченая, да? — закономерно спрашивает Юля. — Отказываться от того, за что продала душу, — верх идиотизма.

— То, за что я продала душу, мне больше не нужно, — отвечает Вика, у которой, на секундочку, два с половиной года осталось на славу, деньги, съемки и на жизнь вообще. — Теперь у меня есть Кику.

Юля приходит в её комнату ночью.

Кику не может так сразу. Он боится прикоснуться, боится даже дышать в сторону богини. У Юли рвётся сердце, о существовании которого она даже не подозревала. Такими глазами он смотрит на Вику, что хоть сама вскрывайся. Вот бывает же.

— Уезжай отсюда! Видишь же, какой он, с ним так нельзя, - говорит Юля. Едва знакомый япошка стал для неё важнее подруги, кумира и наставницы в одном лице.

Кику откинется, если с Викочкой что-то случится, с ним так нельзя. Его нельзя обнимать, целовать, потому что он не так воспитан, и Вика уже вся вскипела-перекипела, а выходу любви дать не может. Нельзя ходить за ручку, как школьники, когда тебе жить осталось два года.

— Это не твоё дело.

— И дверь можешь запирать. Он ночью не придёт.

Перед дебильной фотосессией в источниках, Вика основательно напивается. Орёт, что хочет жить, что всё это несправедливо, а деньги и обложки ничего не значат, что не успевает. И готова бы ждать хоть вечность, хоть в пояс верности себя заковать, пока Кику не оттает, но времени нет катастрофически.

Бутылка рассыпается в её руке, не выдерживая удара об стол. Кровь стекает по запястью, и Вика растерянно смотрит на неё, удивляясь вслух, что боли нет, только в голове что-то накатывает тяжёлыми, горячими волнами. Потом, правда, говорит, что заболело, через пару часов где-то, что душно и тошнит, а во рту как будто стекло жевала, как будто эти вот самые осколки от разбитой бутылки обсасывала. Юля пытается заткнуть её и уложить спать, предварительно неумело обработав руку.

Хорошо, что Кику этого не видит, ему было бы больно. Юля не знает, с каких пор ей так важно, чтобы другим было хорошо. Он знает только то, что на следующий день уедет, потому что Вике осталось жить два года, пусть проведёт их так, как считает нужным, ведь даже приговорённый заслуживает последнее желание.

***

Юля почти не вспоминает (она очень сильно, очень-очень старается) о цене, которую заплатила за модные показы, за обложки и фотосессии, потому что так удобнее, безопаснее для собственного рассудка. Ей больше не двенадцать, и мысль, что кто-то умрёт из-за неё, становится почти невыносимой. Да ей даже не удалось сторговаться, её единственному осталось жить пару лет — до двадцати.

Узнать, кто это, нет желания совсем. Это может быть Коул из Техаса. Горячий, как перец чили, Коул с его невыносимыми улыбками, нарциссизмом и прессом в миллион кубиков. Коул, которого то ли лопатой шарахнуть хочется, то ли тихонечко попросить нагнуть на первой же горизонтальной поверхности. Но это не он.

Совершенно точно не он. А было бы проще, наверное, увидеть мёртвым того, кого почти по-настоящему ненавидишь, но в жизни так не бывает.

Юля не знает, как она должен понять, что вот это — оно самое. Если судить по Вике, то пропустить будет невозможно.

И действительно невозможно.

Юля стоит с открытым ртом в самом засранном хостеле Нью-Йорка и хлопает глазами, глядя на Дениса, фотки которого видела в своём агентстве. Красивый парень – рыжий, с россыпью веснушек на острых ключицах.

Это не похоже на удар молнией, скорее на толстенный гвоздь в шее, в основании черепа. Хочется бежать из Нью-Йорка прочь — ногами до Москвы, чтобы зарыться в плед и есть бабушкины слойки с вишней.

Совсем плохо (хорошо?) становится в старом кинотеатре, где Денис прижимается локтём к её локтю. Во рту сухо. Коленки трясутся, как желе. Они едут в пустом метро, прижимаясь друг к другу коленями. У Дениса бахрома на прорезях, а Юля в шортах, и они касаются кожей. Это очень-очень хорошо и совершенно невыносимо плохо. Было бы очень красиво, если бы метро унесло их прямиков в загробную жизнь.

В Нью-Йорке легко спрятаться. Они прячутся – от агентств, от организаторов, от Вики, которая всё же прилетела. Они ходят в кафе, берут там только чай и сидят часами, смотрят бесплатные спектакли и гуляют по улицам до мозолей. Им настолько хорошо, что так не бывает.

Денис говорит, что они уже виделись. В ответ Юля чуть не орёт, чтобы взял свои слова обратно. Отступать теперь некуда. Они уже встречались.

Когда Денис предлагает встречаться — вот так запросто, как будто так оно и делается, — Юля хочет всё рассказать. Ну правда, нужно быть последней мразью, чтобы на подобную искренность никак не отреагировать, не раскрыть самого главного. Она больше думает о лжи, потому что о преднамеренном убийстве лучше не вспоминать, если сойти с ума не значится в планах. Да, легче сосредоточиться на вранье.

Но что сказать, если уж решился? «Привет, Денис, я тебя уже люблю и, кстати, ты умрёшь через два года, потому что я продала твою душу дьяволу, но это ничего страшного — компания у тебя будет отличная. Вика Клэй сдохнет вместе с тобой, она, правда, облажалась сама, без чужой помощи»? Может так?.. Может, лучше сесть на бензопилу?

Снова приходится завидовать Вике (когда-нибудь эта зависть уйдёт? с кончиной объекта, быть может?), потому что умереть просто. Юля бы с удовольствием умерла сама, лишь бы не так, как сейчас, лишь бы знать, что Денису ничего не угрожает. Как за пару часов чьё-то чужое благополучие может стать столь важным, важнее всего на свете?

А ведь Денис должен жить. У него же чудесное будущее, если верить Маргарите: с женой и детьми, с правильной старостью, когда есть кому подать стакан воды. Юле в этом будущем места нет, но это ничего, это даже честно. Вот только Юля ничего не решает — её-то жизнь никому не нужна, а предложить взамен нечего.

***

Юля стоит у раковины, плещет холодной водой в лицо, пытаясь то ли забыть, то ли всё же вспомнить их с Денисом первую встречу. Бессмысленно это. Даже если вспомнит, ну или забудет, ничего не изменится.

Вода постепенно теплеет. 

Вика поскандалила, и им выбили нормальный отель, вместо той дыры.

— Чертовы кольца. Чертовы кольца, — повторяет Вика как заведенная. Через картонную стену всё слышно, будто на ухо говорит. Сколько за номер в отеле ни плати, всё равно звукоизоляции никакой.

Кику купил им кольца-обещания. Купил и, смущаясь, надел на палец своей будущей невесте. Будущей мёртвой невесте. Вика зачем-то всем растрепала, святила ладонью направо и налево, а потом вот – впала в истерику.

Юля прикладывает руку к стене зачем-то.

— Вика?

Молчание.

— Вик, мне конец.

— Мне тоже, Юль. Мне тоже.

В соседнем номере что-то достаточно шумно происходит. Видимо, Вика рассказывает правду. Юля сидит в ванной на закрытом толчке, чтобы не слышать, что там у них творится, но потом по ту сторону стены открывается дверь, кто-то заходит, и сначала всё тихо, а после раздаётся не крик даже, не плач — самый настоящий вой, который пытаются сдержать, потому что звучит глухо, словно в руку орут, но ни хрена не выходит.

Проходит час. Или два, но точно не больше. В номер врывается, иначе и не скажешь, эта сладкая парочка, чуть не снеся дверь с петель. Кику смотрит безумным взглядом: лицо опухшее от слёз, глаза красные. Представить его таким было невозможно до этого момента. Да он и сам, наверное. Не знал, что она такое способен.

Юля отступает назад. И хотя понимает, что Кику её даже за руку схватить не может (спасибо японскому менталитету), всё равно пятится. Кровать рубит под колени, и Юля садится. Слушает:

— Мы найдём способ. Мы обязательно всё исправим.

У Вики на лице написано неземное облегчение, потому что верит каждому произнесённому Кику слову.

И Юля верит вместе с ним — впервые в жизни кому-то, кто не мама, да настолько, что забывает злиться. Сама хватает за руку, бьётся лбом в грудь и по-детски плачет, как не плакала тогда, в двенадцать. Они исправят. Они смогут. Вики с Кику и их нереальной, как будто сказочником придуманной, любви всё под силу.


Рецензии