Глава 2. Блу. Увертюра к апокалипсису

— Эй, ты! — мужик на секунду запинается, зло уставившись на меня — не знает моего имени, и выпаливает: — …Блу! Они уже близко! Давай живее! Или я сам это сделаю.
      Его лицо, искаженное страхом и одновременно — агрессивным желанием выжить, блестит от пота в отблесках близкого пожара. Он вроде самопровозглашенного лидера в нашей стихийно сбившейся группе. И он чертовски прав — этот переулок между высотками, кое-как перегороженный хлипкой баррикадой — совсем не то место, где стоит задерживаться… Внутри у меня давно все свело в ледяной комок животного ужаса, но как принять это единственное решение, после которого не будет пути назад? Впрочем, его по-любому нет, как ни крути. Человек, чья голова лежит у меня на коленях, с трудом разлепляет запекшиеся губы и еле слышно шелестит:
— Уходи… мне все равно конец. Только… не дай мне стать одним… из них… Пожалуйста…
      Стена дома под моей спиной холоднее льда, или мне так только кажется? Гарь от пожарища забивает горло, где-то над головой рвет темное небо винтами военная вертушка. Я понимаю, что он прав, группа не станет тащить умирающего дальше… Бинты промокли от крови насквозь: руки, ноги, торс — твари изорвали Арса в клочья. Его страшно лихорадит. Скоро он умрет и превратится в чудовище. А я… останусь совсем одна на совершенно чужом мне континенте.
— Прости меня… — прошу я, кое-как поднимаясь и опуская его голову на асфальт. Встав рядом на колени, осторожно касаюсь пылающей щеки губами. Иудин поцелуй, Иудин… Голос дрожит. Руки тоже. Тело совершенно чужое, онемевшее. Меня мутит, я перестаю слышать и осознавать, что происходит вокруг… Ты не станешь таким же, как эти… Я не позволю. Никто на нас не смотрит — все старательно отводят испуганные взгляды. Остаются только его миндальные косточки глаз, полные страдания. Я глажу Арса по лицу, поворачивая голову набок, потом сжимаю обычный кухонный нож обеими руками и изо всех сил всаживаю лезвие в висок. Звук, с которым нож пробивает кожу, мышцы, тонкую височную кость, перекрывает, кажется, даже грохот вертолета. Истерзанное тело содрогается и замирает, расслабленно вытянувшись. Я даже не смогу похоронить тебя по-человечески…
      Прости, прости, прости!
      Кто-то дергает меня за рукав плотной кожаной куртки, хоть как-то защищающей от покусов, истерично шипя:
— Уходим!
      Все… Вот я и одна. И я только что впервые в жизни убила человека. Дорогого, единственного оставшегося у меня человека! Все мои парни мертвы, до единого. А я жива и здорова. Как это возможно?! Немыслимо… непостижимо. А я не могу даже заплакать.
      «Я подумаю об этом завтра», — всплывает в истерзанном мозгу приснопамятная фраза неистовой Скарлетт, жившей не так далеко отсюда, буквально в соседней Джорджии. А сейчас как-то надо выбираться из горящего Бирмингема, штат Алабама, куда нас на беду занесло с месяц тому назад, поиграть в клубе у нашего американского приятеля. Поиграли, б**ть…

— Мам… Ма-а-м! — я сердито трясу прохладный прямоугольник телефона, словно это может помочь. Но связь вырубилась, похоже, окончательно. Черт подери! Еще час назад все как-то работало!
— Пошли, — тянет меня за руку Арс, закинув на плечо сумку. В другой руке у него басуха. Он свою девочку ни за что не бросит, чхать он хотел на все ваши апокалипсисы. Ею и дорогу в толпе прокладывать, если что, удобно. Остальные уже на лестнице, шуточками перекидываются. Вооружились, чем попало, что под руку подвернулось, натянули одежду поплотнее, чтобы прокусить не так просто было. Происходящее еще кажется нереальным… каким-то масштабным идиотским розыгрышем.
      Все завертелось недели две назад, в самом начале теплого, дождливого апреля. Мы доигрывали последние концерты в клубе у нашего американского приятеля, любезно пригласившего нас в гости, и должны были уже возвращаться домой. Бирмингем, конечно, не Лос-Анджелес, но и мы — не Роллинг Стоунс, так что воспользовались возможностью на всю катушку. И попели, и попутешествовали. В соседнюю Джорджию скатались. Всегда хотела посмотреть, что ж там за город мечты такой у мисс О`Хара… А сейчас Атланта, наверное, эвакуируется, как эвакуируется Бирмингем.
      То, что поначалу казалось очередной искусственно нагнетаемой истерией вокруг очередного свино-птичьего гриппа, неожиданно обернулось настоящим трешем, голливудским таким, лубочным, как из киношек великого Ромеро. Ролики с еще работавших в первую неделю сайтов как раз на них и походили. Вот по улице ковыляет растрепанная тетка в халате и шлепанце на одну ногу. Как из больницы сбежала. А через секунду она уже бульдожьей хваткой виснет на первом встречном, вырывая из плеча шмат мяса. Вот на прозекторском столе лежит тело, прикрытое простынкой. Биологическая смерть официально зафиксирована — лихорадка прикончила парня за пару дней. Антибиотики и противовирусные ей что слону дробина. А потом простынка начинает шевелиться, и покойничек привстает, как приснопамятная панночка из «Вия». Б-р-р-р.
      Мы еще посмеивались и прикалывались на тему «Ну вот и дождались, ура!», когда нас развернули из аэропорта обратно в отель. Но как только связались с родными и узнали, что и там творится то же самое… шуточками начали маскировать страх. У Пашки мать слегла, у Сереги умер дед, и то, что он отмочил после смерти, Лис рассказал нам, побледнев, как снег.
      Правда, нам самим пока везет — ни один из пятерых не заболел. И ни одного зомбака мы до сих пор живьем вблизи не видели. Просто сидели в опустевшем практически отеле, пытаясь дозвониться домашним, прислушивались к одиночным крикам и выстрелам то в одной, то в другой стороне квартала, и ждали, когда же этот бред наконец купируют и нам разрешат улететь. Полиция с воющими сиренами бесконечно моталась по городу, требуя оставаться дома или там, где можно надежно укрыться. А вчера по Бирмингему зарычала тяжелая военная техника. Вояки зашли в город, объявили эвакуацию. Всех здоровых, наверное, вывезут в какой-нибудь лагерь…
      Америка — автомобильная страна, и улица встречает нас пробками и ревом клаксонов. Арс немедленно отгораживает меня от проезжей части собой и чехлом с гитарой. Остальные тоже как-то начинают автоматически рассредотачиваться вокруг. Я, конечно, «свой парень» и порой прям в ежовых рукавицах их держу, и тапками, бывает, на репах швыряюсь, когда косячат, но мой невеликий рост и щедро отсыпанное природой в декольте богатство в минуты опасности автоматически врубают в моих ребятках какие-то первобытные инстинкты. Спасибо им за это. Я и так социопатина и толпу не люблю, если только это не толпа поклонников перед сценой, а когда она еще и потенциально смертельно опасна… Бр-р-р. А в весеннем воздухе отчетливо носятся истерические нотки давно назревшей паники. Объемные американские тачки под завязку набиты объемными американцами, их детьми, собаками, домашним скарбом, и все это гудит, переругивается и рвется свалить подальше из города, словно сельская пасторалька сама по себе способна врачевать лихорадку. К счастью, мы живем в весьма скромной гостинице, отнюдь не в центре города. Не представляю, что там сейчас творится.
— Туда, — прислушавшись к металлическому рявканью громкоговорителя, мотает головой Арс, лучше нас всех вместе взятых говорящий на английском. Я вот ни черта не понимаю. Держась ближе к стенам домов, припускаем в ту сторону, куда смотрят капоты замерших тачек. Двое чуваков, не поделив дорогу, вылетели из машин и сцепились, выясняя отношения. Разбитый нос, женский визг… Сердце испуганно ускоряется, пальцы крепче сжимают подставку под микрофон. Когда мы проходим мимо скромной баптистской церкви, на крыльце появляется пастор и что-то гневно принимается вещать, потрясая библией. Человечество, конечно, заслужило апокалипсис, тут не поспоришь, только не помню я что-то, чтобы в Откровении Иоанна Богослова всадник на бледном коне в окружении зомбаков скакал. Саранчу с человеческими лицами помню… Которая все пожирает. Может, это она и есть?
      Причина пробки обнаруживается довольно скоро — это стихийно организованный военными КПП. Баррикада из БТРов и мотков колючки эффективное средство против гражданских. Мне мало что удается разглядеть из-за столпившихся людей и высоких внедорожников. Лис, не церемонясь особо, забирается на капот ближайшей пустующей машины и сообщает, что вояки какими-то приборами проезжающих проверяют, на гаишные радары похожими.
— Пирометр, наверное, — говорю я. — Градусник дистанционный.
— Хворых отсеивают, — мрачно произносит Арс. — Так мы тут до ишачьей пасхи простоим.
— Вернемся назад, подождем, пока толпа рассосется? — предлагаю я. В стенах отеля оно как-то поуютнее, чем здесь, среди нервничающих бирмингемцев. В южном штате у гражданских оружия на руках должно быть прилично. Не хотелось бы попасть в заварушку… Атмосфера накалена, одной искры хватит, чтоб все бахнуло… Доводилось мне становиться свидетелем массовых беспорядков, правда, пока к счастью сторонним. И переходить в категорию активных участников мне что-то не хочется.
— Так и будем туда-сюда таскаться? — фыркает Пашка. — Эвакуироваться — так эвакуироваться.
      Звукач у нас человек основательный — если уж начал что-то, костьми ляжет, но доведет дело до конца. Да, так себе аллегорийка в складывающейся ситуации… Но его понять можно, он за мать переживает. Да мы все на нервах…
— Не хочу в толпу лезть, — резонно возражаю я. — Мош* — это не мое, ты же знаешь.
— Когда-то ж надо попробовать, — усмехается Лис, спрыгивая с капота. К нам уже несется с матами владелец машины, и Арс примиряюще выставляет ладонь:
— Сорри, чувак, сорри, уже уходим.
— Извините, пожалуйста, — подхватываю я, корча как можно более искреннюю рожу. Вежливость — лучшее оружие вора… как говаривал один небезызвестный персонаж.
      Убравшись в сторонку и встав так, чтобы за нашими спинами была стена здания, размышляем, как быть. Будь мы местными, шмыгнули бы боковыми улочками в обход постов и вышли бы из города пешком. Но куда податься потом? Джордж, наш приятель, перестал отвечать на звонки, где он и что с ним, мы вообще не в курсе.
— Давайте подождем, — предлагает Бум. Вообще-то его Тимуром зовут, это просто прозвище профессиональное. Тимка — барабанщик. И самый молодой из нас, пацан практически, едва двадцать исполнилось. Ему единственному, похоже, все это прям в кайф и даже весело. Как в живую компьютерную игрушку попал. Впрочем, все мои музыканты молодые, моложе меня. Мне-то этой зимой уже тридцаточка стукнула.
      Скинув рюкзаки и чехлы с инструментами под ноги, решаем все же посмотреть, как будет развиваться ситуация. Арс и Серега закуривают, резонно решив, что сейчас это вряд ли повлечет за собой штраф, даже если здесь дымить нельзя. Некоторое время все идет своим чередом — машины ползут с черепашьей скоростью через КПП, немногочисленные пешеходы стремятся туда же, не обращая внимания на кучку неформальных музыкантов. А потом между вояками и гражданскими вспыхивает конфликт. Может, какой-нибудь кашлюн за оружие схватился, или родители не пожелали сдавать заболевшего ребенка на руки чужакам, только сначала со стороны пропускного пункта доносится разговор на повышенных тонах, быстро переросший в крики, а потом и отрывистые хлопки, которые тут же обрывает короткая автоматная очередь. Вот и высекло искру… По сгрудившейся перед БТРами толпе крик расплескивается быстрее, чем на рок-концерте. Начинается паника, давка. Кто-то снова открывает стрельбу по военным, те стреляют в ответ. Ад и Израиль! Как хорошо, что мы туда не сунулись!
— Назад! — шиплю я, хватая вещички. — Валим!
      Два раза пацанам повторять не надо. Припускаем к гостинице, не останавливаясь и не оглядываясь. Задние ряды автомобилей начинают разворачиваться, шмякая друг друга, вылезая на тротуар — только гляди, чтоб не размазали. Увесистый рюкзак молотит по спине на каждом скачке, но я даже рада его объемности — хоть как-то отгородит от шальной пули, если что. Я бы пару раз точно навернулась, если бы Арсен крепко не держал меня за руку. Бегун из меня наипаршивейший, и даже реальная опасность не добавляет моей не изможденной диетой и спортом тушке особой резвости. Только бы администратор, оставшийся в отеле в гордом одиночестве, не запер лавочку и не решил свалить уже домой или в эвакуацию! Хотя нашу затею отдаться на милость американской армии он воспринял с некоторым скепсисом. Не зря, как оказалось.
      О, хвала Джа, вот он, на крыльцо выкатился с битой в руке потаращиться, чего ж там творится?
— Так я и думал, что все закончится таким дерьмом, — цедит он, увидав наши перекошенные морды.
— Нам… пару комнат… еще на сутки, — отдуваясь, бросает Арс.
— Хах, оптимист, — фыркает админ, но сторонится, пропуская нас в холл, и тут же запирает двери. Ну, как, двери… хлипкое стеклянное гэ, по нашим меркам это не двери, а так — от добрых людей. Мужик покрепче, по-моему, пинком легко высадит.
— Спа…сибо, — выдыхаю я, дыша как загнанная собака. Сердце ухает где-то в ушах, во рту пустыня. По спине под кожаной курткой струится пот. Я судорожно сглатываю, пытаясь заставить слюнные железы заработать.
— Ваши комнаты, — админ кидает на стойку ключи и возвращается к своему посту у дверей.
— Эвакуировались, — бурчит Пашка, пока мы плетемся по лестнице на второй этаж.
— Главное, самый звездец пересидеть, а там подумаем, как дальше быть, — говорю я как можно бодрее, в душе все еще надеясь, что властям удастся взять ситуацию под контроль.
      К ночи эта уверенность тает. Вояки нагоняют подкрепление, но совершенно не владеют уже ситуацией. Беженцы из центра продолжают переть на окраины, обезумевшие люди разносят магазины, бьют машины, поджигают. По улице взад-вперед мотается тяжелая техника, давя брошенные джипы и семейные минивэны, стрельба и крики захлестывают квартал. Мы сидим как мыши в коридоре, подальше от окон, перепуганные насмерть. Перетащили кое-какие припасы, воду и здоровенные разделочные ножи с кухни отеля наверх и не знаем, что, собственно, делать дальше? Админ — его зовут Кори, нормальный чувак, сам нам сказал брать все, что нужно. Его старший брат живет в соседнем городке, велел Кори никуда не высовываться и ждать, мол, он за ним приедет. Он бывший морпех и, кажется, кое-что понимает в критических ситуациях. Его жену и ребенка скосила лихорадка. Брат давно не выходит на связь, и Кори уже весь извелся, но ждет, как тот и велел.
      Звон битого стекла с первого этажа выводит нас из ступора. Кори, чертыхаясь, взлетает по ступенькам и шипит, что нужно забаррикадировать лестницу на этаж. Очень разумно с его стороны не препираться с непрошенными гостями и не гнать их прочь, имея в арсенале одну только биту. Парни подрываются выволакивать мебель из ближайшего номера. Я тоже тащу какую-то тумбочку, не чувствуя с перепугу ее веса. Мне так страшно, что я собственных пальцев-то не чувствую.
— Мародеры или зомбаки? — спрашиваю свистящим шепотом у Кори, пока они корячат кровать поперек лестничного проема.
— Не разглядывал, — бурчит он, а выходит «э азлядыал». Чертово южное произношение, я вообще ничего не понимаю!
      Завалив проход так, что мышь не прошмыгнет, парни хлопаются прямо на пол напротив нее, глядя куда-то мимо — в потолок, в стену, лишь бы не на меня и не друг на друга. Кажется, даже Тимке больше не весело. Я сжимаю здоровенный нож, изо всех сил прислушиваясь к тому, что происходит внизу. Там кто-то ходит, слышно шаги, потом какой-то грохот. Понятия не имею, смогу ли я пустить оружие в ход вообще? Пара лет занятий рукопашным боем, конечно, должны меня были чему-то научить… в теории. Но то теория. Да и когда это было. А на практике ткнуть живого человека заточенной железякой — это еще надо с духом собраться. Ну, или не живого… Хоть бы мародеры какие, но что в гостинице брать-то, пошарятся и уйдут.
      Какое-то время кажется, что внизу ничего не происходит, впрочем, из-за шума с улицы разобрать сложно. А потом раздается отчетливый скрип ступеньки. Отель старый, и лестница деревянная. Тяжелые шаги — топ-топ-топ, поднимаются все выше и выше. Человек ничего не произносит, но его тяжелое дыхание слышно даже через баррикаду. Ее основа — кровать — расклинена в проходе наискось, снизу ее не выдернуть, не пройдет. Пожарная лестница заперта. И все равно руки помимо воли покрываются мурашками, когда с той стороны принимаются ощупывать препятствие.
— Лишь бы не подпалили, — еле слышно выдыхает Лис. Кори строит злую рожу, приложив палец к губам. С той стороны в баррикаду что-то гулко бахает. Потом все стихает.
— Б**ть! — свистящим шепотом сообщает Тимка. — Честно — я пересрался!
      Глаза у него — по два блюдечка.
— Да мы тут все пересрались… — бурчу я себе под нос, кое-как разжимая пальцы, вцепившиеся в рукоять ножа. Арс ободряюще касается моей руки. Мы старые друзья. Когда-то давно пытались было встречаться, недолго, правда, быстро поняли всю нелепость этой попытки и вернулись к прежним отношениям. Но какую-то недружескую нежность мой басист ко мне все равно питает.
      Кори с Пашкой припадают к баррикаде, прислушиваясь.
— Ушли, кажется, — констатирует админ. Все снова расползаются по коридору, подпирая стенки. Повисает натянутое молчание. Все тревоги уже и так за две недели обмусолены. Тимка тихонечко пальцами барабанит партию из нашей новой песни.
— Налажал, — буркает Арс мрачно.
— Где?! — вскидывается Бум.
— Перед припевом, не слышишь, что ли?! — немедленно влезает Серега.
— Ну вы еще подеритесь, — хмыкаю я. Все и впрямь слишком на нервах.
      Где-то в здании снова с грохотом вылетает стекло. Мы уже так не дергаемся — баррикада крепкая. Нужно просто переждать этот хаос, к утру он пойдет на убыль, практика показывает, что беспорядки не могут длиться бесконечно. Дико тревожит только одно — какое количество зомбированных они породят?
      Я беспрестанно включаю экран смартфона, но значок связи неизменно перечеркнут. Зад уже затек от сидения на жестком полу, надо б сходить за умягчителем. И на разведку заодно.
— Ты куда? — спрашивает Арсен.
— Подушку возьму, а то попа уже квадратная.
— И мне захвати! — просит Тимка. Арс поднимается следом. В номер заходим, пригнувшись, не зажигая света — его уже отключили. Не сговариваясь, подбираемся к окну, аккуратно выглядываем наружу. Там темень, хоть глаз коли, только пятнами фары светят и машина на перекрестке метрах в пятидесяти горит. И в этой тьме мелькают тени да узкие лучи фонарей. Крики и стрельба не смолкают. Как и железный рев громкоговорителей, которые теперь тоже надсаживаются на истерической ноте.
— Прям как в две тысячи десятом, — хмыкаю я нервно.
— Хуже…
      Да, хуже. Вояк и бегства населения тогда не было. Просто госпереворот и погромы. И мертвые не вставали…
      Комнату внезапно озаряет мертвенно-бледный свет — проезжающий броневик шарит лучом прожектора по окнам, и мы испуганно приседаем. Задернув штору, сгребаю с кровати все подушки и мы быстро возвращаемся назад. Поспать сегодня вряд ли удасться. Надо себя чем-то занять. От ожидания рехнуться можно. Под эту воющую за стенами увертюру к апокалипсису.

*Мош (англ. Mosh) — танец, происходящий, в основном, на хардкор-панк концертах. Популярен также на концертах металкор, дэткор и других родственных жанров и поджанров. Танец является весьма агрессивным и имеет наивысший разгар во время брейкдаун-моментов в композиции.

Интересно отметить, что обычно мош происходит в самом центре зала (если это закрытое помещение), образуя полупустое пространство в виде круга. На больших фестивалях в открытой местности возможно несколько «очагов» моша.


Рецензии