Долго и счастливо

Жили они долго, если судить по меркам военного времени, относительно счастливо и умерли друг у друга в голове, переплетясь щупальцами мыслей. 

Для того, кто придумал вести войну с помощью ментального оружия, должно быть, существовало отдельное место в Аду, максимально некомфортабельное, с неограниченным ассортиментом раскаленных сковородок и уродливых чертей на любой вкус. 

Эксперимент «Церебро» должен был оставаться в стенах лабораторий ещё лет десять-двадцать, никак не меньше. Да, должен был, но… Началась война, которая изменила планы ученых, политиканов и простых людей. 


***


Когда двое совершают слияние разумов, они должны быть равны. Во всём: в любви-нелюбви друг к другу, в интеллектуальном уровне, в открытости миру или в полной от него изоляции. Если что-то в этом хрупком балансе нарушалось – например, если один из партнёров безответно влюбляется в другого – происходит глубокое падение. Одно сознание поглощает другое, и освободиться можно только за счет стимуляции, опасной для всех, включая окружающих. 

А ещё глубокое падение вызывает энергетическую волну такой силы, что ядерные боеголовки больше человечеству никогда не потребуются. 

Полковник Айрис – одна из немногих, кто пережил глубокое падение и не повредился рассудком.

Почти не повредилась. 

У неё в анамнезе – кома, заимствованная у партнёра по слиянию биполярка и хроническая бессонница, про которую нельзя говорить военным врачам. 

У неё в подчинении тысяча человек, которые регулярно вспарывают себе мозг чужим сознанием, как консервную банку ржавым ножом. 

Под её командованием неумолимо рассыпается лучший полк страны. 


***


Полковник Айрис сидит в медблоке и смотрит в окно. Она настолько устала, что не может пошевелить рукой. Не то чтобы ей нужно было шевелить рукой, но в теории иметь такую возможность было бы неплохо. Она не спала двое суток, и каждую секунду из этих сорока восьми часов он работала, ведь ЭТО снова случилось. Но главное – ЭТО случилось под её командованием. Сутки ушли на телефонные звонки, написание рапортов и бесконечные оправдания-оправдания-оправдания. Она капитально облажалась. Она, полковник двадцати девяти лет, самая юная, самая способная, самая-самая, в полнейшем, беспросветнейшем тупике. 

Не то чтобы ЭТО кардинально меняло ситуацию. Они и так отступают третий месяц. Базу сотрясают волны третьей категории –  одна за одной, одна за одной. 

Два идиота никому ничего не сказали, держали в секрете то, что обычные люди хранят как зеницу ока, а испытатели Церебро должны раскрывать по первому же приказы. Одна – в медблоке. Другой – в карцере. Впрочем, этим ещё повезло. 

Сама полковник вместе со своим напарником по слиянию провалялась в коме неделю после аналогичного случая. Это было пять лет назад. 

Она до сих пор иногда не уверена, что вышла из той комы. Стучит пальцами по столу и не чувствует этих пальцев. Смотрит на себя в зеркало, видит не того, кого ожидает увидеть, и захлебывается в своей странной дисморфии. Ловит себя на мыслях, которые никогда не могли принадлежать ей.
Тогда, после первого зафиксированного случая глубокого падения, понаписали кучу инструкций, исторгли из смердящей бюрократической пасти миллиард приказов. Чтобы больше никогда. Ни при каких обстоятельствах.

– Вот дерьмо! 

Очнувшаяся Лиза закрывает серое лицо руками и протяжно стонет.

– Грубовато, потянет на пяток дней в карцере, – говорит полковник с убийственной, как ей кажется, серьёзностью. Лиза глухо смеётся, но смех её быстро превращается в стон. – Как себя чувствуешь? 

– Как будто мне выдрали половину мозга, залили вместо неё в череп бензина и подожгли… А, ещё проехались трактором по телу. Превосхитительно, короче. 

– Ммм, ну, ты сама виновата. Нужно учиться на чужих ошибках. 

– Вы ведь… тоже…

– Не совсем, но да, тоже.

– Ну конечно, это не вы влюбились, как идиотка, а в вас. Можно было догадаться. С вашей-то…

– Чем? Внешностью? 

Лиза недавно и не совсем грациозно выпала из пубертата, проведя все формирующие женственность годы на военной базе, что не могло не оставить своих отпечатков. Ей кажется, что всё в мире вертится вокруг красоты. 

– Я не хотела вас обидеть, госпожа полковник, просто…

Даже «госпожа полковник» добавила, потрясающе. 

– Просто… Неужели ты думаешь, что человек, с которым ты делишь мозг на протяжении нескольких лет, влюбляется исключительно во внешность? Или во внешность вообще?

– Привлекательная внешность ещё никому не мешала. 

– Поверь мне – мешала. 

Быть смазливым полковником, ещё не отметив тридцатилетие, задачка не для слабонервных. Над ней издевались, её не принимали всерьёз, называли «деточка», обращаясь как к секретарше, несмотря на нашивки, которые трудно не заметить. 

– Ты под трибунал, конечно, не пойдёшь, я об этом позабочусь. А вот Дубин…

Лиза резко садится, отчего из губ резко уходит цвет. 

– Вы же знаете, как это! Вы не можете так с ним!

– Именно потому, что знаю. Это страшный эгоизм – держать при себе человека, с которым тебе комфортно сливаться сознанием. Но разница в том, что я не знала, к чему это может привести. А он – знал. И всё равно не написал рапорт. 

– Я пыталась скрывать. Ну, во время слияния. 

– Это невозможно скрыть, поверь моему опыту. 

Нельзя не заметить, что тебя любят, когда сливаешься с кем-то мыслями. И это действительно эгоизм высшей пробы – смотреть на себя глазами того, кто видит в тебе весь мир. 

Они ещё чуть-чуть молчат. И полковнику не хочется уходить, хотя нужно идти на важное совещание.

Она отчаянно хочет побыть с человеком, который знает, КАК ЭТО, поговорить об ЭТОМ. 

– Ну что, – осторожно начинает полковник. – Хочется покурить «Явы» или харкнуть на пол? 

Лиза смотрит подозрительно. После глубокого падения становишься чуть больше тем, с кем сливался, но не так топорно, это ощущается куда глубже, чем желание покурить или сделать что-то тебе не свойственное. 

– Это не так просто, – говорит она неуверенно, как будто пробует воду. Она немного молчит, а потом добавляет: – Вам разве хотелось самого дешевого пива и орать матом с крыши базы?

– Орать матом с крыши базы мне хочется ежедневно вот уже лет семь, – с улыбкой говорит полковник.

Она то ли вспоминает, как видела, что Йенси материл тогдашнее командование, стоя на сорок пятом этаже базы под проливным дождем. То ли вспоминает, КАК Йенси это делал. Как его колотило в приступе, как больное возбуждение проходило через него электрическими разрядами. 

«Почему ты не любила его?» – виснет в воздухе. Он же был такой! Такой! Его все любили, обожали, боготворили. Уж он-то был настоящей звездой, настоящим героем. 

Почему ты не любишь объяснить так же сложно, как объяснить, почему любишь, только ещё сложнее. Но у полковника Айрис есть ответ – ей было больно, она измучилась тогда и устала. Слияние с ментально нездоровым человеком напоминает объятия с тем, у кого вместо кожи опасные лезвия. В девятнадцать к такому нельзя быть готовым. В девятнадцать слишком сложно отказаться от головокружительной славы, чтобы не обнимать лезвия. Как отказаться от потрясающего ощущения, когда вокруг тебя собирается толпа, у тебя берут автографы, твои плакаты вешают на стены детских спален, когда твоё лицо – на всех экранах. И для этого нужно только чуть-чуть потерпеть, пережить острые бритвы, взрезающие душу.

Только теперь всё это неважно. Потому что от смерти не откупишься телевизионными эфирами, сверкающими медалями и восхищенными возгласами толпы. 


***


Они не герои. 

Они пошли на подвиги ради славы. Им пообещали бесконтактную войну, головокружительные победы и всемирную известность. Они получили всё это в полной мере. Успели даже насладиться. Чуть-чуть.

Те, кто выжил. 

Не в первый год вычислили коэффициент совместимости. Не с первого раза заработала сыворотка. Кто-то буквально сжег свой мозг, кто-то навсегда потерял себя в другом человеке. Кого-то убило вражеской волной. 

Полковник всё помнит, но ничего не может поделать, чтобы предотвратить неизбежные ошибки или даже их повторение.

Ринат не должен колоть себе сыворотку. Ринату нельзя в слияние. Он с детства мучается эпилепсией, и работает в штате врачей со дня открытия базы, но это сейчас не имеет значения. Дубин был его лучшим другом. От Дубина, возможно, уже ничего не осталось. Он снова провалился в глубокое падение, прямо в карцере. Спасти его может воздействие, которое выжжет квадратов двадцать земли, или другое слияние. Лиза чуть ли не на коленях стоит перед единственным возможным спасителем человека, которого она любит.

За двадцать километров от штаба гремит бой, в котором люди гибнут пачками. А они не могут подвергнуть опасности одного паренька. Военное время диктует условия, и не всегда они кажутся логичными. 

Полковник Айрис думает о том, что её не сместят с должности. О нет, её по старинке расстреляют. Пустить в бой эпилептика –  блестящее стратегическое решение.

– Вы не понимаете, я единственный, с кем у него нормальный коэффициент! –  орёт Ринат. Это правда, без его помощи Дубин обречен на смерть или на нежизнь овоща.

Полковник уходит, говоря Ринату, чтобы не смел, и прекрасно знает, что тот сделает по-своему. Спустя полчаса и одно успешное слияние он лежит в медблоке вместе с Лизой –  белок правого глаза весь алый, из носа не перестает течь кровь, тело периодически выгибает в жутких судорогах.

– Жить будет, – говорят врачи.

«А я такими темпами –  нет», – думает полковник. 

Они не были героями, но им пришлось героями стать. 


***


Они сдают позиции.

Американцы изобрели технологию, которая делает слияние доступным для людей с нулевым коэффициентом совместимости. Никаких глубоких падений. Никаких сбоев. Идеальная машина разрушения. 

Один из последних рубежей держится на честном слове и силе воли. Задействованы все, кто может войти в слияние. 

В какой-то момент перестали считать потери. Вчера Ринат умер от кровоизлияния в мозг. Сегодня волна –  самая крупная за последний месяц –  разрушила все технические здания командования. 

Йенси прибывает на базу одним из последних. С ним – его жена, которая за мужем и в огонь, и в воду, и в горячую точку. 

– Мы собираем всех. Сама я бы предпочла встретиться при других обстоятельствах. 

– Ты бы предпочла не встречаться вообще. 

Да, это верно. Она слишком –  нет, не долго, скорее сильно –  была им, чтобы желать этой встречи. У неё всё тело в его шрамах. Её грудь рвёт от его безответной любви. 

Когда их руки соприкасаются, полковник Айрис чувствует себя так, будто она дотрагивается до своих же пальцев. Она может просчитать любой вариант диалога –  это словно играть в шахматы с самим собой. У них самый высокий коэффициент совместимости из когда-либо наблюдаемых, у них за плечами глубокое падение. Им вообще не нужно разговаривать. 

Йенси, должно быть, чувствует себя неплохо. Наверняка он теперь пьёт таблетки. Теперь-то нет необходимости скрывать своё состояние. Он кажется здоровым человеком. Впрочем, тогда он тоже казался пышущим здоровьем –  на вершине мира, король, победитель, любимец публики. 

– Для меня будет честью умереть в вашей голове, полковник, – говорит он с сарказмом. И это, пожалуй, самая честная вещь, которая когда-либо сходила с его уст. 

– Я бы предпочла остаться в живых.

– Боюсь, что на этот счет нашего мнения не спрашивают. 


Рецензии