Комплекс первого

1

Вернувшись домой минут через десять после визита к психотерапевту, Арнольд сразу же набросился на жену.
– Вот скажи: какого чёрта ты послала меня к нему? – в раздражении обратился он к ней. – Было бы в твоей голове хоть на одну извилину больше, чем на заднице, ты сначала бы разузнала, что это за доктор, какой у него опыт... И доктор ли он вообще... Сейчас любой диплом можно элементарно купить... На каждой станции метро продают. Тоже мне грамотей нашёлся... Прочитал на его столе записку... Понимаешь ли, он даже грамотно писать не может. Написал: со всей сКУРпулёзностью... Где и как он учился? Троечник или двоечник, недоучка... Чем он может помочь?.. Да и вообще, тебе это нужно – не мне... Иди к нему сама, а меня – уволь.
Люба, жена, промолчала, знала: когда муж сильно злится и на его скулах выступают желваки, лучше ему не отвечать, не перечить. И на самом деле, выплеснув недовольство, не видя желания жены спорить, Арнольд схватил небольшой радиоприёмничек и выскочил на улицу.
– Приду поздно, – пробурчал он.

Жизнь молодой семьи Первенцевых в последний месяц резко ухудшилась. В начале девяностых тяжело жить стало, если уж не всем, то, по крайней мере, очень многим. У семьи Первенцевых к экономическим трудностям добавилась другая проблема: глава семьи, Арнольд, стал крайне нервным, психически неуравновешенным, появились тики лица. По мнению Любы, это требовало незамедлительного лечения – не следует допускать, чтобы болезнь переросла в хроничесую. И она решила спасать мужа.
 
В смутное время, словно грибы после дождя, появилось множество целителей, колдунов, шаманов и тому подобных проходимцев, обещающих исцеление от всех физических и психических недугов. Однако обращаться к ним у Любы не возникало мысли: Арнольд бы её высмеял и обозвал дурой, тёмной средневековой бабой. А мог бы вообще хлопнуть дверью и уйти. Рисковать не хотелось; у него уже случались поползновения уйти (кто знает насколько, вдруг насовсем?), но ей удавалось дипломатически гасить вспышки ярости мужа. Арнольд – человек незаурядный, неординарный, очень талантливый, вполне возможно, и гениальный. Терять его не хочется, тем более, что она его очень любит. Любит ещё со школьной скамьи, поэтому многое прощает и, главное, уже носит под сердцем его ребёнка, вероятно, тоже талантливого либо гениального, как и отец. Правда, ему она об этом ещё не сказала – не было подходящего момента. Он стал приходить с работы в подавленном состоянии и может воспринять радостное известие совсем не в том ключе – обругает, что затея случилась совсем не вовремя.

Люба просматривала кучу газет, выискивая к кому бы обратиться, чтобы не выглядеть в глазах мужа глупой и невежественной, и нашла объявление некого психотерапевта, который за умеренную плату вправлял мозги отклонившимся от нормы клиентам. Принимал психотерапевт, оказалось, недалеко от их дома, в двух кварталах, и Любе с огромным трудом всё же удалось уговорить мужа пойти к нему на приём.

Когда Арнольд вместо часового сеанса вернулся минут через десять, Люба поняла, что у них что-то не срослось: муж мог повести себя вызывающе высокомерно. После ухода мужа она, переодевшись, пошла выяснять, что произошло, почему, по какой причине сеанс сорвался. Офис психотерапевта размещался в обычной двухкомнатной квартире на первом этаже. Одна комната служила приёмной, другая – кабинетом. Двери в квартиру были приоткрыты. Люба постучала и, не дождавшись ответа, робко вошла в кабинет. Встретил её долговязый мужчина, представившийся Владимиром Андреевичем Благонравовым. Выглядел он очень молодо, примерно как и Арнольд; еле заметная щетина едва пробивалась на лице. Вероятно, для солидности нацепил он на нос очки с большими тёмными стёклами.

– Доктор, прежде всего, я прошу извинить моего мужа, – смущённо сказала Люба, представившись женой недавно побывавшего у него Арнольда Первенцева. – Меня интересует, почему визит сорвался, оказался таким коротким... Муж вспылил?.. 
Психотерапевт недоумённо развёл руки в стороны, показывая, что сам не понимает, чем вызвал недовольство клиента, затем уселся в кресло и жестом предложил присесть Любе.

– Вы знаете, он стал таким взрывным и нервным только в последнее время, – усаживаясь в стоящее напротив кресло, попыталась оправдать поведение мужа Люба, – чуть что – сразу взрывается... недовольство, обиды...
– Хочу вам сперва, уважаемая госпожа Первенцева, заметить: я всё-таки не доктор, а психотерапевт, – снисходительно улыбнулся Благонравов, – это разные специальности... Скажу откровенно, мне совершенно не понятно почему ваш муж вспылил. Мы даже толком и поговорить не успели... Если желаете, можно наш разговор прослушать, он записан... Я всегда записываю беседы с клиентами, чтобы после спокойно проанализировать.
Не дожидаясь ответа Любы, он включил диктофон. Пошла запись беседы:

– Усаживайтесь, пожалуйста, поудобнее... расслабьтесь... Мы с вами просто побеседуем... Итак, вас зовут Арнольд Аристархович Первенцев. Замечу: очень красивое сочетание имени и отчества.
– Благодарю... родители постарались.
– Вам полных двадцать восемь лет, вы работаете инженером в конструкторском бюро... Всё ли правильно записано?
– Да, почти всё так, только должность у меня – не простой, а всё-таки старший инженер.
– Да, да, спасибо, что уточнили, сейчас я отмечу... Мне бы хотелось поподробнее узнать о вас. Расскажите о своей жизни, привычках, родных, друзьях, об отношении в семье...
– С какого возраста начинать?
– С самого раннего, с какого вы себя помните...
– Но ведь это займёт уйму времени, – было слышно как Арнольд хмыкнул, – вряд ли я успею за час, отведенный на приём...

– О времени не беспокойтесь, не успеете рассказать сегодня, доскажете в другой день... Думаю, у нас будет не одна встреча...
– Хорошо, тогда начну... Помню я себя примерно лет с двух с половиной – трёх. Рано, до года, начал говорить, научился хорошо выговаривать слова, даже очень трудные, на которых многие взрослые спотыкались. Читать научился тоже рано, в три с половиной года... память у меня великолепная. Семья интеллигентная, родители – инженеры. Наш дом был гостеприимным, хлебосольным... Часто собирались друзья родителей, и я всегда был в центре внимания. Меня ставили на стул, и я с выражением декламировал стихи, чётко и правильно выговаривая слова, делая ударения, что особенно нравилось гостям. Стихи, как вы понимаете, были не Корнея Чуковского, не Маршака или там Барто; родители подсовывали мне стихи Блока, Есенина, других поэтов... я выучил наизусть много отрывков из “Евгения Онегина”. Гости мною восхищались, расхваливали на все лады, угощали конфетами, шоколадками ...
– Извините, мне хотелось бы уточнить: вам самому нравилось выступать перед взрослыми или это нравилось вашим родителям, и вы старались не огорчать их, делать им приятное, – перебил Арнольда психотерапевт.
– Нет, почему же... Мне было самому приятно... приятно было видеть радость и гордость родителей... К школе я был полностью готов в пять лет, отдали же меня почему-то в шесть, но всё равно на год раньше других. Я умел уже бегло читать, хорошо писал, с арифметикой у меня был полный порядок. Кстати, математика вообще стала моим любимым предметом, давалась мне исключительно легко. Задачки и головоломки я щёлкал, как орешки, в институте – брал самые сложные интегралы. Не знаю, слыхали ли вы, что это такое, но уверяю: это совсем не просто. Не только студенты с потока, но и некоторые преподаватели математики не все могли брать... Учился я, если вас это интересует, все годы только на отлично. В каждом классе грамота, в конце – золотая медаль.

– Похвально, Арнольд Аристархович, похвально! Меня интересует буквально всё, так что рассказывайте что посчитаете нужным... Вот вы учились отлично, получали грамоты, заслужили золотую медаль – замечательно, но это все итоговые отметки: за год учёбы, за всю школу. А текущие, четвертные отметки у вас, наверно, не всегда были отличными... Как вы относились к текущим четвёркам, тройкам, двойкам?.. Сильно переживали?.. Боялись идти домой?.. Родители ругали, наказывали?..
– Как я относился к текущей четвёрке, тройке, двойке? – Арнольд чуть не перешёл на крик. – Да никак!.. Не переживал, поскольку их не было, не мог я этого допустить, – сам себя перестал бы уважать... Родители, возможно, бы пристыдили, но не ругали. Они вообще никогда меня не наказывали и не ругали.

– Успокойтесь, Арнольд Аристархович... Конечно, ничего страшного бы не случилось, если бы иногда вы приносили домой не только отличные отметки. Многие ученики вообще отличных отметок никогда не имели, в глаза, как говорится, никогда не видели, но окончили школы, некоторые – и институты... а потом, видите ли, преуспели, живут счастливо полноценной жизнью. Разве в отметках счастье?.. Это жизнь и расстраиваться по пустякам не следует...
– Может, для вас это и пустяки, но не для меня... Вы себе даже представить не можете, какие чувства переполняют ребёнка, когда он, один-единственный из всех пяти параллельных классов, написал без единой ошибки диктант или решил задачку, которая другим ученикам оказалась не под силу... Отличников в каждом классе нашей школы было по трое – четверо, но лучший – всего один... Я всех обошёл... А вы говорите ничего страшного... А впрочем, для чего это я вам говорю?.. Жена меня уговорила к вам прийти. Я и поддался на её уговоры... Извините!..
Послышался скрип отодвигаемого кресла и сильный хлопок дверью.

– Вот, госпожа Первенцева, вы прослушали весь наш разговор, – резюмировал Благонравов, когда диктофон замолк. – Может, теперь вы объясните, что так повлияло на вашего мужа?.. Что было не так?... Чем я его обидел или оскорбил?.. Чем не угодил?..
– По-видимому, уважаемый доктор, – Люба, несмотря на замечание, продолжала так называть психотерапевта, – мне следовало вначале самой побеседовать с вами, рассказать о муже, его характере, особенностях... Самое, на мой взгляд, опасное: он – человек умный, незаурядный, очень талантливый, но легко ранимый... он не понимает сложившейся ситуации, не понимает, что ему требуется коррекция поведения...

– Да, человек он амбициозный, – Благонравов скривился, – это очевидно, очень амбициозный... сверх всякой меры. Ну, а что сверх – то не очень... Как давно вы знакомы с мужем? Расскажите о нём, о его семье... Может, нам всё-таки удастся подобрать к нему ключик.
– Хорошо, расскажу... Мы учились в одной школе. Я на год моложе, но отставала на два класса. Арнольд был примерным учеником, всегда и всюду на первых ролях: староста класса, председатель пионерской дружины, секретарь комсомольской организации... Симпатичный, высокий, спортивный, остроумный – за словом в карман не лезет, ну и, само собой разумеется, круглый отличник... Нравился Арнольд многим девчонкам. Он прекрасно сознавал это и до поры до времени вёл себя с девушками высокомерно, был неприступен...

– Ну, и как вам удалось с таким неприступным парнем завязать отношения? – перебил Любу Благонравов. – Вы ведь стали встречаться ещё в школьные годы?..
– Да, ещё в школе... Для меня и по сей день многое остаётся загадкой. Внимание он мне стал оказывать, когда учился в последнем, выпускном классе. Я все годы тоже ведь была отличницей, общественницей, хорошо в школе известной, но на оценках не зацикливалась. Случалось всякое... но никогда за отметки особенно не переживала, родители не ругали. Школу окончила с серебряной медалью. Ребята считали меня симпатичной, даже красивой, кружились вокруг, добивались дружбы...

Арнольд заинтересовался мною, как мне кажется, лишь потому, что хотел всем, а главное – самому себе доказать: если он захочет, то сможет завоевать любую девчонку. Мне он понравился давно... я его полюбила таким, каков он есть... относительно же его чувств не уверена и по сей день... Он на слова скуп, прямо о чувствах не говорит... Всегда и во всём Арнольд хотел быть только первым, самым лучшим. Он: чемпион школы по бегу, победитель всяческих викторин, конкурсов, олимпиад. Во всём, во всём, где он собирался участвовать, он должен был быть только первым. Второе и третье место для него не серебро, не бронза, а поражение, провал. Если он понимал, что не займёт первое место, то от участия в состязании или конкурсе под различными предлогами отказывался. Я это поняла несколько позже...

Вот показательный пример. Шахматный кружок в школе вёл известный мастер спорта. Он поощрял Арнольда: говорил ему, что большой молодец и, проявив упорство, сможет стать даже гроссмейстером. В школе у нас часто устраивались шахматные турниры, и Арнольд обычно выходил победителем. Случилось однажды ему занять второе место. И что же вы думаете он сделал?.. Не догадаетесь!... Поняв, что с новым чемпионом ему не совладать, не справиться, шахматы он забросил... забросил совсем.
– Интересный случай! – сказал Благонравов, снял тёмные очки и сделал какую-то пометку в блокноте. – Родители, очевидно, не развили в нём эти качества: трудолюбие и упорство. Всё давалось ему легко, если же требовалось приложить некоторое усилие, он пасовал...
– Нет, не так, – закачала головой Люба, – Арнольд трудолюбив и настойчив в достижении цели. Он просто боится участвовать в соревновательном процессе, если не уверен, что победит... Когда надо, он может работать сутками. Кандидатскую диссертацию, например, написал он быстро, работал ночами. Для него важно устанавливать рекорды. Он и защитился ранее положенного срока, – так быстро у них в институте ещё никто не защищался, и это для него было самым важным... С его родителями я познакомилась после окончания школы. Люди они приличные, современные, образованные, ничего плохого сказать о них не могу, но отношения у нас не сложились... Арнольд – единственное их чадо; они делали из него вундеркинда, хотели, чтобы он осуществил их несбывшиеся честолюбивые мечты...

Они были против нашего брака... Не лично против меня конкретно – не хотели, чтобы сын рано женился, обременил себя семьёй. Они мечтали, чтобы после кандидатской он быстренько сделал докторскую... А жена, конечно, тому помеха... Отец его – человек саркастичный, жёлчный... Родители, насколько я знаю, никогда его не наказывали, не ругали, но я представляю саркастическую ухмылку его отца и, мне кажется, много приятнее бы было, чтобы тебя выпороли как следует по заднице ремнём... На меня, по крайней мере, так действует его ухмылка... и на Арнольда, кажется, так же...
– Да, для впечатлительной, амбициозной натуры, – прокомментировал Благонравов, – пренебрежительное выражение лица, лёгкая подначка действуют подчас сильнее грубого слова или физического воздействия... А как у вас складывались отношения после школы?
– После школы Арнольд поступил в политехнический институт. Он и там: лучший студент, отличник, спортсмен, комсорг факультета. Получает повышенную, позже – и Ленинскую стипендии... Немудрено, что его по окончании сразу оставили в аспирантуре... Он, как я уже говорила, быстро защитился и остался работать на кафедре. Я училась в университете, но мы регулярно встречались. Четыре года встречаемся, а Арнольд “не мычит, не телится”, родители мои говорят, что я теряю с ним время... Кто знает, сколько так может продолжаться, чем закончится?.. Всех женихов растерять можно.

Пришлось мне взять инициативу в свои руки. Зная его характер, я, будто случайно, подстроила, чтобы он встретил меня с одним университетским ухажёром... У Арнольда опять взыграло самолюбие, он не мог допустить, чтобы ему предпочли другого. В общем, сделал он мне предложение. Мы расписались и жили, честно говоря, до последнего времени неплохо. Я создавала ему все условия для творческой работы. Арнольд стал в институте самым молодым доцентом... Это очень грело ему душу. Он без передышки стал работать над докторской, поставил цель: к тридцати защититься и сменить заведующего кафедрой, готового к тому времени уйти на пенсию. Планы у мужа были и на ректорское кресло... Однако “наполеоновским” планам не суждено было свершиться: крах Советского Союза, развал экономики спутал все карты. В институте платили мало и нерегулярно – пару килограммов колбасы не купишь; учителям – я учитель истории – одно время вообще не платили. Родители поддерживать нас не могли, – сами оказались в плачевном состоянии. Все их сбережения лопнули, еле-еле концы с концами сводят.

Арнольду пришлось сменить работу. Казалось бы, повезло: пригласили в респектабельное конструкторское бюро, которое приватизировал местный бизнесмен, дали приличную зарплату. Материально мы более или менее вздохнули... Однако тут случилась другая загвоздка – главная... Начальником отдела, в котором работает муж, хозяин бюро недавно поставил своего близкого родственника – сокурсника Арнольда. Этот горе-студент еле-еле, с трудом, с “божьей” и Арнольда помощью окончил институт. Можете себе представить состояние Арнольда, когда такой человек начинает им руководить: выдаёт задания, проверяет, делает замечания, даёт “ценные” указания... Так он ещё имеет наглость над ним насмехаться, рассуждая с издёвкой об отличниках и двоечниках... Мне кажется, ваше замечание про нерадивых учеников, ставших успешными, могло спровоцировать негативную реакцию Арнольда... У него сильно развит комплекс отличника, перфекциониста... За последний месяц он весь извёлся, оскорбляет меня, вымещает на мне недовольство на работе... Я говорила: вернись в институт, уйди на другую работу... проживём как-нибудь, не вечно же так будет продолжаться... Но назад поздно: вакансия занята, уйти тоже некуда – не платят...
 
– Мне представляется, – покачал головой психотерапевт. – у вашего мужа не просто комплекс отличника-перфекциониста, но что-то похлеще: комплекс первого отличника, лучшего... Ваш муж с таким пафосом отметил, что отличников может быть много, но первый среди отличников, первый среди первых – один-единственный. И это доставляет ему огромное удовлетворение. Ваш муж должен быть лучшим из лучших всегда и во всём, иначе сойдёт с дистанции, как это случилось с шахматами. Шахматы – шахматами, это лишь игра, но в основном деле или по жизни сойти с дистанции куда хуже... Таким людям приходится трудно. Возможно, вашему Арнольду нужен не психотерапевт, а врач-психиатр... Я не очень уверен, что он захочет со мной ещё встречаться... Попробовать, однако, стоит, в противном случае – психиатр...

2

Выскочив на улицу, Арнольд, не остыв от злости на психотерапевта, на жену, на себя, на весь мир, не знал куда пойти, чем заняться. Он не любил проигрывать, не любил подчиняться тем, кого считал ниже, глупее себя. А таких, в его представлении, была тьма – все вокруг. Ему вдруг сильно захотелось выпить, заглушить горечь, накопившуюся за последнее время в душе, уйти от реальности, улучшить настроение, катастрофически испортившееся после того, как начальником над ним поставили Лёньку Мартынова. Арнольд не был любителем спиртного. Ещё в детстве он прочитал, что алкоголь плохо влияет на мозги – главное его достояние. Выпивать в компаниях иногда всё-таки приходилось, изредка ему и самому хотелось побыть в состоянии лёгкого опьянения. Тогда он расслаблялся, снимал напряжение, в котором находился почти всегда, доказывая, что самый умный, самый талантливый, самый-самый...

Выпить уже перестало быть проблемой – хоть залейся. После развала Советского Союза появились алкогольные напитки в неограниченном количестве. Любые! Где они только раньше прятались? Проблема – деньги. Арнольд пошарил в карманах – мелочишка, стыдно даже в магазин заявляться. Оно и к лучшему – кто-нибудь ещё увидит, подумает, что алкоголик. Где и как ни скрывайся, всегда найдётся заинтересованный “доброжелатель”. Растрезвонит, пойдут разговоры: вот, мол, какой Первенцев, а все считали его лучшим, талантливым...

Арнольд поймал по приёмнику новостную волну, слушал её, не вникая в содержание. Вторая половина субботнего дня, тепло, безветренно. Ноги незаметно привели его в парк. В одной стороне парка прогуливались, держась за ручку, пожилые пары и молоденькие мамаши с колясочками, оживлённо беседуя о необычайных достоинствах своих чад; в другой стороне – собирались местные алкаши. Перед входом в парк был установлен небольшой магазинчик-палатка с огромным ассортиментом напитков и не столь большим – продуктов. Арнольд прошёл вглубь парка, где не было видно алкашей и, тихо переговариваясь, прохаживалось всего несколько пожилых пар. Сев на скамейку, он задумался, скривил в ироничной ухмылке губы, как это делал отец, и стал мысленно с ним разговаривать, выворачивать свою душу перед ним наизнанку.
 
– Вот знаешь ли ты, папа, как тяжела шапка Мономаха?.. Ты себе, наверно, и не представляешь, как трудно жить с сознанием, что от тебя постоянно ожидают чего-то необычного, очень умного, сверхоригинального... У тебя нет права на ошибку... Эх, папа, папенька! Маленькому мне легко давались обычные детские стишки, но ты хотел от меня невозможного: задавал учить большие, трудные стихотворения, хотел поражать друзей, собирающихся у нас дома, как вы выражались, на рюмку чая. Ты не понимал, не хотел понимать, как тяжело это для ребёнка... Когда вы меня укладывали спать, мне приходилось под одеялом, чтобы вы не видели, десятки раз повторять, зазубривать каждую строку, соединять их в единое целое, пока меня не одолевал сон. Сон неспокойный... Помнишь, мама проявляла беспокойство, что я часто во сне бормочу. Это я продолжал заучивать... Мама, наверно, понимала причину, но не останавливала тебя в твоих честолюбивых амбициях.

Спал я плохо, зато хорошо декламировал гостям трудные стихи. А ты выставлял меня вундеркиндом... Конечно, я им был... Но это было трудно. Первое время мне нравилось быть им. Учителя и одноклассники ко мне относились бережно, не задирались, лелеяли меня... что и говорить: гордость школы. Потом мне стало это в тягость, но я боялся не оправдать надежд, и в первую очередь, твоих, папа.
С учёбой, скажу тебе откровенно, мне пришлось не очень легко, но всем казалось, что я учусь играючи, никто, даже вы, не видели или не хотели видеть, как я выкладывался...

Но хотя бы перед самим собою нужно быть честным: да, я действительно очень умный, способный, талантливый, – мне это говорили многие. Успехи – успехами, но за них пришлось бороться. Я боролся буквально за каждую отметку... Сколько потрачено сил и нервов... Каждая пятёрка полита потом и кровью. На каждом уроке волнение – вдруг не отвечу на отлично. А мне нужно не только ответить на отлично, но ответить блестяще – лучше других, поразить знаниями и учителей, и учеников, чтобы во все головы засело: я лучший, мне равных нет. Мог ли бы я действительно хорошо учиться, но свободно, без напряга?.. Думаю, мог. Возможно, не всё и не всегда было бы на отлично. Ну и что ж!..

Но я стыдился получить не отличную отметку... Кто знает, чего только мне это стоило?.. Но ты хотел сделать из меня гения, причём во всём. Конечно, я знал, был уверен: вы меня не накажете даже за очень плохую отметку, но видеть твою саркастическую, пренебрежительную ухмылку было выше моих сил... В такие минуты, знаешь ли, я готов был тебя... не знаю... даже прибить...

Из-за тебя, любимый папочка, мне пришлось расстаться с шахматами, а я эту игру очень любил. На школьном турнире однажды, ты, наверно, и не помнишь, я как-то занял второе место. Конечно, очень расстроился. Может быть, мне не было бы так обидно, если бы второе место я занял по очкам, но я проиграл новенькому ученику Крякину, причём дважды – в первом и во втором туре. А что сделал ты, узнав о причине моего расстройства?.. Не поддержал, не успокоил, не сказал: “В следующий раз, сынок, отыграешься”, а, криво ухмыльнувшись, хмыкнул: “Слабак! Играть не умеешь!” Ох, эта твоя саркастическая ухмылка, как она бесила меня, как доводила до белого каления... Я и взбеленился: раз не уверен, что смогу обыграть Крякина, шахматы надо забросить – пусть все думают, что они мне разонравились, иначе я бы запросто с этим Крякиным расправился.
 
И даже учась в институте, я не решился возобновить игру. Много там училось знакомых ребят из нашей школы. Кто знает, вдруг они стали бы злословить, что мне шахматы не разонравились, а я просто испугался играть с пацаном моложе меня. Но я поступил правильно... На следующий год в институт, причём на мой же факультет, поступил этот самый Крякин... Он в первом же турнире стал чемпионом института. Каково было бы мне, если бы я ему опять проиграл?.. Потом Крякина, как и меня, оставили в аспирантуре. Защитился он на год после меня, диссертацию сделал так же быстро. Всюду он наступает мне на пятки... Тяжело быть лучшим... Начав жить по принципу: ты всегда первый, ты всегда лучший, отступить от него потом уже не можешь – стыдно и душа противится.
 
Ни ты, папа, ни мама, ни Люба не знаете, что ушёл я из института не из-за материальных соображений – с голоду мы бы никак не умерли, – а всё из-за того же Крякина. У него докторская почти готова, защитит он её раньше, и он, а не я, скорее всего, стал бы заведующим кафедрой, когда старик уйдёт на пенсию. И мне пришлось сделать якобы благородный жест: уступить ему место. Пусть радуется, что стал вместо меня доцентом... А все пусть думают, что меня заставили отсрочить докторскую именно материальные обстоятельства... Без сомнения, я, работая на производстве, сделаю докторскую, но чуть позже. И никто не подумает, не скажет, что Крякин умнее, талантливее меня...

Вот так, папаша! Ты меня никогда не поддерживал... То, что я всегда должен быть первым – было само собой разумеющимся. Если не получалось, твой сарказм убивал, размазывал меня по стенке, я чувствовал себя ничтожным...

3

– Молодой человек, скучаете? – обратился к Арнольду, прервав самокопание, мужчина лет пятидесяти, сохранивший ещё более или менее приличный вид, в потёртом, но чистеньком коричневом костюмчике. – Знаете ли, собираются здесь одни плебеи – ни выпить, ни поговорить. Сброд какой-то...
Арнольд с трудом отодвинулся к краю скамейки, встать и уйти не мог – ноги одеревенели, словно приросли к земле.
– Не волнуйтесь, – почувствовав намерение сидевшего, продолжил мужчина, – мне от вас ничего не надо. Наоборот, хочу предложить поучаствовать со мной в одном, я бы сказал, деликатном мероприятии...
С этими словами человек распахнул полы пиджака и вытащил из внутреннего кармана бутылку вина.

– Извините, не представился: кандидат физико-математических наук, доцент, Венедикт Иванович Недбайлов... Работал в педагогическом, временно не работаю – нахожусь в творческом, так сказать, отпуске.
Венедикт Иванович скромно умолчал, что два года тому назад был уволен из института за систематическое пьянство.
– Арнольд Аристархович Первенцев, – решив не ударить лицом в грязь, представился Арнольд, – тоже кандидат, правда, технических наук, доцент. Работал в политехническом, недавно уволился – мало платили, перешёл на работу в конструкторское бюро.

– Ну, что ж! Очень приятно встретить коллегу, с которым хоть парой слов можно перекинуться... Ну, так как же насчёт?.. – Венедикт Иванович радостно похлопал по бутылке. – Не сомневайтесь, винцо хорошее – отвечаю... Честно заработал... Есть чистые стаканчики...
Он достал из бокового кармана пиджака пару пластиковых стаканчиков и поставил на скамейку, ожидая одобрения визави.
– Ладно, давайте! – обрадовался про себя Арнольд и для приличия пошарил по карманам. – Но мне, к сожалению, нечем расплатиться, мелочовка одна...
– Боже мой, да о чём вы говорите! Ничего не надо, – улыбнулся Венедикт Иванович, разливая вино по стаканчикам, – я угощаю! Сегодня я вас, завтра – вы меня; мы ведь с вами коллеги. Как-нибудь сочтёмся...

Выпили. Венедикт Иванович пил, причмокивая от удовольствия; Арнольд пил, скривившись, как от горькой пилюли.
– Хорошее винцо, правда? – Венедикт Иванович вытер рукавом пиджака губы. – Не чернуха... Сказали импортное, но разливают по бутылкам у нас... Так дешевле, не надо платить таможенные пошлины. Голь на выдумки хитра... Хотя народ в целом необразован. Таких, как мы с вами, мало...
– Да, вы правы, – вино стало развязывать Арнольду язык, – вокруг много дураков и болванов, в кого ни ткни – попадёшь...
– Э-эх, милок! – участливо посмотрел Венедикт Иванович на Арнольда, подливая вино в опустевшие стаканчики, – да вас, кажется, они хорошенько достали...
– Вы правы!.. А не приходилось ли вам работать под началом дурака, натурального двоечника?..
– Приходилось, ещё как приходилось, – икнул Венедикт Иванович, – потому, можно сказать, и в творческом сейчас отпуске. Ну, а у вас-то что?.. Вы ещё так молоды...

– Представьте себе: человек с огромным трудом и с моей помощью окончил институт. Я помог ему сдать с третьего захода сопромат, иначе выгнали бы из института... Я помогал ему делать курсовые работы и дипломный проект. Он не помнил, может, никогда даже и не знал, что такое логарифм... Мне по материальным соображениям пришлось уйти из политехнического, хотя у меня большой задел по докторской... Меня прочили в заведующие кафедрой – самый молодой, самый перспективный... Но жить-то надо сейчас... В общем, перешёл я, как уже сказал ранее, в конструкторское бюро. Недавно у нас освободилась должность начальника отдела. Я – единственный там кандидат наук, почти доктор... И кого, вы думаете, поставили начальником?.. Не догадаетесь... Впрочем, догадываться здесь, собственно говоря, нечего – поставили того нерадивого студента-двоечника. Он – племянник хозяина бюро... Теперь этот тупой двоечник учит меня, кандидата, почти доктора наук, работать, даёт задания, проверяет и прочее и прочее... Как такое можно вытерпеть?..

– Да, милок, попал ты... К ногтю таких дураков надо, к ногтю, давить... Вот очистим общество от дураков и дебилов – тогда заживём... А так и поговорить не с кем. Редко такого, как ты, встретишь...
– Никто меня не понимает, – от волнения Арнольд вскочил на ноги, – жена считает, что я свихнулся, назначила мне встречу с каким-то психотерапевтом, недоучкой, неграмотным, скорее всего – шарлатаном... Отец только саркастически ухмыляется, наверное, тоже думает, что я того... Да я здоровее их всех. Если они могут терпеть глупость, невежество – они, значит, больны...
– Да ты, парень, не кипятись... побелел весь, садись, у нас ещё по стопарику осталось, – Венедикт Иванович поболтал бутылку, посмотрел на свет и разлил по стаканчикам остатки вина.

– Как не кипятится?  – Арнольд лихорадочно допил вино. – Если мне иногда хочется кого-либо убить... Даже отца... Не переношу его постоянного сарказма... Шефа своего, двоечника несчастного, пришиб бы, задушил бы собственными руками. А ведь я и виноват, я помог ему получить диплом. Видите: всякое доброе дело наказуемо!..
– Так тресни его по морде, полегчает, – со знающим видом посоветовал Венедикт Иванович.

Вино кончилось. Венедикту Ивановичу, видимо, надоело выслушивать Арнольда либо захотелось найти более состоятельного собеседника-собутыльника, чтобы ещё добавить, он попрощался, сказав, что приятно было пообщаться с умным человеком, какого редко здесь встретишь, и добавил, что в парке его можно застать почти всегда, – с женой он развёлся, дома делать нечего, и он будет рад новой встрече.
Немного опьянев, Арнольд в полудрёме посидел на скамеечке с полчаса и решил прогуляться по парку, выветрить запашок дешёвого вина перед тем, как вернуться домой. На душе смутно. Поговорил с новым знакомым – словно наждачной бумагой прошёлся по незаживающим ранам. После мысленного разговора с отцом, ему ещё требовалось выговориться, реабилитироваться перед самим собой, ведь он действительно лучший. Просто иногда обстоятельства его тормозят, и он временно уступает кому-то лидерство.
 
Прогуливаясь, он обнаружил небольшой женский кошелёк, который, по всей видимости, обронила мамаша, гуляющая с малышом. Огляделся, чтобы отдать – поблизости никого. Денег в кошельке было немного, но достаточно на какую-нибудь бутылку винца. Можно сразу рассчитаться с новым знакомым, не отходя, как говорится, от кассы, и попутно вылить на него ушат новой информации. Проделав по парку пару кругов в поисках недавнего собутыльника, он обнаружил его, сидящим на скамеечке в укромном уголке, уткнувшимся лицом в колени. Рядом сидел грязный, помятый мужчина неопределённого возраста, держа в руке ополовиненную бутылку водки. Видно было, что Венедикт Иванович уже прилично пьян. Тем не менее, Арнольд решил к нему подойти и оторвать от сомнительного собутыльника.
 
– Венедикт Иванович! – слегка похлопал он по спине нового знакомца, – Нашлись деньги, могу прямо сегодня угостить...
– А ты кто такой?.. – Венедикт Иванович нехотя разогнулся, с трудом поднял голову и посмотрел осоловелыми глазами на Арнольда. – Откуда меня знаешь?..
– Так мы ведь познакомились всего час назад... Вы угощали меня импортным вином. Теперь мой черёд...
– А, кандидатик... припоминаю. Эт хорошо, что должок хочешь вернуть. Совестливый, значит... Но не ко времени, давай в другой раз... Слышь, Михалыч, – обратился он к сидевшему рядом мужчине, – плесни в стакашку, вишь, у бедолаги трубы горят... Не беспокойся, он совестливый, возвернёт... с лихвой...

Арнольда сильно покоробило, что новый знакомый с трудом вспомнил его, да ещё и назвал пренебрежительно кандидатиком, будто сам академик или, по крайней мере, маститый доктор наук, но, списав это на нетрезвость знакомца, решил не отвечать колкостью.
– Ладно, как-нибудь потом, – махнул он рукой, отходя от них.
Долго будет ожидать доцент-алкаш, пока я ему поставлю бутылку, подумал Арнольд, ругая себя, что связался с таким ничтожеством. Чужие деньги ему больше не понадобились, и он решил найти владелицу кошелька. Держа его на вытянутой руке, он ещё раз прошёлся по парку и отдал кошелёк какой-то женщине, сказавшей, что знает потерявшую. С чувством удовлетворения, что поборол соблазн присвоить чужое, пошёл домой.

По дороге, осознав истинную причину ужасного настроения, он стал напряжённо думать, как выйти из скользкой ситуации, сложившейся на работе, не замарав своей безупречной репутации первоклассного специалиста. За советом к отцу обращаться не хотел – представил его ехидную улыбочку и содрогнулся. Ничего так и не надумав, он, придя домой, завалился на диван. Было тихо. В доме – никого. Люба, он знал, последнее время стала бегать по магазинам, выискивая продукты подешевле. Арнольд быстро вырубился, крепко уснул. Проснулся, открыл глаза, почувствовав как Люба губами трогает его лоб.
– Аричек, ты заболел? – испуганно спросила она. – Ты, кажется, не очень любезно повёл себя у психотерапевта...
– Может, и не очень любезно, но он бездарь... Лучше не вспоминай о нём, – отмахнулся Арнольд. – Я не заболел, просто потихоньку схожу с ума...

– Что случилось?.. На работе неприятности? – спросила Люба, зная о переживаниях мужа. – С Мартыновым сильно поцапался?
– Да, на работе... с придурочным Мартыновым...
– Потерпи, дорогой, потерпи немного... Ситуация скоро изменится... Нам частично оплатили задолженность по зарплате. Скоро бросишь эту работу... Если в политехе не появится вакансия доцента, найдёшь что-то другое... Но... я хочу тебе сказать... В общем, я беременна...
– Ты проверялась? – Арнольд, как на пружине, вскочил с дивана. – Это точно?..
– Да, проверялась... Точнее не бывает! – Люба застыла в напряжении, не зная, что в дальнейшем Арнольд выкинет. – Пока твёрдой уверенности не было, тебе не говорила...
– Н-да!.. Не совсем вовремя, – проворчал муж. – Он или она уже ясно?..
– Рано ещё...

– Ну, кто бы то ни был – не виноват... Это наша вина... Собственно, почему вдруг вина?.. Это радость! Рано или поздно ребёнка всё равно заводить было нужно, – В голове у Арнольда мелькнуло: ещё одно обоснование, что Крякин быстрее сделает докторскую, – почему бы сейчас не заняться воспитанием ребёнка? С чем тебя... то есть нас и поздравляю.
– Я так счастлива! – обрадовавшись реакции мужа, Люба чмокнула его в щёчку. – Потерпи немного этого безмозглого дурака, у нас, учителей, нет никакой уверенности, что зарплату будут выдавать регулярно... Ну, а что там у тебя случилось?.. Может, не стоит всё так драматизировать?..
 
– Не знаю, как поступить? – ответил задумчиво Арнольд. – Мартынов настаивает, говорит, что по указанию хозяина, чтобы я изменил некоторые параметры в проекте, то есть подписался под заведомо неверным решением... А я не могу – рука не поднимается... Может случиться поломка, которая повлечёт серьёзные, возможно, трагические последствия... Оболтус совершенно не разбирается в сопротивлении материалов, не понимает насколько это рискованно... Я объясняю... он настаивает на своём. Можно, конечно, подать заявление по собственному. Но при вновь открывшихся обстоятельствах, думаю, это очень и очень нежелательно. Если же не сделаю, как они требуют, меня с работы выкинут... Представляешь: уволят меня – лучшего специалиста... Теперь-то я понимаю: нашему бюро нужен не хороший, а послушный специалист, готовый взять под козырёк и выполнить любой дурацкий приказ.
– Знаешь, дорогой? Ваша компания на всём хочет делать деньги... Им плевать на возможность трагических последствий... У меня возникла идея...
– Люба! – встрепенулся Арнольд, осознав, что женщина хочет ему дать совет. – Ну, что ты в этом смыслишь?... Оставь свои идеи и советы для учеников... У меня и так голова раскалывется... говорю же: схожу с ума.

4

Признание мужа, что он сходит с ума, Люба восприняла очень серьёзно и не на шутку переполошилась. Следующим, воскресным, днём она ранним утром под предлогом похода по магазинам и рынкам, ушла из дома и прямиком направилась к психотерапевту Благонравову.
– Можно к вам на приём? – ответила Люба на вопрос из-за двери, кто в такую рань пришёл.
– Я по воскресеньям не принимаю, – послышался голос Благонравова.
– Извините, доктор, это жена вашего вчерашнего пациента Первенцева, – взволнованно сказала Люба, – помните, мы с вами беседовали? Боюсь, может случиться беда...

– Я не доктор, – ответил Благонравов. – Ну, ладно, подождите, оденусь.
Через пару минут Любе открыли двери. Благонравов был уже при параде: в костюме, при галстуке и в тёмных очках.
– Я вас внимательно слушаю, – сказал он, усадив Любу в кресло.
– Оказывается, у мужа на работе, – стала рассказывать она, – возникла довольно странная, неоднозначная ситуация: его просят, вернее требуют, чтобы он сделал в каком-то проекте изменения. Неверные. Муж загнан в угол, мечется, не знает как оттуда выйти, как поступить: принять неверное решение он не может – это и против его совести, и испортит его репутацию классного, лучшего специалиста, и подставит под удар – в случае аварии. Если же решение не примет, его уволят... это для него совсем уж, ну совершенно, неприемлемо. Разве где-то слыхано, чтобы лучшего специалиста уволили?.. Хотела что-то ему посоветовать, но он слушать чьи-либо советы не хочет. Как это так, чтобы ему, опять-таки, самому умному, самому знающему давали советы те, кто-то ниже его?..

– Да, самомнение у вашего мужа ещё то, – ухмыльнулся Благонравов, – зашкаливает. Все мы проходили подобные этапы в жизни. И мне, (уверен, что и многим другим ребятам) тоже в детстве казалось, что я самый умный, самый хитрый, смогу обвести всех вокруг пальцев, никто в мою голову влезть и понять мои мысли и намерения не сможет и т.д., и т.п.. С взрослением, с чтением умных книжек, с познанием жизни и людей мнение о своей исключительности, о своём превосходном уме, у нас, как правило, меняется. Нам встречались люди более умные, более талантливые. Мы это легко воспринимаем, перевариваем и понимаем своё место и предназначение. И от нас родители и учителя не требовали быть самыми- самыми... Если же они тебе постоянно твердят, требуют, подразумевают: ты должен быть первым, ты должен быть лучшим – всегда и во всём, тогда – трагедия... Однако эволюция сознания, к несчастью, происходит не у всех. Редко, но случается... Встречаются и “наполеоны”, и “цезари”, и другие гении... в больницах... Трудно что-то предпринять, не общаясь с таким человеком напрямую... Я так понимаю: ваш муж ко мне вряд ли придёт. И, судя по вашему рассказу, ему нужен всё-таки доктор, психиатр, а не психотерапевт. Нужны лекарства... Я не вправе назначать, да и толком их не знаю...

– Может, вы хотя бы посоветуете, к кому конкретно обратиться? – умоляюще посмотрела на психотерапевта Люба. – Чувствую, муж погибает.
– Нет, к сожалению, конкретного доктора-психиатра я посоветовать не могу, – Благонравов ненадолго задумался. – Но, знаете... могу дать вам один полезный совет... совет не чисто житейский, а основанный на психологии личности с очень завышенной самооценкой.
– Приму с радостью, – обрадовалась Люба.
– Такого типа люди не любят принимать советы от людей, по их оценкам, менее умных... Вы сами это подметили. Хотя те, на самом деле, часто оказываются гораздо более здравомыслящими и мудрыми... Нужно советы давать ненавязчиво, чтобы человек не понял, что совет предназначен именно ему... Пусть, якобы случайно, ему на глаза попадётся записка, адресованная какому-либо знакомому, оказавшемуся якобы в похожей ситуации, и он её прочитает. Как я понимаю, у вас есть что-то конкретное ему сказать, вы знаете, как нужно ему поступить, чтобы не уронить своё достоинство... Вот и напишите... Но ищите доктора. Ему обязательно нужно пролечиться, возможно, даже некоторое время побыть в стационаре... Кстати, тоже неплохой для него вариант.

5
 
После визита к психотерапевту, Люба по-быстрому пробежалась по базару и магазинам, сделала закупки. Арнольд в ожидании завтрака с задумчивым видом  бесцельно бродил по квартире, механически вырывая с головы, по-одному, волоски, странно их разглядывал и бросал на пол. Позавтракав, Люба сказала, что ей нужно немного подготовиться к следующим урокам, села за письменный стол и набросала записку:

“Евгения Павловна, я понимаю в какое щекотливое положение вы попали. Вам наша З.А. поручила собрать с родителей деньги – якобы на ремонт школы. Если не соберёте, вам самой придётся выложить некую, неподъёмную для вас сумму, или уйти из школы. Сейчас устроиться на работу учителю биологии очень трудно, практически нереально. А за незаконные поборы с родителей, я слыхала, могут привлечь к уголовной ответственности. Я бы всё-таки на вашем месте попросила З.А. написать письменное распоряжение. Этим вы себя обезопасите. В случае чего – ответственность падёт на З.А. В школе у нас нет возможности поговорить спокойно, даже стены имеют уши, поэтому решила написать вам записку. Прочтёте спокойно дома. Дальше – решайте сами. Искренне ваша, Л.П.”

Записку Люба оставила на письменном столе и ушла на кухню готовить обед. Расхаживая по квартире, Арнольд должен был непременно её заметить, а заметив – прочитать. Так оно и случилось: он записку заметил и прочитал. Прочитав, задумался. Ситуация в школе чем-то похожа на его. На самом деле, совет хорош. Арнольд немного расстроился, что сам не додумался до такого простого решения. Вот только поднимется ли у него рука подписать заведомую чушь даже при письменном распоряжении?.. Вероятнее всего, подумал он, до этого дело не дойдёт: возомнивший о себе невесть что Лёнька Мартынов забоится давать письменное распоряжение – поймёт, что берёт на себя всю ответственность за последствия.
 
В понедельник утром Арнольд, с покрасневшими глазами от бессоной ночи, вошёл в кабинет шефа.
– Леонид, можешь ли ты толком объяснить, – раздражённо спросил он, – почему тебя и всё руководство не устраивает моё решение?
– Арик, ну чего ты психуешь? – ухмыльнулся Леонид. – Не кипятись! Я же не говорю, что расчёты ты выполнил неправильно. Ты – никто не спорит – хорошо шаришь в сопромате... ты сделал всё правильно и в институте наверняка получил бы отлично. Но пойми текущий момент... Зачем заводу эта сталь, да ещё такой толщины?.. Знаешь, сколько она стоит, как долго они её будут получать?.. А время, сам знаешь, деньги.

– Напрасно, Лёнька, я тебя вытащил в институте с этим сопроматом из... одного глубокого места. Ты не понимаешь, что со сталью другой марки и к тому же меньшей толщины детали через пару месяцев начнут выходить из строя... Может случиться беда...
– Ну, это не твоя забота... И вообще, Арик, хватит попрекать меня сопроматом!.. Ну знаешь ты его, а что толку... Не понимаешь современной экономики, не можешь мыслить по-новому. Перфекционист ты чёртов... Всё тебе подавай в наилучшем виде. Вот и сидел бы в своём политехе, получал бы копейки и учил молодых дурачков, делал бы из них отличников... Пока завод, с которым наше бюро тесно связано, на плаву, мы работаем, нам платят бабки... Пойми же ты, наконец, дурья твоя башка: зачем нам рубить сук, на котором мы сами сидим. Да, детали будут ломаться, выходить из строя; мы их будем потихонечку усовершенствовать, делать потолще, применим другой материал... Сечёшь?.
.
– Ладно, мне надоело с тобой спорить, всё равно до тебя не дойдёт, – поняв, что убеждать Мартынова бесполезно, Арнольд решил применить последний козырь, – хочешь, чтобы я сделал как вам надо, напиши письменное распоряжение, чтобы было ясно, кто заставил меня принять это решение. Тогда подпишусь...
– Ну, старик, ну, ты и загнул, – покачал головой Мартынов, – хотя... знаешь, мне надо подумать... Работай, я тебя позову.
Мартынов связался с вышестоящими боссами, получил инструкции и через час позвал Арнольда.

– Хорошо, Арик, я подумал, посоветовался с начальством и решил... Чего, собственно говоря, нам бояться?.. Это ведь надо не мне лично, а всем нам. Мы думаем о коллективе, о долгосрочных проектах. Людям нужна стабильная работа, нужны деньги. Я напишу распоряжение, ты его прочитаешь и подпишешь, что ознакомился... Лады?
– Лады, – расстроившись, что начальство всё-таки согласилось подписать в корне неверное распоряжение, ответил Арнольд, – но ты ведь прекрасно знаешь, что я не могу делать халтурно. Вот не могу, и всё тут... Ничего не могу с собой поделать...

– Но кушать-то мы все хотим, – паскудненько хихикнул Мартынов, – запомни: здесь не академический и не учебный институт, где нам объясняют как надо... Здесь жизнь, реальная жизнь.
Мартынов зашёл в машбюро, попросил освободить на полчаса печатную машинку, сам напечатал распоряжение, расписался и дал прочитать Арнольду.
– Ладно, пойдёт, – Арнольд с кислой миной прочитал распоряжение, – к сожалению, придётся выпускать такую халтуру.
– Ну, вот видишь, Арик, со мной всегда можно договориться, – сказал успокоительно Мартынов, забирая из рук Арнольда распоряжение. – Мы ведь люди образованные... Распоряжение положу в папку с приказами и отдам на подпись главному инженеру или хозяину. Кто-то должен утвердить... После покажу.

 Скрепя сердце, Арнольд выполнил проект в том виде, как распорядилось начальство. Мартынов не обманул – показал бумагу, подписанную самим хозяином конструкторского бюро. Арнольд болезненно переживал случившееся, ожидая поступления рекламаций на поломку деталей, однако жене не говорил об истинной причине переживаний – не хотел показывать, каким образом он вышел из щекотливой ситуации. Скажи ей как – поймёт, что он воспользовался советом, данным ею какой-то Евгении Павловне. Ситуация вроде бы разрешилась сама собой, а переживания – всё из-за того же двоечника Лёньки Мартынова. О визите к психиатру, подысканному женой, он и слушать не хотел. Докторской заниматься не мог – не мог сосредоточиться. Он переключился на активную помощь семье, найдя для себя и окружающих ещё одно оправдание в задержке подготовки докторской диссертации. Люба не очень хорошо переносила беременность, и он, к её огромной радости, старался во всём ей помогать: делал небольшую уборку квартиры, ходил за продуктами на рынок и по магазинам. Став заниматься домашним хозяйством, он начал возмущаться ценами, их большим разбросом и нестабильностью, всё не так, как было при советской власти. Цены действительно менялись не только ежедневно, но неоднократно и в течение дня. Для Любы помощь мужа оказалась совершенно неожиданной, и она особенно не настаивала ни на визитах к врачу-психиатру, ни на сеансах психотерапии.

6
 
Прошло несколько месяцев, – и грянул гром. Детали, которые начальство распорядилось делать из стали не той марки и не той толщины, не выдерживали нагрузок и стали ломаться. Был и несчастный случай. В результате поломки рабочий, обслуживающий механизм с некачественной деталью, и стоящий рядом мастер получили серьёзные увечья. Услыхав, что создана комиссия по расследованию причин аварии, Арнольд запаниковал. Он понимал, что комиссия элементарно докопается до ошибки в проекте и имел некоторые сомнения, что специальное распоряжение начальства полностью оградит его от ответственности.

В ближайшую субботу, выполнив все задания Любы, он поехал в парк. Несмотря на прежнюю обиду, ему захотелось встретиться с Венедиктом Ивановичем, услышать его мнение, возможно, получить деловой совет. Он хоть и алкоголик, но человек, по всему видно, не глупый и с большим жизненным опытом. Арнольд купил бутылку вина, конфет на закуску, захватил пару пластиковых стаканчиков. Искал Венедикта Ивановича он недолго. Тот в том же старом коричневом костюмчике, чистенький, ещё вполне трезвый, сидел на скамеечке в глубине парка, благодушно щурясь от ласкового солнышка и ожидая приглашения от кого-либо распить бутылочку.

– Венедикт Иванович, приветствую вас! – Арнольд подошёл к нему, перекрыв падающие на лицо лучи солнца.
– А, кандидатик! – открыв глаза, Недбайлов сразу узнал Арнольда. – Извини, запамятовал твоё имя-отчество, очень уж мудрёное... Давненько тебя не видел, что-то ты, голубчик, затянул с расчётом...
– Времени всё не было, – ответил Арнольд, удивляясь, что алкоголик вообще его вспомнил, и, распахнув полы утеплённого плаща, показал бутылку. – А вот и расчётик... Пойдёт?..
– О, очень, очень даже кстати пойдёт, – от нетерпения Венедикт Иванович стал потирать руки, – может, и стаканчики найдутся?.. Так как же тебя всё-таки звать-величать?

– Арнольд Аристархович! Всё равно ведь не запомните... Вот и стаканчики. Вино на самом деле импортное, настоящее – не подделка.
Открыв штопором карманного ножичка бутылку, Арнольд разлил вино по стаканчикам, достал конфеты. Выпили, разлили по второму кругу. Между тем Арнольд рассказывал Недбайлову обо всём, что случилось.
– Эх, Арнольд... опять забыл как по батюшке, – покачал головой Венедикт Иванович, – хоть ты и кандидат наук, но, извини меня, дурак-дураком. Где это распоряжение?.. После случившегося видел ли ты его?.. Ты его, как своих ушей, не увидишь... Развели тебя, как последнего лоха. Ты думаешь из руководства кто-либо ответит?.. Нет, конечно, у них неприятности будут, но они, будь уверен, откупятся. Главным виновником будешь ты... и ты ответишь по полной – года четыре тебе, как пить дать, впаяют.

Оставив стаканчик с недопитым вином, Арнольд схватился за голову и, не прощаясь с собутыльником, ушёл. Домой шёл, ничего не видя перед собой, дважды чуть не попал под машину. Хотел сразу же позвонить Мартынову, но передумал: во-первых, не телефонный это разговор; во-вторых, упомянув о распоряжении, он может дать ему идею от него избавиться. Дома, пожаловавшись на сильнейшую головную боль, лёг и провалялся до понедельника, с нетерпением ожидая выхода на работу. Люба, видя состояние мужа, понимала, что с ним происходит что-то очень нехорошее, но не расспрашивала – решила не лезть на рожон.

В понедельник Арнольд пришёл на работу, когда Мартынова ещё не было, и попросил у секретарши папку с приказами и распоряжениями. Секретарша с большой неохотой папку всё-таки ему дала. И он стал внимательно её просматривать, выискивая данное ему распоряжение. Конечно, не нашёл. Он ещё вспомнил, что в день, когда нужно было выпускать проект, Мартынов вдруг сказался больным и, позвонив на работу, попросил одного старшего инженера поставить наклонную чёрточку и расписаться за него. Арнольду теперь стало ясно, что уже тогда начальство решило себя, на всякий случай, обезопасить.
 
Как только Мартынов появился в бюро, разъярённый Арнольд с выпученными от ярости глазами накинулся на него.
– Где распоряжение, – схватил он Мартынова за грудки, – которое вы дали мне? Я же говорил, я же предупреждал, – перешёл он на крик, – что это чревато трагическими последствиями.
– Арик, не шуми, отпусти меня, не устраивай здесь базар. Давай выйдем и спокойно, поговорим... Скажешь нормально, без крика и истерики, что тебя интересует.

Четырёхэтажное здание, в котором размещалось конструкторское бюро, было довоенной постройки, с очень высокими этажами. Раньше был лифт, но он давно сломался, его убрали и широкую шахту вдоль перил огородили высокой сеткой. Отдел Мартынова находился на последнем этаже, а полпролёта выше был выход на чердак и крышу. Они вышли на площадку четвёртого этажа, и Мартынов предложил Арнольду подняться на верхнюю площадку, чтобы им не мешали выходящие на перекур.

– Ну, так где распоряжение? – Арнольд опять схватил Мартынова за грудки.
– Арик, объясни толком, – невозмутимо спросил Мартынов, – о каком распоряжении ты говоришь?.. И перестань, наконец, меня душить.
– Ты, подлый двоечник, невежда... ты заставил меня принять неверное решение, – говоря это, Арнольд пододвигал Мартынова к низеньким перилам шахты, на которых не было оградительной сетки, – я сейчас тебя сброшу вниз...
– Не дури! – испугано крикнул Мартынов, видя как разъярён и не контролирует себя Арнольд. – Ну, было распоряжение, было... Босс сказал уничтожить его... Но ты не бойся, ничего страшного не будет, он тебя откупит... Ну, в крайнем случае, отсидишь пару лет. Когда выпустят, босс тебе даст хорошую денежную компенсацию... и семье, пока сидишь, помогать будет.
– Меня, лучшего студента, Ленинского стипендиата, кандидата, почти доктора наук, и в тюрьму, – закричал Арнольд, не помня себя от ярости, – сволочи вы, неучи, подлецы!
Мартынов почувствовал, что уже упёрся поясницей в перила. Под натиском Арнольда старые, шатающиеся перила затрещали и стали прогибаться. Мартынов двумя руками захватил мёртвой хваткой лацканы пиджака Арнольда. Тот, опомнившись, захотел отойти назад, но Мартынов уже сильно перегнулся через перила и потерял равновесие... Глухим эхом разнёсся по зданию звук от упавших в шахту тел.


Рецензии
При всех своих стремлениях, причём небезуспешных, герой оказался слаб... интересно.

Сашка Серагов   15.01.2019 22:17     Заявить о нарушении
Благодарю за отклики.
С уважением и пожеланием успехов,
ВМ

Мотлевич Владимир   16.01.2019 07:05   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.