Жена

               
               
               
                роман






               
               
               
               
               
               


               

               

               

               
                Содержание

Алена…………………………………………………………………………………………………..4
Меркурьев…………………………………………………………………………………………..62
Уткин…………………………………………………………………………………………………..121
Стас……………………………………………………………………………………………………..181
Дневник Майи…………………………………………………………………………………….231















               
               
                Алена

Я ушам своим не поверила. Как это – Майя исчезла? Если кто-то из героинь нашей программы «Очная ставка» и исчезал без объяснений, то это были алкоголички, наркоманки, гулящие бабы или душевно больные. Если подростки, то ищущие приключений, болтающиеся до ночи. А эта примерная во всех отношениях женщина, день которой расписан был по минутам? К тому же – известная личность?
- Может быть, плохо ей стало? На улице где-то…
- Уже обзвонили больницы и морги. Безрезультатно, - сказал мне мой соведущий, Олег, старый приятель Уткина, отца Майи.
- Сколько времени ее нет?
- Неделю. Видишь ли, Майя к тебе хорошо относилась…  Ей нравилось, как ты ведешь передачу. А я ее раздражал. Вот ее родственники и решили, что, может быть, вы с ней дружили и откровенничали… В любом случае, лучше тебе выйти с ней на контакт.
- Если она жива…
- Разумеется. Если.
- Так что изображай сыщика. А мы поможем, чем сможем. Тебе лучше удается разговорить людей, чем мне. Ты же знаешь.
Да, разумеется. Я выработала манеру вести диалог – невозмутимо задавать любые вопросы любому герою. Ни намека на личные эмоции. Если Олег кидался на наших героев, как с цепи сорвавшаяся собака, выплескивая на них все свое раздражение или демонстрируя симпатии и антипатии, то я приучила себя к отстраненной сдержанности. С другой стороны, я понимала, что он тоже нужен, иначе зрителям стало бы скучновато. К его провокациям люди привыкли, он был вроде перца. Оживлял атмосферу, которая иначе бы могла бы стать пресной.
Но руководство было им недовольно. Вести ток-шоу такого формата надо, позиционируя себя как человек из толпы, такой же, как все. Это внушает доверие, помогает людям раскрыться. Не важно, что «герои» у нас еще те – персонажи желтой прессы со скандальными биографиями, о которых пишут репортеры, освещающие полицейскую хронику. Балансирующие на грани нарушения закона или перешедшие эту грань. Без специального образования. Не умеющие говорить. Еле ворочающие языком, потому что спились, уже даже не помня, когда.
Олег смотрел на них свысока и вел себя как великий интеллектуал, который вынужден соприкасаться с «плепсом», глубоко его презирая. В выражениях не стеснялся. То и дело срывался на крик, потому что они его просто бесили. И мне приходилось сглаживать все шероховатости, снимать напряжение, умиротворять взрывоопасную атмосферу.
«Почему вы оставили пятерых своих детей в детском доме?» - этот вопрос я задавала спокойным светским тоном, как будто речь шла о погоде. Олега трясло, я делала вид, что меня ничем не проймешь.  «Как именно вы убили своего первенца?» - и такой вопрос задавать приходилось предельно сдержанно, на автомате. И человек начинал говорить.
Олег ненавидел наше ток-шоу. Я его воспринимала как данность. Может, мне было бы интереснее вести политическую передачу, но я не считала, что нужно каждым взглядом своим, словом, жестом давать всем понять, что меня в буквальном смысле слова тошнит от таких персонажей. Да и на самом деле этого не было – я понимала, что каждый может сбиться с пути, и не всем повезло, как Олегу, вырасти в центре Москвы в семье с такими возможностями. А до него эта простейшая истина будто не доходила… Он до крайности нетерпим.
Майю мы приглашали сюда уже года три как эксперта по детским вопросам. По образованию она была детским психологом. Помню, как я впервые ее увидела: миниатюрная, хрупкая, скромная, волосы завязаны в хвостик… Вид вечной отличницы. Бывают женщины, которые всю жизнь выглядят девочками. Вот и она в свои двадцать семь смотрелась как пятиклассница. Взгляд какой-то потерянный. Улыбалась она крайне редко. Но у нее была четкая доказательная речь. И мы с удовольствием давали ей слово в конце передачи, когда надо было подвести некий итог. Сделать экспертное заключение. Дать совет родителям, детям, учителям. Всем участникам нашей программы.
Я почитывала ее статьи в газетах. Относилась к ним довольно нейтрально – бывало, я не соглашалась с ней, но уважала ее точку зрения, излагала она ее аргументированно, ясно, стройно. Я знала, что она автор трех книг, две из которых получили национальные литературные премии. Хотела почитать ее сказки и детские рассказы, но времени не хватало – и я все откладывала и откладывала…
Меня удивило, что родственники избегают огласки, как будто боятся, что всплывет некая информация, которая может навредить ангельскому имиджу Майи. Или их собственному? Почему они предпочитают делать вид, что ничего страшного не произошло, и Майя просто куда-то уехала? Все это было более чем странно. Видимо, у них есть связи в полиции, и какие-то справки они навели, но сделали это тайно. В выпусках новостей и в газетах новость не разглашалась. И Олег узнал о ней только лишь потому, что отец Майи ему доверял.
Значит, нужна особая деликатность. Дело тонкое. И слишком откровенный подход отпугнет потенциальных свидетелей. У меня возникло желание, прежде чем начать собственный поиск, составить впечатление о ее литературной деятельности. Я зашла в Сеть и прочитала две сказки и три рассказа. Сначала мне показалось, что все это очень мило, - в самом деле… приятно погрузиться в мир светлых фантазий, прекраснодушных героев после публичной стирки чужого грязного белья. Это оказалось чудесным контрастом. Отдушиной.
Но потом что-то во мне просигнализировало: а ведь это странно… Мир, который создавала Майя, лишь поначалу располагал к себе, потом читатель начинал чувствовать, что все это слишком слащаво… приторно. Как говорил известный кинокритик: «Торт с вареньем». К случаю Майи это выражение подходило на все сто процентов. Мир детства она представляла себе как идиллию, в которой нет места даже малейшему озорству. Все это казалось искусственным. Хотя чувством слова она обладала – этого не отнять. Я, конечно, не профессиональный критик. И не претендую… Но в моих любимых сказках, даже если они были грустными, присутствовала некая живость. У Майи взрослые (реальные или сказочные) произносили благостные речи, и дети с готовностью им внимали. Между собой малыши общались как ангелочки. Ни одного резкого или неприличного в понимании взрослых слова.
Может, сама она была именно таким ребенком – послушным, даже чересчур… в ущерб всякому проявлению жизни, внутреннего огонька. Или так себя видела в воспоминаниях? Кто может знать?..
Своих детей у нее не было. Но это пока… Майя мне говорила, что они с мужем планируют это – через год или два. И считают, что торопиться с деторождением им не стоит, не так давно они поженились. Ну, что ж – Меркурьевы считают, что семи лет супружеской жизни недостаточно для познания друг друга? Это их личное дело.
Но, видимо, это тоже сказалось. Отсутствие личного опыта. Познания о детях скорее теоретические… Но ведь она по образованию была психологом, а эти люди имеют четкое представление о реальности. Да и статьи ее казались более приземленными по сравнению с мармеладной картиной ее творческого мира.
И я задумалась. Именно это меня смущало в ее журналистской деятельности. Мне казалось, Майя Меркурьева относится к детям трепетно, и, разумеется, это похвально, но она чересчур старается им угодить. Как будто… Нехорошее слово, но именно оно пришло мне на ум: подлизывается… Это было похоже на подхалимаж. Никому никогда я этого не говорила, но взрослые, которые чуть ли не заискивают перед маленькими, - это люди, крайне в себе неуверенные.  И считающие, что только лестью и хитростью можно добиться симпатии от окружающих. А в том, что симпатии эти Майе нужны, я не сомневалась. Она работала над своим имиджем. Ей очень хотелось нравиться.
Обычно творчество раскрывает человека, но ее произведения никак не освещали то, что было у нее внутри. Казалось, она заслонилась от мира сахарной маской. И открываться на самом-то деле не хочет.
Разумеется, на это автор имеет полное право. Но… есть ли смысл в таком творчестве? Предназначенном для сокрытия, маскировки. Имиджевый, конечно же, есть. А вот подлинный…
Каких бы премий ее ни удостоили при жизни, сказки ее не жизнеспособны, они свое время не переживут. Если я понимаю хоть что-нибудь в этом…
Получить премии дочери владельца медиа-холдинга и супруге известнейшего журналиста не так трудно, как думают наивные читатели. Ей, конечно же, «помогли». Но на эту тему я разговаривать ни с кем не собиралась – просто штрих к общей картине. К ее исчезновению это точно отношения не имело.
Сегодня нам с Олегом еще предстояло сделать последнюю запись «Очной ставки». И я побежала к микрофону, чтобы вместе с Олегом в очередной раз произнести заученное: «В эфире ток-шоу «Очная ставка». Вас приветствуют Алена Витальева и Олег Скороходов». У него, как обычно, возникло усталое и агрессивное выражение лица, которое просто кричало: «Как я вас всех ненавижу!» А я делала вид, что не вижу. Была Мисс Спокойствие, как меня окрестили зрители в интернете.
Тема последней передачи была довольно типичной. Разбитое сердце молодой девушки, которая видит своего бывшего парня негодяем, потому что он на ней не женился. Я вовсе не собиралась оправдывать его, но есть и у меня свои раздражители. Девушка относилась к тому типу «влюбленных», которые вызывали у меня искреннее недоумение. И на этот раз я решила свою точку зрения не скрывать.
- Мила, а вы не могли бы его описать? Какой он человек, чего хочет, о чем мечтает?
- Ну… - она растерялась. – Наверно…
- Он с вами этим делился?
- Да… говорил иногда…
- Так о чем?
- О семье… о детях… о домике… о собаке и кошке…
Олег не мог понять, к чему я клоню, и молча слушал. Но мне вдруг захотелось высказаться.
- Мила, вы говорите о том, о чем мечтали вы сами. А он, видимо, просто поддакивал вам. Или не спорил.
- Ну… да… - призналась она.
- Кого вы в нем видели? Человека со своими понятиями о жизни, желаниями, предпочтениями, или того, кто обязан жить в соответствии с вашими?
- Ну… мне казалось, что это было бы так красиво.
- Как идеальная семья из рекламного ролика? Или картинка из глянцевого журнала?
Ее глаза округлились.
- А что же в этом плохого?
- Да ничего. Если два человека хотят одного и того же, они всегда договорятся. Но никто не обязан жить так, как мечтаете вы. Неужели вы не понимаете? Плохой он или хороший, он не обязан стать для вас принцем из вами придуманной сказки.
Олег понял, к чему я клоню, и подмигнул мне. Я продолжала.
- Мила, мы вам сочувствуем, но вы все время говорите только о себе. Я мечтала, чтобы было так-то и так-то, я хотела того-то и того-то…  Получается, что вы любите не его, вообще не конкретного человека, а себя и свои фантазии. Его вы даже не в состоянии описать. Такое впечатление, что вы понятия не имеете, что он собой представляет. И вам это даже не очень-то интересно. Купил цветы – он хороший, не купил – он плохой, купил кольцо – он хороший, не купил – он плохой… Вы придумали сказку и ждете от него поведения в соответствии с ролью какого-то принца или идеального кавалера.
- А что же такое любовь? – прошептала она.
- Интерес к его внутреннему миру, желание исполнить его мечты. Хотя бы ими поинтересоваться, - я смягчила интонацию и изобразила вежливую улыбку. – Мила, поймите, нет ничего плохого в желании устроить свою жизнь, найти подходящего мужа… Да ради бога. Если бы вы прямо так и сказали, люди бы поняли вас. Просто желание свить гнездышко, естественное для женщин, ничего общего может и не иметь с великой любовью. Можно любить придуманную картину жизни, а не его самого. И не обязан всякий встреченный вами мужчина иметь серьезные намерения в отношении вас. А поддакивал вам, когда вы описывали свое видение общего будущего? Ну… под настроение. А потом настроение изменилось.
Хуже нет, когда у человека в голове – каша. И все – «на эмоциях». Она не привыкла ничего анализировать и только и шлет проклятья в адрес этого, вполне возможно, не самого лучшего парня. Аж на телевидение пришла! И приволокла всех подруг. Он отказался явиться – что, впрочем, понятно.
Как мы с Олежкой устали… Ну, хоть не криминальная тема. Надоели драки, разборки по поводу нанесения тяжких телесных повреждений и т.п. И бесконечные анализы на ДНК папаш, не желающих платить алименты.
А эти у нас – вообще прелесть. Готовы часами разглагольствовать о том, как они ненавидят своих бывших подруг. И какие те, по слухам, шалавы. Можно подумать, это хоть что-то меняет!
- Вы понимаете, что есть закон. И вы должны его исполнять. Вне зависимости от того, любите вы вашу бывшую девушку или не любите. Алименты – ребенку, не ей. Это ваша обязанность по закону, - тараторила я на автомате часами. А те взирали на меня с искренним изумлением!
- Это как… да она… да я ее…
- А ребенок при чем?
- Я его не хотел!
- А вы не в курсе, что все равно должны выплачивать определенную законом сумму?
- Не в курсе, конечно. Чего это, если я один раз только с ней переспал!
И я совершенно серьезно, с невозмутимым лицом, должна им втолковывать, что все это никакого значения не имеет, если отцовство подтверждено анализом ДНК.
- Она проститутка!
- Какой смысл вы вкладываете в это слово? – спокойно переспрашивала я, в то время как бывшая жена готова была вцепиться в волосы мужа, Олег удерживал ее силой.
- Спит со всеми подряд.
- Она деньги за это берет?
- Не берет.
- Тогда это не проституция.
- Ну, а что?
- Ее личная жизнь. Она закон не нарушает. Женщина может хоть каждый день менять половых партнеров, хоть каждый час. И это вообще никого не касается. По закону проституция – это торговля собственным телом. Не берет деньги? Значит, не проститутка, поймите.
- А кто?
- Гражданка. Законы не нарушающая. Мы только в одном случае можем вмешаться – если она осуществляет это на глазах у несовершеннолетних детей. Если они не видят, то это – исключительно ее личное дело. И не освобождает вас от алиментов.
- Эти чертовы бабы! Везде лазейки найдут!
- Посмотрите сериал «Секс в большом городе». Я не скажу, что он мне нравится, но для современного мира сексуальная свобода женщины – не преступление. У вас все эмоции, эмоции и эмоции… Надо иметь хоть какое-то представление о ваших правах и обязанностях по конституции. И о том, что является допустимым, нравится это вам или нет.
Юридическая безграмотность – тотальная. Надо в школе все это растолковывать, честное слово. Мне просто жалко стало всех наших судей – какой бред им приходится выслушивать! Образно говоря, вытирать сопли взрослым людям, которые все время искренне недоумевают: как это так – законы, правила? И надо их соблюдать, даже если не хочется?!
Детский сад, честное слово. В, общем-то, я не удивляюсь, что Олега тошнит от своей работы, просто можно не столь явно все это демонстрировать. Ему же хочется наорать на людей, обозвать их, устроить в студии чуть ли не потасовку.
А сам уже дважды развелся и с детьми общается только по скайпу. И то – не регулярно. Алименты платит, когда ему напоминают. То-то и оно, самые нетерпимые люди – те, кто в себе ничего плохого не видят. Я всегда жила крайне скромно, можно сказать, аскетично – по современным меркам,  но, когда узнавала о скандальной жизни других, не кидалась сразу же осуждать. Мой первый порыв был – понять. И, только тщательно во всем разобравшись, делать какие-то выводы. Я совершенно не склонна клеймить – может, поэтому меня здесь и держат.
Майя Меркурьева старше меня на три года. Ей в октябре должно  исполниться тридцать лет. Познакомились мы, когда ей было двадцать семь. Помню наш спор из-за ее статьи о плохом поведении старшеклассников. Она во всем винила учителей – мол, не могут найти подход, заставить детей себя слушаться. Ее вердикт: таким не надо идти в педагогику.
Я рассказала ей историю из своей жизни, которой стыжусь до сих пор.
- Знаешь, у нас класс был, что называется, бешеный. Мы все уроки срывали. Я лично в этом не участвовала, но мне, как любому ребенку, казалось куда веселее наблюдать за этим, чем погружаться в изучение предмета. Я улыбалась, наслаждалась этим зрелищем… А несчастные измученные лица учителей меня только смешили. Но однажды учительнице, которая была вовсе не старой… ей сорока еще не было… вызвали «Скорую помощь». Сердечный приступ на нервной почве. У нее было слабое сердце. Она чуть не умерла. Ей нельзя было волноваться.
Майя вздрогнула – я видела, ей вдруг жутко стало не по себе.
- И с тех пор… Я стала пытаться поставить себя на место учителей. Дети глупые, они не понимают, что такое проблемы со здоровьем – мигрени, давление, сердце, расстройства нервной системы… Мы же делаем их больными. Они из-за нас изнашиваются. Но очень мало кто говорит об этом… а почему? Почему никому их не жалко? И только и говорят про «несчастных деток», замученных школой.
- Ну, может, больным и не надо…
- Майя, а кто с идеальным здоровьем? Сейчас таких поискать… Не знаю, я поняла одно: медикам надо трубить об этой проблеме. Учителя заслужили сочувствие и хотя бы попытку их понять. Ребенка жалеют, ищут к нему подход, а когда он вырастает… Выясняется, что он не имеет право заболеть, плохо себя почувствовать… Ах, ты слабый, не железобетонный? Уходи из той профессии, уходи из этой профессии… Получается – больной никому не нужен. О больных детях так нельзя говорить, их надо холить и лелеять. А больные взрослые у нас в стране брошены. И их проблемы с трудоустройством и адаптацией замалчиваются. А я считаю, ребенку надо прививать сочувствие к взрослым, к учителям. Чтобы он не думал, что может их безнаказанно доводить и чувствовать себя героем. А все претензии будет потом не к нему, а к его жертвам. Заслужили, мол. Это, по-моему, - безобразие.
- Да… - она покачала головой. – Это уже чересчур…
В следующем цикле своих статей Майя решила развить эту тему: как дети «с особенностями развития», как сейчас их называют, вырастая, обнаруживают, что теперь они куда меньше интересуют окружающих. И журналистскую братию – в том числе. У нас общество становится в некотором роде «детоцентристским», если так его можно назвать, следуя мировой тенденции. Так можно дойти и до демонстраций с плакатами «Взрослые – тоже люди». И их проблемы должны хотя бы обсуждаться публично, озвучиваться.
Майя прислушивалась к разным мнениям, учитывала их, но ей уж очень хотелось нравиться родителям трудных детей (слово «трудные» я употребляю вовсе не в смысле «больные», имеется в виду по большей части банальное хулиганство). И она провозглашала то, что те хотели услышать: ваши дети – чудесные, вы – замечательные, вся проблема – не в них и не в вас, а в учителях. Позиция очень хитренькая.
Родителям Майя Меркурьева импонировала. А самим детям? Понятия не имею. У нее была частная практика. Некоторых из своих клиентов она находила здесь же – после съемок к ней подходили с желанием проконсультироваться. Потом являлись к нам, очень довольные: «Майя Сергеевна нам подсказала, как именно сформулировать претензии к учителям и доказать, что все дело в них».
           Но в «Очной ставке» были конфликты подростков и родителей. Когда понравиться сразу двум конфликтующим сторонам было невозможно. Как и найти кого-то «третьего» в качестве козла отпущения. Тогда Майя произносила набор общих фраз типа «я за мир во всем мире». Опять же – не придерешься.
 Вместе с тем, несмотря на наши разногласия (высказанные и невысказанные), я чувствовала, что она ко мне благоволит. Почему? Понятия не имею. Однажды она задумчиво произнесла: «Алена, тебе не надо стараться понравиться. Прилагать для этого усилия. У тебя это само собой получается – просто так.  С детьми разговариваешь, не сюсюкая, обращаешься с ними как с разумными существами, на равных. И им это льстит. И опять же – ты не специально, это твоя естественная манера».
Взгляд у нее был такой отрешенно-грустный, что мне стало не по себе. Именно потому, что я поняла: это была не лесть. Она думает обо мне, наблюдает за мной…               
           После того, как сегодняшняя запись закончилась, Олег подошел ко мне.
- Мне кажется, ты не с девушкой спорила, а с Максимом… Высказывала ему свое раздражение, будто он тут и может тебя услышать.
   Я пожала плечами. Конечно! О чем тут спорить? Но Макса не изменить. Он каждую из своих подруг или потенциальных жен будет пытаться вставить в ту или иную картинку, не позволяя ей быть самой собой, строить свои планы. Я не настолько его любила, чтобы хотя бы на миг захотеть полностью подчиниться. Стать Норой в «Кукольном доме». Куколкой-женой, с которой время от времени забавляется снисходительный муж. Но он не в состоянии пережить, когда она выходит из нравящейся ему роли. Я всегда считала, что к настоящей любви это неявное порабощение отношения не имеет.    
             - Ну и кто смотрит вашу программу? Любители «желтизны»? Ты об этом мечтала, Алена? – спросил он меня пару дней назад, позвонив на мобильный. – Тебе все это нравится? Это лучше того, что я предлагал?               
             - Ее смотрят разные люди. Но, в основном, одинокие. Те, кому нужен «эффект присутствия» в квартире. Создается ощущение, что они не одни. Мечтала я не совсем об этом – ты знаешь, я училась на политического обозревателя. Но пока… мне дали такую работу, а дальше – посмотрим. В любом случае, телевизионный опыт полезен. Став моей женой, ты общалась бы с другого сорта людьми, хотя бы умеющими говорить! Два слова связать. Одна из баб заявила по поводу свекрови: я забеременела от «иханого сына». Кто ее русскому языку учил? Или вы отбираете одних идиоток, чтоб зрителей повеселить?
- Макс, а почему ты так на мне зациклился? Ведь тебе найти жену – это раз плюнуть. Выстроится огромная очередь из желающих.
- Мне не нужна дура. Они у меня уже были. Ты владеешь собой, у тебя поставленный голос… ты рассудительна, взвешенна, объективна, тактична… Хорошо выглядишь. Ты – мечта дипломата.
- Но я никогда не мечтала о том, о чем ты говоришь. Царить на приемах и изображать из себя радушную хозяйку особняка.
- «В народ» хочешь?
- Возможно… Мне хотелось бы приносить людям реальную пользу, а не любезничать с высокопоставленными коррупционерами, считая их людьми первого сорта из-за суммы наворованных денег, и сглаживать острые углы, когда им ненароком зададут не самые приятные вопросы.
Макс чертыхнулся и отключился. Он – сибарит. И иной жизни не представляет. Ну и бог с ним… Я оказалась жестче, свободолюбивее, чем думал он. Да и неравенство социальное… оно бы мне не давало покоя. Для него я – девушка, хотя и получившая такое же точно образование, но из простой семьи. То есть, не приближенной к власти и олигархам.
Терпеть всю жизнь его высокомерие и покровительственный тон… тогда как в глубине души я считаю его всего-навсего папенькиным сынком, а вовсе не выдающейся личностью… Но это – слишком обидная для него правда, чтобы я когда-либо решилась высказать ее вслух.
Роман с ним мне льстил. Но и это ощущение продлилось не долго. Сама я подозревала, что дело не в особой любви Макса ко мне, а в одобрении его родителей – после длинного ряда моделей, тусовщиц из ночных клубов, юных наркоманок… Меня они восприняли как благословение божие. И, видимо, лучше он себе пока не нашел.
На самом деле нравятся ему bad girls, как он их сам называет. «Плохие девочки». Размалеванные, курящие, сквернословящие, скандальные… Вся эта смесь его приводит в состояние эйфорического возбуждения. Такой он с тринадцати лет и нисколько не изменился. Для его матери это – горе, она таких девушек на дух не переносит. 
Думаю, он изменял бы мне с ними. А я бы играла роль жены, которая делает вид, что так и должно быть. Но прямо все это предложить не решился… А я поняла и без слов.
«Золушка» из простой семьи будет слишком благодарна своему «принцу» за возможность жить во дворце и закроет на все глаза. С ровней по происхождению он так вести себя не посмел бы.
По-своему, Макс меня, может быть, и любил бы. Как часть своего публичного образа, имиджа. Гармонирующую с респектабельной обстановкой  дома.
Я вспомнила Майю и задумалась об интервью, которые давал Меркурьев, рассказывая об их знакомстве, романе, начале совместной жизни… Когда-то он говорил об этом взахлеб, с удовольствием, чуть ли не восторгом, который притворным отнюдь не казался, как это бывает у пар, соединившихся из соображений взаимной выгоды. Я решила войти в Сеть, найти эти тексты и проанализировать их. Поженились они семь лет назад. Материалы должны быть в интернете.
«- Все мы – жертвы воображения. Я увлекался образом, а потом обнаруживал несоответствие ожидаемого действительному. Но всегда внутри меня жило некое существо… я почему-то видел, правда, не четко, а несколько смутно… женщину миниатюрную, как Дюймовочка, спокойную, мудрую, понимающую меня даже не с полуслова… без слов. И когда мне бывало паршиво, закрывал глаза и представлял – такую. Наверное, мой внутренний запрос был рассмотрен в небесной канцелярии. И мне послали такую. Правда, я это понял не с первого взгляда. Мы иногда встречались в редакции газеты, в которой оба печатались. Но, как сказал бы англичанин в анекдоте, нас никто друг другу не представил.
- И когда же это все-таки произошло?
- Через несколько лет. И хорошо, что именно так все случилось. Она закончила институт. Приобрела журналистский опыт. Сформировалась. Это была уже не девочка из провинции, а специалист. Познакомились мы, когда она защитила диплом и пришла в редакцию, чтобы это отметить.
  - Она, конечно же, знала, кто вы такой?
  - Разумеется. Потом я узнал, что она годами читала мои публикации, собирала их. Следила за мной.
- Вы были ее кумиром?
- Моя жена – очень сдержанный человек. Ей не свойственно кидаться на шею с изъявлениями восторга. Она понимает, что это может произвести нежелательное впечатление. Все-таки – профессиональный психолог.
- Что вас тронуло в ней?
- Готовностью полностью забыть о себе и во мне раствориться. Если я и находил таких женщин, они были либо слишком наивными, либо откровенно простоватыми. Но я впервые встретил девушку образованную, не лишенную творческих амбиций, с характером (да, в ней это читалось!)… которая вела себя так, как она. Приняв меня таким, какой я есть, без малейшей попытки перевоспитывать. И с таким запасом долготерпения, с такой неподдельной нежностью… Разве мог я остаться к ней равнодушным?
- Как бы вы определили свое чувство к Майе: страсть или нежность?
- Сначала было второе… потом возникло и первое. И я понял: это – мое. И я бога должен благодарить за нашу встречу. Она даст мне покой, заботу, столько внимания, сколько мне никогда не пришло бы в голову даже и попросить… Я нашел свой берег, свой уголок счастья, уют… и никуда от нее уже не поплыву. Закончились мои поиски.
- Вы не жаловали отчаянных феминисток, женщин воинственных, с претензиями на лидерство, превосходство?
- Я не имел ничего против них. Но такой была моя мать. И она, сама того не желая, меня подавляла. Не давала возможности проявить свои собственные лидерские качества. Два лидера не уживутся, у меня был печальный опыт…
- Теперь вы в своем доме – хозяин?
- О, да. И это – такое отрадное чувство!
- А как приняло Майю ваше окружение?
- Восторг полный. Все мои знакомые, родственники уверены, что она – спасение для человека с таким буйным и неуживчивым нравом, как я. Мой ангел-хранитель. Теперь они за меня спокойны».
 Это было интервью, данное Меркурьевым через несколько недель после свадьбы.  Честно сказать, мне муж Майи не импонировал никогда. Хотя мог говорить и писать очень благообразно, производить впечатление невероятной интеллигентности. Но я видела, как он вел себя не на камеру. Матерился, кричал на своих коллег, причем нарочито грубо. Была в этом какая-то показуха, бравада.
Журналистская среда – это не среда академических ученых, там фамильярность – не редкость, и хамство мало кого удивляет. Но в его случае дело не в этом. Раскормленный, залюбленный, может быть, и задавленный бабушками и тетушками избалованный мальчик, получивший исключительно женское воспитание, мог всю жизнь комплексовать по поводу того, что его воспринимают как «маменькиного сыночка», а ему хотелось бы производить обратное впечатление. Вот он и усвоил провокационную манеру поведения, чтобы прослыть грубияном. Это вроде как «круто» с его точки зрения. Макс, кстати, тоже такой. Но он – без ярко выраженных внешних изъянов. А Митя Меркурьев рос толстяком, причем с возрастом раздавался «вширь» больше и больше. При этом мечтая производить неизгладимое впечатление на женщин.            
Майя всегда вызывала у меня сочувствие именно по этой причине – я представляла, что ей приходится выносить. Если он вне дома такой, то какой же он, когда расслабляется и позволяет себе отбросить всякие, с его точки зрения, церемонии? А Майя – на редкость церемонная особа.
Меркурьев имел у женщин успех. Но в нашей стране любой мужик, если он будет строить всем глазки, успех иметь будет. Много достойных женщин и дефицит мужчин. А он – потомственный москвич, с хоромами, доставшимися от предков по линии матери, зарабатывает хорошо, язык подвешен. А почему бы и нет?
             Я – отнюдь не из тех, для кого внешность имеет огромное значение. Мужчина должен быть красивее обезьяны. Но меня привлекала некая зрелость, очароваться сопляком я была не в состоянии. В юности мне казалось, что это связано с возрастом, и меня тянуло к мужчинам вдвое старше. Потом поняла, что – увы! – сопляком можно быть до ста лет. Остаться на уровне вечного подростка, задиристого мальчишки и не перейти в другое качество. 
У нас, к сожалению, много таких мужчин – что Меркурьев, что Макс, что Олег Скороходов… Или я родилась «старушкой»?
 Но, возможно, Меркурьев действительно вел себя с Майей иначе. Все же она – дочь Уткина. Одного из самых влиятельных людей в журналистике. И не объяснялись ли его «романтические» восторги банальным расчетом? Кто его знает… Взгляд у Меркурьева – мутный, он хочет и всегда хотел производить на людей впечатление романтика.  Многие «покупаются» на его красноречие. Мне же он казался человеком скользким, самовлюбленным и неестественным. Но это – в реальной жизни. А на страницах своего издания и перед камерой он «входил в роль» и изображал чуткого вдумчивого интеллектуала.
Надо сказать, ему это больше шло, чем хулиганство. Но он как будто не понимал…  Или ему хотелось казаться брутальней?
Могу только гадать, что Мите Меркурьеву пришлось пережить в детстве и юности, если он стал таким. Человеком, который как будто все время ждет, что его ударят, и старается этот удар предварить.
Естественно, я имею в виду – словесные перепалки. У него было много женщин, но ни одна из них не обвиняла его в рукоприкладстве. А в нашей стране это вообще – не обвинение, скажут: бьет – значит, любит.
Я – не славянофил и не оголтелый западник. Просто констатирую некоторые явления, как отстраненный наблюдатель. Надо признать, Майя обладала такого рода отстраненностью – она умела поставить себя на место другого человека и попробовать увидеть ситуацию его глазами. Если они с мужем размещали «парные» материалы на одну и ту же тему, ее точка зрения казалась мне более объективной. Но его – лучше сформулированной. Я не испытывала личной симпатии к Мите Меркурьеву, но мне казалось, что он пишет лучше жены. Хотя и у Майи бывали удачные, остроумные материалы.
  Проблема может быть даже не в одаренности. Стиль у них отличался – он писал «крупным мазком», она подмечала мелкие детали. Но он был более непосредственным, писал на одном дыхании, она, казалось, взвешивала каждое слово. Причем эта сдержанность была даже гипертрофированной. Как будто Майя боялась выдать себя.  Свое истинное отношение к ситуации, к человеку. Или  в сравнении с Митей она была худшей актрисой. А, может, наоборот…
Я понимала, что мои выводы – крайне поверхностны. У меня нет никакой информации. Если уж меня считали подругой Майи, значит, Уткин с Меркурьевым знали ее еще хуже меня. И как они умудрились?.. 
Имея возможность столько лет за ней наблюдать…            
Кстати сказать, эта сдержанность Майи была присуща и мне. Но это не было выработанной манерой, я себя, честно сказать, другой смутно помню. Герои и гости «Очной ставки» считают, что я скрываю свое отношение к персонажам, но на самом деле этого отношения чаще всего просто нет. Все они мне – посторонние люди. Я не склонна к ярко выраженным симпатиям и антипатиям, к большинству людей отношусь совершенно нейтрально. Крайне редко бывает, что я кого-то не выношу. Да и восторженность мне не присуща.
Но надо признаться, муж Майи, расхлябанный и нарочито развязный, – это как раз тот редкий случай, когда человек мне до крайности антипатичен. И я отказываюсь понимать, что она в нем нашла. Если отбросить мысли о соображениях выгоды. Но дочери Уткина можно особо о выгоде-то и не думать…
При этом, как я уже упоминала, статьи Меркурьева я иной раз почитываю с удовольствием, но это – не то же самое, что терпеть все его выходки при непосредственном общении. 
Он ведь и ко мне «подкатывал».
- Алена, гляжу на тебя и вспоминаю литературную героиню… знаешь, какую?
-  Да? – мне действительно стало интересно.
- Аделаиду Епанчину.
- В самом деле?
- Князь Мышкин сказал о ней… у нее лицо как у доброй сестры. Средняя дочь генерала Епанчина была самой уравновешенной, трезвомыслящей… и смешливой. В жизни ты улыбаешься чаще, чем на экране. А почему? Тебе очень идет…
Ухаживать он умел – все это слышать было очень приятно. И Майе в свое время он тоже, наверняка, наговорил много слов. Но надолго его не хватало – задумчиво-лирическое настроение сменялось раздражением, мгновенно переходящим в хамский выпад.
- Я это учту, - вежливо согласилась я и отошла на несколько шагов, не желая продолжать флирт с мужем Майи. Было это после съемок нашей программы несколько месяцев назад. Мы вызвали Меркурьева в качестве эксперта.
- Как насчет… поужинать вместе? Выбирай ресторан, - голос его звучал вкрадчиво, нежно. Я сделала «каменное лицо» и отрицательно покачала головой. Его как подменили. Злые глаза, визгливый голос.
- Сучонка… - прошипел он и буквально выбежал вон.
Он очень тихо сказал это слово, но я расслышала каждую букву. И как мне теперь с ним общаться? Придется сделать вид, что этого эпизода не было. Или предложение его было совершенно невинным, и зря я истолковала его иначе. Может быть, даже придется приносить ему извинения. Что ж… мне не привыкать.
Я решила сначала побеседовать с первой женой Мити, Яной Караваевой. Мы с ней были знакомы – пересекались по работе. Фамилию она не меняла. Когда-то Яна вела телепередачу, посвященную моде, - это была ее специализация. Помню, когда они поженились, в окружении Меркурьева люди брезгливо морщились – Митя считался гиперинтеллектуалом, а Яна попрыгуньей-стрекозой, любящей тусовки и тряпки. Прожили они пять лет, инициатором развода была Яна. И по слухам, брак этот надломил Митю. Или безмерно его озлобил. Появление серьезной начитанной Майи естественно воспринято было как благо. К тому же она себя позиционировала как глубоко верующего человека. Была всегда скромно одета – в мягкие пастельные тона, практически не накрашена. Неземное создание. Так ее воспринимали. Девушка, которая должна была положительно повлиять на Меркурьева. Чуть ли не перевоспитать его… Судя по последней его выходке – вряд ли ей это удалось, если она втайне этого и хотела.
Яна не изображала из себя ангела, наоборот, она выбрала имидж расчетливой стервы, потому что он сейчас в моде. Мне никогда и в голову не приходило ее осуждать – человек в открытую декларирует, что любит роскошь и разнообразие впечатлений. Не лицемерит. В Меркурьева Яна, конечно же, не была влюблена. А что чувствует он… до сих пор? Возможно, он не излечился.
Дело не в неразделенной любви – просто самооценка Мити могла упасть ниже нуля. Тогда потребовались другие женщины – надо же было ее поднять… И на жизненной сцене Меркурьева появляется юное неиспорченное существо со сказочным именем - Майя.
Я позвонила Яне вечером и договорилась о встрече. Жила она в соседнем доме. На нашей улице находилось кафе, мы подошли к нему одновременно и улыбнулись друг другу. Яркая белокожая брюнетка с пикантной родинкой на щеке, высокая и худенькая, как манекенщица, она была очень эффектна в брючном костюме, сапожках и модной курточке. Обращал на себя внимание ее взгляд, который умудрялся быть дерзким и ласковым одновременно.
Сели за столик, заказали чай. Она – травяной, я – черный.
- Что-то случилось? – спросила она у меня. – А, знаешь, я вашу программу смотрела. Пятнадцатилетний парень пожаловался в органы опеки, что отец на него орет и даже шлепает иногда из-за плохих отметок. Его решили изъять из семьи. И сидит там эта ваша постоянная гостья… вторая жена Меркурьева… и вещает: бить деток нельзя, нам надо искоренять наш менталитет…
Я согласно кивнула. В студии присутствовали родители подростков. Аудитория разделилась на две группы: прекрасно обеспеченные и люди со средней зарплатой. Первые настаивали на «гуманности» в их понимании – не хочет учиться, не надо его заставлять. Вторые злились: вы можете заплатить за коммерческое отделение института или пристроить своих оболтусов по блату на хлебное местечко, а мы не можем, нам можно рассчитывать только на бюджетное место при поступлении, и мы должны заставить своих детей учиться. Ором, шлепками, угрозами – как угодно. Иначе они никуда не поступят и ничего не закончат. И в глубине души я прекрасно понимала, что правы вторые. Сытый голодного не разумеет. Я сама не из «блатной» семьи, рассчитывать приходилось только на свое усердие, да и то – поступила с трудом. Сейчас очень жесткое время.
- Теперь парень жалеет, что на родителей «настучал». Как и многие, которые сами своим поведением доводили их до белого каления… Вкусили плоды ювенальной юстиции. Теперь они находятся в таком месте, где взрослым просто по барабану, поступят они куда-нибудь или нет, это же не их дети. Никто не ругает их и не принуждает заниматься.  Не хотите? Не надо. Пойдете потом на самую грязную низкооплачиваемую работу. Подход – гуманнее некуда. Родители поорали бы пару лет, но своего добились бы, в какой-нибудь институт бы впихнули… или хотя бы в техникум – там тоже конкурс. А так – у детей искалечена будет вся жизнь.
Яна усмехнулась.
- Я – какая ни есть стервозина, а на «предков» «стучать» никогда не пошла бы – ну, вышел из себя кто-то из них, треснул… Они же не роботы! И виноваты-то чаще всего мы сами. Нет, «ювеналку», конечно, надо внедрять, но в отношении всяких садистов, извращенцев, маньяков… но не обычных работяг, у которых, бывает, просто сдают нервы. Нельзя за каждый срыв человека карать пожизненно. Это дурдом.
- Тебя возмутила позиция Майи?
- Раздражение вызвала… Она хитренькая. Почуяла, какая точка зрения сейчас «в тренде» и давай ее озвучивать. Поменяется общественная мода, изменится и ее трепотня.
- Тебе она не симпатична?
- Мне она кажется просто банальной подлизой.
- К кому?
- К сильным мира сего. Представляю, как она Меркурьева клеила – заискивающе улыбалась, поддакивала, подстраивалась, подлаживалась… А этот… здоровенный детина растаял от умиления.
Такие мысли и меня посещали. Но при этом я видела, что выражение лица у Майи бывает настолько странным, что я и описать его не могу. Все сложнее.
- Ты не подумай, что это – ревность… Митьку-то я не любила. Да и не скрывала особо. Он знал.
- Вот как!
- Да… - она вдруг спохватилась. – Ален, а зачем ты хотела встретиться?
- Понимаешь… У Майи проблемы – я не могу пока сказать, какие именно, похоже, они с мужем поссорились… И я думала: вдруг ты что-нибудь знаешь? Он ведь когда-то был сильно влюблен в тебя…
- И ты предположила, что он до сих пор…
- Я не знаю. Но, может, случались у вас… минуты откровенности. Майя могла увидеть вас вместе, приревновать.
- Нас вместе она не видела, это точно. А после развода мы… Иногда болтали – о том, о сем… Причем разговоры заводила именно я, он от меня шарахался, - Яна засмеялась.
- Шарахался?
- Ну… возможно, считал себя глубоко оскорбленным. Кровушки я из него попила… не скрою. Он пылал страстью, а мне нравилось испытывать свою власть… изводить его, доводить. Чувствовала себя роковой женщиной. А он злился, злился и злился… Накапливал злобу, пока копилка не переполнилась. И в один прекрасный момент его терпение лопнуло. Я поняла: так дальше нельзя, иначе он кинется на меня с кулаками… или задушит… И, пока его не было дома, собрала вещички и… Даже записки ему не оставила. Быстренько подала на развод. Сама оформила все документы.
          - Представляю, как он был уязвлен. Как страдал…
- Сейчас я даже раскаиваюсь… иногда… как вспомню, до чего мужика доводила… Он ведь чуть ли не на стенку лез, приходил в бешенство, рычал как дикий зверь…
- Из-за чего? Или это – не скромный вопрос?
- Я отказывала ему… в близости. И меня забавляло то, как он на все это реагировал. Тогда я над ним смеялась, теперь, когда прошло время… я понимаю, что он мог потом найти другую женщину и на ней за все это отыграться. За самолюбие, растерзанное в клочья, за то, что я выхолостила в нем мужское начало. Теперь понимаю, что зря я… Нельзя так с людьми! Даже если ты их и не любишь.
- Яна, прости за вопрос… А зачем ты согласилась выйти за него замуж?
- Месть. Человеку, который действительно для меня много значил. Но он предпочел не меня, а семью. А я была уверена в своих чарах…
- У тебя был роман с женатым?
- Да. И после развода с Митей… возобновился. Но я уже не хочу замуж, довольствуюсь тем, что есть.  Ролью любовницы. Но любимого человека. По мне – это лучше, чем мучиться с нелюбимым законным супругом.
- А дети?
- А он не против, чтоб я родила. И даже наследство оставит.
- Понятно. И последний вопрос: как ты думаешь, Меркурьев действительно мог на какой-то женщине выместить свое раздражение, унижение, ненависть…
- Тебя интересует, не на законной жене ли? Ну, этого мы знать не можем. Нам не залезть в их постель.
Да, Майе не позавидуешь. И рекламировать свой брак с ней Меркурьев мог назло отвергнувшей  его Яне, желая ее «умыть». А у той ничего, кроме смеха, эта предсвадебная и послесвадебная показуха не вызвала.
Но все это – наши домыслы. Меркурьев мог искренне увлечься Майей и счастливо жить с ней в первое время – тогда он, казалось, на крыльях летал… Это помнили все, кто с ним работал. Правда, продлилось это не так уж и долго. Но было.
 Если у него и возник соблазн обойтись с какой-нибудь женщиной жестоко, как обходилась с ним Яна, для этого можно было нанять проститутку… Я не думаю, что с дочерью Уткина Митя рискнул бы пойти на изощренный эксперимент.
Хотя… многое зависело от того, как сам Уткин к ней относился. А этого никто не знал. Он вообще – очень закрытый человек.
Но вообще все это было странным. Никто не мог мне рассказать, где выросла Майя, какое воспитание она получила. Все «слышали», что детские годы она провела в екатеринбургской области, а в Москве появилась только тогда, когда надо было в институт поступать. Дочь она – незаконная, от случайной связи. На эту тему отец ее распространяться отказывался. И сам Меркурьев – тоже. А ведь именно люди, которые ее вырастили, могли знать, что с ней случилось! Может, к ним она и поехала?
Мне подумалось, что было бы интересно расспросить ее преподавателей в МГУ. Они должны ее помнить – ведь их ученица прославилась, чуть ли не каждый день ее показывают по телевизору. Люди они проницательные и опытные. Практикующие психологи. Могли заметить в характере Майи те или иные черты, которые были скрыты от большинства поверхностных наблюдателей. Тогда ее фамилия была – Уткина. Выпуск 2008 года.
Профессор, который помнил ее лучше других, и в свое время даже присматривался к ученице, прокомментировал ее выступления и статьи.
- А как же… читал, слышал! Красивые, можно сказать, сладкоречивые рассуждения о добре и недопустимости слезы ребенка. Понимаете… все это правильно…  В теории. Другое дело – работает ли эта теория на практике. Но это – разговор долгий. Я хочу сказать, что Меркурьева говорит и пишет так, как надо сейчас, в наше время. В соответствии с мировыми тенденциями.
- Вы хотите сказать, что это – своеобразная коньюктура?
- Конечно.    
- Для меня важно, сам психолог верит в то, что он декларирует, или нет? Вот в Меркурьевой я никогда не чувствовал искренности. Более того – подозревал в ней полное равнодушие к исследуемым проблемам. Но она очень хитра в том плане, что умеет почувствовать, как вписаться в тот или иной исторический период, чтобы полностью ему соответствовать. Жили бы мы во времена комсомола, она бы с такой же точно интонацией примерной ученицы агитировала за марксизм-ленинизм. А при Гитлере – за национал-социализм. Сейчас в моде либерализм… Потом, может, и это изменится… И поменяется риторика вашей Майи.
- Вы хотите сказать, у нее нет своего мнения?
- Ей в глубине души наплевать.  Как многим прирожденным карьеристам.
Одна из ее бывших сокурсниц, оставшаяся работать на кафедре, сказала: «Знаете, в психологи идут разные люди. Кто-то хочет помогать человечеству. Кто-то пытается решить собственные проблемы. А кто-то хочет научиться обманывать… стать профессиональным хамелеоном, который меняется в зависимости от выгоды, обстановки… Мне Майя таким и казалась. Она только однажды высказалась откровенно – когда речь зашла о том, делиться  ли своим мнением с другими людьми. Плечами пожала, усмехнулась и говорит: а зачем, мол? Будут одни конфликты. Люди любят, когда им говорят то, что они хотят услышать».
- Как вам показалось, что за этой позой скрывалось? – заинтересовалась я.
- Презрение к человечеству. Как будто люди настолько убоги… что правды они не достойны. И не стоит, мол, бисер перед свиньями метать – что-то им объяснять и доказывать, открывать душу… Хотят сладкой лжи? Вот и пусть получают!
Попахивает цинизмом Уткина… Неужели она его унаследовала? Все больше я понимала: ответы на все мои вопросы – в том периоде жизни Майи, когда никто из нас ее не знал. До приезда в Москву.
Может ли отношение педагогов и сокурсников быть продиктовано завистью? Майя преуспела больше всех – она единственная прочно поселилась в медийном пространстве. Хотя этим она обязана понятно, кому…  Но тем более! Это родство должно раздражать людей еще больше.
Меня удивило скорее спокойствие, с которым профессор и бывшая сокурсница судили о ней. Так, как будто им и в голову не приходило, что есть люди, внимающие каждому слову Майи, и верящие ей. А между тем таких было не мало!
Она вела блог в интернете. И женщины умилялись, видя эту фотографию «вечной девочки с мудрыми глазами», как назвала ее одна из восторженных  почитательниц. С ней советовались по всем вопросам, связанным с воспитанием детей, и она с готовностью отвечала.
Помню, Олег Скороходов ухмыльнулся и сказал мне: «Ален, да она сама могла всех этих «поклонниц» выдумать и писать якобы от их лица. Кто проверит? Консультироваться с женщиной, у которой нет своих детей? Что-то мне это сомнительно…» Конечно, можно было создать виртуальных роботов. Многие так и делали. Интернет – своеобразная территория. Есть все возможности для создания виртуального театра, в котором разные маски объясняются тебе в любви. А для посторонних людей это выглядит как «востребованность в интернете». Это – одна из причин, почему к интернету вообще, славе в Сети относятся скептически.   
  Но меня действительно удивляло упорное молчание всех членов семьи Меркурьевых-Уткиных о прошлом Майи. В Москве она появилась, закончив школу. Ей еще и восемнадцати не исполнилось.
Что тут скрывать? Обычно не хотят афишировать судимость, если она была у несовершеннолетних. И какое-то время они отбывали в колонии. Но судимость у Майи?! Это казалось невероятным. Я саму себя скорее могла представить в таком заведении.
  Все понимали, какой имидж Майя Меркурьева хотела себе создать. Но кто знал, какой была эта женщина на самом деле? Много ли общего имела реальная Майя с придуманной? Или я преувеличиваю…
   Меркурьев писал о политике. В этом плане он был предсказуем и четок. Агитация за прозападных либералов, антипрезидентская и антиправительственная риторика. Вопли о свободе слова, которую здесь не дают… Майя выступала за ювенальную юстицию, усыновление западными семьями русских детей, западную систему образования.
Я, скажем так, тоже за либерализм, но не западного толка. Пока у нас не было партии либералов-патриотов. Но для большинства из этих людей понятие «служение родине» - это уже насилие над личностью. Свобода в их толковании – это свобода в том числе и от понятия патриотизма вообще. На словах. А на деле их финансируют те силы Запада, которые заинтересованы в полном развале нашей страны и превращении ее в колонию – чтобы расхищать природные ресурсы и покупать мозги и дешевую рабочую силу.
Деятели культуры и сами не до конца осознают, что именно они не могут быть оторваны от национальных корней (не в плане происхождения, а воспитания в русской среде). Всем остальным, кроме искусства, можно заниматься в любой точке земного шара. Именно искусство и дает национальную самоидентификацию. И такие люди должны быть патриотами в первую очередь. Из чисто эгоистических соображений.
В своих произведениях они могут переносить место действия за границу, делать героев иностранцами – ради бога, Шекспир тоже писал об итальянцах, маврах, датчанах. Но язык-то  русский! А развал в области культуры и искусства – это и постепенный развал родного языка. Запрет за запретом – то в одной дружественной стране, то в другой. Его ненужность, отмирание. Творцы больше всех должны быть заинтересованы в своем народе, своей языковой среде. И противиться глобализации, которая просто проглотит их всех со временем и не подавится.
А, впрочем, может быть, и заслужили… Они – не шекспиры. Другое дело – истории искусств и деятели меньшего масштаба тоже нужны, она состоит не только из великанов, у них же есть фон.
Но, с другой стороны, партии патриотические исповедуют подчеркнутый консерватизм: патриархальный уклад, религия, осуждение секс-меньшинств, запреты. А мне в вопросах частной жизни импонирует либерализм. Так что пока «партии моей мечты» не существует.
Патриоты считают любой либерализм разрушительным для нации. Но мне кажется, в двадцать первом веке это уже немного смешно… К тому же, на мой взгляд, личные отношения в тюремных рамках сплошных запретов становятся тягостными, так можно убить любую любовь. Я в этом плане – не морализатор. И за свободные отношения.
Этим и отличается тоталитарная модель общества от авторитарного. Авторитарное требует только политической лояльности, такое государство не лезет в личную жизнь, в частное пространство. Тоталитарное хочет контролировать все.
На этом отчасти и «погорел» Советский Союз – если бы руководители требовали верности коммунистической партии, но при этом не лезли в личную жизнь граждан вплоть до указаний, можно ли слушать невинную песенку про ландыши… к этой власти относились бы гораздо терпимее.
Если бы я вела политическую передачу, как и мечтала, Меркурьев был бы моим оппонентом. И Майя – тоже. Их воспевание Запада, нежелание видеть в той системе хоть какие-то недостатки и оплевывание абсолютно всего, что есть у нас, сейчас уже умиляет только представителей их политической среды.  Считающей себя интеллектуальной элитой и желающей стать духовным поводырем «заблудившегося» народа. И злящейся, что избиратели им не верят. И давно перестали за эти политические объединения голосовать.
Если Меркурьев думал о политической карьере, Майя подходила ему идеально. Но с его-то невыдержанным характером и привычкой во всем себе потакать…  А из Майи депутат получился бы. Послушный. Обучаемый. И предсказуемый.
Я решила попробовать вытянуть из самого Олега кое-какие сведения. Понимаю, что Уткин велел ему держать язык за зубами. Но Майя исчезла… И пока мои расспросы ни к чему не привели. Все, что рассказывали, было по-своему интересно, но имело ли это какое-то отношение к тому, что случилось с ней сейчас?
Я поехала к нему. Олег был дома один. Я облегченно вздохнула – значит, не прервала очередное свидание. Он пригласил меня войти. Я закрыла за собой дверь.
- Олег, пожалуйста… Скажи мне, кто мать Майи Меркурьевой.
Он молчал.
- Это важно! Ты хочешь, чтобы Майю нашли?
- Ну, ладно… Я назову тебе только имя и фамилию. Арина Воробьева.
- Какое редкое сочетание!
- Не издевайся… Уткин не хочет, чтобы эта история получила огласку.
- Где она живет?
- В Москве. Если вообще жива… Я слышал, спилась она, ничего уже не соображает…
-  Кто вырастил Майю? Почему она жила в екатеринбургской области?
- Не знаю, честное слово. Понятия не имею.
Я видела – в этом Олег не лукавит. Может, бабушки, дальние родственники Уткина или этой Арины… но если и так, почему нельзя рассказать? Это же не преступление? Странно все это… со стороны Уткина. Просто заговор молчания – круговая порука посвященных лиц.
Я поняла, почему ее отец не обратился в полицию. Ему есть что скрывать, и это, возможно, важнее жизни внебрачной дочери, которая могла быть для него только обузой и не вызывать никаких чувств. «Не вздохнул ли он с облегчением, когда Майя исчезла? Может, мечтал отделаться от нее? Не замешан ли в этом он сам?» - от новых вопросов мне было жутко не по себе. Ситуация пока не прояснялась.
Год назад мы снимали передачу об усыновлении американцами наших детей. Приехала двадцатилетняя сияющая улыбкой девица, которая восклицала: «Раша! Кремль! Водка! Медведь! Бабалайка! Путин!» Это все, что она знала о нас. Главное, американцы ничуть не комплексуют по поводу своего невежества, они считают нормальным интересоваться только собой. В принципе, если считать, многие знания – многие печали, то, может, они и правы. Такие люди по идее должны быть ослепительно счастливы в блаженном идиотизме. Но опять же… не факт. У этой девушки была младшая сестра восемнадцати лет – существо угрюмое, принимающее антидепрессанты. Уровень знаний о нас и о мире у нее был примерно такой же. Так что эйфория или депрессия – это не уровень образования, а обмен веществ – избыток или недостаток эндорфинов, «гормонов счастья».
Этих девушек когда-то удочерили американцы. И они приехали на «Очную ставку» встретиться с биологической матерью. Сюжет о том, как они живут за границей, был снят настолько благостно, что у меня это вызвало подозрения… Нет рая на земле. И нет идеальных людей. И так называемых «идеальных семей». Но есть те, кто так себя позиционируют.
Помню, как мы поспорили с Майей и Олегом.
- А, может, у них действительно в семье все замечательно?
- И выросли две идиотки? – хмыкнул Олег.
- Просто они наивные…  Считают весь мир как бы своей семьей, уверены, что им везде будут рады. Обрати внимание – у старшей дочери нет и тени сомнения в том, что родная мать будет ей рада. Разве плохо жить с иллюзиями? – она как будто разговаривала сама с собой вслух, а вовсе не интересовалась моим мнением. Я поняла: этот спор идет внутри нее и невольно прорвался наружу.
- Плохо вводить в заблуждение наших граждан, показывать им иностранцев ангелами, а своих людей – монстрами. Все время снимать идиллические сюжеты о неземном счастье там и ужасных реалиях здесь. Это называется «пропаганда». Всем этим, уверенным в своем превосходстве над нами жителям богатых стран, не повредила бы доля критики. Так уж ли хорошо они воспитывают детей, если те вообще ничего не знают о мире вне границ своего государства? Думают, что в Аргентине по улицам ходят индейцы с перьями. И удивляются, глядя на обычно одетых цивильных людей. Могли бы из любопытства хотя бы один аргентинский сериал посмотреть… пусть там полусказочный сюжет, но, по крайней мере, можно понять, как выглядят граждане.
- Ну, дураков и у нас хватает… которые умудряются жить здесь и знать немногим меньше, - возразил Олег.
- Но у нас семьи, вырастившие дураков, не прославляют.
         - Мне рассказали, как снимался этот сюжет, - Олег подмигнул мне, слегка покосившись на Майю. – Приемным родителям этих девушек написали текст, который они должны были выучить наизусть и произнести на камеру. Подобрали лирическую спокойную музыку, чтобы все выглядело как в красивом кино. Это – реклама. С определенным посылом: смотрите, какими прекрасными и благородными людьми станут дети из варварской России, если их будут воспитывать американские граждане.
Майя нахмурилась. Я села на стул рядом с ней.
- Знаешь, в детстве меня это тоже умиляло…  Я чуть ли не сама мечтала вот так уехать и жить в этом раю, который мне так демонстрировали. Верила каждому слову, «покупалась» на все. И родители мои, люди наивные, просто рыдали.
Она опустила голову.
- А мне хотелось бы верить, что где-то – так есть.               
         - Майя, может, и есть. Но за счет слез детей в других странах, где эти «гуманные» западники расшатывают государственный строй, устраивают войны и революции, стреляют в мирных граждан. Получается, эти раскормленные до неприличия самодовольные детки, которые о себе невероятно высокого мнения,  «жируют» за счет тех несчастных. И у меня исчезли всякие иллюзии на их счет после стольких войн, которые я наблюдала за все последние годы.
- Кстати, наши биологические родители с удовольствием приезжают, если их отпрысков усыновили богатые иностранцы, - заметил Олег. – Вдруг, окажут материальную помощь?
- Это вполне понятно, логика людей в нищих регионах, где плохо с работой, зарплатой, жилищными условиями… И я даже не могу их за это судить…  Создай этим людям условия у нас, может, тоже бы превратились в благостных говорунов.
- Эти девушки хоть детективы бы почитали… не были бы такими доверчивыми, остерегались родственников, которые с удовольствием «найдутся» из соображений выгоды.   
- Да… Чейза, к примеру. Если слышали о таком.
Мы с Олегом рассмеялись. Майя вздохнула.               
         - Но для инвалидов там действительно все приспособлено, - сказала она. – Больным лучше там расти, здесь они умирают.
- Я с этим не спорю. Запрет на усыновление больных – это действительно перебор. Может быть, эту меру смягчат.               
            - Будем надеяться… - Майя встала, взяла сумочку. Она внимательно посмотрела на меня, потом – на Олега.
           - Вы считаете, семья не имеет права на здоровый эгоизм? И дети должны знать обо всем самом страшном, что происходит в мире?
 - В два года – конечно, не стоит им это рассказывать. Но в двенадцать… по-моему, можно.            
          - Спорная тема.
Мои родители рассказывали мне, что в восьмидесятые-девяностые общество было до крайности политизировано. В автобусах, электричках, аэропортах, музеях только о политике и говорили. Бежали к телевизорам и радио – послушать, как выступил тот или иной депутат. Сами они были доверчивыми инженерами, которые все воспринимали за чистую монету. И «заразили» этой политизированностью и меня. Но журналистская среда быстро вылечила меня от всяких иллюзий. Люди выполняют социальный заказ – или нашей страны или западной. Им щедро платят за это. И при всех недостатках нашей системы я поняла, что тотальное очернение и глумление – это не желание что-то исправить, изменить к лучшему, а стремление к развалу страны. К тому, чтобы на месте былой державы осталась территория с полезными ископаемыми – и тогда Запад делал бы с этим огромным куском земли что угодно.               
И Меркурьев с Майей свое дело знали. Каждый случай плохого обращения с детьми или криминальную историю, связанную с подростками, они преподносили читателям не как частный случай, а как закономерность. В такой «ужасной стране» иначе и быть не может! Интересно, а они почитывают уголовную хронику других стран? И там нет преступности, родителей-алкоголиков и наркоманов? Детоубийства, подростков-убийц? Почему каждую историю надо подавать под определенным политическим соусом – вот как у нас все чудовищно?
Слава богу, читатели у нас сейчас не наивные и не «покупаются» на этот пафос. И Меркурьева бесит именно это. Либералы-западники утратили влияние на электорат.
- Народ безмолвствует! – разорялся он в интервью. – Ему вообще наплевать, кто во власти. Только мы, элита, пытаемся что-нибудь изменить, а у народа менталитет холуя, который облизывает любого чиновника. И ему наплевать, что права человека в нашей стране нарушаются на каждом шагу…
- Скажите, а не вы ли, элита, виноваты в том, что народ перестал вам внимать? – подколол его как-то ехидный интервьюер. – Если говорить о правах человека… вас ведь, главным образом, интересуют права богатого человека? Как тронут олигарха или высокопоставленного чиновника – тут слетается ваша «элита», и начинаются митинги. Это уже назвали «ВИП-гуманизмом». Но я не помню, когда вы отстаивали права обычных людей, которые не в состоянии вам заплатить за эту пафосную риторику? Или правозащитная деятельность – просто выгодный бизнес? Вроде адвокатуры. Когда за деньги готовы защищать кого угодно. И изображать своего «клиента» мучеником.
- Не правда! Мы пишем о правах простых людей! – взвился Меркурьев.
- Когда вы лично в последний раз это делали?
- Я… - он запнулся.
            Это показывали по телевизору, поймав Меркурьева на улице, когда он закончил выступление на очередном митинге в поддержку своих влиятельных «друзей». Многие потом иронизировали – надо же, впервые так любящий поболтать журналист не смог ответить на самый простой вопрос. Интервьюер понял, что это – эффектная концовка, и тут же с микрофоном отлетел в сторону. Меркурьев пытался потом объясниться через очередную газетную статью, но вышло неубедительно – он, как всегда, «утонул» в словах, но, что примечательно, так и не вспомнил ни одного своего материала о защите людей не богатых – по нынешним меркам.               
Майя так себя вести не могла. Ведь специалист «по детям» должен исследовать не только глубины психики жителей Рублевки и посещать элитные детсады и школы. Применительно к детям не употребляют слов «неудачник», «лузер», «нищеброд» и т.п. Она описывала деятельность разных преподавателей, делая сравнительные характеристики. Чаще всего ее выводы были в пользу частных учебных заведений. Там на детей не ругаются, их не обижают плохими оценками. Там атмосфера – гуманнее. У детей не формируются комплексы, наоборот, они растут с завышенной самооценкой, что до определенного возраста хорошо.
Я категорически против того, чтобы детей оскорбляли и подавляли. Расхождения у нас с Майей были в том, как вести себя не с тихими послушными ангелочками (которых абсолютное меньшинство), а с отъявленными хулиганами, срывающими уроки и бросающими вызов родителям и учителям. Есть частные школы, которые просто решают этот вопрос: они таких детей не берут. Даже если у них высокий коэффициент интеллекта. Говорят: «Нам это не надо. У нас должна быть спокойная тихая чинная атмосфера». И преспокойненько существуют, отправив «нежелательный контингент» в государственную школу – пусть там с ними мучаются.
А, по моему мнению, наглого зарвавшегося ребенка надо ставить на место. Он достаточно толстокожий, чтобы не упасть в обморок, если преподаватель или родитель повысит голос, употребит резкое выражение… В конце концов, обычная школа – это не колония малолетних правонарушителей, потенциальных или реальных преступников. И обычных учителей не готовили к тому, что каждый из них должен играть роль Макаренко.
Самое печальное, что эти дети – вовсе не дураки, они бывают очень способными, даже талантливыми. В большей мере, чем тихони. Это я понимаю. Но сами не придают этому значения. В них настолько силен дух бунтарства… или точнее – разрушения, что им доставляет удовольствие только крушить все на своем пути. А созидание представляется им неимоверно скучным процессом.
Люди, глубоко верующие, считают, что в один прекрасный момент такие души могут прийти к просветлению и осознанию своего места в мире. Это – редкие случаи, но они и, правда, бывают. В то время как многие из них потом просто спиваются, и их ждет ранний бессмысленный конец пути где-нибудь в подворотне.
Понятно, что Майя, которая к тому же себя позиционировала как примерную прихожанку и в блоге выкладывала свои фотографии рядом с храмом в белом платье, косыночке и крестике на шее, агитировала за гуманные методы воздействия на этих детей. Описывала разные случаи «обращения», призывала служителей церкви помочь.
- А ты сама пыталась перевоспитать хоть одного из таких? – спросила я ее прямо.
- Нет… я… наблюдала, как это происходит.
- И как бы ты действовала?
- Все время хвалила ребенка – за каждую малость. Старалась вообще не критиковать, а только говорить ему комплименты.
- Майя, это действует до определенного возраста… Да и то – не на всех.
- А я верю, что этот путь – истинный.
Как раз наши учителя пытались вести себя так. Видимо, дали им такую инструкцию. Нахваливали тех, кто мешал им нормально проводить уроки. Но это не действовало. Может быть, потому что шло не от сердца – дети понимали, что учитель хитрит. Но некоторые вполне искренне огорчались, что такие способности – и в пустоту… человек их растратит на бессмысленное времяпрепровождение вроде выпивки. Проживет свою жизнь непонятно, зачем.
- Ну, и что, что мне это дано? Получается… А сидеть и учить – неохота. Тоска зеленая.
- Но ты можешь достичь очень многого…
- Ради чего? Этой скучной размеренной жизни?
- А какая жизнь, в твоем понимании, не скучная? – сокрушалась учительница, отчаявшись повлиять на подростка.
- Не как у родителей. А свободная. Хочу – целый день сплю, хочу – гуляю всю ночь, хочу – пью хоть дни напролет… Вот это – житуха! А у них что? С утра вскакивать, на работу и там просиживать восемь часов, потом в магазин, быстрее домой… Никакой радости! Ужас.
С этим очень трудно что-нибудь сделать. Бывает, серьезные жизненные испытания меняют отношение человека к миру. Но не всегда… есть непрошибаемые прожигатели жизни, которым радость – только в гулянках и пьянках. И не хотят они никакие свои способности развивать.
Я, конечно, - не педагог. Но и не могу поручиться, что Майя, несмотря на свое образование, обладает педагогическими способностями. Закончить институт можно формально. И без великого призвания к этой деятельности. Потому что сейчас это модно - психология.
Психиатры психологию не считают наукой, относятся к ней снисходительно. И не скрывают этого. Тем более в наше время, когда психологом себя провозглашает едва ли не каждый второй, закончив какие-то курсы. Или почитав парочку книг на тему «Как изменить свою жизнь» или что-то в этом роде. Сама я доверяла психологам, которые были психиатрами по образованию. И к иному бы не обратилась.
Я понимаю, что требовать от каждого учителя, чтобы он был врожденным гением педагогики, нельзя. В любой сфере гениев – единицы. Если рассуждать, исходя из реальных, а не идеальных обстоятельств, мы столько выдающихся сотрудников не наберем. И придется закрывать абсолютное большинство учебных заведений – персонала не будет вообще. Приходится принять, что мир не идеален, и в большинстве своем учителя – не великие таланты.
Майя не всегда вела себя как паинька. Иногда у нее бывали совершенно непредсказуемые реакции.
Мы в «Очной ставке» разбирали случай, когда подрались девятилетние мальчик с девочкой. Было это во дворе. Мамы увидели своих детей из окна, спустились вниз, разняли их и увели домой. Потом мама девочки, заметив царапину, решила пожаловаться директору школы.
Я, конечно, видела, что девочка – тот еще «ангелочек». И, может быть, спровоцировала драку. Но, тем не менее, считала, что внушение мальчику сделать надо. Не такой уж он маленький, чтобы не понимать, что с женщинами не дерутся.
Майя смотрела на девочку с такой неприязнью, что я онемела. Никогда раньше она не выказывала так явно свое негативное отношение к нашим героям – тем более, детям. И на это раз она высказала то, что действительно думала.
- Вот так мы воспитываем детей. Она растет и думает, что можно манипулировать окружающими, внушая им «я девочка, мне все можно». Стоит начать ее ругать за что-нибудь? Тут же готовый ответ: я – девочка, на меня ругаться нельзя. Наказывать – тоже нельзя. Она же девочка! О каком же равенстве мы тогда говорим? – Майя смотрела на эту девчонку в упор, и та съежилась. – Не думай, что так будет вечно. И ты будешь прикрываться своей половой принадлежностью. Не воображай, что девочкам можно все, а отвечать за все будут мальчики.
Когда наши гости разошлись, я подошла к Майе. Может, и была в ее словах доля справедливости, меня поразило не это. А ее тон. Обычно так ведут себя мамы мальчиков. Видя в девочках потенциальных невесток и относясь к ним придирчиво. Но у Майи не было сына.
- Сегодня я тебя не узнала, - призналась я, садясь рядом.
- Я сама себя не узнала… Нет, так нельзя, надо лучше владеть собой, - ее лицо снова стало непроницаемым. Я почувствовала, что она скрывает гнев – но на кого? Ведь на этой девчонке она просто сорвалась, это было очевидно.
- У вас в школе или детском саду были такие девочки? Она тебе кого-то напомнила? – предположила я.
- Да… немного. Наверное, все дело в этом. В каждом классе бывают противные девчонки, которых не удается полюбить… даже делая скидку на возраст и внушая себе: плохих детей не бывает.
Она попрощалась и быстро ушла. Я смотрела ей вслед. Ко мне подошел Олег. Он был озадачен.
- Странная она все-таки, да?
- Не знаю…
- Одно дело – когда кричу я… Зрители наши привыкли, даже внимание перестали на мне заострять. Но она… этот ангел милосердия…
- Майя пытается быть таковым.
Когда человек так редко говорит то, что на самом деле думает, все время прячется за нравящейся обществу маской, можно заподозрить все что угодно. Нет, я не думала, что ее профессиональная деятельность имеет какое-то отношение к этому внезапному исчезновению. Хотя… кто знает?
 Мне тогда показалось: то, что она не хочет демонстрировать миру, возможно, куда интереснее, чем идеально правильная личина, которую она предпочла нацепить, чтобы оставаться в глазах общества абсолютно непогрешимой и неподсудной.
Версии, которые полиция применила бы к другим женщинам, вряд ли годились для Майи. Например, другой мужчина в ее жизни. Любовник у примерной Майи? Это не укладывалось у меня в голове.
Впрочем, что я вообще знала о любви? Я никогда ее в реальности не наблюдала. Только в кино и книгах. Отношения между моими родителями были дружескими. Не было у них чувств Ромео и Джульетты. И не только друг к другу – просто не было никогда. Какие-то мимолетные симпатии, кратковременные увлечения… но не чувство, которое становится важнее жизни и смерти. Об этом они понятия не имели. Как и многие, многие люди. Может быть, и большинство.
Они об этом читают, чтобы пощекотать нервы, но сами в своей собственной жизни на самом-то деле ничего подобного и не хотят, ценя покой, стабильность, привычки… А если и думают, что хотят, - им так только кажется.
Сама я нормально общалась с мужчинами, вступала в интимные отношения только ради эксперимента – чтобы знать об этой стороне жизни, иметь о ней не только теоретическое представление. Но не влюблялась. Не увлекалась. Не испытывала желания жить вместе, строить совместные планы. Была ли это холодность? Или время еще не пришло? Бывает же так называемое «позднее созревание» женщины, когда она влюбляется не в пятнадцать, а в тридцать. Может быть, это – мой случай. Или к моим двадцати семи уже пора?..
Помню, мы с Майей разговорились на эту тему.
- Если родители не были счастливы… или жили мирно, но не были влюблены друг в друга… ребенок потом скептически относится к институту брака, любви… Не верит в такие вещи. Для него они не реальны. Он их воспринимает как сказку, - я не сказала, что речь идет о моей семье, сделала вид, что рассуждаю абстрактно.
- А ребенок, выросший в неполной семье, как раз склонен идеализировать брак. Ему кажется, что если мама и папа живут в одной квартире, то это – сплошная идиллия и неземное счастье, - откликнулась Майя. – И статистика относительно разводов мало его убеждает. Пока не вырастет и не разведется он сам.
- А как ты относишься к разводам? Сейчас даже церковь разрешает венчаться второй раз… - я упомянула о церкви, зная о религиозности Майи, которую она всегда подчеркивала.
- Я верю в то, что человек может силой любви исцелить другого, сделать его лучше, преобразить… - я пригляделась к ней и поняла, что она сейчас абсолютно искренна, даже голос ее слегка дрогнул.
Она имела в виду Меркурьева? Мечтала его изменить? Видела в нем раненую душу, нуждающуюся в понимании и утешении? Это – типично по-женски.
Мне захотелось найти интервью Майи, где она рассказывала о своем браке. Понятия не имею, давала ли она их вообще. Но, может, есть хотя бы одно? Правда это или имиджевый ход – все равно, можно было составить впечатление хотя бы о том, каким Майя хотела сделать свой брак, как она видела будущее.
«- Мужчины не любят казаться уязвимыми, слабыми… но я знаю, что Мите выпали на долю такие страдания. Люди его предавали, разбивали ему сердце.
- Вы имеете в виду женщин?
- Не только. Друзей. Его окружение. Ему трудно довериться кому бы то ни было. И эта вызывающая манера поведения – маска, которая скрывает его ранимость.
- Но рос он довольно-таки избалованным единственным ребенком в обеспеченной семье.
- Да, его опекали дома, может быть, с его точки зрения чересчур. Он считал, это мешает ему почувствовать себя сильным… Митя терпеть не мог, когда его дразнили маменькиным сынком или бабушкиным внуком.
- Это понятно. Правда, что Дмитрий Меркурьев был вашим кумиром в журналистике?
- Да. Мне было интересно все, что интересно ему. Хотелось, чтобы у нас было как можно больше точек соприкосновения. Детская тема, подростковая, юношеская – я с удовольствием читала его материалы и литературные произведения об этом. Сама мечтала найти свой стиль, написать что-то такое, что вызвало бы уважение у него.
- А как он относится к вашим статьям?
- Иногда смеется, иногда хвалит… Но в целом доволен. Говорит, что у меня женское видение мира – интерес к деталям, которые мужчина не заметит, сочтя их незначительными. Сам он мыслит крупно, широко, масштабно. А мое – это детализация его точки зрения.
- Его точки зрения? А как насчет вашей собственной?
- Я имею в виду совместную работу, когда нужно изложить определенное мнение, которое разделяем мы оба. А споры у нас, конечно, бывают, но по незначительным поводам.
- Просто-таки идеальный профессиональный альянс!
- Митя тоже так думает».
Это интервью Майя дала через месяц после свадьбы. Тогда, возможно, у них действительно все было хорошо. То, что позже возникла какая-то трещина, - это всего лишь мои домыслы, основанные на том, что несколько месяцев спустя восторженные интервью прекратились. И если они и рассказывали о своем браке и совместной работе, то достаточно сдержанно. Но, может быть, это естественно, - эйфория долго не длится. И переходит в спокойную фазу отношений.
То, что Меркурьев мог «клеиться» к другим женщинам, вовсе не обозначало, что он разлюбил свою Майю. Просто хотелось разнообразия. Для мужчин довольно типично.
Детей у них не было. Вопросы на эту тему они отклоняли, отказывались от комментариев. Хотя дети – можно сказать, одна из их основных профессиональных тем исследования. Не в этом ли дело?..
Может быть, после свадьбы выяснилось, что у Майи проблемы с зачатием или вынашиванием? Врачи поставили ей диагноз «бесплодие»? Или проблема в Меркурьеве? Лучше, конечно, такие вещи знать до того, как подаешь заявление в ЗАГС. Они могли обнаружить это потом. И выяснить, что их случай – безнадежен. Тогда охлаждение Меркурьева, его изменение отношения к своему второму браку становится более понятным.
Но опять же – было ли охлаждение? Мы этого знать не можем. Просто он перестал вслух, при всех, восторженно тараторить, глядя на свою новую избранницу. А для такого невыдержанного человека это – показатель внутренних изменений.
 Представляю, каково было Майе узнать, что она, решившая посвятить себя детям, сама не может стать матерью. Может быть, у меня – туго с воображением. Но это – единственная причина кризиса их отношений, которую я могу предположить. За семь лет – никаких слухов даже о возможной беременности, выкидыше… На эту тему – глухое  молчание. Хотя сейчас медицина творит чудеса.
Почему они не подумали об усыновлении? Или тянули с этим, надеясь, что все решится естественным путем? Не идти же мне к личному гинекологу Майи с вопросами интимного характера. Кто знал все? Меркурьев. Я понимала, что без личной встречи нам не обойтись. Мы должны были выяснить все. Но до этого мне хотелось хоть как-то морально подготовиться. Этот человек вызывал у меня антипатию и неуверенность. От него можно было ожидать всего – флирта, грубой выходки, истерики… Он слишком несдержанный, может сорваться на визг. Тем более - сейчас, когда его жена таинственным образом исчезла.
Может, мне взять с собой Олега? Уткин дружил с его родителями, симпатизировал самому Олегу, был с ним откровенен. Если я приду к Меркурьеву с Олегом, я  могу взять официальный тон в разговоре, и он будет вынужден делать вид, что его прошлой выходки не было.
Но захочет ли Меркурьев быть откровенным с другим мужиком, даже зная о его доверительных отношениях с Уткиным? В принципе – вопрос такой же закономерный, как и обратный: приятно ли ему будет, если тщательные подробности их взаимоотношений с Майей станут известны женщине? Даже если на нее можно положиться. И она вызывает доверие.
Видимо, так рассудил сам Уткин. Он – человек, предпочитающий оставаться в тени. И крайне редко «всплывающий» на поверхность общественной жизни и дающий только скупые комментарии о происходящих в стране событиях  (интервью у него не допросишься – мои коллеги об этом знают).
Но таким он был не всегда. Друзья юности помнят куда более открытым, чуть ли не душой компании, завзятым остряком и заводилой. И после женитьбы на дочке крупного партийного руководителя он мало изменился. Карьера его сложилась. Он становился все богаче и влиятельнее. Но впечатление, которое Уткин с возрастом стал производить на людей, было странным. Его как подменили… Исчезло всякое ощущение радости жизни, огонька, желания накуролесить… Он и бабником быть перестал – а до женитьбы и в первые годы брака, как утверждают сплетники, погуливал, да еще как!  Майя родилась уже после его женитьбы.
В интернете я в поисковике набрала имя и фамилию, которые узнала от Олега: Арина Воробьева, мать Майи. Само по себе это сочетание не давало никакой информации. Но тогда я набрала имя и фамилию Сергея Уткина, а потом уже – этой Арины. Всплыла фотография юной красавицы с распущенными до плеч каштановыми волосами и испуганным взглядом голубых глаз, который выдавал беспомощность и желание опереться на сильную руку – видимо, это и подкупало мужчин. И краткая информация об Арине.
«Арина Александровна Воробьева, 1965 года рождения, работала манекенщицей, снималась в кино в эпизодических ролях, иногда играла саму себя. В 1985 году родила ребенка от известного журналиста Сергея Уткина, который тогда был женат. Что произошло в роддоме, неизвестно. Арина отказывалась говорить на эту тему. С Уткиным они вскоре расстались. Арина еще три раза пыталась устроить свою личную жизнь – один раз это было официально, но брак продлился всего два года. Она потеряла работу, когда из-за пристрастия к спиртному ее фигура утратила былые очертания. Дальнейшая ее судьба неизвестна».
Так… если Арина решилась сохранить беременность, значит, она на что-то рассчитывала? Уткин ей обещал жениться после рождения ребенка? Иначе он настоял бы на аборте. И эта податливая, судя по фото, внушаемая и бесхарактерная женщина согласилась бы.
Но развод в восьмидесятые годы попахивал скандалом, это могло отразиться на карьере Уткина. Вот почему Арина рожала не в Москве, а поехала в екатеринбургскую область, у нее там могли быть родственники или знакомые.
Очень странная история. У Майи нет никаких видимых заболеваний – ДЦП, синдром Дауна, врожденные дефекты рук или ног… Обычно по этим причинам отказывались от детей. К сожалению, это происходило достаточно часто. Патология внутренних органов? Возможно, но если и предположить что-то такое, то ее случай оказался излечим. Вряд ли врачи в этой ситуации советовали оставить всякую надежду. Тем более что родители ее – люди с возможностями, связями.
Почему Арина не растила Майю? А, может, пьет она как раз из-за угрызений совести? Или от осознания, что потеряла выгодного жениха? В девяностые он мог запросто развестись с женой и соединиться с любимой женщиной. И открыто признать ребенка. До развала Советского Союза оставалось всего шесть лет.
Конечно, можно предположить, что она любила Уткина и не смогла его забыть. Или – все вместе?..
Детектив-то из меня – аховый, профессионалы давно раскрутили бы эту историю и докопались до истины. Ясно одно – Уткин внутренне надломился после случившегося, он тщательно хранит эту тайну и не хочет, чтобы она вышла наружу.
А были ли у Майи искренние подруги, друзья? Мне она о них никогда не рассказывала. Но с кем-то же она откровенничала? Или – ни с кем никогда? Наученная горьким опытом – не раскрывать душу, плюнут обязательно.
Уткин подозревает, что Майя открылась мне? Хотя бы отчасти… Что я в курсе ее дел. Стала ли Майя скрытным человеком в силу обстоятельств или была таким от природы? Из всех детей Уткина она больше всех была похожа на него – двое других, бездельники и лентяи, вообще ничем себя не утруждали. Были начисто лишены честолюбия, желания хоть чего-то добиться.  Даже при том, что учителя заискивали перед детьми медиамагната и завышали им оценки, они все равно бросили институт. И болтались со своими друзьями – представителями «золотой молодежи» - по модным курортам. Не знаю, как к этому относился Уткин, он публично на эту тему не высказывался. Но вряд ли был доволен. Кому понравится, если перспектива твоих детей – спиться, подсесть на наркотики и закончить в канаве? Или в элитной клинике. Разница невелика.
Нам с Олегом еще предстояло сделать несколько записей передачи. И я решила уточнить у него кое-что.
- Скажи, ты не слышал о людях, которые знали Майю с детства? Такой, какой она была до приезда в Москву?
Он замялся.
- Ну… был один. Вроде как просто приятель.
- Они…
- Да нет – ничего такого! Зовут этого мужика Стас Хрипко. Он адвокат. У него семья – жена, сын. С Майей он просто дружил.
- Ну, надо же… Я думала, ты назовешь мне женщину… А единственный друг – мужчина…
- Да, может, поэтому она и не афишировала то, что общается с ним. Знала, что это покажется странным. Что-то такое они пережили в прошлом – их это объединяло. Они ощущали себя… ну вроде как брат с сестрой… точно не знаю. Могу только предполагать.
- А брак у него счастливый?
- Понятия не имею. Я этого Стаса в глаза не видел. Но в интернете о нем информация есть. Они с тестем – компаньоны. Занимаются частной практикой.
- Майя вела блог, там не было пользователя с таким именем. Хотя какой у него ник в интернете, знает только он сам.
- Думаю, он там и не объявлялся. Говорю же – они не хотели, чтобы их дружба была истолкована как-то… не так.
Сегодня у нас был как раз сюжет на подобную тему. Жена пришла в студию разоблачить мужа, которого подозревала в неверности. Он же в ответ на любое женское имя, которое она произносила, уверял: это моя подруга, а не любовница.
- Сколько у вас подруг? – спросил Олег с ядовитым выражением лица.
- Не считал.
- А если попробовать?
- Да врет он все, врет! – голосила ревнивая фурия. Я с трудом удерживала ее от того, чтобы она накинулась на одну из гостей, которых мы вызвали в студию. Такой «базар» нравится зрителям – они иной раз только делают вид, что возмущаются, а сами ради этого смотрят. Нас даже подозревают в том, что мы приглашаем актеров, и все происходит по сценарию.
- Да не вру я, заткнись, - прорычал оскорбленный супруг. – Мне поговорить по душам охота. Тебе не понять!
- А на какие темы вы разговариваете со своими… друзьями женского пола? – спросила я нейтральным тоном, изображая искренний интерес.
- На всякие.
- А точнее? Приведите пример.
- Ну… Начальник ругает, а мне так обидно… Надо излить кому-нибудь душу. А ей – невозможно! – он ткнул пальцем в сторону законной супруги. – Тоже орать начнет. Я и иду к Поле… Даше…
- Так, неприятности на работе. Что еще?
- Еще? Ну… футбол обсудить.
- Они его смотрят?! – изумился Олег.
- Смотреть-то – не смотрят… но выслушают, не перебивают… и вроде как – поговорили.
- Понятно. Вы считаете, жене не интересны ваши душевные переживания?
- Да ей только деньги нужны!
- Это тебе нужны только обеды да выстиранные рубашки.
- Подождите, так мы ни до чего не договоримся, - я тяжело вздохнула. – Итак, что мы имеем? Муж считает, что у них с женой нет…
- Духовной близости! – подхватил Олег и расхохотался. А за ним – зал. Я сама с трудом удерживалась от улыбки, но надо было сохранять серьезное выражение лица.
- А вам самому интересно, что на душе у жены? – спросила я.
- Да деньги мои у нее на душе!
Все опять рассмеялись.
- Ангелина, - обратилась я к его жене. – Может, ваш муж и, правда, физически вам и не изменяет.
- А духовно… - Смеющийся Олег согнулся пополам. Аудитория уже просто надрывалась от смеха, вытирая невольные слезы. И даже жена нашего «изверга» улыбнулась.
- Ну, может, и правда, не изменяет, - пробормотала она.
- Научитесь, в конце концов, разговаривать друг с другом. Люди платят деньги психологам, чтобы кто-нибудь с ними поговорил. Или ищут… друзей… понимание… вне семьи, вне дома. Скоро у нас будет как в американских сериалах: хочешь поговорить о чем бы то ни было, иди к психологу. Люди разучатся нормально общаться.
- А психологам это выгодно! – подхватил муж героини. – Пусть все раскошеливаются, а они жировать будут.
- Сказано грубовато, но по сути-то… правда, - сказала я.
- Еще не хватало, чтоб он наши  деньги им нес! – возмутилась супруга.
Этих людей удалось утихомирить. И они покинули студию. Пока Олег собирался, я подошла к компьютеру, вошла в Сеть и нашла информацию о Станиславе Алексеевиче Хрипко, адвокате, 1985 года рождения, выросшем в екатеринбургской области, получившем юридическое образование в Екатеринбурге.
Они с Майей – ровесники. Выросли в одном регионе. Появился в Москве он пятью годами позже нее. Женился на москвичке. Как ему это удалось? В наше время москвичи подозрительны, редко рискуют связываться с иногородними, считая, что тем нужна жилплощадь. Но его приняла семья невесты. Жену Стаса звали Татьяной, шестилетнего сына – Борей.
Связаться с ним проблемы не составляло – координаты их офиса были выложены в интернете: электронный адрес, мобильные телефоны.
Меня поразила фотография Стаса. Лицо привлекательного черноглазого брюнета. Но человек, которого сфотографировали был к своей привлекательности равнодушен. Ни тени самовлюбленности. Редко когда встретишь взгляд такой грустный, если не сказать – мрачный, тяжелый. Как будто человек проваливается во внутреннее болото и увязает в нем больше, больше и больше. Пока не исчезнет совсем – с головой.
Олег подошел ко мне и с интересом стал разглядывать лицо этого друга Майи.
- Похоже на депрессию.
- Да…  Говорят, психиатры ставят диагноз по глазам… Не знаю, правда это или нет. Но они должны это учитывать.
Так мог выглядеть Мартин Иден, который добился всего и утратил всякий интерес к жизни. Вот какие мысли и ассоциации у меня вызвал Стас Хрипко.
- Ты хочешь выйти с ним на контакт?
Я отрицательно покачала головой.
- Сначала – Меркурьев. Он расскажет то… что считает нужным. Не могу же я вытягивать из него информацию силой. Понятия не имею, кто из них знает о Майе больше – он или Стас. Кому она больше доверяла, рассказывала?
- Можно предположить, что Стасу.
- Если бы они были влюблены друг в друга, им ничто не помешало бы пожениться. Значит, все-таки дружба, - рассуждала вслух я.
- А, может, чувство было неразделенным? Кто-то был безответно влюблен, а кто-то… позволял себя оберегать, опекать, окружать заботой… - предположил Олег.
- Ну… и кто же?
- Не знаю. Мне трудно представить женщину, которая предпочла бы Меркурьева Стасу. Даже хотя бы чисто внешне… Тот рядом с ее муженьком – просто Грегори Пек, только более плотного телосложения.
- Значит, ты считаешь, что влюблена могла быть Майя, но Стас отверг ее? И она с горя вышла замуж за другого?
- И тогда Стас перебирается в Москву и стремится общаться с ней, играя роль друга?
- Это могло быть простым совпадением. Ну не отказываться же ему от женитьбы, потому что невеста живет в одном городе с Майей?
- Он, судя по фотографии, замкнутый тип. Не то, что болтун Меркурьев. С ним будет труднее…
- Ты прав. Сначала надо поговорить с ее мужем, - я пристально посмотрела на Олега. – Скажи мне прямо, почему именно я? Уткин считает, что мне можно доверять, я не стану сплетничать?
- Да. Но есть еще слова самой Майи – она говорила, что ни с кем ей не было так комфортно общаться, как с тобой. Вот они с Меркурьевым и предположили, что тебе она доверяла. Но оказалось, это – их домыслы, да?
- К сожалению, да.
Майе нравилось общаться со мной? Но мы только и делали, что спорили. По большинству вопросов точки зрения у нас не совпадали. Но и взаимного раздражения мы не испытывали. Она умела слушать. Я – тоже…
Да, симпатии и антипатии – это какая-то совершенно иррациональная вещь. Не удивительно, что отец и муж Майи были сбиты с толку тем предпочтением, которое, судя по всему, она мне оказывала. Я понятия не имела, что она говорила обо мне дома. Но они исходят из ее признаний.
Ну, что ж… По крайней мере, их логика для меня прояснилась.
Я попыталась мысленно поставить себя на место Майи. Я – честолюбивая девушка (это у нас с ней общая черта, только мне не хотелось бы зависеть от мужчины, я предпочитала добиться всего самой). Меркурьев – звезда. Он был знаменитостью тогда, когда Стас еще даже не поступил в институт. Для человека с ее амбициями выбор вполне логичен.
Не мог ли именно Стас быть страдательной стороной? Любить безответно…
Крупные сильные физически мужчины испытывают слабость к миниатюрным дюймовочкам, им хочется их опекать. Если Стас такой, Майя могла быть как раз в его вкусе. К тому же детские привязанности иной раз сложнее поддаются анализу, чем взрослые пристрастия. Он женился, но не было ли это попыткой жить как все, бегством от одиночества, желанием забыть Майю? Кто его знает?..
Я не видела смысла гадать – реальность могла опрокинуть все мои представления. Расспрашивать знакомых Стаса смысла не было, он явно замкнутый человек. И вряд ли он будет откровенничать на эту тему, если только не испугается за жизнь Майи. Хотя, если они уж такие друзья, она может тайно слать ему sms-сообщения – чтобы не волновался.
Я попыталась поставить себя на место гипотетического полицейского. Исчез человек. В такой ситуации подозревают сокрытие трупа. Причем в убийстве подозреваются самые близкие. Если убили мужа, подозревают жену. Если убили жену, соответственно…
Первый, кому грозила опасность быть вызванным на допрос, был Дмитрий Меркурьев. Он не может этого не понимать – достаточно освещал уголовные дела в разных газетах. Допустим, Меркурьев убил жену. Мотив? Зная его характер, можно предположить, что это могло получиться случайно, – в состоянии аффекта. А потом, в панике, он попытался скрыть следы преступления. Может быть, и уничтожить тело. Закопать где-нибудь в лесу – в Подмосковье.
А в самом деле был ли у него мотив? Вряд ли Уткин после смерти внебрачной дочери сочтет, что он что-то должен ее супругу, человеку отнюдь не бедному. Детей у них не было. Так что в материальном плане Меркурьев скорее всего ничего не выигрывает. Ну, допустим, написала Майя завещание в его пользу. А что ей было завещать? Крошечную квартиру, которую она сейчас сдавала? А была ли она вообще оформлена на имя Майи? Я даже этого не знала. Может, Уткин из предосторожности не сделал ее официальной владелицей жилья.
Трудно разобраться в деле, не имея никакой конкретной информации, никаких фактов, только бездну догадок и домыслов, в которых можно запутаться и так и не додуматься до более или менее стройной версии, объясняющей все. Стас – юрист, он мог бы помочь, если бы захотел.
А, может, от меня и не ждут никаких чудес? Попросили попробовать разобраться для успокоения своей совести. И прекрасно знают, что у меня ничего не выйдет.
Мой мобильный телефон вывел меня из состояния оцепенения. На связи был Уткин. Я несколько растерялась – как и всегда, когда он обращался ко мне лично.
- Алена? Вы одна? Можете говорить?
- Да, Сергей Юрьевич.
- Эта передача… вы не жалуетесь, но ведь прекрасно понимаете, «Очная ставка» - это не ваш уровень. Вам нужно политическое ток-шоу. Вы набрались нужного опыта, научились работать на камеру. Это вам пригодится.
- Да-да, разумеется… я благодарна… - поспешно вставила я, надеясь, что он не заподозрил, что у меня – признаки звездной болезни. У многих, кто появляется на телеэкране, она прогрессирует с такой скоростью, что этих людей потом не узнать…
- Как ваши поиски?
- Пока, к сожалению, ничего…
- Алена, не подумайте, что смена телевизионного формата станет наградой за личную услугу… Так вопрос не стоит. Но, пожалуйста… постарайтесь сделать все, что возможно. Мне нужна правда. Какой бы она ни была.
Он отключился. Голос – грустный, отрешенный. Если отец и дочь похожи, то он лучше всех поймет, что творилось в ее голове. Не решила ли она исчезнуть, чтобы наказать своих близких, заставить их волноваться, с ума сходить… проверить их реакцию? А потом появиться как ни в чем не бывало и сделать вид, что предупреждала их – запиской или посланием, которые почему-то не достигли адресата.
Лучше бы так, чем…
Я и сама понимала, что моя версия – ужасающа. Но рассмотрела ее с хладнокровием полицейского, привыкшего ко всему и ничему не удивляющегося.
Досчитав до десяти, я заставила себя выдохнуть и позвонила Меркурьеву.
- Дмитрий? Здравствуйте, - голос звучал напряженно и сухо. – Нам с вами необходимо встретиться. Это касается Майи. Вы сегодня свободны? Я могла бы приехать к вам через час.
- О… кого я слышу! – игривая интонация говорила о том, что он отказывался воспринимать реальность всерьез, верил в благополучный исход или маскировался. – Алена Витальева, собственной персоной!
- Да, я забыла представиться… очень волнуюсь за Майю.
- Ничего… я вас узнал. Приезжайте.
Я решила принять меру предосторожности. Отправила своим родителям и Олегу Скороходову sms-сообщения: «Я еду к Меркурьеву. Разговор будет долгим».
Если он – преступник, не опасно ли мне остаться с ним наедине и дать понять, что я подозреваю его? На всякий случай мне надо было обезопасить себя – по крайней мере, три человека знают, что я поехала к нему. И я скажу ему это, как только войду в квартиру.
Доехала я на метро – не люблю ездить на машине, не хочу сдавать на права, меня укачивает. А в пробках я вообще задыхаюсь, мне один раз «Скорую» вызвали – начался астматический кашель. Астмы у меня нет, но астматический компонент в виде кашля остался с раннего детства. Правда, сейчас он проявляется редко-редко, но все же бывает.
Как только я увидела Митю, поняла, что он обескуражен случившимся не меньше, чем я. Но в любом случае у него должно быть больше информации, и его гипотезы, наверняка, строятся не на домысливании, а на реальном знании женщины, с которой он прожил семь лет.
- Входи, - он стоял, стараясь не смотреть мне прямо в глаза, откровенно избегал моего изучающего взгляда. О том инциденте в студии можно было забыть – он не будет вести себя так же.
Сейчас – еще почти летняя погода. Теплый сентябрь. Я приехала в деловом костюме. Митя ходил по дому в необъятном халате. Когда он провел меня в гостиную, я обратила внимание на жуткий беспорядок – везде валялись скомканные листы бумаги, салфетки, сигареты, остатки пепла… Так же было и в его кабинете в редакции. Пошла вторая неделя после исчезновения Майи, а дома уже – бардак. Вполне в духе Мити. Впрочем, он этого никогда ничуть не стеснялся. И даже бравировал – мол, живу, как хочу! Не нравится – не смотрите. И вообще это – не ваше дело.
Конечно, это было не мое дело.
Я села на диван.
- Чай, кофе? – спросил он с явным нежеланием идти на кухню. В быту Митя был жутким лентяем.
- Да нет, ничего не надо, спасибо.
Он вздохнул с облегчением и опустился на диван рядом со мной.
- Тебе, наверное, страшновато было ехать сюда поздним вечером?
- Почему?
- А вдруг – я тот монстр, который разделался с Майей, а потом съел ее тело как каннибал? Она говорила, ты любишь детективы.
- Люблю, - мне на миг стало смешно. – Кстати… мои родители и Олег знают, что я – у тебя. Так что если исчезну, как Майя, они будут знать, кому задавать вопросы.
Митя покачал головой.
- А ты и, правда, допустила эту мысль… Ну… что я…
- Митя, вы…
- Давай на «ты», - перебил он меня. Мне не хотелось сокращать дистанцию между нами, но пришлось согласиться.
- Хорошо. Ты беспокоишься из-за исчезновения Майи? Мне казалось, любящий муж должен рвать и метать… с ума сходить от волнения…
- А раз картина иная, то ты решила, что я – не любящий муж?
- Да нет… Может быть, у тебя – редкостное самообладание.
Он расхохотался.
- Ну, нет… Это точно не про меня. Хотя за комплимент – спасибо.
- Пойми, я не знала реальную Майю… понятия не имела, какой она на самом деле была. Я имею представление только об ее имидже. А ты должен знать правду. К кому мне еще обратиться?
Он помолчал несколько секунд. Встал, вышел из комнаты и вернулся с двумя фотографиями. Протянул их мне.
- Вот… посмотри-ка… Нашел их в ее письменном столе. А ведь она их хранит… зачем-то.
Сначала мне показалось, что это – две разные женщины. Одна из них – та Майя, к которой я привыкла за все эти годы. Другая чем-то ее напоминает, но… может, родственница?
- Это – Майя, - сказала я, указывая на знакомое лицо, - а кто та – другая?
- Ты не поняла? Тоже Майя…
- Господи! Неужели цвет волос, прическа так меняют…
- На нос посмотри…
- Ты хочешь сказать… ей делали пластику носа?
- Так она выглядела, когда явилась в Москву. Это подтвердил Уткин.
- Но зачем ей это? У нее был совершенно нормальный нос. Лицо – не изуродовано. Обыкновеннейшее лицо.
- А кто ее знает? Подумай… Я и сам понятия не имел, наткнулся на эти фото только после того, как она исчезла, и мне вздумалось, перевернуть вверх дном ее письменный стол.
Оказывается, у Майи от природы темно-каштановые, почти черные волосы. А она их осветлила.  «Выпрямила» свой нос у пластического хирурга. Конечно, Уткин должен был знать, кто же платил за это?..
Но результат показался мне странным. Светловолосая Майя с распущенными волосами и правильными чертами лица казалась, с одной стороны, безупречно правильной девушкой, но было в ней что-то искусственное, неживое, взгляд казался потерянным. Темноволосая девушка с волосами, собранными в хвостик, смотрела иначе. Энергично, цепко, безжалостно, жестко. Но это – если присматриваться, что называется, «под лупой», копать глубоко… 
А на поверхностный взгляд – и шатенка относилась к тому же типу примерной девочки, только с пуленепробиваемым стержнем.
Первая – беззащитная девочка, вторая – та еще штучка. Взгляд – это то, что изменить труднее всего, если вообще возможно… Но человек, которому трудно привыкнуть к своему новому облику, может казаться растерянным – как будто он не освоился в новом платье и чувствует некоторый дискомфорт. Вот почему эта Майя казалась мягче, нежнее.
А другая – естественнее.
- Значит, когда вы познакомились, она выглядела вот так? – я протянула ему первую фотографию.
- Когда мы познакомились официально – да. Но до этого она могла несколько месяцев подряд шмыгать мимо меня в коридорах, а я, скорее всего, просто не обращал внимания, приняв ее за одну из помощниц, секретарш, курьеров…
- Понятно.
- Митя, могу я задать тебе личный вопрос?
- Даже представляю, какой! – он ухмыльнулся. – Изменял ли я Майе, могла ли она застать меня с другой бабой и сбежать в расстроенных чувствах… И мой ответ: нет! То есть, я не святой, но она ни разу меня не поймала. Если и были у нее подозрения, предъявить-то ей нечего.
- То есть, ты был осторожен?
- Ну… можно сказать и так.
Фактически он признался, что был небезгрешен. Но Майя, как мне казалось, из тех жен, которые терпят все и не ропщут. Опять же – это укладывалось в мой прежний стереотип восприятия Майи. А на самом деле?..
- А наоборот? Если предположить, что изменила она?
- Она?! – он расхохотался. – С кем – со Стасом? Не знаю-не знаю…
- То есть, ты допускаешь…
- Он относился к ней как Дон Кихот. Думал, она нуждается в его защите от жестокого мира.
- А на самом деле?
- Видишь ли, я не знаю, что произошло, когда они оба были детьми…  Но ее могли обижать, а он выдумал, что его миссия на земле – оберегать несчастную Майю. Бывают такие мужики – влюбляются из жалости. Он так ее видел. Так видел их отношения. Ну и бог с ним. Человек он вообще-то отнюдь не наивный, даже можно сказать, прожженный, ну а каким еще может быть адвокат? Но Майя… она пробуждала в нем рыцаря.
- Ты хочешь сказать, что он ее идеализировал?
- Не знаю. Может, и нет. Но считал, что она право имеет ожесточиться, озлобиться… потому что много страдала.
- Понятно. Значит, ты уверен, что отношения были платоническими?
- Уверенным в этом я быть не могу. Но Стас женат. Если предположить, что она ушла к нему, куда он ее денет? Дача принадлежит тестю. Я, кстати, съездил туда… на всякий случай… Нет там Майи. А в квартире его она прятаться не может. Ни жена его, ни тесть этого не потерпели бы. Да и… как ты себе это представляешь?
- Майя в деньгах не нуждалась. Да и Стас – человек не бедный. А что, если он решил устроить ее в какой-нибудь гостинице или съемной квартире?
- Если так, то зарегистрировалась она не под своим именем? Как теперь ее искать? Да и какую цель они преследовали? Довести ее отца до инфаркта или взбесить меня?
Я внимательно посмотрела на Митю. Никаких следов беспокойства о жене.  «Может, когда-нибудь он и любил ее, но сейчас…» - я осознала, что он, возможно, вздохнул бы с облегчением, если бы Майя исчезла из его жизни. Но почему? Она действительно была для него идеальным партнером – в работе, аккуратно вела домашнее хозяйство, во всем стараясь ему угодить.
          - Ну… ты перестала меня подозревать… или как? – Митя вдруг пристально посмотрел на меня. Он был серьезен. Я обратила внимание на его глаза – взгляд напоминал Майю. Если в ней за показной скромностью угадывалось внутреннее превосходство, уверенность, что она может обмануть кого угодно и всех перехитрить, то в нем – готовность глумиться над кем угодно, потому что ему это доставляло огромное удовольствие. Когда, то возможно, глумились над ним… и жестоко.
«Гниловатые» - это точное слово для характеристики этой парочки. Люди с двойным дном. Тухлым нутром. Жаба большая и маленькая.
И тут же я устыдилась сравнений… На Меркурьева я могла раздражаться, но жена его мне ничего не сделала. Просто такой образ возник в моем сознании – невольно. Возможно, повлияла сильная антипатия к Мите.
Но какие все-таки причины были у Майи для изменения внешности? Сугубо женские? Чтобы понравиться своему кумиру или вообще – аудитории, доверие которой она старалась завоевать? Или она хотела стать неузнаваемой для конкретных людей из ее прошлого?
- Понятия не имею, - откровенно ответила я. – Если бы Майя хотела исчезнуть, она бы хоть какие-то вещи с собой взяла…
- Не обязательно. Она может купить другие.
- Конечно… но… Митя, прости, мы ходим вокруг да около… Ты хочешь помочь найти ее?
Он молчал.
- Я понимаю – семь лет это большой срок, - я отважилась высказаться откровенно. – За это время всякое могло произойти. Но неужели вы с ней совсем разлюбили друг друга?
- Да нет… - он вздохнул. – Просто… все так запуталось…
- Ты стал подозревать, что она не была с тобой искренней?
- Ты об этих фото? Да ерунда… Каждой женщине хочется себя приукрасить. Не уголовное же прошлое она от меня скрывала.
- Значит, у нее было прошлое. Наконец-то мы до этого дошли. Митя, что ты… она… что вы скрываете? Если за дело возьмется полиция, ты понимаешь…
- Ладно, Алена. Майя… ей не хотелось, чтобы кто-то знал о том, как она жила до приезда в Москву. Мое-то прошлое всем известно, мне скрывать нечего… Так что ты понимаешь – я не о себе беспокоюсь. И это – не мои тайны. Но не поедешь же ты в екатеринбургскую область узнавать все детали… Там вряд ли знают, где она сейчас. Может, и по телевизору они ее не узнали. Во всяком случае, Майя на это рассчитывала.
- Где она выросла?
- В детском доме.
Ответ меня ошеломил. Я вспомнила, что написано в интернете о матери Майи: родила ребенка, что произошло в роддоме, неизвестно. Значит, о беременности ее все знали. Иначе она еще до того, как живот начал расти, могла уехать в другой регион. А появиться уже после родов, отдав дитя государству. И никто не узнал бы об этой истории.
- Но почему… почему ее мама так поступила?
- Уткин сам настоял на этом. Он нажал на Арину. И она вынуждена была согласиться.
Вот кому на самом деле не выгодно, чтобы узнали правду о детстве Майи! Наш благородный медиамагнат, который всю жизнь изображал из себя борца с тоталитарным режимом, обнажая все социальные язвы СССР, освещая жизнь в детских домах, домах для престарелых, больницах… отказался от собственного ребенка. Эта информация была позором для самого Уткина, а не для Майи.
Вопрос с полицией прояснился. Для Уткина это было немыслимо – его прокляло бы общественное мнение. Но, с другой стороны, если Майи не будет в течение длительного времени, обращения в следственные органы не избежать. Это он понимал.
Значит, Стас Хрипко – тоже детдомовец? Тогда их дружба понятна. Цеплялись друг за друга, чтобы выжить психологически. Ради ощущения, что они не одни в этом мире. У воспитанников детских домов бывают такие альянсы – когда они горой друг за друга. И к любви, влюбленности это может и не иметь отношения. Хотя кто может знать? Меркурьев при всей своей кажущейся безалаберности человек хитрый и наблюдательный, он заметил чувства Стаса, которые тот вряд ли афишировал. Значит, возможно, что Стас был все-таки в Майю влюблен.
Она могла воспринимать его как жилетку для слез. Обращаться тогда, когда ей невыносимо плохо, нужна его помощь, защита. Такая версия казалась мне все более и более убедительной.
- Митя, скажи, а ты сам знал, что твоя жена – детдомовская?
- В том-то и дело!  Когда мы поженились, понятия не имел. Узнал через несколько месяцев. И озверел.
- Почему? Разве она виновата?..
- Никто из «отказников» не виноват, это понятно. Но они – не такие, как мы, люди, выросшие в семьях. И если человек хочет связать свою жизнь с детдомовцем, он должен знать, с кем дело имеет. За редчайшим исключением это люди предельно ожесточенные, с обидой на весь мир, хотя они могут это скрывать.
- И ты считаешь, что Майя скрывала?..
- От всех абсолютно, даже от Уткина, делала вид, что воспринимает свое прошлое со смирением – как христианка. Но он не «купился» на это…
- Митя… а от кого ты узнал?
- От него самого.


               
               



               
               





                Меркурьев

Я не умею вызывать к себе жалость, «разводить» на сопливость… наверное, темперамент не тот! Жертву во мне мало кто видел, а если и узнавали о том, что мне по чьей-то вине хреново, считали, я сам виноват. И злорадствовали. Не обладаю я даром внушать симпатию. Вернее, это может у меня выйти при условии, что я буду очень стараться, взвешивать каждое слово… да и то – надолго меня не хватает. Срываюсь. И все усилия – сразу насмарку. Как с этой Аленой.
А мне ведь хотелось всего лишь проверить ее реакцию – как она отнесется к заигрыванию с ней мужа Майи… человека влиятельного, небесполезного для карьеры…  Когда она искренне возмутилась, скрыв это за деревянной маской, я, хоть и был по-мужски уязвлен, но понял: ей доверять можно. И не исключено, что она может быть в курсе каких-то дел Майи.
Я – не обаяшка. Слишком примитивно было бы делать вывод, что это все из-за внешности. Лишний вес, неуклюжесть, неряшливость… Моя мать говорила, что я так и не научился себя вести, – манеры у меня как у второклассника-задиры. Если бы я усвоил благообразный выдержанный тон, был церемоннее, люди бы не раздражались. Но сверхвозбудимому холерику трудно себя переделать. На бумаге я как-то сдерживаюсь, ну а в жизни… На это я давно уже махнул рукой. Не нравлюсь? Плевать!
К моменту знакомства с Майей я четко усвоил: хочу, чтобы любили меня. Мне надоело выклянчивать взаимность у женщин, которые действительно меня возбуждали. Я влюблялся в дерзких и своенравных красоток, которые, почувствовав мою уязвимость, буквально меня изводили. Так было с детства. И вместе с тем я понимал, какие девочки могут меня оценить – тихие благонравные «ботанички», которые проводят время не на дискотеках или вечеринках, а в читальных залах известных библиотек. Зарыты в книги. Погружены в поэзию. Мечтают о духовной близости, а не о мускулатуре. Для них я вполне за принца сойду.
И мать моя понимала, внушала: «Ну, хочешь – гульни с какой-нибудь вертихвосткой, но не вздумай жениться на ней. Такая тебя никогда не полюбит». И мне захотелось сделать назло – всем тем, кто не верил, что я способен добиться взаимности от бабочки с ослепительно яркими крыльями, и потому должен стремиться к зубрилке в очках, которая устроила бы мою маму.
Назло-то я сделал не им, а себе… Что поделать? Характер такой!
Мне тогда и в голову не пришло, что Янка связалась со мной… тоже назло! Любовнику, который отказывался бросить семью и на ней жениться. Хотела вызвать у него ревность, может быть, подстегнуть к чему-то… И для этого она просто использовала меня. А, не дождавшись его реакции, поняв, что не женится тот на ней никогда, взбеленилась. И устроила мне… «веселую» жизнь…
Но меня так к ней тянуло – это было умопомрачением. Ей льстило это, нравилось испытывать свою власть. Она заходила в редакцию, мило всем улыбалась, проходила в мой кабинет, запирала его на ключ. Садилась мне на колени. И, зная, что я изнемогаю от дикого желания тут же наброситься на нее, позволяла стискивать свою грудь, целовать шею…
- Яна… никто не увидит… позволь мне… - шептал я, сжимая ее в объятиях. Она лукаво улыбалась, поднимала пальчик к губам.
- Ну-ну… веди себя как хороший мальчик. Нас могут застать в любую минуту. А если начальник придет?
- Не придет… Сегодня никто не придет…
- Так нельзя… Ну, Митя…
Глаза ее смеялись. Выражение было откровенно издевательским. Толстяк, к которому ее совершенно не тянет, пыхтит, умирает от желания стать для нее любимым, единственным… а она наслаждается его муками.
Сейчас я понимаю, как выглядел в ее глазах, и мне тошно. Убил бы – и не раскаялся в этом. Ничуть.
Однажды не выдержал, взял ее на руки, встал, опустил ее на пол, лег сверху и, зажав ей рот, овладел – прямо там, наплевав на возможные последствия. И только после этого понял, что ее просто тошнит от меня.
- Тьфу! – она брезгливо сморщилась. – Ты что, совсем не умеешь держать себя в руках? Только попробуй еще так сделать… я скажу: ты меня изнасиловал! Тоже мне – интеллигент!
На работе она больше не провоцировала меня. Хотя могла прийти в открытом платье с таким вырезом, что я боялся на нее смотреть. Понимала, дрянь, как это на меня действует!  Понимала. И упивалась моим унизительным положением.
Она заставляла меня просить прощения, если я невольно, после всех ее провокаций, все-таки вынуждал ее к близости.
- В полиции это трактуют как изнасилование! Пусть доказать это невозможно, но твоя репутация будет испорчена навсегда.
И я готов был в ногах у этой паршивки валяться, лишь бы она не вздумала так отыграться на мне.
        А дома… об этом мне вспоминать тяжелее всего. Янка любила с видом этакой лукавой тихони разыгрывать меня. Она прекрасно понимала цену таким шуткам. Знала, что просто уничтожает меня. Однажды я как дурак поддался… поверил в ее желание поиграть.
         - Ты разденешься, я привяжу тебя к кровати – у меня есть веревки, они очень крепкие. И – увидишь, что будет! – вид у нее был такой многообещающий, что я решил: она хочет вознаградить меня за свои отказы, пренебрежение и насмешки. Считал, меня ждет райское блаженство. Она подмигнула мне. И я радостно засмеялся – болван из болванов!
Это было воскресным утром. Мне ничего и снимать-то с себя не надо было – лежал в одних плавках. Она накинула на себя халат, под которым ничего не было,  я уже предвкушал, что будет, вспоминая самые волнующие сцены из кинофильмов.
- Ты будешь слушаться? Будешь хорошим мальчиком?
Я кивнул ей, доверчиво улыбаясь. Яна сбросила одеяло, подняла его с пола и отнесла на диван. Достала веревки и старательно, аккуратно меня привязала к кровати – за руки и за ноги. Потом достала ножницы, подошла ко мне и разрезала ткань моих плавок. И засмеялась.
Я лежал перед ней обнаженный, привязанный – мишень для бесконечных насмешек, издевок… Но не понявший, что у нее на уме.
Яна скинула халат. Как только я увидел ее тело, испытал такое возбуждение, что ничего не смог поделать с собой – меня затрясло. Этого она и ждала. Захлопала в ладоши. Показала пальцем на мой половой орган и расхохоталась. Достала телефон и сделала снимок.
- Ты что… ты что делаешь? – завопил я.
- Так… на память… О том, как ты хотел меня. Это незабываемо!
- Дрянь!
- Разве ты не получил удовольствие?
- Я тебя ненавижу, - прошипел я, готовый ее раздавить, наплевав на последствия.
- Нет, ты меня любишь… ты от меня без ума…
Она стояла передо мной и с наслаждением наблюдала за тем, как я, стиснув зубы, пытаюсь преодолеть желание. Сделать вид, что его сейчас нет. Но мое тело меня выдавало… А эта гадина улыбалась – ей нравилось самоутверждаться за мой счет, так она чувствовала себя королевой. Желанной. Неотразимой.
        Я стал вырываться, хотя понимал, что, возможно, мои усилия бесполезны, - это только еще больше ее раззадорило. Она аплодировала моим попыткам освободиться от этих проклятых веревок. Длилось это несколько минут – и закончилось полным фиаско.
Эта дрянь спокойненько оделась и просто ушла, оставив меня в таком положении. Но она побоялась уж слишком злоупотреблять своей властью надо мной – и вернулась минут через сорок.
Все это время я представлял, как зверски ее избиваю, стараясь изуродовать так, чтобы больше она никогда не понравилась никому… Думаю, она поняла, что на этот раз переборщила. Войдя в квартиру, она тут же развязала веревки.
Я встал, толкнул ее на постель, опустился сверху и стал бить ее по щекам. Не помню в точности, сколько пощечин было – но я понимал, что такие удары никак не отнесешь к «тяжким телесным повреждениям». Если она и вздумает жаловаться, то ничего не докажет. За пощечину уголовное дело не заведут. Бил-то я не кулаком. Синяков не должно быть. Но бил со всей силы разъяренного зверя, которого ей удавалось во мне пробудить.
  - Митя, ну все, все… не надо больше, - шептала она, очевидно в какой-то мере раскаявшись. – Я понимаю, что все это… чересчур.
Я встал, отошел от кровати, достал свою одежду. Она медленно подошла ко мне и развернула меня лицом к себе.
- Если хочешь, ты можешь сейчас… в общем… все, что угодно. Я разрешаю, - пробормотала она, желая в какой-то мере задобрить меня, вознаградить.   
- Ах, вот как… спасибо! Что ты разрешаешь. Какая-то дрянь до меня снизошла!
Я пулей вылетал из дома, снимал проститутку, которую предупреждал о правилах игры, зная, что она в полицию никогда не пойдет. Та на все соглашалась.  И отводил душу, представляя себе, что на ее месте – Яна.
Я ее грубо насиловал, а она все терпела. Моя боксерская груша, на которой я вымещал накопившуюся ярость. А для чего еще проститутки нужны?..       
Родиться с таким темпераментом – это наказание. Всю жизнь прожить в унизительнейшей зависимости от объекта своих желаний. Я как-то услышал, как Яна жалуется подружке по телефону: «Этот слон хочет меня круглосуточно! Такого я не ожидала…»
Да я сам от себя такого не ожидал. Ни с одной женщиной я не испытывал настолько острого наслаждения. Яна стала моим наркотиком, я ради очередной дозы готов был на все.
А между тем пытки продолжились. Она, прекрасно зная, как на меня действует ее обнаженное тело, в постели скидывала ночную рубашку. Чтобы я лежал рядом и мучился, изнемогал от желания к ней прикоснуться, мечтая о том, чтобы разорвать ее на куски, чтобы избавиться от этого наваждения.
- Ты будешь спать без рубашки? – спрашивал я хриплым голосом, неимоверным усилием воли пытаясь держать себя в руках.
- Мне жарко.
- И только поэтому?..
- А ты что – счел, что это намек? Не надейся!
Она хохотала. Я сжимал кулаки. Она садилась и медленно оправляла одеяло. А я смотрел на ее обнаженную спину и задыхался, сердце колотилось как бешеное.
- Яна… - шептал я. – Только один раз… пожалуйста…
Она поворачивалась ко мне.
- Да ты готов всю ночь мне не давать спать… Я помню, как это было неделю назад.
И, правда.  Я будил ее раз пять – не меньше. К утру она просто была взбешена.
- Сейчас так не будет.
Она ложилась на живот. Я, не в состоянии больше сдерживаться, набрасывался на нее сзади.
- Ты что делаешь?..
- Скажи мне, что тебе надо… Платье, пальто, шубу… или какую-нибудь побрякушку…
Она, как дорогостоящая шлюха, начинала торговаться.
- Ну… я подумаю… Митька, только не сзади! Что ты меня… как собаку!
А мне хотелось, чтобы на этот раз все было именно так. Я овладею ей, как бешеный пес. Она вяло сопротивлялась, на самом деле уже решившая милостиво позволить мне собой обладать. С ее стороны это было подачкой. И я, злой и довольный, прижав ее голову к подушке, вошел в нее – именно в таком положении, как она считала, крайне унизительном для нее. И праздновал победу, стараясь сделать ей как можно больнее. Когда все закончилось, она прошипела: «Подонок».
- Не как собаку! А кто ты есть? Сучка! – спокойно ответил ей я. – Так что тебе купить… Или просто дать деньги – сама выберешь?
- Да я копейки у тебя не возьму!
- Ой, ой, ой! Какие мы гордые!
Я прекрасно знал, что эта ее независимая мина – ненадолго. Яна слишком любила деньги. В результате она подхватила эту игру и сама стала предлагать цену за на интимные услуги. И чем она отличалась от профессионалки?..
Те, кто считают, что для мужчины худшего несчастья нет, чем импотенция, глубоко заблуждаются. Постоянное мучительное желание, которое нужно сдерживать, чтобы не стать посмешищем или не прослыть сексуальным маньяком, - это адская пытка. И в этом аду я живу. Завидуя мужикам, которые могут послать всех баб мира, плюнуть на них, потому что способны без них обходиться.
И в одну из минут просветления, когда разум берет верх, я решил для себя: иметь дело с женщинами, которые не действуют на меня как красная тряпка на быка. С теми, кто не очень-то и привлекает. Тогда я не выйду из роли чуткого вдумчивого интеллектуала, в которой меня хотят видеть. И зверь, спящий во мне, не выйдет наружу. Я сохраню самоуважение. А для разрядки – давно знакомая телка, оказывающая платные услуги. Она не задаст ни единого вопроса. И утрется своим «гонораром». Вот с ней я буду себе позволять что угодно. Тогда баланс сохранится.
Вспоминал медовый месяц с Яной – вот когда я сглупил. И по-крупному. Был в таком упоении, что это восхитительное тело теперь – мое… Маленькая, изящная грудь, красивей которой я не видел, упругий живот… Вначале нашего сближения мне куда больше хотелось ласкать ее. И это ей даже нравилось. Тогда я не допускал ни малейшей грубости, говорил ей одни комплименты.
- Яночка… ты вся как из  шелка… конфетка моя…
- Ну, скажешь тоже… - мурлыкала она, но я чувствовал: ей это все по душе. Яна вообще любила «романтичный» секс, как в американских сериалах: когда под сладенькую музыку герои медленно-медленно делают одно движение за другим. Не знаю, как у нее было с высокопоставленным любовником, но, видимо, со мной она надеялась именно на это.
И надо было играть по ее правилам! Хотя бы какое-то время! Но я не сумел с собой совладать.
Мы были в Турции. Ей хотелось поваляться на пляже, погулять по набережной, посмотреть магазинчики. А я даже во время утреннего купания прижимал ее к себе – когда никто на нас не смотрел, залезал рукой ей под лифчик и судорожно сжимал ее грудь. Она раздражалась, но тогда все это терпела, думала, после свадебного путешествия я в какой-то мере угомонюсь.
Помню, как я не давал ей покоя, – ни одну ночь она не проспала нормально. А поспать Яна любит. Она бесилась, когда я то и дело будил ее, и оказывалось, что я уже проник внутрь нее, и огромное тело мое содрогается от наслаждения.
Стоило нам перед обедом зайти в номер, чтобы переодеться, как я накидывался на нее. И тогда она если и протестовала, то вяло. И происходило все прямо на полу – я только слегка отодвигал в сторону ткань мокрого купальника.
Накануне отъезда она откровенно рассвирепела. Надо было собирать чемоданы, а я снова завелся – прижал ее к себе, задрал подол платья.
- Ты что… опять?! Похотливый козел! – заорала она. – И что – дома так будет? Мы за это время ни разу даже ни о чем не поговорили. Тебе на меня плевать, стоит мне рот открыть, ты меня перебиваешь. Только пялишься на мою грудь или ноги – и ждешь, когда можно…
В юности мне казалось, что для мужчины самое лестное прослыть животным, половым гигантом, неутомимым и неутолимым самцом, который «всегда готов». На самом-то деле слышать такое от женщины, которой тебе хотелось бы нравиться, невыносимо. Да, мне дано испытывать страсть, но в моем случае это не сочетается с физической привлекательностью – в глазах Яны во всяком случае... Я понял (хотя и раньше догадывался), что внушаю ей отвращение, омерзение. Но остановиться не мог.
Тогда впервые мне захотелось ей показать, что я могу. И я тут же, не обращая внимания на ее вопли, овладел ей так грубо, как никогда не позволял себе до этого дня.
- Ну, скотина… - она вытирала слезы. – Господи, с кем я связалась! Будь проклята моя жадность!
И мне окончательно стало ясно, почему она все-таки вышла за меня замуж. Но тогда отказаться от нее я был не в силах. И в течение многих месяцев я продолжал надеяться… непонятно, на что!
Люди, которые любят все классифицировать, сказали бы, что к настоящей любви мое чувство не имеет никакого отношения. Мне не была интересна Яна как человек, как личность, я воспринимал ее тело как азартный игрок – футбольные ворота, в которые ему хочется забить гол…  И я забивал, забивал, забивал с азартом полупомешанного, не обращая внимания на ее протестующие вопли, а иной раз – просто зажимая ей рот.
А вместе с тем эмпатией я наделен и при желании мог бы настроиться на ее энергетическую волну и почувствовать, чего она на самом деле хочет, когда ей бывает больно (я имею в виду не физическую боль, которую она испытывала по моей вине). Но физическая страсть, желание обладать, подчинить ее себе, чтобы она содрогалась подо мной как ватная кукла, которую дергают дети… Все это затмило мой разум.
Стоит ли удивляться, что она меня возненавидела? И стала мучить – единственным доступным ей способом. Дразнить – и отказывать. Под любым предлогом. Включая и откровенное: «Ты мне противен».
Это были отношения взаимного разрушения. Когда люди «подсаживаются» на такую игру – кто кого? Но, может быть, на другие я и не способен? Если я садомазохист по своей сути.
Я не мог дома работать, шел в редакцию под любым предлогом, врал, что сломался домашний компьютер. В ее присутствии я не в состоянии был ни на чем сосредоточиться. Она как бы невзначай приподнимала бретельку своего платья, и оно съезжало почти до пояса, обнажив ее грудь… или медленно расхаживала по комнате голыми ногами.
Какая работа? О чем вы?..
Я частенько не выдерживал и набрасывался на нее. Но понял, что грубость – не метод. И как-то встал на колени, обхватил ее ноги и стал целовать их, тереться головой о ее колени. Я умолял ее…
- Яночка… проси все, что хочешь… пожалуйста… ну… ради бога…
- Что ты имеешь в виду? – она, довольная произведенным эффектом, хотела продолжить мучить меня, растягивая эту пытку до бесконечности. Она-то желания не испытывала! Что ей было до моей готовности лезть на стенку, колотиться головой об дверь ее комнаты, лишь бы…
- Ты знаешь… любимая… ну… ты же знаешь…
- Чего же ты хочешь? Скажи словами.
- Тебя… Тебя…. Только тебя!
- Но я здесь, - она упорно продолжала делать вид, что ничего не понимает. Моя рука проникла за резинку ее трусов и стала поглаживать потаенное место, которое я воспринимал как вечно дразнивший меня и манящий рай… Так наркоман дрожащими руками тянется к наркотику, готовый на все, чтобы заполучить желанную дозу.
- Ты же знаешь, мне это не нравится, - она нахмурилась. Тогда я в очередной раз озверел, разорвал ее трусы, толкнул ее на пол и навалился на нее всем телом.
- Я тебе покажу, как надо мной издеваться!
Неожиданно она решила согласиться.
- Ну, ладно… оставишь потом мне две тысячи долларов. Хочу прошвырнуться по бутикам.
- Сколько угодно… сколько угодно… - бормотал я в лихорадке, вторгаясь в нее, празднуя свою пиррову победу.
 Каждый мужчина мечтает о том, чтобы желанная женщина хотела его, может быть, даже жаждала…  А не снисходила – вот так. Даже и не жалея. А презирая.
Физически я сильнее ее и легко одерживал верх. Но в моих мечтах все происходило иначе – она сама стремилась ко мне, просила о близости… Не раз я думал, как был бы удовлетворен (и на этот раз – не чисто физически, а морально), если бы мне удалось заставить ее умолять меня лечь с ней в постель. Стонать от наслаждения в моих объятиях, просить еще и еще… Ни одна женщина никогда по отношению ко мне не вела себя так. И даже проституткам я не отваживался предложить подобный спектакль. Сразу поймут, что в реальности со мной никогда этого не было. И засмеют за глаза.
До встречи с Майей я был твердо уверен, что и не будет. А если какие-то женщины ко мне неравнодушны, то это – исключительно платоническая разновидность привязанности, в постели они меня только терпели бы, из вежливости не говоря о своих истинных ощущениях. А мне хотелось, чтобы грезили обо мне как о самце, которого какая-то из самок сочла бы для себя привлекательным и желанным. Единственным.
Есть множество женщин, о которых писал Сэлинджер: «Единственное, довольно грустное утешение для меня в том, что моя любимая безоговорочно и навеки влюблена в самый институт брака. В ней живет примитивный инстинкт вечной игры в свое гнездышко. То, чего она ждет от брака, и нелепо, и трогательно. Она хотела бы подойти к клерку в каком-нибудь роскошном отеле, вся загорелая, красивая, и спросить, взял ли ее Супруг почту. Ей хочется покупать занавески. Ей хочется покупать себе платья «для дамы в интересном положении». Ей хочется, сознает она это ли нет, уйти из родительского дома, несмотря на привязанность к матери. Ей хочется иметь много детей – красивых детей, похожих на нее, а не на меня. И еще я чувствую, что ей хочется каждый год открывать свою коробку с елочными украшениями, а не материнскую».
Грустно-то почему? Великая любовь, когда человек незаменим и неповторим, чаще оборачивается выдумкой, великой иллюзией, самообманом… А такое вот мещанское желание «пристроиться» многие женщины искренне выдают за любовь к избраннику. Когда в одной из своих передач об этом заговорила Алена Витальева, ее, думаю, мало кто по-настоящему понял. А меня это заставило к ней приглядеться еще раз. Она не мещанка – уже хорошо.
На самом деле никакого влечения к Алене я никогда не испытывал – она «не мой тип». Хотя и миловидная. Но я понимаю, почему Майю, вопреки всем разногласиям, к ней влекло. Не болтушка, не сплетница, надежное плечо… на таких людей можно положиться. Может, она и не откровенничала с ней, но хотела этого.
И все же меня не оставляют подозрения, что Майя решила нас всех наказать, и Алена – всего лишь марионетка в ее игре. Эта девушка удивляется моему спокойствию по поводу исчезновения жены, а я просто мысленно смирился с худшим – как будет, так будет… Вот такой фатализм. Или просто усталость. Даже самый трусливый человек на земле в какой-то момент устает все время бояться и думает: да гори оно синим пламенем…
 Оглядываясь назад, вспоминаю время, проведенное с Яной, совсем не так, как видел все это тогда… Оно даже мне представляется светлым, а проблемы – надуманными. Потому что тогда я еще не знал, на что на самом-то деле способен. И до какой степени одновременно и агрессивен и трусоват… Майя понятия не имела… никто не знал о моих угрызениях совести.
Помню, как мать попыталась подвести некий итог моей безалаберной жизни.
- Вспомни Достоевского. Как он настрадался от женщин, которые его изводили, трепали ему нервы… Но потом ему так повезло – встретил Анну Григорьевну! Может быть, и тебя это ждет. Такую женщину я восприняла бы как манну небесную.
Стоит ли удивляться, что мой союз с Майей воспринят был на «ура» - не только мамой (которая, кстати сказать, выражала свое одобрение сдержанно, будто не до конца доверяя потенциальной невестке), но и всеми моими друзьями.
- Самое то для тебя! Трогательная чистая девочка! Смотрит на тебя как на бога! После всех этих шалав… Ты с ней очистишься, станешь другим человеком, - причем говорили мне это люди, которых я считал закоренелыми циниками.
Да я и сам летал как на крыльях! В пылу увлечения даже не расспросил ее как следует, как прошло ее детство. А это ведь архиважно! Просто счел, что оно было вполне спокойным, благополучным. Тогда говорили, что Уткин – ее родственник, свое отцовство он на тот момент скрывал. И даже когда он признался мне, что Майя – его внебрачная дочь, я не задал ей ни одного вопроса о прежней жизни. Решил для себя, что росла у родственников на всем готовом, ни в чем не нуждаясь. Обычно люди рассказывают о своих детских обидах, несправедливых нападках взрослых, житейских трудностях, Майя даже не намекала на это. Казалась довольной всем абсолютно.
Вид у нее был чистюли, праведницы, девочки, которую холили и лелеяли, а она мечтала о том, чтобы сделать мир лучше. Юная идеалистка, которая хочет, чтобы у всех детей были возможности, которые были предоставлены ей, благодаря щедрости Уткина. Такой я увидел ее тогда.
В глазах ее я читал не слепое поклонение, как это бывает у идиоток, а иное… готовность принять меня таким, каким я всегда был. Со всем тем, что оттолкнуло бы многих женщин. Сначала я боялся при ней «выражаться», даже сигарету не доставал – не хотел смущать это деликатное неиспорченное создание. Потом несколько расслабился – думал, шокирую, но она отреагировала на удивление спокойно… как будто бы знала, какой я. И посылала мне мысленный сигнал: не волнуйся, любимый, со мной ничего не надо бояться. И с меня быстро слетела моя напускная сдержанность – я даже перестал стараться произвести на нее впечатление, показаться умнее, чем был на самом деле… Понял: не надо. Меня любят любым. Впервые в жизни. И исходит это не от какой-то дурочки, которая просто и не понимает, что к чему, а от мудрого снисходительного существа…
Это было и впрямь сродни очищению. Как будто я заново появился на свет и увидел, что этот мир меня принял и полюбил. И мне больше не надо бороться за чье-то внимание, глаза Майи видят только меня, она наполнена энергией любви… а самое главное – я для нее привлекательнее любого признанного красавца, ее физически тянет ко мне.
Я по своей природе склонен к мгновенным сменам настроения, скачкам от депрессии к эйфории, от агрессии к нежности и наоборот… Помню нашу первую близость – я был осторожнее некуда, боялся обнаружить свой темперамент. Она оказалась не девственницей, но призналась, что у нее было только один парень, еще в школе.
- Это… как эксперимент, - сказала мне Майя. – Я не была в него влюблена. Но мне хотелось тогда… подготовиться.
- К чему?
- К взрослой жизни.
Тело ее не было столь совершенным, как у Яны, но оно оказалось ладненьким, в моем вкусе – с маленькой упругой грудью… То, что пришло потом (чудо взаимного физического влечения, что встречается иной раз реже, чем взаимная платоническая любовь), было вызвано тем, что она будто читала мои мысли, болела моей болью, ощущала мое неистовое желание всем своим существом и растворялась во мне, готовая на что угодно, лишь бы я был доволен. И ощущал полноту жизни, всю гамму чувств, о которых до той поры только мечтал.
Ей удалось вылечить меня от болезненной зависимости от Яны. До сих пор не могу забыть наш развод – мы стоим в зале суда, нам объявляют о расторжении брака. На Яне – открытый легкий сарафан. Я изображаю безразличие, хотя на самом-то деле взбешен и готов наброситься на кого-нибудь с кулаками, как избалованное до предела дитя, у которого отнимают любимую игрушку. Мне стоило труда сдержаться, подойти к уже бывшей жене и предложить посидеть в кафе – вроде как проститься. Она согласилась.
Как только мы сели я, уже не в состоянии играть роль, положил руку на ее колено, взглянул на нее умоляюще.
- Последний раз… Я клянусь, обещаю…
- Ты – сумасшедший, - процедила она. – Нас уже развели. И по этой причине.
- Знаю… я знаю… - шептал я лихорадочно, продолжая ласкать ее, вцепившись в ее ногу.
Яна вырвалась и убежала. Я знал, что ей нужно заскочить в мою квартиру за чемоданами, которые не были упакованы до конца. Она поймала такси. Я сел за руль и поехал за ней. Когда я вошел, она с лихорадочной скоростью заканчивала собирать свои вещи. Я закрыл дверь на ключ и прислонился к ней. Она подняла чемоданы и пошла мне навстречу с вызывающим выражением лица.
- Пропусти меня… или…
- Что сделаешь? В полицию позвонишь? Не смеши… Никто не поверит, что я – насильник.
- Да каждый раз… практически каждый… когда мы были близки, это граничило с насилием.
- Граничило? Может быть.
- Чего ты хочешь сейчас?
- Я сказал… хочу попрощаться.
- Последний раз? – она смотрела на меня обреченно, понимая, что ей сейчас не вырваться, а публично конфликтовать с человеком влиятельным не хотелось. Потому что мне тоже было что рассказать – как она торговалась, вымогала деньги… Я мог уничтожить всякое сочувствие к ней, если бы оно у кого и возникло.
Я взял у нее из рук чемоданы и поставил их на пол. Я ей так надоел, что она готова была заплакать.
- Ну, ладно… ты только… помягче… - пробормотала она.
Я взял ее на руки, положил на пол и решил не торопиться. Скоро я останусь как будто в пустыне – без единой капли живительной влаги. И сейчас я напьюсь, нахлебаюсь что есть сил – растяну наслаждение, зная, что ей как раз хочется, чтобы все закончилось побыстрее.
Я поцеловал ее в губы – мы крайне редко это делали. Но сейчас мне захотелось буквально впиться в нее, добиться полного подчинения моей воли, сломить всякую способность к сопротивлению, обессилеть. И я постарался на славу. Она чуть не задохнулась от того, как долго я ее целовал. Потом не спеша обнажал все новые участки тела – и медленно, ей назло, находил места, которые прежде, может быть, второпях обходил вниманием. Жадно ласкал, целовал ее, оттягивая момент окончательного торжества. И, когда она уже чувствовала себя опустошенной, я проник внутрь и заставил ее терпеть это столько, сколько я мог продержаться в роли завоевателя.
- Ты ненасытный людоед, - прошептала она. – Просто вампир какой-то.
Это была ошибка. Чего ей стоило промолчать? И я бы оставил ее в покое. Но ее слова взбесили меня настолько, что я перевернул ее на спину и вошел сзади. Заставив ее принять позу, которую она ненавидела. Она попыталась было заорать в полный голос, но я заткнул ей рот, продолжая то, что было для нее истязанием, мукой. А для меня – финальной точкой самоутверждения.
Когда все закончилось, она плакала – тихо, беззвучно.
- Ну, что… тебе мало? Осталось только засунуть мне в рот свою штуку… Тогда ты будешь доволен?
На это я никогда не решался. Да и сейчас не стал – понимал: это было бы чересчур. Усилило бы ее омерзение настолько, что наш союз не продержался бы ни одного дня.
- Только не строй из себя распятого ангела… - хладнокровно сказал ей я, поднимаясь с пола. – Ты шлюшка. И я использовал тебя по назначению.
- Я и не строю, - неожиданно спокойно откликнулась она. – У тебя крайности: шлюха – мадонна. Есть полутона. Но ты прав… я позволила это. Потому что люблю красивую жизнь. Это мне было уроком…
Каких угодно я слов ожидал от нее – но не таких. Она будто разговаривала сама с собой вслух. Внутренней честности у нее не отнимешь.
Яна встала, натянула одежду, взяла в руки чемоданы. Я открыл дверь, избегая смотреть на нее. Угрызения у меня всегда приходят с некоторым опозданием, когда я уже наделал всех мыслимых глупостей или гадостей – просто со зла на весь мир.
- Митя… - сказала она. – От женщины много зависит. Я тебя ожесточила… Ладно, может, я все это и заслужила… ты мне давал сдачи. Но не отыгрывайся потом на других. А то мне за них страшно. Боюсь, ты будешь искать жертв для вымещения своей агрессии, злости, боли, обиды на меня… Не надо. Они ни при чем.
Она выскользнула так быстро, что я не успел ее удержать, сказать хоть слово, чтобы смягчить такое прощание… какого не пожелаешь врагу. Так получилось, что последнее слово все же осталось за ней, хотя Яна к этому и не стремилась.
На меня это произвело двоякое впечатление: с одной стороны, хорошо, что у нее есть чувство вины, значит, не будет делать из меня монстра. Трусливая часть моего «я» была этим весьма удовлетворена. С другой стороны… она посмела меня пожалеть! А худшего унижения и не придумать. Не желала, не ценила, топтала ногами мое самолюбие… а напоследок еще и сжалилась. Как над убогим.
Я ее ненавидел. И этого холеного статного чиновника с правильными чертами строгого лица, которого она до сих пор продолжает любить. При случайной встрече с ним я сделал вид, что не знаю об их тайной связи. Достал фото Яны и показал ему.
- Только что развелись… Сглупил – женился на ней, а надо было… Эта женщина для постели, и только, - увидев, как изменилось его лицо, я понял, какую боль причинят ему мои дальнейшие слова, они были нарочито грубыми. – Трахал ее во все дыры… потом надоело. Пресытился быстро.
Он окаменел. Броситься на меня с кулаками, избить до потери сознания, может, убить – вот чего он желал. Но не мог… это бы означало публичный скандал, который отразился бы на его блестящей карьере. Я понимал, как циничны, бесчеловечны мои слова… но ненависть к ним обоим, вопреки всему влюбленным и счастливым, пересиливала любые доводы рассудка.
Наверное, он потом, остыв, догадался, что двигало мной, насколько я был уязвлен, унижен ее равнодушием и насмешками. Может, даже простил меня – великодушно, по-христиански… Черт его знает?..
В этой истории я простить самого себя и не пытаюсь.
Если бы я сразу распознал, какое чувство испытывает ко мне Майя… Это было похоже на влюбленность Зинаиды из «Первой любви» Тургенева в мужчину, который мог ударить ее хлыстом, а она целовала след от удара на коже… Вот что с ней случилось! Майю тянет к жестоким, грубым, авторитарным самцам. Все, что оттолкнуло бы абсолютное большинство женщин, ее во мне притягивало. Интуитивно она почувствовала во мне мучителя, которого бы могла обожать. И от которого бы все стерпела – с восторгом!
       - Хочешь – наступи на меня, - шептала она мне, прижавшись к моей груди, - а я буду целовать твои ноги, кончики пальцев…
- Ты что… я тебя раздавлю! – я засмеялся, не поняв тогда всей серьезности ее тона.
- И пускай… - бормотала она в каком-то восторженном упоении. – Мни меня, ломай, как пластилин или глину… я буду чем хочешь в твоих руках. Сделаю все, что прикажешь.
У нас были месяцы счастья, показавшиеся мне тогда невероятно долгими… Как будто само небо решило меня отогреть, подарив мне рабу, о которой я и не мечтал.
Разбилось все вдребезги о мою трусость… будь я человеком, которому наплевать на общественное мнение, она бы мне поклонялась, но как только поняла, насколько я им дорожу, как трясусь от страха при одной мысли о насмешках и злых языках… Не надо мне было показывать это! У женщин это вызывает презрение. Как только они поймут, что гораздо смелее нас… их любовь сменяется в лучшем случае жалостью. И такого разочарования они нам не прощают.               
Впрочем, об этом потом. Майя была первой и единственной женщиной, которую так явно, до дрожи тянуло ко мне физически. Я был «ее мужчиной» - меня ждало ее тело, мне оно жаждало принадлежать. Я это не сразу просек, а когда понял – был в упоении от ощущения своей власти над ней. Сначала думал, она мне подыгрывает как понятливая ученица, потом ощутил: она ждет моих прикосновений, мечтает о них, они действуют на нее как удар током.
Я касался ее шеи, груди, колен, и подмечал счастливый взгляд, какой мне не дарила ни одна женщина. Другие мужчины для нее не существовали. Стоит ли говорить, каким это стало бальзамом для моей истерзанной самооценки?..
И только застенчивость мешала ей самой проявлять инициативу. Так она и осталась пассивна, послушна, покорна до самозабвения – не смея просить о близости, но мечтая о ней.
Она действительно была человеком не то, чтобы без своего мнения… но подыгрывающей другим. Сознательно, бессознательно? Я понятия не имею. Но стоило мне завести разговор на какую-то тему, она мгновенно настраивалась на ту же волну и удивительно кстати вставляла те замечания, какие мне, может быть, и хотелось услышать, да я и сам об этом не подозревал. Она была вьюнком, обвивающим внутренний мир другого, ждала указаний, приказов, которые рвалась выполнить на все сто. Влюбись она в коммуниста, сыпала бы цитатами из Ленина, Маркса, Луначарского… Ей удивительно быстро и легко удавалось свить эмоциональное гнездышко – услышать все внутренние сигналы любимого человека или человека, которому ей просто по той или иной причине хотелось угодить. Двигало ли ей чувство или расчет – не столь важно для конечной цели, которую она с легкостью достигала.
- Знаешь, мне раньше секс казался бессмысленным… я ничего не чувствовала, понять не могла, почему людям нравиться целоваться, трогать друг друга… Но с тобой все иначе. Каждая клеточка моего тела как будто ждала тебя, даже язык мой… он тянется к твоему языку как к магниту, - призналась она мне.
И я тогда понял: она бы мечтала быть на месте Яны, хотела бы, чтобы я вел себя с ней именно так. Ее, так же, как и меня, завораживала жестокость. Думаю, романтичный интеллигентный любовник – не для нее. Она с ним ничего бы не чувствовала. Ей хотелось другого. Вот тебе и чистая девочка! Парадокс…
Это стало нашей сокровеннейшей тайной – игры в рабыню и господина. Она приходила в восторг, когда я рвал ее платье, грубо с ней обращался, подбирал самые уничижительные слова… а в момент близости будто втаптывал ее в грязь, наслаждаясь ее унижением.
Но еще больше им наслаждалась она сама!
Невероятно… Я просто поверить не мог, что мне так сказочно повезло. Найти в этой кажущейся смиреннице нужную мне сексуальную игрушку, и я так «подсел» на эти забавы, что все воспоминания о Яне стерлись, исчезли… как будто ее и не было в моей жизни. Не сразу я ощутил, что мой ураганный темперамент на это раз приняли на «ура», и я желал Майю как никогда никого… Воспринял ее как вознаграждение за былые недоразумения, неудачи и горькие поражения на личном фронте.
Она не была нимфоманкой, так действовал на нее только я. Других мужчин она просто не замечала. Я наблюдал за ней – лица красивейших актеров оставляли ее равнодушной. Мои коллеги, объективно куда симпатичней меня, не вызывали у нее даже подобия интереса.
И все эти садомазохистские истязания приобрели как будто совсем иной смысл – такова была сила любви этой женщины. Она была счастлива, возрождая меня, приподнимая в моих собственных глазах, давая мне понять, что я – повелитель.
Наверное, ей казалось, что так она исцеляет меня, дает мне то, в чем отказывали другие, – почувствовать себя желанным.
- Скажи мне: «Возьми меня, умоляю…» - попросил я ее.
Она сказала. Легла на пол и стала целовать мои ноги. Умоляла меня, чтобы я овладел ей. И я себя ощутил всемогущим – вознесся вдруг как Господь Бог!
«Времена жалкого рабства, когда я выклянчивал близость у женщины, для меня миновали… теперь меня будут об этом просить», - думал я, счастливый до неприличия.
И только позже мне пришло в голову, что Яна, избалованная успехом у мужчин, считала, что мое отношение ее опускает ниже плинтуса. А Майе, на которую не обращали столько внимания (не как на личность, а именно как на привлекательную самку), все это жутко льстило. Она себя ощущала избранной!  Мне бы задуматься на эту тему, но я тогда… был чересчур доволен тем, как все складывалось между нами.
И в тот момент, когда мне пришло в голову попросить ее изредка изображать сопротивление, потому что меня это здорово заводит, не быть чересчур покладистой, это ведь может наскучить… как раз тогда она вошла в нашу квартиру со Стасом. Я обратил внимание, с каким трепетом этот парень смотрит на Майю и ощутил бешеную ревность, желание немедленно застолбить свои права на эту плоть – так, как мне нравилось, грубо, властно, чисто физически. Как самый последний мужлан.
Майя стала звать меня на прогулку, я согласился, вежливо попросив подождать, когда я оденусь. Стас понял намек и вышел, Майю я задержал, схватив за мизинец. С видимым спокойствием я начал допрос.
- Он – твой первый парень… у тебя с ним…
Она робко кивнула.
- Ну, да… но это было давно… еще в школе…
- И что ты чувствовала к нему?
Моя рука приподняла ее платье сзади и стала поглаживать ее спину, опускаясь все ниже и ниже. Она задрожала и застонала, задыхаясь от явного наслаждения.
- Митя… ты что со мной делаешь…
- Да? - я был невыразимо польщен.
- Ты как будто вселяешься в меня… в мое тело… и отдаешь приказы. Оно становится беспрекословно послушным… иной раз даже помимо моей воли… Ты все можешь сделать со мной… все, что хочешь…
Я себя ощущал ее хозяином, властелином. Легко взял ее на руки, опустил на письменный стол и овладел ей в той позе, которую ненавидела Яна, - сзади. Старался не перебарщивать, был достаточно мягок… но чувствовал: Майе хочется, чтобы я стал грубее. И я, почувствовав ее скрытый зов, откликнулся на это желание. Она непрерывно стонала, тело ее изгибалось в моих руках, сотрясаемое сладкой дрожью.
- Ты о Стасе-то еще помнишь? Он на улице ждет…
- Подождет… - шептала она. – Боже мой, боже мой…
- С ним тоже было так?
- Что ты! Нет, только с тобой! Ты – единственный… не отпускай меня, Митя!
На улицу мы с ней вышли только через пятнадцать минут. Не знаю, прочел ли Стас на ее лице причину задержки. Но он был до странности молчалив. И при первой возможности быстро простился с нами.
Мой сексуальный аппетит она ни разу не назвала излишним, хотя это было сродни неконтролируемому обжорству, и я это понимал. На самом деле Майя отнюдь не была страстной натурой, скорее ей была свойственна вялость… Но в этом-то все и дело! Такие женщины в условиях комнатной температуры чувств не испытывают возбуждения, остаются холодными, равнодушными. Это мне объяснил врач, которому я доверяю. Именно таким – меланхоличным, апатичным - иной раз нужна сверхвстряска. И только так можно в них разбудить инстинкт самки, до поры до времени дремлющий и не дающий знать о себе. Они могут получить неожиданное удовольствие от дозированного насилия. Даже «подсесть» на него. Но важно не переборщить. Потому что сил, энергии у них мало. И они устают. И рано или поздно начинают тяготиться партнером, который требует от них чересчур многого. А они выносливостью не отличаются. Но это – если забегать в далекое будущее, когда люди в любом случае надоедают друг другу, и их охлаждение неизбежно.
        Помню, как я говорил ей тогда: «Малышка моя, ты – настоящая женщина. Я думал, в наше время такие уже перевелись. А ты во всем женственна – в образе мыслей, в постели… Ты создана для мужчины и без него своей жизни не мыслишь. Но для тебя это не вопрос выгоды, как для тех, кто воспринимает мужа как кошелек, а твоя природа, твое естество…» Она даже отказывалась стричь волосы покороче – считала такую прическу мужской.
Сейчас-то я хорошо понимаю, почему… Боже мой… я болван!
- Митя, ты воспринимал Майю как эталон настоящей женщины – миниатюрной, хрупкой, готовой во всем подстроиться под тебя… это было! – говорит мне Алена. Разумеется, я не вываливал ей подробностей своей интимной жизни, но кое-что могла рассказать и Яна. – Хотя в детском доме ее природа могла быть искажена воспитанием… недостатком заботы, любви…
- Когда я узнал правду, мне стало казаться, что я имел дело с величайшей актрисой всех времен и народов, - ответил я.
- Но почему?
Мой язык отказывался это произносить. Пока я открыл Алене только часть правды о прошлом Майи. Похоже, она действительно ничего не знала. Даже и не догадывалась. Эта-то – не актриса!
Надеясь на то, что другие вещи мне рассказывать и не придется, я решил потянуть время – вывести Алену на разговор о так любимой ею политике.
- Мы с Майей действительно хорошо работали в связке. Она читала все мои статьи, представляла, чего я хочу от нее. И развивала эту же тему, подкрепляя ее все новыми доводами и доказательствами моей правоты. Она была в этом плане незаменима. Мне не приходилось ее инструктировать, она будто бы мои мысли читала.
- Ну, да, - Алена скептически смотрела на меня. – Все абсолютно подавать в определенном соусе.
- Что ты имеешь в виду?
- Дождик пошел? Это страна такая! Снег или град? Какая плохая страна! Скользко? В этой стране жить ужасно и невыносимо! Учитель поставил двойку? Какие жестокие учителя работают в этой стране! Можно подумать, в других странах нет никаких проблем, сплошной рай вокруг нас.
Мне стало смешно. По сути, она права. Именно этим мы и занимались. Я не хочу сказать – только мы с Майей. Но все журналисты право-либерального толка.
- А подростковая жестокость? Не надо ее освещать? Или ты предлагаешь сглаживать острые углы, как это было в Советском Союзе?
- А в Америке нет подростковой жестокости? Почитай Стивена Кинга… он, кстати, не левый. Просто он объективен. Там стреляют. У нас хоть до этого не дошло. Не додумались до свободной продажи оружия.
- Но у них это все не замалчивали, как у нас на протяжении всего периода советской власти!
- Как ты думаешь, почему такие, как Сэлинджер, живя в этой замечательной стране, вообще не находят смысла в жизни, заходят в тупик?
- Если у них есть проблемы, так наши и освещать не надо?
- Надо писать о проблемах, которые есть во всем мире. Проводить объективный сравнительный анализ, пользоваться положительным опытом тех стран, которые в той или иной сфере нас превосходят. Или кое в чем ставить в пример и нас.  Мы это заслужили.
  - Мы просто все тратим на вооружение, куда нам до остального!
  - Только предатели или самоубийцы призывают не тратиться на вооружение. Нас якобы окружают любящие друзья, которые и не думают нам угрожать, да, Митя? Когда-то нам это внушали – в период такой замечательной Перестройки.
Я усмехнулся.
- Понятно, предателями ты считаешь нас – все право-либеральное крыло. Я спорить не буду, иначе мы в такие дебри залезем… Но Майя примкнула к нам не по убеждениям. Я вообще не знаю, есть ли они у нее. Просто совпало так, что ее отец – Уткин, а мужем стал я. Не в оппозицию же ей было в такой ситуации уходить? Да и ради чего? Ради принципов, которых у нее отродясь не было?
- Ты стал с таким озлоблением говорить о ней, - Алена отвернулась. – Скажи, ты думаешь, Майя жива?
- Похищением это быть не могло, с нами давно связались бы. Значит, ушла из дома по собственной воле. Но вот куда? И зачем? – размышлял вслух я, больше всего раздраженный тем, что, похоже, от откровенных признаний мне все-таки не отвертеться. Удружил же мне Уткин!
- Могла она быть доведена до отчаяния? – голос Алены еле заметно дрогнул. – Ну, например… твоим отношением?
- Могла, - у меня это слетело с языка, прежде чем я успел подумать, как преподнести ей эту историю.
- Митя, послушай… Ты сам говоришь, именно это тебе в Майе и нравилось, - ее готовность во всем довериться тебе, считать тебя правым. Вроде как это по-женски – полагаться на мужчину.
- Да…
- Но ты никогда не думал, что так не бывает? Я хочу сказать, если женщина ведет себя так, как ты описываешь, в этом всегда есть элемент игры. Не бывает двух людей, которые во всем согласны друг с другом. Но есть люди, которые подстраиваются. И они считают, что так надо. Ради мира в семье.
- Ты хочешь сказать, что, если она и хитрила со мной, то из лучших побуждений?
- Конечно!
- Я думал об этом… Пытался вспомнить хотя бы самые мелкие, ничтожные поводы для того, чтобы она высказала иное мнение… Это бы доказывало ее искренность.
- Ты склонен впадать в крайности. То считаешь, что женщина во всем должна считать правым своего мужчину, то обвиняешь таких женщин в тотальном лицемерии…  А истина где-то посередине. В чем-то они согласны с мужчиной, в чем-то подыгрывают ему.
- Крайности – это точно…  Да, склонен. Вот я и впал во вселенскую ярость, когда прошлое Майи вышло наружу.
- Да что там было такого ужасного в этом прошлом? Что она сделала?
- Ничего… Дело не в этом…
- А чем, наконец?! – Алена уже теряла всякое терпение, я это видел.
- Ладно… я расскажу тебе кое-что. Этого я и Майе не рассказывал. Так что, боюсь, и она не вполне поняла, почему я так переменился к ней и… просто осатанел от злости.
Мне было четырнадцать лет. Последний год, когда еще можно отправить ребенка в летний лагерь. Там я увлекся – уже далеко не впервые. Красивой девчонкой. Ее звали Вика. Мой тип – худенькая, изящная, злоязычная, с вызывающим выражением лица. В ней было что-то провокационное – как во всех девушках, которыми я увлекался до Майи. Видимо, это действовало на меня возбуждающе.
Никакого интимного опыта я еще не имел. Со мной это случилось только в семнадцать – да и то с проституткой. Опыт я приобретал именно с теми, кто оказывал платные услуги, причем выбирал не молоденьких, а таких, которые снисходительно отнеслись бы к желторотому юнцу. Молодых и красивых я просто боялся. Моя мать даже боялась, что я женюсь на женщине старше себя, как это случается с неуверенными в себе мужчинами. Но это было бы куда меньшим злом, чем то, что случилось со мной впоследствии…
Вика смотрела на меня насмешливо, разумеется, замечая взгляды, которые я на нее бросал исподтишка. Тогда я и сам толком не знал, чего хочу от нее, просто пытался представить ее без одежды – лежал ночами и, зажмурившись, грезил, как я дотрагиваюсь до самых ее интимных мест, и она позволяет мне это… Мне одному!
Тогда мне было невдомек, что в нашем отряде все заметили, как я меняюсь в лице, когда вижу эту девчонку. И за глаза стали высмеивать влюбленность неуклюжего громоздкого толстяка в такую красотку… Не знаю, было ли то, что случилось со мной потом, жестоким розыгрышем или просто совпадением?
Со мной в палате жил один парень. Тимофей. Тихий, спокойный, послушный – полная противоположность мне. Не сразу я заметил, что он все время льнет ко мне, слушает, затаив дыхание, анекдоты, разные истории из жизни, которые я рассказывал ребятам. Что я тогда знал о гомосексуализме? Честно сказать, ничего. Мать моя, разумеется, мне объяснила, что «бывают такие мужчины». Но я конкретно себе не представлял, чем они занимаются… и не пытался представить. Мне было не интересно.
Тима искренне был привязан ко мне, в жизни я никогда не встречал человека, который бы так ко мне относился… Смотрел как зачарованный… Только мне эта его искренность… встала поперек горла, когда я сообразил, что к чему. Но до меня долго не доходило. А когда дошло, я готов был его убить. Он из меня сделал посмешище. Но произошло это только к концу нашей смены – через три недели и два дня! Когда нас прозвали парочкой геев. И даже стали изображать, как мы с ним якобы занимаемся сексом… как раз в той самой позе, которая так не нравилась Яне и нравилась Майе. Вызывала у нее чуть ли не безумный экстаз…
Ночами я развлекал аудиторию – рассказывал мальчишкам выдуманные истории про то, как я якобы соблазнял девчонок или даже учительниц. Они, может быть, и не верили, потому что я сообщал подозрительно мало подробностей, но одного у меня не отнять – я прирожденный оратор. Меня хлебом не корми – дай поболтать. Я люблю говорить, и этот мой дар даже самые злейшие неприятели не оспаривают. Иной раз готов схлестнуться в яростном споре с врагом, лишь бы поболтать в свое удовольствие… Есть люди, которые при желании могут и выступить, и поспорить, но они это не любят… а я обожаю. Но в тот раз я себе навредил своим же собственным краснобайством.
- Мить, ты извини, но мне трудно поверить… что в такого, как ты, все повально влюбляются. Девчонкам нравятся мускулы или смазливые рожи… а у тебя ни того, ни другого, - сказал мне парнишка, лежащий на соседней кровати. Он подбирал слова, старался быть деликатным! «Извини» - это что-то!
- А я верю. Он такой умный… и… интересный… - сказал Тима срывающимся голосом. И я видел – это шло не от желания приободрить меня или смягчить пилюлю. Он, правда, так думал! Тогда меня это окрыляло. Я, конечно, все врал, но одну вещь в себе ощутил уже тогда. И честно сказал об этом ребятам. Впрочем, они вряд ли запомнили это или вообще обратили внимания… на щепотку правды во всем этом потоке хвастливого вранья.
- Если мне нравится девушка… я испытываю желание сделать с ней что-то плохое, - сказал тогда я.
- А например?
- Ну… мне хочется схватить ее, вцепиться ей в волосы, ударить как можно сильнее… я вдруг в себе ощущаю жестокость, какое-то зверство. Вот говорят: бьет, значит, любит. И я боюсь, что в отношении меня это может оказаться правдой… Именно так я и ощущаю все это…
- Ну, ты просто монстр!
- Маньяк!
- Это круто!
Те придурки приняли это мое откровеннейшее признание за очередную порцию хвастовства. Любят же мальчишки в этом возрасте себя демонизировать, подражать уголовникам, носить какие-то майки с черепами… и все такое. А я признался в том, что садист. Возможно, как кажется мне сейчас, я стал таким не в силу каких-то обстоятельств, не в ответ на жестокость конкретной женщины или насмешки ребят… а просто я им родился.
- А что бы ты сделал с Викой? – спросил меня парень, лежащий в противоположном углу.
- А почему ты спросил меня именно о ней?
- Так просто… Ну… для примера.
- Я бы… - и вдруг мне захотелось озвучить тайные мысли. – Разорвал на ней всю одежду и оттаскал ее за волосы. И не успокоился бы, пока не довел ее до истерики, до того, чтобы она не начала меня умолять прекратить все это…
- Разорвал всю одежду?
- А потом бы вообще достал из чемодана все, что она с собой притащила, и уничтожил. И оказалось бы, что у нее ничего нет… И она стояла бы передо мной голая – на коленях. И просила дать ей хоть простыню – прикрыться. А я смеялся бы…
Позже, через много лет, именно такой номер я и провернул с Яной. Мы отдыхали за границей, и она целую неделю меня изводила своими отказами. Просто так – развлечения ради.  Тогда я разорвал все ее купальники, платья и сарафаны, изрезал трусы. И она голая плакала и просила купить ей хоть что-нибудь из одежды. Сутки она была вынуждена просидеть в номере, а я лишь посмеивался, глядя на ее слезы. «На колени!» - сказал я ей. И она была вынуждена подчиниться.
Ночью я праздновал победу, утвердившись внутри ее тела как опытный укротитель. И она до того испугалась меня, что даже пыталась сделать вид, что ей со мной хорошо, и изображала подобие удовлетворенного стона. Но мы с ней оба были «хороши», она прекрасно понимала, что во многом сама виновата, потому и не склонна теперь на всех углах жаловаться на меня.
Ощущал ли я себя крутым, сломав психологически бабу? Думаю, да! И в этом все дело. Мне безумно нравилось быть хозяином положения, может быть, потому я и искал женщину, которая материально зависела бы от меня. У меня был бы рычаг давления на нее. Возможность ее усмирить. Унизить. Стереть в порошок.
С Майей, дочерью медимагната, все было иначе.
- Ты тогда, в лагере, просто так болтал об этой Вике? – спросила Алена, подозрительно глядя на меня.
- О… конечно… - такую правду о себе не выкладывают никому, даже священнику. Я ей пересказывал смягченный вариант, чтобы выглядеть невинной жертвой, а не будущим палачом.
Вика делала вид, что не замечает моей симпатии. Но и она вела себя, как Яна… может быть, подсознательно понимая, что таким образом мучает меня? Не могло быть у нее тогда хитрости опытной женщины, видимо, это было инстинкт. Она наклонялась, делая вид, будто и не понимает, что юбка ее тогда задирается чуть ли не до трусов. Медленно выпрямлялась. Потягивалась. И ее груди слегка шевелились. Может, и был у нее какой-то опыт… Не знаю.
Ребята за моей спиной стали подтрунивать над тем, что я испытывал к Вике. Может, и разболтали ей мои сокровеннейшие фантазии. Впрочем, я в этом их не виню. Сам виноват – все мой проклятый язык.
А Тимофей смотрел на Вику с откровенной неприязнью и продолжал льнуть ко мне. Буквально – физически. Прижиматься. Смотреть на меня с рабской преданностью. Желанием угодить. Он отдавал мне чуть ли не все, что ему привозили родители на выходные. А у меня не шевельнулось ни тени подозрения относительно этого паренька. Никогда ни с одним из «голубых» я знаком не был. И понятия не имел, как они выглядят и ведут себя. Сейчас я, конечно же, сразу же насторожился бы… А тогда… с удовольствием принимал это поклонение, восхищение.
Как-то я услышал шепот девчонок в спальне, и мне показалось, что один из голосов принадлежал Вике.
- Да кто из баб ему даст – такому уроду! Он станет гомиком! Они с этим Тимой… может, уже занимаются этим…
Мгновенно поняв, что речь обо мне, я застыл на месте.
- Вик, а мне кажется, он с тебя глаз не сводит!
- С меня?! Еще чего не хватало… Мне спортивные и подтянутые ребята нравятся… А не гора жира.
Девчонки расхохотались.
- А как вы думаете, Тима… он, правда?
- Да ну, перестаньте! Они, наверное, просто друзья!
Я обомлел. Впервые в жизни кто-то отнесся ко мне со всей душой, искренне абсолютно… и это гомик?! Теоретически я ничего не имел против секс-меньшинств, да и сейчас не имею. В газете я сейчас пламенно отстаиваю их права.  Но сама мысль, что в этом могут подозревать меня?!  Да еще и по такой унизительной причине, как отталкивающая внешность? Мол, на такого страшилу женщины не прельстятся, ему только представители меньшинств и «светят».
- Митя, я понимаю, что все это неприятно, - заметила Алена, - но какое отношение это имеет… к вашим проблемам с Майей?
Я отвернулся.
- Прямое. Ты поймешь, Алена… Не торопись…
Я до сих пор не знаю, кто это сделал. Видимо, парень, который тоже был без ума от Вики. Как нас ни пытали воспитатели, никто не сознался. Но подозрение пало на меня – ведь это же я разглагольствовал о том, как мечтал бы увидеть ее голой. И с этой целью уничтожил бы ее одежду.
Произошло это за несколько дней до нашего отъезда. Идем мы с парнями мимо комнаты девчонок, вдруг дверь резко распахивается, и мы видим голую Вику. А рядом с ней – чемодан с изодранными вещами. Девчонки столпились вокруг нее и с изумлением разглядывают то, что осталось от ее одежды. А она настолько потрясена, что даже не замечает нашего присутствия.
Я уставился на нее как безумный. Глаз не мог отвести. Лихорадочно думал: сейчас она нас заметит, заорет, кинется закрывать дверь или прикроется простыней…  Надо успеть запечатлеть ее в своей памяти такой, какой больше я ее никогда не увижу. На этот счет у меня не было никаких иллюзий.
И вдруг она выпрямилась, глядя на меня. Гнев оказался сильнее стыда.
- Это ты сделал, придурок?
Мальчишки за моей спиной хихикали и толкали меня вперед.
- Я? С чего ты взяла?
- Мне рассказывали, как ты болтал об этом в спальне…
- Да я… ну…
- Нет, Вика, скорее всего, он подсказал кому-то идею, - вмешалась ее подруга. – Другой парень мог воплотить… его фантазию.
- Идиоты! – она спокойно взяла простыню и безо всякой излишней суетливости обернулась ей, презрительно глядя на  нас. – Сосунки. Только на это вы и способны.
Но, как бы я ни отрицал свою причастность, мне даже собственная мать не до конца верила. Потому что говорил на эту тему только я, больше – никто.
И девчонки сговорились с ребятами, решив «наказать» меня. В предпоследнюю ночь они устроили представление в нашей спальне. Вошли и, закутавшись в простыни с головой, как привидения, изобразили меня и Тимофея. В лицах.
- Митенька, я люблю тебя, ну посмотри на меня, ты разве не видишь, чего я хочу? – гнусаво, подражая интонации Тимы, говорила одна из самодеятельных «актрис». Она вертела задом, наглядно давая понять, чего он якобы от меня хочет.
- Нет, не понимаю. Мне девки нравятся, - отвечала другая.
- Я лучше всех этих девок…
- Да ну?
- Ну, попробуй… Тебе понравится, это точно…
И они изобразили, как Тима ложится на спину, снимает штаны, подставляя зад, а я вхожу в него, наваливаясь всей своей тушей.
- Митенька, ты такой большой, толстый… раздави меня, раздави…
- Тебе не нравится?
- Нравится… я от тебя без ума…
Когда они закончили представление, я сквозь землю был готов провалиться. Мне казалось, больше я никогда даже посмотреть не смогу на Тиму. Тот выбежал из комнаты и скрылся в темноте. А я, чудовищным усилием воли взяв себя в руки, решил дождаться его. И потребовать объяснений. Мне была нужна полная ясность.
Ждать пришлось долго. Все вдоволь навеселились и ближе к утру заснули. Тогда он вошел, робко озираясь по сторонам. Теперь я смотрел на него – в упор, совершенно безжалостно. Злясь на этого паренька больше, чем на всех остальных вместе взятых.
- То, что они показали… все это правда? – спросил я свистящим шепотом. – Это было у тебя на уме?
- Ну… - он приблизился ко мне, чтобы я лучше слышал, и сел на край моей кровати. – Мне нравятся парни. Большие и сильные.
- У тебя с ними было?
- Несколько раз, - признался он.
- Вообще-то это – уголовное дело, твоих дружков могут и посадить за это. Тебе только четырнадцать лет.
- Дружка… У меня был только один. Он сейчас в армии.
- Пишет тебе? – спросил я издевательски.
- Нет, он не может признаться… что он – такой. Говорит, что родители возненавидят… Вот он и пишет письма какой-то девушке, делает вид, что ее любит…
- А сам о тебе мечтает?
- Видишь ли, он может и с девушкой тоже… А я не могу. Вот ты, например… ты и так и так смог бы… Ты активный. А я – пассивный.
- И не рассчитывай!
- Ты мне нравишься больше, чем он. Ты умней, интересней…
- Все, хватит. Закончили разговор. Ты хорошо меня понял? – я говорил тихо, но угрожающе. – Еще раз ко мне подойдешь или посмотришь с овечьей преданностью… я твоим родителям стукну. Да и без меня теперь слухи пойдут…
В его глазах было отчаяние. Он зажмурился.
- Ты теперь меня ненавидишь. Ну почему им надо было все испортить?
- Ты всерьез на что-то рассчитывал?
- Я думал, потом… это стало бы нашей тайной.
- Все. Больше мы не замечаем друг друга.
Он подчинился. Характер такой – и мысли не возникало ослушаться, если он сталкивался с человеком более властным. Но у меня возник такой комплекс, что я стал, желая опровергать эти гадкие слухи, изображать интерес ко всем телкам, которых встречал на своем пути. Лучше слыть каким угодно – непривлекательным, отвергнутым, нежеланным… но не «голубым»! А, может быть, у меня такой «пунктик».
- Поняла, - Алена кивнула, - ты и ко мне из-за этого подбирался?
- Ну… отчасти. Бывает, я просто веду себя так из спортивного интереса – выгорит или нет.
- То есть ты в какой-то момент стал воспринимать Майю как Тимофея? – на лице ее мелькнула смутная догадка. – Но почему? Ты стал стыдиться… ее любви, преданности?
Я выдержал паузу, думая: сообразит она сама, без моей подсказки, или нет…
- Майя – гермафродит.
Алена застыла на месте.
- О, боже… - наконец, вырвалось у нее. И я отчетливо понимал: меня жалеть она больше не будет. Теперь у нее только одна кандидатура на роль несчастной… - Расскажи мне все по порядку. От кого и когда ты об этом узнал. Но сначала… давай мы проясним вот что. Я – не врач, но знаю, есть разновидности гермафродитизма… Какая именно разновидность была у нее?
- Разновидности… - я понял, что испытываю неожиданное для меня самого облегчение: так устал все носить в себе, не решаясь поделиться даже с матерью.
- Бывает, когда снаружи человек напоминает женщину, но внутренние органы у него мужские. И узнать он об этом может только, если сделает специальные анализы. Я фильм об этом смотрела. И сценаристы консультировались с врачами.
- То есть, в этом случае человек… вообще не может знать, кто он, мужчина или женщина?
- Единственным подозрительным обстоятельством было отсутствие месячных. А так – с виду милая девушка. В фильме врачи решили не говорить ей правду, боясь, что она ее просто не переживет.
- Вот оно что… Нет, у Майи не такой случай. Все проще. У нее – полный набор женских половых органов. Она сделала все анализы и даже показывала их мне. Но… она родилась с мужским членом. И так прожила несколько лет, прежде чем ей его удалили.
- Митя… но, получается, после операции, перенесенной в детстве, она стала такой, как все женщины.
- И даже родить могла, - подтвердил я неохотно.
- Но для тебя непереносим сам факт… что она такой родилась? – Алена смотрела на меня в упор.
- Я – не единственный.
- Уткин тоже… - она вздохнула. – Вы с ней повели себя так, будто в этом ее вина?!
Я молчал. Она уже начала схватывать на лету – понимать всю ситуацию. И не было нужды разжевывать каждый нюанс. Я ничего не мог поделать со своим отвращением, брезгливостью… Было время, когда меня тошнило от одного ее вида. И я представлял себе, что могут о нас говорить. Почему я должен верить, что для окружающих это – тайна? Может быть, мне просто врут? Она обманула меня, использовала, нашла ко мне подход, подлизалась! Как это скажется на моей репутации, что обо мне станут думать? Может быть, я сам себя пытался убедить в ее тотальной лживости, потому что мне проще было так жить, если внушить себе: это она виновата.
- Ты не хочешь анализировать это… - Алена смотрела на меня как прокурор. -  Тебе непереносима сама мысль о мнении окружающих. Что, если скажут, Меркурьев живет то ли с бабой, то ли с мужиком? С существом непонятного пола. Они и разбираться не будут в нюансах, просто засмеют насмерть. И все.
- Когда речь идет о гениталиях, люди вообще чаще высмеивают, чем проявляют сочувствие.
- Это правда. Но только слабаки или полные идиоты думают, что это оправдывает их собственную бесчеловечность.
- Если кто во всем и виноват, так это ее папаша.
- Думаю, что мне придется все-таки… побеседовать с ним, - прошептала Алена. – Но наш разговор не закончен. Итак, как ты выяснил это?
- Ладно… это мне вспомнить не трудно. Но у меня есть условие: больше я ничего тебе не расскажу. Остальное уже касается только меня и Майи.
- «Остальное» - это твоя реакция? Я и так представляю себе, как ты мог повести себя. Без труда… Так кто рассказал тебе про нее?
- Уткин.
На лице Алены отразилось недоумение. Я до сих пор помню тот день – в деталях. Конец января 2009 года. Поженились мы в ноябре, Майя ждала ребенка. Мне казалось, в моей жизни начался новый период – светлый, радостный, безмятежный. Как будто я попал в рай. Заслуженный или нет – мне тогда не хотелось думать… Но я получил сразу все, о чем я мечтал. Кроме того, моя любимая оказалась дочерью олигарха, а это такие возможности…
- Должно же было когда-нибудь мне повезти? – спрашивал я у матери, ответив на ее утренний звонок. Майя спала, и я вышел на балкон, уже полностью одетый. Мне надо было ехать в редакцию, утром было назначено совещание.
- Наверное… - в голосе ее прозвучало сомнение. Интуиция у моей матери всегда была лучше, чем у меня. – Ты знаешь, люди, которые во всем стараются угодить… вызывают у меня подозрение. С ними что-то не так. Иначе они бы не лезли из кожи вон, чтобы понравиться окружающим.
- Ну, я тоже, бывало…
- Надолго тебя не хватало, ты мог притвориться на пару минут…
- Это точно!
- Актер из тебя…
- Только не надо мне говорить, что моя лучшая в мире жена – актриса.
- Да нет… это не обязательно понимать так прямолинейно. Я вовсе не намекаю, что она – Молчалин в юбке. Но… она может что-то скрывать. Нет в ней… непосредственности… она как будто продумывает каждый жест.
- Может, это и хорошо, когда кто-то в семье умеет себя вести, - я рассмеялся, расслабленный, в этот момент добродушный и готовый обнять весь мир.
- Твоя эта… Яна… вообще понравиться не пыталась, но было понятно, чего от нее ожидать.
- Я о ней и вспоминать не хочу!
- Понимаю… Для тебя она – неудача, поражение…
Мать не знала всего о моей интимной жизни, но кое о чем могла догадываться.
- А Майя – это победа. И какая!
- Вот хвастунишка!
- Ее ничего во мне не раздражает… И даже это!
- Говори тише… разбудишь…
Я посмотрел на часы.
- Беременные любят поспать. Но уже скоро девять. А Майя – жаворонок. Это я люблю спать по утрам, если не надо бежать на работу.
- Ты хоть при ней-то сдерживаешься, не очень-то выражаешься…
- Мама, конечно! Тем более, ей сейчас нельзя волноваться.
- Она из провинции. А там люди более церемонные, чем в столице.
- Я никогда не видел у нее шокированного выражения лица, она спокойно ко всему относится. Жена у меня – сама мудрость!
- Надеюсь… Тебе бы хоть каплю мудрости…
- Мама, я, правда… Я стал меняться… Счастье – оно лучший лекарь.
- И ты действительно счастлив?
- Все! Больше не задавай мне этот вопрос!
- Ладно-ладно… не буду…
Я попрощался с ней, положил мобильный в карман, зашел в спальню. Майя пошевелилась.
- Малышка… - я любил называть ее этим ласковым словом. – Я уезжаю… пора.
Она, сонная, протянула руку, и я прижал ее к щеке.
- Смотри мультики… это ребенку полезно.
Она, еще не вполне проснувшись, улыбнулась.
- Ну, скажешь тоже…
- Он уже все понимает! Пока!
Майя приподнялась на постели.
- Когда ты вернешься?
- Наверное, вечером… Поздно. У меня столько дел сегодня…
- Да… понимаю.
К тому времени токсикоз у нее уже прекратился. Беременность протекала спокойно, без осложнений. Но я все равно волновался. Такой она мне казалась хрупкой, маленькой – на этой огромной кровати. Как будто тонула в ней.
- Звони мне в течение дня… хорошо…
- Лучше буду слать сообщения…
- Ладно.
Она улыбнулась – робко, едва заметно. Глаза ее так сияли, что я мысленно отругал мать: как можно сомневаться в искреннем отношении этого трогательного, преданного существа? «Майя просто слишком застенчива, вот и кажется скованной», - думал я. Но жениться надо именно на такой женщине.
В глубине души я всегда разделял женский пол на тех, с кем можно переспать, и тех, на ком женятся. И пусть феминистки сочтут меня лицемером! Моей ошибкой, как я считал тогда, было жениться на тех, кто создан для роли любовницы. Воспринимать их всерьез. Считать чувство, которое я к ним испытывал (чисто животное), - любовью.
Тогда я уже сформулировал для себя, что не хотел бы видеть ни одну из этих игривых красоток матерью своих детей. Да и созданы ли они для материнства? Но в то же время я опасался связать свою жизнь с «приличной» женщиной, которая совершенно не притягивала бы меня физически. А я, зная себя, представлял, чем это могло обернуться. Я злился бы, изменял, ненавидел жену, воспринимая ее как тюремщицу… Не с моим темпераментом жить так, как хотела бы моя мама.
В Майе же сошлось все – притяжение, уважение, доверие, понимание… Я тогда со всей искренностью, со всем пылом мечтал о том, чтобы рядом с ней стать другим человеком. Думал, что это возможно: изменить свою природу, перекроить естество. Но в жизни любого человека есть моменты подлинной эйфории, когда они готовы и богу молиться, и каяться в прошлых грехах, и верить в то, во что в совершенно ином состоянии и настроении они бы не поверили.
Сейчас я уже сам не знаю, создан ли я для роли отца? Но тогда я мечтал о продолжении рода, представлял себе это крохотное существо, для которого стану всем на свете. Больше всего мне хотелось быть для него идолом, поставленным на пьедестал. Еще одно доказательство моей совершенной незрелости, самовлюбленности… Теперь-то я понимаю.
Я ехал в редакцию, не торопясь. С удовольствием разглядывал рекламу, витрины магазинов, прохожих. Отмечал, что теперь прелести всех этих женщин мне не страшны. Достаточно было зажмуриться и вспомнить спящую Майю… ее пальчики, которые я целовал по утрам. Надо сказать, это был нелегкий период для меня. Чтобы она не потеряла ребенка, приходилось воздерживаться от близости. Но в этой ситуации меня поразила реакция Майи – ее готовность все понять и простить.
- Я ревнива, - призналась она. – Но сейчас… если ты почувствуешь, что тебе это необходимо…
- Нет, - в этом вопросе я был до странности суеверен. – Нельзя во время беременности изменять… Боюсь, что-то случится с ребенком.
- Тогда… Я сумею тебе заменить любую из женщин. Если ты дашь мне такую возможность.
Она вовсе не ушла исключительно в мысли о своей беременности, как иной раз происходит с женщинами, отдаляющимися от мужей. Майя, зная мою безудержную натуру, понимала, что с этим нужно считаться, иначе я могу не устоять перед соблазном. И отправиться… хотя бы к секретарше, которой льстило, что она отдается такому известному человеку. Кстати… ей это льстит до сих пор.
Секс с проникновением внутрь ее тела был для нас с Майей теперь исключен. Но она научилась доставлять мне удовольствие другим способом, который терпеть не могли многие женщины. И я даже не рисковал предложить его им. В этом плане меня удовлетворяли только профессионалки. Она ласкала мой половой орган, брала его в рот – и я был на седьмом небе. А когда человек настолько доволен жизнью, как я в тот период, он не склонен к подозрительности.
Помню, как я вошел в здание редакции, прошел в свой кабинет. Секретарша кокетливо улыбнулась. И это тоже только способствовало поднятию моего настроения. Я себя чувствовал на коне! Думал, никто никогда меня больше не вышибет из седла.
Сел за стол, включил компьютер, нашел черновик статьи, которую начал писать несколько дней назад. По этому поводу у нас совещание и планировалось. Статья была посвящена несчастным больным детям, от которых отказываются русские родители. И их усыновляют благородные иностранцы.
Рассчитано все это, как и прочие наши «разоблачительные» материалы, было на очень наивных людей. У которых мы создавали определенную, четкую картину мира: на Западе – рай земной, и большинство жителей – ангелы. У нас – ад. И живут здесь ужасные жестокие люди. За исключением тонкого слоя элиты, которая «учится» человечности, гуманности, принципам демократии у Запада.
- Тонкий слой элиты – это вы с Уткиным? – не удержалась от сарказма Алена. Мне самому стало смешно. Я неопределенно пожал плечами.
- Ну, в общем… ты поняла.
Я продолжил рассказ. В качестве эпиграфа или цитаты, а, может, даже и заголовка я решил взять фрагмент из сказки Пушкина о Царе Салтане:
«Родила царица в ночь
Не то сына, не то дочь;
Не мышонка, не лягушку,
А неведому зверушку».
Причем я решил сыграть на том, что наш темный дикий народ вот так относится к детям-инвалидам.
- Митя, а ты читал произведения зарубежных писателей? – спросила меня Алена. – Наверняка, ты же у нас такой эрудит, не то, что «темный» народ! И прекрасно знаешь, что раньше так к детям с отклонениями относились везде. Меняться ситуация стала только во второй половине двадцатого века.  Могу тебе привести примеры биографий знаменитостей – кратко обозначается, что были у них братья или сестры с «особенностями развития», как сейчас говорят, так их просто удаляли куда-то. И это были дворянские семьи! В разных странах. В определенную эпоху.
- Ты хочешь сказать, что не было исключений?
- Были, наверное… но не знаю, как обходились с врожденными патологиями, если их было невозможно исправить. Если ребенок заболел потом, спустя несколько лет, его могли оставить в семье и не скрывать его существование. Но новорожденных… Я читала рассказ Элис Манро о том, как относились к детям умственно отсталым, хотя и нормальным физически. Одну девочку сверстницы до такой степени не любили, что случайно убили ее. Правда, раскаивались потом до конца своих дней.
- Есть патологии, о которых крайне редко можно прочесть в литературе, даже и наших дней. Обрати внимание – и горб, и искривление рук, ног иной раз демонстрируют совершенно спокойно. Но гениталии…
Алена вздохнула.
- Я поняла, почему Уткин отреагировал так. Поняла и без твоих объяснений. Операцию сразу сделать было нельзя. Пришлось бы несколько лет прожить в таком состоянии – с половыми органами и мальчика, и девочки. Пережить массу неприятных минут, отвечать на бестактные вопросы… Он счел, что просто не вынесет этого. Думал, начнутся смешки за спиной… А врагов у него было предостаточно. Они бы злорадствовали.
- Когда будешь с ним разговаривать, осторожнее… - предупредил я ее. – От него и твоя карьера зависит.
Она промолчала. Алена достаточно благоразумна, чтобы понимать, что нет смысла ссориться с таким влиятельным человеком. Майе это все равно уже не поможет, назад ее жизнь не прокрутишь как кинопленку…
- Ладно, Митя. Продолжай свой рассказ.
- Ну, я стал работать над статьей… Приводить конкретные примеры невероятного бездушия наших граждан и сравнивать их с иностранцами.
Признаться в своей политической ангажированности мне было несравнимо легче, чем признаваться во многих других грехах, о которых она если и сможет когда-нибудь узнать, то только от моих женщин, включая Майю. Это объясняет, почему я не стал втягиваться в политический спор и, по сути, признал правоту ее претензий к моим публикациям.
Помню, я писал о сиамских близнецах, которых потом разделили хирурги. Рассказывал о том, что безграмотная мать решила, будто такие дети – это дьявольские отродья. Я умолчал о том, что у нее было шестеро других детей, муж ее бросил, и всю эту ораву она была просто не в состоянии прокормить. Вообще в журналистике надо уметь писать полуправду, акцентируя внимание на некоторых деталях, а какие-то просто умалчивать. Получается вроде и не ложь. Но и не совсем правда. Поэтому нельзя сказать, что журналисты откровенно обманывают читателей, зрителей. Какую-то долю истины они доносят. Вопрос в том, что они сочтут нужным выпятить на первый план, а что обойти вниманием как несущественное. А эта деталь может менять всю картину, смещать акценты.
Историю про мальчика с синдромом Дауна, который хорошо рисовал, я описывал как чудесную сказку с хорошим концом – усыновлением иностранной семьей. Умилялся – отчасти искренне. И в то же время задавал себе вопрос: как я сам бы отнесся к появлению такого ребенка? Ответ возникал однозначный: стыдился бы. Я не посмел бы от него отказаться – меня бы распяли. Я делал бы вид, что все замечательно. Но на публику. Ради прожекторов. Пиара.
Если бы мне пришлось усыновить такого ребенка – дело другое. Я бы играл роль благородного рыцаря. Но он же родился не от меня! А для многих мужчин, какую бы толерантность и политкорректность они ни изображали на словах, крайне важно подтверждение своей самцовой полноценности.
- А полноценности моральной? – спросила Алена.
- Говорят же, мужчины устроены проще, чем женщины. В своей массе. За исключением гениев.
- Но вы-то с Уткиным! Разве не золотые перья России?
- Как видишь… В критической ситуации выяснилось, что мы – пара весьма банальных самцов, - сказал я не без рисовки. В самом деле – такой взгляд на себя мне отчасти льстил! Мать сказала бы, что это признак крайнего инфантилизма. Может, она и права. Но самолюбие у мужчин в некоторых вопросах обострено так, как женщинам и не снилось. И с этим шутить нельзя. Для них непереносимо себя ощущать бракованной человеческой особью, которая не может дать полноценного потомства…
- А в статью ты эти свои откровенные мысли о самом себе вставил?
- Тогда не решился. Я думал, и незачем… Считал, что ко мне это все отношения не имеет. Кстати, насчет политики… Алена, ты забываешь, что читают нашу прессу и смотрят наши передачи не только в России. Есть определенная часть западной публики, куда более наивная, чем наша.
- И для них надо создавать негативный образ нашей страны?
- Журналисты нашего политического лагеря считают, что они создают правдивый образ.
- Понятно, - она пожала плечами. – Значит, вам там безоговорочно верят?
- Сейчас уже можно признаться: да, верят, считая нас пламенными борцами с режимом. И мы продолжаем играть эту роль.
- Ладно… - она вздохнула. – Продолжай рассказ, Митя.
Ей понравилось, что я признал часть правды о своей деятельности. Разумеется, она девочка не глупая, понимает, что это – приватный разговор. Публично я никогда не произнесу слов, которые говорю ей сейчас. Частично это – плата за то, чтобы она не выпытывала все подробности о нашей жизни с Майей. Или мне легче говорить о политике, потому что беседа о Майе на самом-то деле невыносима?
Я правил статью о детях с отклонениями. Целью моей было внушить, что на Западе наши больные дети расцветают, превращаются чуть ли не в гениев – поголовно. Они здесь плохо учатся, а там – отличники. Им предоставляют рабочие места, а у нас предпочитают больных не брать на работу.
- Тут не поспоришь… насчет работы – чистая правда, - признала Алена. – А в школах там просто другая система… Они могут посещать школу с заниженными требованиями по всем предметам. И там быть королями на фоне таких, которые вообще ничего не соображают.
- Богатые страны могут себе позволить щеголять тем, как у них устроены инвалиды.
- Понятно… они наживаются за счет стран третьего мира, создают колонии, из которых высасывают все. Интересно, в этих колониях тоже люди с инвалидностью живут так, как у них?
- Нет, конечно. Но всегда можно сказать: там население само виновато, мы им помогаем построить демократическое общество, а у них это не получается.
- «Помогаем» - как помогли Югославии?
- Ну… ты сама понимаешь…
Итак, я писал статью. Незаметно в комнату проскользнула секретарша и заглянула на монитор.
- Об «отказниках» пишешь? Ты не поверишь! Я им даже завидую! Меня бы кто в детстве удочерил и отправил на Запад… - мечтательно протянула она.
- Тогда мы бы не познакомились, - рассмеялся я. Она положила руки на мои плечи.
- Если тебе станет скучно…
- Да-да… я знаю, куда мне пойти, - машинально буркнул я, продолжая редактировать текст.
- У тебя, наверняка, большой выбор.
Она говорила все это, чтобы мне польстить, и я прекрасно понимал цену такому кокетству. Но все-таки было приятно. Она относилась к тем женщинам, которые искренне восхищаются физиологическими возможностями мужчин. И меня считала просто чудом природы. Три раза за ночь, а то и больше – она это воспринимала как подвиги Геракла. Может, поэтому мы до сих пор поддерживаем отношения, хотя она совсем не красотка, и, если бы не этот поток умелой лести, вряд ли меня привлекла бы.
- Я начал новую жизнь.
О нашем будущем ребенке я пока не говорил – как будто боялся сглазить. Конечно, когда у Майи будет большой живот, все поймут. Но пока болтать об этом не надо. И я правильно рассудил, теперь мне не приходится отвечать на  вопросы об этом ребенке.
Она засмеялась.
- Сколько раз уже это было?
- На этот раз все всерьез.
Она наклонилась и прижалась к моей щеке.
- Ну ладно… в путь добрый.
И вышла из комнаты. Надо сказать, я испытал некоторое сожаление. Никто из моих женщин не умел мне польстить так, как она. Даже Майя. Я мог выйти с ней в коридор – покурить. И, если рядом никого не было, прижимал ее к стене, она взвизгивала, польщенная донельзя. Если мы были одни в редакции, я прямо там задирал ей юбку, приподнимал трусы и входил в нее. Не знаю, нравилось ли ей это, но она никогда не отказывалась. Казалось, все время ждала, когда я в очередной раз соизволю вспомнить о наших забавах. Когда человек достигает известности, таких вариантов у него предостаточно, он может и не пренебрегать ими, когда будет подходящее настроение, но не рассматривать их всерьез.
Я продолжал редактировать текст, когда зазвенел мой мобильный. Это был главный редактор.
- Мить, я прочел черновик про усыновление иностранцами. Заостри некоторые моменты.
- Какие?
- Методы воспитания этих людей. Насколько они гуманнее наших.
- Понял.
- Можешь пофантазировать на эту тему, подключи воображение…
- Хорошо.
- Конкретные примеры тоже нужны.
- Мне все ясно.
В глубине души я прекрасно понимал, что сладкие улыбки и наигранное прекраснодушие – это некая поза для журналистов. А вовсе не доказательство подлинной доброты. Но представлял это так, как ждали от меня люди, интересы которых я выражал.
Я стал описывать, какие лучистые взгляды у иностранцев, как приветливо они улыбаются, как мягко беседуют с детишками. И противопоставлял этому угрюмые лица, резкий тон наших граждан, выставляя их монстрами. Хотя даже Майя поспорила бы со мной – все же училась на психолога.
- Митя, бывают интроверты. И свое отношение они выражают поступками, а не словами. Нужна помощь? Они окажут. Но не будут лишний раз улыбаться и источать комплименты. Они просто стеснительны в выражении своих чувств. Кстати, я тоже такая. Хотя в статьях стараюсь это преодолеть. И тогда… когда мы наедине, - сказала она мне, прочитав некоторые фрагменты статьи несколько дней назад. – Экстраверты судят по внешним проявлениям, а не по поступкам. А это не верно. У меня не было лучшего друга, чем Стас. Он поддержит, поможет всегда. Сделает все. Но он совсем не улыбчив.
На самом деле я и сам не был в восторге от излишне слащавой манеры поведения взрослых, когда они перебарщивают в желании сюсюкать. Но мне нужно было показать людям поверхностным определенную упрощенную картину происходящего. И я манеру поведения наших граждан выдавал за их бесчувственность, жесткость. А ужимки иностранцев – за сказочную доброту. И даже сравнил наших женщин со злой мачехой Золушки, а иностранных – с доброй Феей.
- Молодец, - не удержалась от ехидного замечания Алена. – Ты-то прекрасно знаешь, что они получают деньги как опекуны или приемные родители этих детей. Иной раз такие, что можно вообще не работать. И многими движет именно нежелание работать. Ребенка с утра отвели в садик или в школу? И женщина свободна весь день. Я вообще не умиляюсь на многодетность. Знаю лично своих бывших одноклассниц, которые нарожали, чтобы их содержало государство, или желая жить на алименты. У них патологическое нежелание работать – даже неполный рабочий день. И они нашли выход. Рожать. Или усыновлять.
- Есть, конечно, такие…
- Таких очень много! А потом эти дети растут как трава в поле, особым воспитанием эти мамаши себя не утруждают… Жила у нас семья по соседству – нарожали десять человек. Из них восемь – пьяницы. И два уголовника. Какое счастье для государства и генофонда!
- Но есть матери, которые много занимаются с детьми.
- Вопрос в том, какой процент все-таки больше – тех, кто воспринимает детей как возможность отлынивать от работы, или тех, кто действительно обожает детей. И готов им всю жизнь посвятить.
- Это так. Прирожденных воспитательниц на самом деле не так много. Нам же иной раз любую многодетную семью показывают как образец для подражания. В те же советские времена сколько угодно было семей, которые ради получения квартиры плодились и размножались. А потом на детей плевать хотели – росли они на улице. Что выросло, то выросло.
- Сейчас многодетные могут претендовать на большой дом. Журналисты их «раскручивают» как идеальную семью, где есть свои и приемные дети, а потом родители со скандалом разводятся и приходят в какую-нибудь передачу наподобие нашей  «Очной ставки», где поливают друг друга грязью, рассказывая всю правду. И делят имущество и детей. Или вообще отказываются от них.
Я-то в своей статье рекламировал вовсе не наши, а западные приемные семьи. Многодетных матерей там больше среди «цветного» населения – с примесью африканской, мексиканской крови. Белые женщины рожают меньше.
- Я одна росла, но в меня родители всю душу вложили, - сказала Алена. – И я не представляю, как можно, если детей такое количество, уделить им равное внимание. Если нет прислуги, нянь, гувернанток, как раньше в дворянских семьях. Когда речь о богатых – дело другое. Там хоть десять. Их будут воспитывать нанятые люди.
- Есть верующие, у них аборты запрещены. И предохраняться нельзя. Рожают еще и по этой причине.
- Да, знаю. Моя бывшая одноклассница преподавала в учебном заведении, где учатся дети верующих родителей. Сплошь выходцы из многодетных семей. Молиться их научили. И все. Дети запущенные, заброшенные, учатся плохо, за ними никто не следит… Но все крестятся, если видят церковь. Представляешь? Урок, в течение которого они хулиганили, подходит к концу. Они вылетают на улицу, ругаясь матом, и машинально крестятся. Картинка еще та… Хотя, возможно, у родителей были благие намерения. Но куда они привели?
- Кстати, ты мне мысль подсказала для статьи… «Многодетность: мифы и реальность», - вдруг осенило меня.
Алена посмотрела на часы.
- Уже поздно…
- Я обещал тебе рассказать о том, как я узнал правду о Майе. А ты обещала, что не будешь задавать вопросов о том, что случилось потом. Как мы с ней выясняли отношения – касается только нас двоих. Я никому не обязан это рассказывать. И даже ее отец не в курсе. Могу только сказать, что ничего криминального не было. Ни в каком преступлении по отношению к ней меня нельзя обвинить. Как любишь говорить ты в своей передаче: если вам не нравится человек, это ваши проблемы, он закон не нарушил. Как раз наша с тобой ситуация. Я догадываюсь, что не очень-то тебе нравлюсь, - по многим причинам. Но я не бил ее, не убивал…  И, правда, понятия не имею, куда она делась.
- Договорились. Ты и до этого рассказывал только то, что считал нужным, опуская, как я догадываюсь, очень многое. Надеюсь, то, что ты недоговаривал, к исчезновению Майи отношения не имеет. Но когда люди вступают в брак, они обещают быть вместе и в горе, и в радости…
- Если они откровенны. А не скрывают столько, сколько скрывала Майя. Так что можно считать, я женился на той женщине, какую она из себя изображала, а не какой на самом деле была. А какая мораль может быть в такой ситуации? Когда человек введен в заблуждение?
- А ты рассказывал ей о себе всю правду?
- Кое-что скрыл. Но куда меньше, чем она.
- Ладно, не будем тратить время на эти препирательства… Допустим, ты прав. И ты счел себя жертвой в этой истории. Счел, что у тебя есть теперь право вести себя как угодно.
- Да, именно так и было.
Хорошо иметь дело с понимающим человеком – Алена не задает лишних вопросов, понимая, что я и в зале суда не расскажу об интимной жизни. Это касается только двоих людей – и доказать, что кому-то из них та или иная игра в постели (или в другом месте) не нравилась, его к ней принуждали, практически невозможно. Человек может делать вид, что ему не нравится, потому что партнер сам хочет, чтобы был элемент сопротивления, борьбы. И даже просит об этом. Не случайно все мои бабы помалкивают.
А те, кому я платил, и подавно. У них работа такая – терпеть что угодно. К ним ходят мужчины, которые знают, что их мечты – на грани нарушения закона. И по-настоящему я отводил душу именно с ними, уверенный в своей безнаказанности. Если дела об изнасилованиях и расследуют, речь идет чаще всего о нападении незнакомца или человека, которого женщина едва знала. Но не любовника. Или мужа. И я не знаю женщин, которые признались бы в зале суда, что изнасилование им нравится, а другой секс кажется им безжизненным, вялым. И они делают все, чтобы спровоцировать мужика. Моей ошибкой было, что я счел Яну такой. А ей просто нравилось дразнить меня, ничего больше. Просто она недооценила мой темперамент и нрав, думала, я безобиден. А оказалось – вулкан.
Возвращаясь к событиям того дня – я целый день занимался статьей. Звонил людям, чьи имена упоминал в связи с этой темой, переписывался с ними по электронной почте, уточнял подробности и детали. Знал, что вечером явится Уткин. Я мог бы переслать ему материал для прочтения. Но он почему-то решил заехать ко мне и обсудить все на месте.
Вечером в редакции уже не было никого, кроме охранника. Я так увлекся работой, что забыл пообедать. Достал бутерброды, налил себе чай из термоса. И расслабился, довольный, что все позади. Я был уверен, что материал Уткин одобрит. Он вообще – человек странный. Терпеть не может фамильярность. Я как-то попробовал к нему обратиться на «ты» и назвать его «Серегой», так он так на меня посмотрел, что я чуть не лопнул. Но ничего не сказал. Я намек понял. С тех пор он для меня – Сергей Юрьевич. И никак иначе. После моей женитьбы на Майе ничего не изменилось
- Да, он такой, - согласилась Алена. – Но почему тебе это кажется уж таким странным? Он все-таки старше…
- Ты же сама журналистка… Хотя и не типичная.
- Не типичная? Почему?
- Они – фамильярные люди. Это не – не чопорная среда ученых или учителей. У нас все запанибрата. На «ты» и по имени. Причем сразу. А мне пришлось тебя уговаривать обращаться ко мне как старому корешу… А не «вы, Дмитрий». Еще бы отчество назвала!
Она немного смутилась.
- Да, но на телевидении приходится общаться с разными людьми. И мы должны соблюдать дистанцию.
- У тебя, Алена, характер такой. Дистанция тебе нравится.
- Верно… - она несколько секунд помолчала, думая о чем-то своем. – Ну, хорошо. Значит, Уткин приехал…
Вошел неожиданно, когда я, поев, задремал. Утомительное это дело – дожидаться кого-то часами. Но свет в кабинете я не мог выключить – неудобно. Мы же с ним договорились.
- Спокойной ночи… - сказал он своим тихим голосом, в котором мне всегда слышалась затаенная угроза.
Невысокий, худощавый, очень просто одетый, внешне – ничего внушительного. Но что-то было в его вкрадчивой интонации, в кажущейся мягкости на редкость проницательных глаз, что вас завораживало, гипнотизировало и заставляло ему подчиняться.
- Сергей Юрьевич? Добрый вечер! – я попытался произнести это бодрым радостным голосом, хотя устал до смерти.
- Как дела? Ты закончил?
Я встал и уступил ему свое место.
- Файл открыт. Читайте!
Мне показалось, у него нетвердая походка. Когда он сел, не снимая пальто, достал из кармана бутылку коньяка. Она наполовину была пуста. Странно… человек он не пьющий. Что на него нашло в этот вечер?
Читал он медленно, выражение его лица было, как обычно, невозмутимым. Ему нравилось играть в этакого Сфинкса. Может, это его забавляло – он сам с достаточной легкостью «считывал» окружающих, но не хотел, чтобы так же «считали» его. Какие у него были мысли? Понятия не имею.
- Так-так-так… - Уткин взял бутылку и, даже не подумав предложить мне тоже выпить, опустошил ее. Я был поражен.
- Что-нибудь случилось, Сергей Юрьевич?
- Нет… - равнодушно ответил он. – Успокойся… Если случилось, то не сейчас… а очень давно.
Этой фразе я не придал никакого значения – произнес он ее как-то буднично, будто речь шла о банальном испорченном настроении. Я тогда его мало знал, не понимал, что именно когда Уткин серьезно задет и по-настоящему переживает, он хочет казаться неуязвимым, смотрящим на ситуацию с некой ему одному доступной бесстрастной высоты. И вещает как прирожденный судья.
- Он, кстати, хотел когда-то стать судьей, а не журналистом, - сказал я Алене.
- Вот как?
Голос ее звучал глухо, она избегала моего взгляда.
- Знаешь, что мне пришло в голову? Ты – человек, реакции которого не так уж и трудно просчитать.
Она пожала плечами.
- Возможно. Я не претендую на оригинальность.
- Но что таких правильных людей, как ты, должно возмутить до глубины души, - для меня, например, очевидно. Тебя бесит наше с ним лицемерие – изображаем из себя человеколюбивых либералов, а ведем себя просто как…
- Свиньи, - бросила она, вызывающе глядя на меня. Так! Значит, я не ошибся.
- И Майя прекрасно понимала, как ты на эту историю отреагируешь.
- Митя, к чему ты клонишь?
- Ты не думаешь, что ее исчезновение – это спектакль, желание заставить всех поволноваться… а, может быть, желание вывести нас, меня и ее отца, на чистую воду. Вот, мол, какие мы с ним ужасные люди.
Она нахмурилась.
- Думаю, ей было бы невыносимо знать, что я в курсе… этой истории.
- Кто ее знает? Самым тяжелым ударом для нее была моя реакция, а как видишь, смертельным этот удар не стал. Она прожила со мной долгие годы. Майя знает, что ты – не болтушка, и эта информация если и выйдет наружу и станет достоянием общественности, то только с ее согласия. У нее был достаточно изощренный ум, не знаю, что она задумала. Но не считай ее поруганным ангелом. Думая так, ты совершишь большую ошибку.
- Ладно, Митя, - она разозлилась. – Я допускаю, что она тоже не ангел, но в ее ситуации трудно было бы не озлобиться. И даже желание мстить – оно очень понятно… по-человечески.
Я молчал, понимая, что на это мне нечего возразить. Не будет она на моей стороне, на стороне Уткина – и подавно.
- Ладно. Думай, что хочешь. Я как-то уже смирился, что все это… может закончиться публичным скандалом.
- Ты боишься, что правда выйдет наружу. Из-за нее? Или из-за себя?
- Я думаю, что ты знаешь ответ.
Она выпрямилась.
- Что ж… спасибо за правду.
- Пусть кто угодно считает меня… не интеллигентом, не настоящим либералом… не политкорректным…  В глубине души плевал я на это!
- Конечно, - тон ее стал ехидным. – Больше всего на свете ты боишься прослыть неполноценным самцом. С чисто физической точки зрения. Вот он – всем страхам страх. Пусть Меркурьева считают кем угодно, хотя бы и самой последней скотиной, но только не сомневаются, что биологически он всегда был мужиком, и тянуло его только к самкам.
Мне польстили ее слова. Своей грубости я на самом-то деле ничуть не стыдился, мне это казалось брутальным. Я даже бравировал ей. Конечно, нашлись бы люди, которые сочли бы такую позицию – проявлением комплексов человека, с детских лет страдающего от насмешек тех, кто его не считал привлекательным для красоток, для «настоящих женщин». Ну, что ж, значит, часть вины -  на тех, кто дразнил меня, изводил. Подавитесь, все эти яноподобные, викоподобные девки…  Вместе с теми, кто аплодировал им.
Но Уткин… он и, правда, меня озадачил в тот вечер. Губы его слегка шевелились, когда он несколько раз подряд повторял отдельные фразы. Я ждал придирок. Не понимал вообще, почему эта моя публикация для него так важна, аж он сам приехал…
- Любопытно… - процедил он, стараясь не выдать своих эмоций, если они у него и были. – А эта твоя героиня… Лола… как ты о ней узнал?
Речь шла о девушке, которая родилась мужчиной, потом сделала операцию по смене пола. История своеобразная. Это случай некого «психологического» несовпадения со своим полом. Родителям их ребенок казался ненормальным. Мальчик отказывался играть с другими ребятами, носить брюки. Заявлял, что себя ощущает девчонкой. Отпустил длинные волосы, говорил тоненьким голоском, покупал куклы. Родители не придумали ничего лучшего, как отказаться от этого «странного» мальчика, который их просто «позорит». А он ничего не стеснялся, открыто бравировал своей «женской сущностью».  На самом деле родители не хотели его бросать, просто решили таким образом припугнуть. Они – люди простые, не знали, как вести себя в такой ситуации. Думали, что он мигом придет в себя и перестанет вести себя как девчонка. Иностранцы выразили желание усыновить «Лолу» - имя мальчик придумал себе сам, счел подходящим. Но это была не стандартная пара, они работали в цирке, думали, можно как-то использовать «необычность» ребенка из России. Его забрали в Англию, по достижении совершеннолетия сделали операцию по смене пола. Приемный отец открыл ночной клуб, и теперь Лола танцует стриптиз. Я о стриптизе писать не хотел, это, конечно, тот еще «положительный» пример адаптации в обществе. Лола туманно обронила, что она «актриса определенного жанра». Я решил написать, что она делает свое шоу – в общем-то, так и было, только шоу, рассчитанное исключительно на мужчин. Лола и ее новые родители и не думали скрывать ее прошлое, наоборот, «девушка» всячески пиарилась на этой истории, бравировала ей, старалась привлечь к себе как можно больше внимания, даже оскорбительного.
- Мне об этой истории женщина, работающая в органах опеки, рассказала, - ответил я Уткину.
- Во дают! Новое поколение! Никаких комплексов! Все – на показ! Реклама, реклама и еще раз реклама…
- Она персонаж такой… Эпатажный. Но это связано с определенными видами деятельности – шоу-бизнес… сами понимаете. Им чем больше скандальности, тем лучше.
- А бой-френд у твоей Лолы есть? – спросил меня Уткин самым невинным, можно сказать, светским тоном.
- А как же! Мужик лет сорока, который любит разнообразие. Говорит, такой горячей штучки у него еще не было.
- Богатый?
- Ну… декларацию о доходах я не видел…
Уткин посмотрел мне прямо в глаза.
- А сам бы ты… мог бы представить себя на его месте?
- Я? – беспечно откликнулся я, не подозревая о тайной подоплеке этого вопроса. – А почему бы и нет? Прикольно!
Уткин еле слышно вздохнул.
- Наверное, вы – счастливое поколение… Не мучаетесь тем, что нам не давало покоя…
- Свобода же! В двадцать первом веке живем! – я засмеялся, не понимая причины его смущения.
- Митя… Ты так легко относишься к ситуациям… вроде этой…
- Я не какой-то там обыватель… как родители этой Лолы.
- А я – еще хуже, - вдруг выпалил он.
- Сергей Юрьевич? Вы о чем? – я был изумлен, все еще не понимая…
- Майя… я от нее отказался.
- Вы хотите сказать… что расстались с ее матерью, когда она была беременна? Но вы же были женаты на другой. Она должна была понимать…
- Оставим это, - взгляд у него был усталый, какой-то потусторонний – будто земное для этого человека давно уже потеряло значение.
- Но я вас не понимаю.
- Значит, Майя не стала рассказывать… А я все ломал голову, знаешь ты или нет… Читал эту статью и думал: а вдруг ему все-таки все известно? А вдруг он смотрит на меня с затаенной насмешкой и думает: Сергей Юрьевич, ну какой же вы лицемер?
Я обомлел.
- Не сказала… О чем не сказала?
- Мы с ее… как сейчас говорят, «биологической матерью»… от нее отказались. Я не хотел говорить, но, может, так лучше… ты будешь сочувствовать ей?
- То есть, Майя… она… «отказник»?
- Она выросла в детском доме… Митя… ты все равно бы узнал, есть документы об окончании учебного заведения… Рано или поздно они попались бы тебе на глаза.
- Да, конечно… - я был потрясен, но старался держать себя в руках. – Попались бы… Но мне ни разу и в голову не пришло хоть что-то проверить.
- Узнаю тебя… обычное разгильдяйство. Я бы тотально проверил биографию человека, с которым связываю свою жизнь.
- Сергей Юрьевич, но, может… Это был какой-то элитный детский дом?
- Нет-нет… самый обычный.
Несколько минут мы оба молчали. Я боялся задавать вопросы, а он, видимо, подбирал подходящие слова, чтобы все это мне объяснить.
- «Родила царица в ночь
Не то сына, не то дочь…» - процитировал он. – Читал я это и ломал голову: не на Майю ли ты намекаешь?
- Вы что… вы хотите сказать…
- Она родилась с признаками и мужского, и женского пола. Мы просто не знали, что думать. Будь это ребенок, рожденный в браке, я бы не смог от него отвернуться – с отчаянием… и жутким чувством… какой-то… запредельной брезгливостью, омерзением.
Первой мыслью моей было: «Господи! Кого мне подсунули?!» Мне хотелось накинуться на этого типа с кулаками и избить его. Не до полусмерти, а не успокаиваться, пока окончательно не прибью. Взбесило меня не то, что он ее бросил и струсил в той ситуации, опасаясь стать мишенью для насмешек, а то, что меня, как я счел тогда, обманом завлекли и женили… на этой!
Уткин мгновенно понял, что со мной происходит.
- Я идиот… Митя, я все испортил. Этого мне не надо было тебе говорить.
- Про детдом она скрывала именно потому, что там знали ее сокровенную тайну? И могли мне рассказать, если бы я с ними связался?
- Ты видишь, как одно связано с другим… Она сочла, что частью правды в такой ситуации не отделаешься, придется рассказывать все… А для нее это, сам понимаешь, непереносимо.
- Это вы ей посоветовали меня окрутить? – я был настолько взбешен, что забыл о всякой осторожности. – Намекнули, что я – выгодный жених? 
Уткин искренне удивился.
- Нет… чего-чего, а этого точно не было. Я даже ее отговаривал. Но Майя, похоже, влюбилась…
- Час от часу не легче! – я вспомнил заискивающее выражение лица Тимы из летнего лагеря, и меня чуть не стошнило. Ну почему в меня влюбляются какие-то… даже слов не могу подобрать! Только любви таких существ я и достоин? Лучше бы на секретарше женился, честное слово!
Но я не мог дать волю своему гневу. Уткин – не тот человек, с кем можно поссориться и запросто помириться, даже в том состоянии я это понимал.
- Может быть, вы расскажете мне подробности… как она выглядела при рождении? – изо всех сил стараясь говорить вежливо, спросил я.
- У нее был мужской половой орган. Тогда он был крошечным. Но внутренности соответствовали женскому организму.
- Потом ей сделали операцию, так?
- Через несколько лет.
- Вы с ней все эти годы, пока она росла в детском доме, общались?
Он отрицательно покачал головой.
- Сергей Юрьевич… это все, что вы мне хотели…
- Да, Митя. Но я теперь понимаю, что ты – не тот человек, кому это можно сказать… Одно дело – писать статейки, другое… 
- А как бы вы отреагировали на моем месте?
Он честно ответил.
- Понятия не имею.
Больше он не сказал ни слова. И тему эту мы не поднимали.
- Митя, - Алена едва сдерживала слезы. – Неужели тебе ни на миг не стало жалко ее?
- В тот момент – нет, абсолютно. И долго еще я был зол как...
- Все ясно.
- Знаешь, Алена… легко говорить, когда все это касается не тебя…
- Ладно, ладно…
Она устало махнула рукой. Мой рассказ был закончен. Больше я не собирался ничего добавлять.
Я не сказал ей, что после ухода Уткина позвонил секретарше и сказал, что хочу ее навестить.
- А я все думаю… ну когда ты решишься?
- Считай, что ты дождалась.
Мне это было необходимо. Увидеть обыкновенную бабу, ощутить свою «нормальность» - пусть в самом примитивном понимании этого слова. Не важно, что движет ей – одиночество, желание похвастаться перед подружками связью со мной… Мне было тогда наплевать даже на то, что это может дойти до Уткина. Вот до чего я взбеленился!
Она открыла так быстро, как будто ждала у порога. Успела накраситься, снять с себя все, накинув тоненький шелковый халат. Знала мои привычки, я не любил тратить время на то, чтобы возиться с одеждой, мне нравилось уже готовое тело – теплое, ждущее…
Повиснув на мне, она даже присвистнула, вот до чего была рада моему возвращению.
- С твоими-то аппетитами стать верным мужем… Митенька, это не для тебя, мой хороший.
- Наверно…
- Не бойся, никто не узнает. Ведь я понимаю, почему ты все эти месяцы сдерживался… Думал, о нас будут сплетничать, это дойдет до Уткина.
- Да… - солгал я, теперь уже не желая, чтобы о моей наивной ребяческой мечте начать новую жизнь, кто-то знал. Пусть думают, я по расчету женился! Все лучше, чем быть объектом насмешек. Влюбленным в… «не то сына, не то дочь» Уткина. Стать героем анекдотов! Ну, вот еще… не дождутся!
Как это часто со мной бывает, злость моя обратилась в неистовое желание. Набросившись на нее,  я с трудом сдерживался, чтобы не переборщить, не выдать свое эмоциональное состояние. Готовность кого-нибудь покалечить, убить… На женщинах я всегда вымещал свою ярость. Боясь открытой схватки с мужчинами, которые могли оказаться сильнее или влиятельнее меня.
Понимал ли я, что это – типичное поведение обозленного на весь мир труса? Конечно! С самим собой я умею быть честным, а с этого новоявленного «следопыта» Алены хватит… 
Достаточно я уже рассказал.







               
               
               
               
               

               

               

                Уткин

В восьмидесятые годы нам, журналистам оппозиции, в рот смотрели. Верили каждому слову! Не сомневались в искренности. Сейчас либералов поносят, им мало кто верит… Так в чем был секрет нашего успеха? Почему мы вели за собой народ, а их большинство людей отторгает? Дело в экономических реформах, войнах, терактах?
Я думаю: дело в том, что мы свое дело делали тонко. Изо всех сил стараясь показаться максимально объективными. А эти… звезды журналистики девяностых и нулевых… они то же самое делают слишком навязчиво, получается у них это крайне топорно. Выглядят они откровенно ангажированными. Не получается у них мина бескорыстных борцов за справедливость. Кажутся они чуть ли не русофобами, ненавистниками любой государственности, мечтающими свою страну стереть с лица земли, растоптать все наше прошлое, настоящее и гипотетическое будущее.
Меркурьев-то раньше старался, его статьи убеждали. Потом разленился, стал подавать свою точку зрения слишком уж «в лоб», счел, что и так сгодится. Как и все эти режиссеры, снимающие кино о советском периоде исключительно в черных тонах, раскрывающие не личности Сталина, Брежнева, а желающие превратить их в примитивнейшие карикатуры. Конечно, такая одиозность доверия не вызывает. Я уж не говорю об авторах книг, где Гитлер выставляется человеком более искренним и гуманным, чем наши вожди. 
Рассчитано это уж на совсем дураков.  Не знаю, кто может на это «купиться». Я ура-патриотом никогда не был, но даже меня подташнивает от подобной продукции.
Поясню свою мысль. Ни от одной страны никогда я не был в восторге. Если бы я решил для себя, что мне выгодно расшатать режим другого государства, я с удовольствием бы занялся поливанием грязью Америки, Европы, Африки… По большому счету мне все равно, кого разоблачать, кого «поливать»… Но часть иностранцев в этом плане наивна – верят, что наши «борцы с режимом» без ума от их стран.

Я помню, как подействовали на наше общество книги Рыбакова – «Дети Арбата», «Страх», «Прах и пепел». Но, особенно, первая часть, которая была издана еще в восьмидесятые годы. Когда надо было придерживаться определенных правил приличия – нельзя слишком уж издеваться над возрастом, внешностью, национальностью вождя, приписывать ему не ту сексуальную ориентацию и т.п. Критика была по существу. Это был спор о пути, по которому нужно идти. Каждое слово – по делу. Оппозиционеры очень серьезно готовились.
Недавно снял с полки первую часть, стал перечитывать: поражаюсь, насколько же лучше, убедительнее, объективнее критиковали режим тогда. Надо учиться, как завоевывать доверие читателей. А когда показывают, что Брежнев интересен только своими бровями, а Сталин – трубкой, то это даже уже не смешно. Такой уровень оппозиции.
Такое впечатление, что после талантливой кинопродукции и романов о той эпохе, пошел поток бездарнейшей «черноты», в результате которой Сталина общество теперь хочет любить назло всем этим «творцам». О Брежневе уже ни слова плохого не говорят – считают, был ангел.
Во времена Рыбакова Ленина критиковать не решались, мишенью становились другие партийные лидеры – кто-то был слишком наивен, кто-то слишком склонен к интригам, кто-то слишком властолюбив, у кого-то слово расходилось с делом и т.п. Потом Ленина провозгласили «грассирующим калмыком», получая какое-то феерическое удовольствие от глумления над эпохой. Людям казалось, они вырываются на свободу. И теперь можно все.
А потом это все надоело. Не может человек жить без авторитетов, без правил, без морали. Даже самый пропащий в глубине души хочет верить во что-то. Новой веры не предложили. А реставрация религии в наши дни?..
И только одна порода людей не нуждается в вере – профессиональные манипуляторы. То есть, часть журналистов. Которую возглавляют такие, как я. Циничные? Я не спорю. Часть человечества считает, что это – продажные сволочи. Но им в голову не приходит, что можно получать и абсолютно бескорыстное удовольствие от процесса манипуляции. Это ведь тоже искусство. Самоутверждение – ощущение себя умнее всех: ведь их удалось одурачить! Ах, какой я актер!
Мне это всегда было в кайф. Начиная с детских лет… я впадал в эйфорию, когда удавалось кого-нибудь обмануть. Убедить в своей правоте. Заставить поверить, что я совершенно искренне отстаиваю ту или иную точку зрения. И я упражнялся в ораторском искусстве – и на бумаге, и устно. Хотя процесс написания увлекал меня больше. Речь забудется, а прочитанное может и сохраниться надолго. К тому же болтать я вообще не очень люблю, молчун из молчунов. Меня и на телевидение редко звали. А писанина – моя стихия.
Научился печатать я еще в школе. Мать показала расположение букв. А я тренировался, набирал скорость, печатая огромные объемы текста – сотни страниц. Пока не дошел до того, что, действительно, мог печатать с закрытыми глазами.
Еще в детстве меня поражало, как легко обманывать учителей. Достаточно придать своему лицу виноватое выражение в ответ на любой их упрек, изобразить искреннее раскаяние. Достаточно быстро мне удавалось «раскусить» любого из них, понять, что они хотят услышать. К примеру, железобетонным тетенькам-командиршам нравится думать, что они в глубине души очень добрые и чувствительные. И я изображал единственного, кто это заметил.
- Ну, что вы Варвара Петровна, ведь вы так боитесь обидеть кого-то из нас…
- Я?! – она выпрямлялась, с недоумением глядя на меня.
- Ну, конечно! С трудом подбираете слова… чтобы нас не задеть. Люди добрые, бывает, стесняются показаться другим чересчур сентиментальными. А жаль! Их великодушие не замечают, не ценят.
И она нервно подергивала плечами, польщенная как никогда.
- Ну, ладно, Сережа… Контрольную можно перенести на следующий урок. Я понимаю, времени подготовиться у вас было мало.
Одноклассники заметили этот мой дар подлизаться к кому угодно и, когда им нужны были поблажки от учителей, просили помочь. Я с удовольствием демонстрировал свой талант лицедея. Был этаким красноречивым Молчалиным. Будь я на его месте, нашел бы, что сказать той же Софье, которой хотелось быть лидером, доминировать, поэтому она и избегала тех, кто ей ровня. Надо сказать, тогда уже я задумался над тем, что мне предстояло в будущем: находить ключ к избалованным взбалмошным девицам, дочкам влиятельных могущественных родителей, играть ту роль, которая бы польстила им. Жениться на ровне, девушке обыкновенной, я не собирался. И даже среди пятиклассниц уже приглядывался к тем, кто мог оказаться выгодной невестой. Считая любовь просто глупостью, которую кто-то выдумал. Абсолютно не веря в нее.
 Я мысленно пытался себе представить девушку, которую мог бы обработать так, что она смотрела бы на меня как загипнотизированная. Не красавица – это ясно. Она не должна быть избалована успехом у мужчин. С низкой самооценкой. Наивная. Не популярная у ровесников. Не очень любимая родителями. С такой я без труда справлюсь, и она будет меня обожать. Капризная избалованная принцесса или какая-нибудь сопля, вообразившая себя «роковой женщиной» (смех, да и только!), мне была не нужна. Этим я отличался от большинства мужчин, которые фантазировали, верили в какую-то сказку… Я еще до подростковых лет был законченным циником.
Но как-то я согласился «на спор» уломать одну из наших девчонок, влюбленную в моего соседа по парте. Тот был красавчиком, но бесхарактерным, бесхребетным – я еще тогда подозревал, он сопьется. Так потом и случилось. Но в двенадцать лет все любовались его точеными чертами лица, ямочками на щеках, черными кудряшками, приветливой улыбкой. Звали его Илюшка. Парень вполне безобидный. Ничего против него я не имел. О себе прекрасно знал: не красавец. Но и не урод. Ничего отталкивающего во мне не было. Сейчас сказали бы: я очкарик-ботаник. Тогда это слово не употребляли.
И я стал писать записки этой Тане. Многозначительные, с намеком на скрываемые чувства… Насколько я знал девчонок, такое им льстит, даже если исходит от совершенно не привлекающего их парня. Сначала Танька недоуменно пожимала плечами, потом остановила меня, когда я возвращался из школы домой, и спросила, что все это значит.
Я изобразил смущение, отвернулся.
- Серега, ты че… Ты серьезно?
- Серьезно, - произнес я, разыгрывая душевную драму.
- Да ладно… - но я краем глаза заметил, что она невольно улыбнулась. – И давно ты пялишься на меня?
- Давно… Как ты пришла к нам два года назад.
Я знал, что это должно было поднять ее самооценку до небес. Два года за ней следит влюбленный одноклассник! И не какой-нибудь там дуралей, а чуть ли не круглый отличник. Нравится он или нет – не так уж и важно, приятно же… он выделяет ее.
- А почему – я?
- В тебе есть что-то особенное. Ты не такая, как все.
Это обычно интригует и со временем обезоруживает каждую. Не встречал еще ни одну, которая бы не клюнула на то, что она «особенная».
- Это как?
Ей и, правда, было интересно.
- В тебе есть загадка… А остальные девчонки – простые.
Эта дурочка тут же растаяла. Потом я не мог от нее отвязаться. Все время донимала вопросами, нравится ли мне ее новая прическа, серьги, колечки и прочая дребедень. В том возрасте я еще ничего не испытывал к девочкам. Просто рассматривал их как объект для изучения – как ученые разглядывают насекомых под микроскопом и отмечают их реакции и особенности поведения. Вот и для меня они были такими букашками. Даже самые симпатичные из них.
Видимо, это такой склад ума – манипулятивный. Когда человек испытывает удовольствие, считая, что он возвышается над всеми, с легкостью просчитывает их поведение. Но по большому счету они для него – ничто.
Отец мой был «опальным» искусствоведом, мать – редактором в издательстве. Я быстро понял, в чем суть их конфликта. Отец из-за какой-то чересчур смелой статьи о театральном спектакле был вынужден пойти работать не по специальности и устроился переводчиком на заводе, поскольку он знал английский. А для критика архиважно реализовываться – хотя бы даже и дома. Матери было некогда выслушивать его разглагольствования. Возвращалась домой она поздно, с кучей рукописей, и кидалась делать домашнюю работу. Отец начал пить потихоньку из-за того, что ему не с кем было теперь обсуждать прочитанное и увиденное.
- Папа, не мог бы ты мне объяснить, в чем суть этого фильма? – я подходил к нему с этим вопросом, изображая искренний интерес, и отец расцветал. Он обожал все объяснять. Ему нужна была аудитория. И я понял, что этой аудиторией должен стать я. Кроме того, мне это реально могло бы сослужить пользу – рассказывал он хорошо, объяснял все простым языком. Потом я мог бы блеснуть эрудицией перед преподавателями или влиятельными знакомыми, которыми собирался когда-нибудь обзавестись.
- Конечно, сынок, о чем речь!
Больше ему для счастья ничего не было нужно. Полчаса высокоинтеллектуальной болтовни – и человек чувствовал, что его оценили, одобрили, поняли. Со временем я, если ленился что-то прочесть, делал вид, что мне непонятно, о чем эта книга, и папа мне все объяснял. Можно было по памяти строчить сочинения – отдельные его фразы застревали в моей памяти. И хорошо смотрелись на бумаге. Только выглядели для меня слишком уж взрослыми. Но я же развитый мальчик!
Вот так моя хитрость предотвратила возможное сползание отца в пьянство или депрессивный омут. А мать так и не поняла, что ему от нее было нужно. Он обижался, если начинал что-то рассказывать, а у нее не хватало терпения выслушать. Ее тут же заменял я. И отец успокаивался.
Тогда я задумался: почему я с такой легкостью постигаю то, до чего не доходят взрослые образованные люди? Разве трудно понять, что другого сделать счастливым легко? И не так уж и много иным людям надо. Молча выслушать их и поддакнуть, да и восхититься: как здорово ты говоришь! Делов-то… А ведь могло обернуться разводом и крахом. Можно сказать, что я спас их отношения.
Потом мать сама поняла, в чем дело, и даже растрогалась.
- Ты – чуткий мальчик! Как же нам повезло!
Нет, мама, я хитрован, я хамелеон. Но это ты, слава Господу, не заподозришь.
Газеты, журналы я читал с удовольствием – понимал, какую точку зрения мне пытаются навязать и иной раз отдавал должное мастерству обозревателя, рецензента, критика. Пробовал сформулировать то же самое другими словами, чтобы было доходчивее, живее, ярче, красочнее. И получалось.
Мать взглянула на мои первые опыты, напечатанные на машинке, и задумалась.
- Ты что, хочешь быть журналистом?
- Так, пробую написать кое-что… от нечего делать.
- Сережа, все это не просто. Ты знаешь, что папа работал  в газете, потом в журнале… Нужна гибкость, умение понимать, чего от тебя хотят… Ты думаешь, что тебе разрешат писать все, что захочешь?
Неужели она считала меня настолько наивным? Но я продолжал играть роль ребенка, которому нужны наставления взрослых – как будто боялся обнаружить, какой я на самом-то деле. Ее это, пожалуй, могло напугать.
- А что он сделал не так?
- Написал свое честное мнение. Разнес в пух и прах спектакль и пьесу, которые следовало бы хвалить. За них и автор, и режиссер получили государственные награды.
- Мама, я не собираюсь освещать искусство. Здесь все чересчур субъективно.
- Рада, что ты это понимаешь. А на какую тему ты хочешь писать?
- О жизни в стране, о реальных проблемах.
- Сынок… - она встревожено смотрела на меня. – Сейчас, конечно, не те времена, когда надо бояться слово сказать поперек власти… Но надо быть осторожным.
- В каком смысле?
- Освещение недостатков может показаться очернением государственного строя, самой страны, народа… Здесь важно иметь чувство меры. А твой отец его не имел. Его иной раз буквально «несло»… распирало… так хотелось высказаться откровенно.
- Не волнуйся. Со мной такого не будет.
Никогда меня не «несло», как мама выразилась, не испытывал я состояния, при котором люди чувствуют, что не могут молчать. Я всегда умел промолчать, умел вовремя остановиться.
- Да. Ты мальчик благоразумный.
Написание этих статей «на злобу дня» - та же игра, что в театре. Только более изощренная. Надо изобразить гнев, если ты его не испытываешь, или изобразить восхищение. С этим у меня проблем не было.
Помню, задали нам сочинение на тему «Героя нашего времени». И мне надо было возмущаться по поводу поведения Печорина, которого я в глубине души вполне понимал. Ну, скучно ему. Девушки эти все – предсказуемые. Сначала кажутся интересными, но очень быстро надоедают. Мне бы и в голову не пришло судить его за охлаждение к Бэле, желание скрасить скуку, поиграв чувствами Мэри. Я сам был такой. И играл с людьми без зазрения совести. Но я понял, какой именно позиции учительница от меня ждет. И какие выводы должны быть обязательно сделаны в конце сочинения – Печорин ведет себя так, потому что чувствует себя человеком, не нужным буржуазному обществу. Живи он в наше время, когда каждый имеет возможность реализовать себя во благо стране и народу, ему было бы не до скуки. И жизнь его обрела бы подлинный смысл.
Самое смешное, что, невзирая на эти установки учебников и учителей литературы – все преподносить в идеологическом свете, доля правды во всем этом быть могла. Но натуры скучающие, склонные быстро остывать, могли бы охладеть и к делу, которое поначалу им показалось бы интересным и важным. Есть коренные свойства натуры, черты характера, которые не изменить. Такие люди не горят вечным пламенем, они замерзают, не в состоянии хотя бы чуточку обогреть не то что других, а и самих себя. Вот как и я сейчас замерзаю.
Не знаю, любил ли я родителей так, как другие дети любили своих. Пожалуй, я их воспринял как данность – вот такие, других-то нет. Надо их изучить, понять, как с ними правильно обращаться, чтобы всегда достигать своих целей. Чтобы они стали послушными мне, ручными. Но это – со временем. А пока я расту, они должны думать, что я – образец послушания. Вообще взрослых провести легче, чем детей, это я тогда уже понял. Вырастая, люди утрачивают детское чутье к фальши, и с готовностью внимают тем, кто говорит заученными фразами. Видимо, дело не только в этом, они устают от жизни, им хочется иметь дело с ребенком, пусть даже и изображающим послушание и уважение. У них нет сил бороться с озорными стихиями, сметающими все на своем пути и превращающими их жизнь в бардак. Когда я сам вырос, я это понял. И уже не смотрю на тех взрослых, которые умилялись на меня в школьные годы, свысока, с долей пренебрежения, считая их легковерными и не умными.
Обманщик не может не презирать того, кого он пытается обмануть. И уважением – невольным! – он проникается к тем, к кому найти подход с помощью лести и фальши не удается.
Может, поэтому спустя долгие годы я так влюбился в Арину? Девушку, которая поначалу казалась мне простенькой… подумаешь, симпатичная манекенщица! Кое-как закончила школу. Не начитанная, не эрудированная… Казалось, ее обмануть не трудно, однако…
Впрочем, обо всем по порядку. В школе я начал писать статьи, их размещали в стенгазете. Причем мне удавалось найти живые слова по самому дежурному поводу.
- Сережа, у тебя настоящий талант! – сказала мне классная руководительница. Но она подправляла некоторые фразы, вставляла отсебятину. Например, в статье о том, как наших школьников принимали в комсомол, написала: «С волнением поднимались мы по мраморной лестнице». Ребята помнили, как все было. Шли они, рассказывая анекдоты, и все время нервно хихикали. Впрочем, это тоже можно было счесть подобающим случаю «волнением», а почему бы и нет? Но мне казалось, что это слишком уж пафосно, а выглядеть смешно хотя бы и в глазах своих сверстников не хотелось.
Лет до двадцати пяти (то есть, до восьмидесятого года) я писал о жизни в Советском Союзе как образцовый комсомолец. У меня тогда и мысли не возникало о диссидентстве, занятие это мне представлялось сомнительным, опасным, а если и выгодным, то для единиц, которым удается неплохо устроиться на Западе. Остальные нужны были там только как повод для международного скандала – посмотрите-ка, у нас просят политического убежища люди, которым невыносимо жить в Стране Советов! Там душат свободу! Там не дают людям вздохнуть!
Все это было, конечно, преувеличено. Диссидентский пафос казался мне еще смешнее коммунистического. Потому я и не примыкал к ним. Пытался представить себе, как уезжаю в Англию, например, и там публично жалуюсь, как мне мешали свободно высказываться и писать все, что в голову придет, потому что тираны поработили страну. И понимал, что сохранить серьезное выражение лица при этом мне не удастся. У меня будет самый настоящий истерический смех… и тогда все – насмарку.
Но я понимал, что постепенно ситуация стала меняться. То, что представлялось бесперспективным в семидесятые, в восьмидесятые стало обрисовываться как вполне реальная тенденция изменений в стране.  Нам станут внушать, что никогда мы не были окружены врагами, иностранцы – люди доброжелательные и дружелюбные. И наши доверчивые граждане решат, что их здесь держат в какой-то тюрьме, а за границей – рай и свобода. Они хлынут туда в поисках неземного счастья и фантастического изобилия, набьют шишек, поймут, что на самом-то деле там никому не нужны, и поедут обратно. А процесс разоружения и сдачи позиций во внешней политике будет продвигаться семимильными шагами – и скоро мы просто сдадимся на милость Запада, превратившись в колонию без «державных» претензий, безо всяких амбиций. И будем покорны воле тех самых денежных тузов, с которыми до поры до времени непримиримо боролись.
Я не обольщался. Но понимал: мне надо стать в эти ряды. И заниматься тем же, что делало тогда большинство журналистов: подрывать государственный строй. Есть разница – бороться с социальными язвами или уничтожать собственную страну. Диккенс, к примеру, вывел в своих романах практически все проблемы Англии той эпохи. Но с желанием исправить ситуацию, а не снести Англию с лица земли и растоптать. Наши же в самом начале перестроечного процесса тоже казались «лекарями», желающими вылечить больную систему, потом сняли маски, и обнаружилось, что они – настоящие киллеры. Желающие ее максимально ослабить. И развалить.
На разрушении можно сделать себе состояние – об этом и говорил Ретт Батлер. Типично американский подход. Прибыль – прежде всего.
Не могу сказать, чтобы я мечтал о роскоши. Сибарит из меня еще тот. Влияние – вот чего мне хотелось. Возможность управлять людьми, целой страной. Менять общественное мнение так, как это выгодно тем, кто готов щедро финансировать соответствующие средства массовой информации. Телеканалы, передачи, газеты, журналы.
Когда я познакомился с Алей, своей будущей женой, сразу же поставил галочку в своем сознании: подходящая кандидатура. Отец – заместитель министра. Девушка очень застенчивая, не умеющая кокетничать, флиртовать, одеваться… И при таких-то возможностях! Папа, наверняка, ищет ей мальчика из подходящей семьи. А девушка мечтает о тонком возвышенном принце, который поймет ее неприкаянную душу и осветит ее жизнь смыслом служения единственно любимому мужчине. Очки, бесформенный свитер, длинная юбка. Саму Алевтину было не разглядеть. Для этого нужна была работа, как сейчас бы сказали, стилистов.
Я вел себя в соответствии с придуманным сценарием. Всегда как бы невзначай оказывался рядом с ней, смотрел на нее, произносил пространные монологи – такие, чтобы не смутить, не спугнуть эту робкую птичку.
- Хочется встретить человека, который понимал бы тебя без слов. С которым можно было бы молчать так, как будто все слова уже высказаны…
Аля приподняла очки. И я разглядел в ее темных глазах такую жажду понимания… «Я сумею ее утолить», - подумал я тогда.
- А разве тебе не нравятся Галя, Света, Оксана? Они же такие яркие, модные…
Я глубокомысленно вздохнул.  Надо было предстать перед Алевтиной мечтательным молодым человеком, слегка не от мира сего.
- Да, как мотыльки… Мелькают перед глазами. Иной раз бывает занятно, но… Разве они способны понять…
Аля смотрела на меня, заинтригованная, страстно желающая верить в мою искренность. Даже жалко было ее, честное слово!
- Меня тоже никто никогда не понимал. А я об этом мечтала.
- Ты – сложная девушка.
- Ты так считаешь?
- Конечно! Это же сразу видно. Все эти девчонки смеются, радуются пустякам… Таких, как ты, нелегко порадовать, сделать счастливыми. Может быть, кто-то предпочитает их, потому что с ними все просто… А ты… Понимаешь, есть женщины, отношения с которыми – это труд, для некоторых слишком тяжкий и неподъемный. Но я никогда ничего подобного не пугался, наоборот, мне хотелось найти человека, которому надо было бы соответствовать. Как тебе, например.
Надо сказать, внешность у меня для таких речей – самая подходящая. Я даже рад, что не родился банальным красавчиком, потому что в альфонсизме и карьеризме подозревают в первую очередь их. Вид у меня тощего, хрупкого, чуть ли не изможденного юноши, проводящего время в читальных залах библиотек и не вылезающего из музеев, театров… Такой не кажется охотником за приданным, расчетливым до мозга костей притворщиком. Я старался одеваться опрятно, но незаметно, не гнался за модой, делал вид, что такие вещи меня совершенно не интересуют. И Аля поверила мне!
Но это еще – ползадачи. Надо было втереться в доверие к ее родителям, а это – сложнее.
- Сергей, вы понимаете, что наша Аля – девушка неопытная, наивная, ей легко вскружить голову… - говорила мне будущая теща, пристально глядя мне прямо в глаза. Я ничуть не смутился.
- Понимаю. Таких, как она, хочется защищать, оберегать. Я никому не позволю ее обидеть.
- Так вы у нас рыцарь? – она не скрывала ехидства.
- Когда речь идет о вашей дочери – да, - не моргнув глазом, отвечал я, продолжая играть свою роль.
Вода камень точит. Через три года они спокойненько выдали ее за меня замуж. Оказалось, что надо было набраться терпения и гнуть свою линию, что я и делал.
Люди шушукались за нашей спиной, подозревая, что я морочу голову Але. А кому бы это не пришло в голову? Она – совсем не красотка, и такая разница в общественном положении… Но надо сказать, о моих чувствах они знать не могли. Я никогда не был бабником, не увлекался женской красотой до самозабвения, в страшном сне не мог представить себя на коленях перед той или иной красоткой, которая приобрела бы надо мной «демоническую власть». Мысленно я благословлял свой спокойный темперамент и отсутствие непреодолимых мучительных желаний, которые могут превратить жизнь в ад. Эксперименты до встречи с Алей у меня были – с женщинами постарше, опытными, видящими во мне новичка, которого надо всему научить. И я, не испытав головокружительного ощущения счастья от физической близости, счел себя человеком, который вообще может без этого обойтись. Уходят же некоторые в монастырь, например…
Разговор на щекотливую тему завела она сама.
- Знаешь, я так привыкла к тебе, что перестала бояться… Мы ни разу не пробовали…
- Аля, первый опыт – это для девушки потрясение. Парень ей может стать неприятен… на какое-то время.
Я действительно боялся, что это может ее оттолкнуть. И в том, что она влюблена в меня, тоже не был уверен. Просто ей льстят мои ухаживания, тонкие комплименты ее уму, душевным качествам… А что, если в постели я кардинально ее разочарую? Я-то выбрал ее по расчету, а ей нужно хоть что-то испытывать, чтобы решиться связать со мной свою жизнь.

Мне нужно было решить, каким я буду в постели. Это ведь очень важно – стратегия наших будущих отношений. Ни толики легкомыслия, но и не истеризм… впрочем, он мне не свойственен. Я должен ей казаться застенчивым и в то же время уверенным, а это не просто. В рохлю такая, как Аля, не влюбится – она сама рохля. Людям нравятся противоположности. Редко тянет к таким, как они сами. Тем более, если они не любят себя.
Я должен буду ей восхищаться – и есть, чем. У нее густые волосы шоколадного цвета, выразительные глаза, хорошая кожа, наверняка, тяжелая крупная грудь, как на полотнах живописцев. Проблема в том, что при всех отдельных плюсах все вместе давало минус. Она была дисгармонична. Может быть, из-за неумения одеваться, себя подать… не знаю.
 Бывает и наоборот – жиденькие волосики, цвет лица не самый здоровый, отдельные элементы – средненькие, если не сказать, серенькие, а все вместе цепляет. Кажется, в этой девушке есть изюминка. Огромную роль играла самонадеянность, которая действует гипнотически, преображая любые черты лица и пропорции фигуры.
Все произошло у нас дома. К ней я идти не решился. Родители уехали в гости, и все воскресенье я был волен распоряжаться квартирой.
Я понимал, что Аля не сможет раздеться в моем присутствии. И предоставил ей возможность скинуть с себя одежду и закутаться в одеяло, пока я был в ванной. Вернувшись, я увидел испуганные глаза. И понял, чего ей стоило вообще на это решиться. Похоже, ее трясло от страха. Нужен был весь мой дар красноречия, чтобы она расслабилась и потянулась ко мне. Я снял халат и лег рядом. У нее зубы стучали – это уже настоящая паника.
- Аля, сегодня мы можем этим и ограничиться… если ты не чувствуешь, что готова. Ты же знаешь, что я терпелив…
- Нет… - простонала она. – Так я вообще никогда не решусь. Это как прыжок в воду – я чувствую, что должна его сделать.
- Ты никому ничего не должна, - говорил я, внушая ей, что она не обязана подражать подругам, знакомым, считая, что ее священный долг – лишиться девственности в определенном возрасте. Она невольно засмеялась. Я понимал, что если сегодня все закончится ничем, она может отдалиться от меня. И настраивался на то, что возбудиться мне надо.
Я и до этого знал, что влечет меня к женщинам крупным, это типично для субтильных мужчин. И параметры Али оказались как нельзя кстати. Я гладил ее грудь, живот, бедра и чувствовал, что дело идет на лад. Именно так я и называл то, что происходило в тот день между нами: делом. Которое должно было увенчаться нужным мне результатом. И когда Аля совсем успокоилась, я проник в нее – получилось это легко, само собой. Сильной боли она не испытала. Удовольствия у женщин в первый раз и не бывает. Но, увидев пятнышко крови на простыне, Аля облегченно вздохнула.
- Теперь я об этом все знаю.
Если она сразу же забеременеет, даже лучше. Родители ее на аборт не потащат. Мать – акушер-гинеколог, всю жизнь «носилась» со здоровьем единственной дочки. И понимает, что это – не безобидная вещь.
Я предполагал, что, глядя на нас, и другим парням может прийти в голову мысль поухаживать за дочкой заместителя министра. Многие были красивее меня, опытнее… так что мне было, чего опасаться. Помню, как она уехала с компанией на две недели в дом отдыха для высокопоставленных партийных работников. И я терзался, опасаясь, что вернется она с совершенно новым настроем. Влюбившись в другого, человека своего круга. А почему бы и нет?
Но я взял себя в руки. Не звонил, не писал нервные письма. А когда звонила она, отвечал спокойно, невозмутимо – будто мы с ней расстались вчера.
Аля, вернувшись, сразу ко мне прибежала. Я видел – ей хочется обнять меня, прижаться… но она слишком застенчива, чтобы показать свои чувства.
- Сережа, ты не обиделся на меня? – спросила она дрожащим голосом.
- Почему я должен был…
Она подошла ко мне, и мы обнялись. Я понял, что достаточно сроднился с ней за эти годы, наверное, это ощущение можно счесть за любовь… Привычка. Вот что это было.
Аля мне обо всем рассказала.
- Парни пытались обратить на себя мое внимание… кто знает, почему… От скуки или решив, что я – выгодный вариант…
Услышав эти слова, я мысленно содрогнулся. Но взял себя в руки и изобразил безмятежность.
- Почему ты так думаешь, Аля? Ты – красивая девушка…
- Ой, Сережа, не знаю… Они себя вели по-разному… но мне было с ними так неуютно. Как будто они от меня ждут чего-то, а я не оправдываю их ожидания. И они злятся. Я должна смеяться, если кто-то из них пошутил или рассказал анекдот, должна быть на седьмом небе, если кому-то хочется потанцевать со мной или поцеловаться… И это – ужасно некомфортное ощущение. Я не хочу себя чувствовать так, будто я кому-то все время что-то должна. Мужчины настолько эгоистичны! И даже из вежливости не считают нужным это скрывать! К мужской красоте я довольно-таки равнодушна, никогда не обмирала от восторга, глядя на чью-то физиономию… Мне другого хотелось. И это я нашла только в тебе. Мне надо было провести две недели с ними, чтобы понять: тебе цены нет.
Я даже смутился.
- Мне?.. Аля…
- Да-да, - она пылко сжала мою руку. Всякие сомнения в ее взгляде исчезли, растворились. Теперь она верила в наши отношения.  – Ни у кого нет твоего терпения, твоей скромности, деликатности, ненавязчивого юмора… И эта твоя воспитанность… она так естественна и не кажется чем-то, привитым тебе родителями или учителями. Ты как будто родился такой и другим быть не можешь.
«А это уже похоже на признание в любви», - думал я, несколько ошарашенный. Она, конечно, представить не может всю меру моего двуличия, поэтому так говорит. Аля – искренний человек. И судит обо всех по себе. На какой-то – очень короткий! – миг мне стало стыдно. Ее обманывают. Кто-то умело и тонко, а кто-то назойливо, грубо…
Бедная девочка. Я ее не люблю, да и она, возможно, принимает благодарность за любовь, но я постараюсь с ней хорошо обращаться, не причинять ей боль… Она не пожалеет, что связалась со мной. Все прочие варианты могут быть хуже. Я не лишен подобия совести и не совсем уж бесчувственный человек.
Надо сказать, меня это беспокоило – я стал задумываться: способен ли я вообще на ярко выраженные эмоциональные проявления. Что выводит меня из себя? Что восхищает? Или я подобен компьютеру, который только просчитывает выгодные варианты поведения в зависимости от ситуации или коньюктуры?
Арина – единственное существо, заставившее меня поверить, что я – живой. Могу быть человеком. До встречи с ней даже смех я изображал. В компании с дружками, которым очень хотелось верить в то, что они – остроумные. Попробуй не улыбнись! Обидятся насмерть.
Спиртное действовало на меня – что-то прорывалось наружу. Я понял, что пить мне нельзя – ни капли. Ведь и Меркурьеву я тогда проболтался о дочери, выпив лишнее. А потом вернулся домой, открыл бар и выбросил все бутылки.
Когда Аля через год после свадьбы родила сына, Васю, я ждал, что во мне проснутся отцовские чувства. Но – ничего подобного. Ребенок как ребенок. Может быть, если бы он хоть чуточку напоминал меня…
В результате он вырос самым обыкновенным оболтусом. Впрочем, я на его счет и не обольщался. Приходит только тогда, когда ему нужны деньги. И исчезает – иной раз надолго. Ну, хоть не сразу все тратит – уже хорошо.
Появление Гали тоже меня не тронуло. Хотя малышка была на редкость хорошенькой. Я просто мысленно ставил галочки: так, у нас теперь двое детей. Я воспринимал их как средства для укрепления выгодного альянса.
В глубине души я раздражался на Алю: она не работает, всю домашнюю работу делает прислуга. Почему бы и не заняться детьми? Сама-то она хотя бы закончила институт. Мне было бы спокойнее, если бы они получили какое-то образование – пусть не в самом престижном ВУЗе.
- Время сейчас такое, - нашла себе оправдание. – Молодежь ни во что не ставит родителей.
- Аля, я понимаю, сама ты росла послушной и того же ждала от детей. Но они – другие. Надо было найти к ним подход. Может, лишить карманных расходов… не знаю, пойти на жесткие меры. Представь, мы все потеряем… а это может случиться. Что с ними будет? Галя уже не сможет «тусить» с богатенькими подружками, болтаясь по клубам, дачам и яхтам, а Васька… что ждет его?
- В наше время, если ребенок не наркоман, это уже – великое счастье, - внушает мне теща.
- Ну, что ж, может быть, у него все еще впереди.
- Не говори так! – ужасается Аля.
- Детей из обеспеченных семей с готовностью «подсаживают» на всякую дрянь. Их просто «пасут».
- Вася так не поступит с нами…
- Ты уверена? А я – нет…
Говорить бесполезно. Я понимаю, что совершил ошибку, решив, что они будут ценить то, что имеют. Они свое положение воспринимали как само собой разумеющееся. А тут еще добренькая мама и снисходительная бабушка, которые их до предела избаловали.
Пожалуй, это – самые мои серьезные поражения в отношениях с людьми. Собственные дети. Мне не удавалось подладиться к ним, заставить плясать под свою дудку. Потому что малыши чувствуют фальшь (и они мое равнодушие, скрытое за ласковыми улыбками, ощущали), а определенный тип взрослых людей манипуляциям не поддается. Это – патологические бездельники. Они доходят до такой деградации, что уже и не дорожат собственной выгодой. Понять их логику невозможно. Да ее и нет. Есть только минутная прихоть, мгновенный каприз. И только.
Удивляться тому, что я все-таки оценил пусть и не выдающиеся, как мне показалось вначале, способности Майи, не приходится. Если бы дети Али хотя бы в малейшей степени проявляли интерес к чему-то серьезному, все могло быть иначе. Но эти два трутня… Меня от них просто тошнило.
Аля пыталась меня упрекнуть, но я был занят целыми днями. У нее – времени сколько угодно. Кто должен был заниматься детьми? Проблема в том, что она не умеет проявлять строгость, заставлять их делать то, к чему душа не лежит… а она у них только к развлечениям и лежала. С раннего детства. Ну, хорошо. Сама – клуша. А няни, гувернантки на что? Нашла бы нужного человека, который заставил бы их себя уважать. Но теща была категорически против – тогда им наемная воспитательница станет ближе, чем мама с бабушкой, это будут уже «не наши детки», как она выражалась, переходя на высокопарный мелодраматический тон. Ну, что ж – получите ваших обалдуев, нарадуйтесь.
Васька еще что придумал! Он, оказывается, бездельничает из высоких побуждений.
- Такие, как ты, развалили страну! И продолжают разваливать. Своими статейками, репортажами, передачами… Я пользы не приношу, но и вреда никому еще не причинил, - заявил он мне как-то. Надо сказать, впервые в жизни я растерялся. Не ожидал такой наглости от щенка…
- Так ты у нас без дела болтаешься в знак протеста? Это что – твоя личная забастовка?
- Хотя бы и так? – он подмигнул мне. – Думаешь, я не понимаю, чем занимаются все эти твои… подчиненные. И какие ты им даешь указания? Хотел и меня таким сделать? Не вышло!
- Миропорядок все время меняется, одни страны набирают силу, другие ослабевают – это объективный процесс, - попытался я взять нейтральный тон, чтобы не обострять отношения. И выиграть время для обдумывания – надо было найти для него аргументы.
- Люди получают удовольствие от жизни и хотят насладиться ей, пока молоды, это тоже объективный процесс…
Я разозлился.
- Конечно! Во все времена существовала так называемая «золотая молодежь», которая считала, что нее никакие законы не писаны.
- Она тратила деньги, которые были заработаны… тем еще честным трудом! Лучше тратить, чем грабить свое государство. Я так считаю.
- Что-то не замечал я в тебе пламенного патриотизма.
- Ты вообще меня не замечал…
- Я был занят!
- Я – тоже!
Он послал мне воздушный поцелуй, нагло взглянул на меня и вышел из моего кабинета, хлопнув дверью. Было это пару недель назад, еще до того, как я узнал об исчезновении Майи. Помню, подумал тогда: лучше бездетный брак, чем такие… потомки! Но, успокоившись, решил: этот дерзкий бесстыжий нахлебник по-своему прав. А, может, он это не сам придумал как оправдание своему образу жизни – дружки подсказали! Я знаю, какая обо мне слава идет.
Ни одна живая душа даже не подозревает, чем я занимаюсь, когда думаю, что никто не видит меня. Сажусь в машину, подъезжаю к дому Арины вечером и жду, когда она выйдет в соседний магазин – купить выпивку. Обычно она прогуливается по тротуару. В последние годы стала ходить медленно-медленно, шагом безнадежной алкоголички, «пропащей», как называют ее все вокруг. И не пропала она для меня одного – время от времени я посылаю к ней разных людей под видом случайных знакомых: принести деньги или продукты, лекарства. Мою вину не искупить. Да я и не пытаюсь. Сломал я ее. Как хрупкую ветку, которая могла еще долго-долго висеть, защищенная от всех ветров. Если бы я захотел. И тогда решил все иначе. Но – что делать? Назад пути нет. Я погубил единственного любимого человека.
При первой встрече с Ариной я обратил внимание только на ее рассеянный вид – ей это шло. Было в ней что-то неуловимое, как будто невидимый занавес заслонял ее от окружающих. И черты лица ее казались слегка размытыми, ускользающими. Помню, мне это понравилось. Девушка казалась чересчур нежной для той компании, в которой оказалась. Ее подруги, которые тоже работали манекенщицами, вовсю флиртовали с журналистами из нашей редакции. Без конца подкрашивались, смотрелись в зеркальце, кокетливо встряхивали распущенными волосами. И только Арина смотрела на нас равнодушно, со скрытой иронией – я это не сразу подметил. Причем это шло не от большого ума – она никогда не была и не пыталась казаться интеллектуалкой. Просто была в ней некая детская тоненькая настройка на то, чтобы улавливать эмоциональные, нервные импульсы других людей, чувствовать малейшую фальшь. Она смотрела на нас как ребенок, которого пытаются развеселить чужие дяди и тети.
Безумие – что я позволил себе очароваться… Вся моя жизнь полетела в тартарары.
- Уже темно. Вас подвезти до дома? – спросил я.
- Ой, правда… - выдохнула она. Один разговор – и наваждение это рассеется, а еще лучше – если она меня пустит в постель. Я верил в то, что реализация затаенного чувства может способствовать его преодолению. Она самая обыкновенная девушка, думал я тогда, не понимая, что нет объективных критериев человеческой заурядности или незаурядности, единственным может быть человек для тебя, а другим он пусть представляется сколько угодно банальным.
Все слова мои замирали, стоило мне придумать какую-то фразу и попытаться ее озвучить. Ее взгляд – по-детски лукавый, насмешливый – сбивал меня с толку.
- Решил надо мной посмеяться?
- Ну, что ты…
- Только не говори, что влюблен.
Арина сидела в моей машине. Она повернулась ко мне лицом и стала разглядывать меня – не стесняясь, как это делают дети, увидев игрушку. Она была скорее сдержанной, нежели скованной. Тогда я этого не понимал.
- Сережа… - вдруг попросила она. – А что если я… поцелую тебя? Вот… почему-то мне вдруг захотелось.
Так просто… Ни одному психологу я не смог бы пересказать эту историю – до того неправдоподобно простой она кажется. Будто все это произошло с шестилетним. И это после всех моих тонких расчетов, манипуляций, тщательного выстраивания картины своего блестящего будущего.
Она приподняла мои очки, обеспокоенно вгляделась в глаза и приникла ко мне. Я понял: «Ну, все».
Ощущение не поддается ни описанию, ни осмыслению… Что же она со мной сделала?..
- Я знаю и о твоей жене, и о детях… - сказала Арина. – Но меня чем-то глаза твои зацепили… как будто я уже видела их, но когда, не знаю… не помню. Может быть, тысячу лет назад. Только ты не обманывай, что меня любишь… таких слов не надо… Ладно?..
- А что же это?
- Сама не пойму… Но, похоже, и ты тоже не понимаешь.
Так я очутился в волшебной стране. Измерении, о котором не подозревал, в которое я не верил категорически. Государстве для нас двоих…
Я понял, почему любовь называют вторым рождением. В человеке вдруг просыпается способность все ощущать с такой остротой и силой… даже в том, кто считал себя исключительно рассудочным существом и кичился этим. Все, что раньше меня совершенно не трогало, вдруг приобрело смысл… эти глупые детские надписи на асфальте, стене, вырезание ножом на коре дерева имени и фамилии… Я поймал себя на том, что открываю блокнот и пишу: «Воробьева Арина. Арина Воробьева…» И любуюсь тем, как это выглядит на бумаге. Как пятиклассник.
Господи, неужели же это я?
У меня пропало желание смеяться над людьми – в каждом я стал замечать трогательные черты, видеть больше, чем раньше… как будто некий занавес для меня приоткрылся и обнажил суть вещей и явлений. Анна Каренина, влюбившись в другого мужчину, возненавидела мужа. Ничего подобного со мной не произошло. Напротив – я стал замечать в Але больше хорошего, чем видел раньше. Жалел ее. Я жалел всех на свете, кому доступ в эту страну был закрыт.
- Сережа… я всегда чувствую, когда ты врешь, - говорила Арина. Она действительно каким-то непостижимым образом улавливала мои внутренние сигналы, как будто была настроена на мою волну. – Если захочешь соврать мне, я… нет, я не буду ругаться, я просто тогда промолчу. Хорошо?
- Хорошо, - я разглядывал ее пальцы. И с трудом сдерживал слезы, думая, до чего она – слабое, ранимое существо. Кто угодно мог при желании ее растоптать. И она уже не поднимется…
Тогда я не предполагал, что именно я это сделаю.
Представлял, с каким трепетом ожидал бы ребенка от этой женщины, - наше чудо… У меня бы язык не повернулся предложить ей сделать аборт.
Улыбалась она очень редко, но мне при желании удавалось ее рассмешить. Предсказать ее реакции было трудно – как иной раз невозможно представить себе, как дитя будет реагировать на поведение взрослых, которые пытаются его развеселить или растормошить. «Я стал уязвим», - понимал я, ведь у меня появилась больная мозоль, ахиллесова пята. То, чего не было раньше. До сих пор не знаю, хорошо или нет, что во мне вдруг открылась способность любить?
Это была не страсть, а именно романтическая влюбленность. Приходя к ней, я искал не возможность физической разрядки, мне просто хотелось быть рядом. Ей – тоже. Мы – натуры не страстные. И удивительно подходили друг другу. Как будто сложилась мозаика – из наших внутренних пазлов, переплелась пальцами, руками, ногами, губами… всем, чем только можно.
Страсть я бы преодолел, но такое… Арина меня совершенно обезоружила, пропало желание сопротивляться этому журчащему потоку внутреннего весеннего обновления.
Все говорили, что я изменился. Шушукались за нашей спиной. Довольно скоро о нашей связи стало известно…  И я вдруг понял, что и не хочу ничего скрывать. Надо признать, в тот момент я еще зависел от тестя, но уже понимал: времена меняются, и развод не так уж фатально влияет на карьеру. Да, двое детей. Все будут меня осуждать. Включая моих родителей, которые тихо радовались, что сын так взлетел.
- Подождем немного, - внушал я Арине. – Когда-нибудь я смогу разорвать этот узел.
- Я думала, испугаешься… как только пойдут разговоры, исчезнешь. И навсегда, - в ее словах звучала обреченность, как будто она заранее знала, что нам отпущено мало времени на земле, и жить надо каждым мгновением, чтобы успеть насладиться. Я был самонадеян. Считал, что переломлю ситуацию.
- Вот увидишь, все будет у нас хорошо.
Разговоров с женой я избегал. Она тоже не стремилась прояснить ситуацию. Позже я узнал, что повлиял на нее именно тесть: «Да подожди, пройдет у него это увлечение. Ну, хорошенькая… и что? Этого недостаточно, чтобы такого, как он, удержать. Остынет. Дай ему время».
Есть женщины, прелесть которых словами не выразишь… Арина могла быть иметь и куда более скромную внешность. Я не в это подиумное великолепие влюбился, не в походку и стать манекенщицы, никто тогда этого не понимал. Арина мне нравилась не накрашенной, растрепанной, завернутой в простыню – и не было у меня никакого желания нарядить ее, чтобы сверкала как елка на Рождество всеми мыслимыми огнями, да гордо ходить с ней под ручку, чтоб все оборачивались и завидовали. Какие глупости! Мне это и в голову не приходило.
Она воспринимала весь этот маскарад как работу. Причем  достаточно скучную и тягостную для нее. К одежде была равнодушна. К обуви – и подавно. С удовольствием скидывала каблуки, надевала уютный домашний халатик, смывала со своего полудетского личика все наносное, лишнее, совершенно не нужное ни ей, ни мне… Я любил ее душу – прозрачную, нежную, умиротворяющую меня.  Дающую мне ощущение полной гармонии и с самим собой, и с окружающим миром. 
Я вспоминал порой Катю из «Хождения по мукам» - разве ради любования внешностью описал ее Алексей Толстой? Кто-то считал, что Даша умнее, серьезнее, интереснее. А я чувствовал в Кате такую способность любить и растворяться в чувстве, с готовностью жертвуя всеми своими нежнейшими акварельными красками… становясь тенью любимого человека, исчезая ради него. Это было в Арине.
Но почему-то именно такие женщины провоцируют в мужчинах не лучшие качества – властность, грубость и деспотизм. Поначалу кажется, они могут облагородить, возвысить, потом… ведь к хорошему привыкаешь мгновенно, воспринимаешь такую покорность и гибкость как должное и думаешь: может быть, с ней можно все?
Эта стерпит.
Не учел я лишь одного – любовь можно убить. А с ней – человека. От Арины уже ничего не осталось. Только воспоминание… Теперь она все время то в полусне, то в полузабытьи… Не знаю, сколько она еще так протянет. Она уже даже не призрак… все в ее сознании поглотил и размыл алкоголь.
Но я должен время от времени видеть ее… И говорить себе: «Это – дело твоих рук. Ты, ты ее уничтожил…»
И надо же было, чтобы все так удачно сложилось. У Арины двоюродная сестра работала в роддоме недалеко от Екатеринбурга (он тогда назывался Свердловск). Когда до родов оставалось месяца полтора, она решила поехать туда.
- Зачем нам здесь все это афишировать…
- Да ведь и так все знают…
- Мне хочется, чтобы все произошло подальше отсюда. Хочешь? Можешь побыть там со мной. Юля тебя в больницу пропустит.
Так что удар, который мне нанесла судьба, оказался щадящим. Мне не пришлось всей Москве объяснять, что случилось. И в ответ на любые вопросы достаточно было изобразить мрачное выражение лица – люди сразу же отлипали. Думали: наверное, умер ребенок, с ним что-то случилось там… далеко-далеко.
Я взял отпуск за свой счет, поехал с Ариной, снял номер в гостинице. Она остановилась у Юли.  Последние недели мы гуляли по улицам, я покупал ей леденцы на палочках – она их любила. Мы подбирали имя будущему ребенку.
- Мальчика я хотела бы назвать Юрой.
- А почему?
- Не знаю… Просто нравится это имя. Оно как-то легко звучит, весело…
- Что ж… может быть… Я не против.
- А девочку… знаешь, мне мама сказала, что хотела меня назвать Майей: ей кажется, это имя одновременно и романтичное… и в нем ощущается стержень.
- Возможно.
Мне не хотелось спорить.  Дать имя ребенку – для женщин это святое. Пусть называет как хочется ей. А мне не терпелось скорее взглянуть на него… я дни, часы и минуты считал до того, как роды начнутся.
Арине снились странные сны. Она пыталась мне их пересказать, сбивалась, путалась и даже пыталась воспринимать их с иронией. Но у нее это не получалось.
- Иду я по полю, босая, в одной рубашке, ищу кого-то… Пытаюсь крикнуть – и не могу. Холода никакого не чувствую. Как омертвела. Вижу – лежат очки твои. Поднимаю, прижимаю к губам, понимаю, что больше тебя не увижу… Хочу заплакать – слез нет. Ничего нет. Я и говорить разучилась. И думаю: ну зачем я ему такая нужна? Конечно, он не придет больше. И просыпаюсь… Думаю: скоро он меня бросит. И я ничего не скажу. Так и буду молчать - пока в землю меня не зароют. А он и тогда не придет.
- Родная, ну что ты, все это – нервы…
Она пробовала улыбнуться – но я видел, что все это – ради меня. Чтобы я не тревожился. Все в ней съежилось от дурного предчувствия, она каким-то таинственным образом знала, что наша история приближается к неминуемому концу. И какому!
В роддом я ее сам отвез. Схватки были слабые – она даже шутила, говорила, что так и за неделю не разродится. Юля сказала мне: «Я позвоню вам в гостиницу, а пока здесь не «светитесь», а то пойдут разговоры». Я понимал, что это – правильно, благоразумно, но в кои-то веки мне было на это плевать, хотелось быть рядом с Ариной. Может быть, психика у нее слишком хрупка для этого испытания.
Но я послушался – уехал и стал терпеливо ждать, когда меня позовут к телефону. Ближе к ночи раздался звонок. Голос Юли был странный – напряженный, она отчетливо выговаривала каждую букву, как будто диктовала текст телеграммы.
- Роды длились пятнадцать часов. Для Арины – все позади. Серьезных осложнений нет. Но пришлось наложить несколько швов. Она поправится, не беспокойтесь.
Я чуть не издал крик облегчения – до такой степени перенервничал именно из-за нее.
- А ребенок? – спросил я безразлично, в тот момент не в состоянии переключиться с тревоги за бесконечно любимое существо на этого незнакомца, которого мне еще только предстояло увидеть.
- Жив… - она помедлила.-  Приходите к десяти утра. Сами увидите.
Юля повесила трубку. Я даже внимания не обратил, что она не назвала пол младенца. Кто же у нас родился? Но решил, что ее поведение – результат усталости, перенапряжения. И выбросил подспудные тревожные мысли из головы. Принял снотворное, уснул мертвым сном и с трудом заставил себя утром встать, когда прозвонил будильник.
- Сергей Юрьевич, вы – человек образованный, думаю, что поймете всю щекотливость ситуации… - Юля мне показала крошечное существо, которое туго запеленали. Красненькое, сердитое личико. На какую-то долю секунды, помню, я встрепенулся, почувствовал зачатки будущей нежности…
- Какие-то проблемы? – спросил ее я.
Юля положила ребенка на стол, молча распеленала и показала мне тельце.
- Вот – видите? Мужской член.
- И что же?
- А то, что у ребенка внутренние органы соответствуют женским. Проблема… с определением пола. Есть признаки и мужского, и женского. Это гермафродит.
- Что?! – меня затрясло. Я вылетел из больницы и побежал. Куда – понятия не имея. Мне просто хотелось заткнуть уши, исчезнуть, забыть случившееся. Это кошмарный сон, я проснусь и пойму, что всего этого не было. Не могла такая любовь породить чудо-юдо.
            Через пару часов я слегка успокоился, взял себя в руки. Подумал с невыразимой горечью: «Ты привык смеяться над всеми. И вот как Всевышний, если верить, что он существует, посмеялся над тобой… дав такого ребенка».
           Теперь мы с Ариной станем посмешищем… это было невыносимо! Лучше бы ребенок родился с патологией рук или ног, но пола?! Мне было стыдно признаться даже самому себе, как я боюсь издевок со стороны окружающих, тех, на чье мнение я, как мне казалось, плевал. И вот минута прозрения… оказалось, что этот удар непереносим для моего самолюбия. Я – отец такого ребенка!
Как отреагировал бы Ретт Батлер? Думаю, плюнул бы на так называемое «общество». У него хватило бы смелости. Он представил бы, каково этому крошечному беззащитному существу, если в самом начале пути самые близкие люди так на него реагируют. Я же струсил. Позорно и жалко. Я знаю.
Только одна мысль несколько примиряла со случившимся: если сделать операцию сейчас, никто не узнает о том, каким родился ребенок. Можно ли это быстро организовать? Сохранить тайну?
Когда я вернулся в больницу, Юля, ничуть не удивленная (за долгие годы в роддоме она на что только ни насмотрелась), ждала меня.
- Скажите, можно ли это исправить? Нужно хирургическое вмешательство…
- Сергей Юрьевич, вы не врач.
- Я понимаю…
- Простите, но – нет, похоже, не понимаете. Операцию, конечно, когда-нибудь сделают. Но не раньше чем через несколько лет. Организм новорожденных такой хрупкий. Он должен быть готов к такому вмешательству.
Я зажмурился – будто в бездну нырнул.
- То есть… вы хотите сказать, что несколько лет мы будем жить в этом… двусмысленном положении? И объяснять врачам, медсестрам, знакомым, родственникам, что у нас растет существо непонятного пола.
- Простите, но мы должны думать прежде всего о ребенке. И принимать меры тогда, когда это будет необходимо ему. Конечно, родителям нелегко принять эту ситуацию… но она вынужденная. А что вы предлагаете?
- Мне все ясно, - я говорил, боясь в любой момент сорваться на истерический крик. – Я должен видеть Арину. Она знает?
- Да… - Юля опустила голову. – Я ей сказала.
- И… что?
- Промолчала. Лежит, отвернулась к стене и молчит.
Юля провела меня в палату. Я постоял на пороге, подождал, когда мы с Ариной останемся наедине. Она не шевелилась. Видимо, уже понимала, что со мной происходит.
- Арина…
Она медленно выпрямилась и села на постели.
- Сережа… - голос ее звучал безжизненно, тускло. – Я… я ждала, когда ты придешь и скажешь мне, что мы это преодолеем, что все будет хорошо… ведь будет? Когда-нибудь? Как ты считаешь?
Я подошел к ней, отодвинул матрац и сел рядом, стиснув ее руку.
- Ты должна оставить это… существо… здесь, в роддоме. Оформишь отказ от ребенка. Никто ничего не узнает. Нам повезло, что мы не в Москве.
Она не удивилась.
- То есть ты… ты не хочешь…
Я ужаснулся промелькнувшей у меня мысли – Арина заберет дитя и решит растить его одна, а из меня общественное мнение сделает мерзавца и  труса.
- Ты тоже не хочешь… - я повернул к себе ее лицо и уставился на нее в упор – без малейшей жалости. – Только попробуй сыграть в благородство… я могу сделать так, что тебя никуда не возьмут на работу.
Она задрожала.
- Но я… могу… остаться в Свердловске…
- Нет, ты не останешься здесь. Если хочешь, чтобы малютка осталась жива… и ее жизни ничто не угрожало.
В тот момент я был готов на любые угрозы. Это на самом-то деле были просто слова – конечно, я ни на что не решился бы… Но мне надо было ее запугать, лишить дара речи, способности спорить, сопротивляться, сломить… И она все подписала – глядя на меня как загипнотизированная овечка. Ни капли любви в ее взгляде уже не осталось – один сплошной ужас, как будто солнце погасло, и воцарилась вечная ночь.
Вечером ко мне в гостиницу пришла Юля. Я спустился вниз и пригласил ее подняться.
- Сергей Юрьевич, в нашем роддоме были такие случаи. Причем я лично присутствовала при обследовании этих младенцев. Поэтому я сразу же заподозрила что-то не то. Наши смутные подозрения могут потом подтвердиться… Техника еще несовершенна. Тех детей, спустя некоторое время, отвезли в научный центр, оказалось, что – да, это случаи гермафродитизма.
- Вы что… хотите сказать, что пока не уверены в том, что правы?
- Я знаю, что Арина сгоряча написала эту бумагу… Но я предлагаю вам всего лишь подождать, выиграть время. Обследовать ребенка более тщательно. Тем более – и центр недалеко. Полчаса езды на машине.
- Я должен вернуться в Москву.
- Понимаю. А Арина пусть поживет у меня… И когда у нас будет точный диагноз…
- Вы можете мне позвонить.
Я нехотя дал ей свой телефон. Что бы там ни было – между мной и Ариной все кончено. Даже если бы сейчас каким-то чудодейственным образом выяснилось, что произошла ошибка, и с девочкой все нормально (если это, конечно, девочка!), я знал, Арина меня не простит. Да и моя любовь к ней разбилась вдребезги… и осколки уже не собрать. Мы не сможем быть вместе, даже сложись идеальная ситуация. Этого Юля не знала.
Сейчас я думаю, что здорово сглупил, впал в панику, наговорил глупостей, стал угрожать, будто я глава мафии… черт знает что! Надо было позволить ей там пожить – и не месяц-два, а несколько лет. До предполагаемой операции. А потом вернуться с ребенком в Москву. И никто не узнал бы правду.  Я приезжал бы к ним, звонил, писал – мы поддерживали бы связь. Но так может рассуждать здравомыслящий человек, а я как с цепи сорвался… Никогда в жизни не вел себя более безрассудно, жестоко. А главное – по-идиотски.
Тогда я знал только одно: нельзя позволять Арине побыть с ребенком неопределенное время… она привяжется к нему так, что… Нет-нет, она должна вернуться в Москву. Немедленно.
И я передал ей конверт, в который был вложен обратный билет. Она должна понять мой намек. Арина покорно вернулась обратно.
Юля мне позвонила через некоторое время. Голос был грустный.
- Диагноз наш подтвердился. Мне жаль, Сергей Юрьевич.
- Арина знает?
- Да. Знает. Хоть вы на нее повлияйте – она же пить начала… А что касается этой малышки… уговаривать вас я не буду, знаю, что это бессмысленно, Сергей Юрьевич, так что… прощайте.
Она повесила трубку. Может, Юля взяла бы ребенка к себе и хранила тайну относительно настоящих родителей или опекала бы малышку на расстоянии, но получилось так, что через полтора года она умерла. Внезапно. На работе – сердечный приступ. А казалась еще молодой цветущей женщиной…
У Майи совсем никого не осталось.
Я знал, что в роддоме записали имя, которое Арина хотела бы дать своей дочери, ее отчество и фамилию отца. А поскольку было подозрение, что это – все-таки девочка, ее и нарекли Майей Сергеевной Уткиной. Так было оформлено ее свидетельство о рождении. Меня это беспокоило, но в то же время я понимал: имя и фамилия у меня – самые распространенные, только что не Иван Иванов. Сергеев Уткиных – пруд пруди. Я тогда только в Москве был известен.  Да и то – в журналистских кругах.
 Помню, как я возвращался домой, в Москву, вспоминал свою жизнь до встречи с Ариной – налаженную, благополучную, беспроблемную… и понимал, какого свалял дурака. Даже думал тогда: может, бог меня наказал за то, что я не ценю такую жену, нормальных детей, свое положение...
Долго, долго еще я злился - сам не знаю, на кого – на себя, на Арину, на новорожденную, в которой как будто материализовалась эта двусмысленная ситуация… Прошло года два, и я понял, что гнев мой исчез. Испарился. Все это время я избегал даже мыслей об Арине. И вдруг захотелось ее увидеть…
Она шла по тротуару – любила вечерние прогулки. Но на этот раз все было не так, как сохранилось в моей памяти. Ее шатало из стороны в сторону, то и дело слышался пьяный смех. Я остановил машину и зажмурился. Кто это – моя Арина? Сломалась, стерта с лица земли… как Офелия. Только призрак остался.
Она понятия не имеет, что я все эти годы периодически приезжал и смотрел на нее… не смея к ней приближаться. Знал, что заслужил. Пощечину – в лучшем случае. А то и выстрел в висок… если бы у нее было оружие. И любой суд бы ее оправдал.
Это сейчас я называю вещи своими именами, говорю обо всем этом прямо – тогда не решался. Даже наедине с собой. У меня была еще надежда примириться с положением вещей. Получать удовольствие от того, что всегда я любил: интриг, манипуляций общественным мнением, психологических игр с наивными внушаемыми людьми. И я годы на это потратил! Чуть ли не империю создал.
Окружал себя победительницами конкурсов красоты – чтобы не выделяться среди людей своего круга, быть как все. На самом деле мне даже вглядываться ни в одну из этих девиц не хотелось, не то, что ложиться с ней в постель. Просто я делал вид, что меня это волнует, будоражит, поднимает мне настроение… Даже бабником прослыл! Впрочем, жена понимала, что все это – видимость.
- Знаешь, Сережа? Я в молодости ценила в тебе то, что сейчас, по прошествии лет, приводит меня в недоумение… Тогда мне казалось – у нас хорошие отношения. Вежливые, церемонные, тактичные, уважительные. А сейчас понимаю – все это верхний слой, за которым должно же что-то скрываться… А у нас – ничего. Пустота. Мы играем роли даже тогда, когда остаемся наедине, стараемся не задеть друг друга… Подруги, у которых мужья хамоватые, бесцеремонные, мне завидуют. Хотим, говорят, такого, как твой Сереженька. А я молчу. Мне им сказать нечего. Хорошие у нас отношения или плохие? Не знаю. Мне кажется – никакие. И только одна из женщин сумела задеть тебя за живое…
Она права на все сто. Никакая жизнь, никакие дети… Нет в них ни малейшего проявления индивидуальности или характера… Серая масса. Средняя арифметика. Все как у всех. И по большому счету – никак.
- Аля, может быть, я не умею выражать свои чувства… немного смущаюсь… - начал я играть привычную роль, говоря проникновенным голосом. – Но я очень ценю тебя, дорогая… поверь.
- О, я верю… Мы именно ценим друг друга – за психологический комфорт, взаимное удобство, отсутствие острых углов, напряжения… Черт его знает? Может быть, в этом тоже  - своеобразное счастье?
Чтобы Аля упомянула «черта»? Я понимал, что с ней творится. Она себя ощущала обманутой жизнью – вместо искренних отношений, в которых могло быть и плохое, и хорошее, ритуальный танец. Любая женщина хочет любить – пусть даже любовь окажется несчастливой, без надежды на взаимность…
Мне есть, что вспомнить, я все-таки жил все то время, которое было дано нам с Ариной.
Иногда я, конечно, задумывался: а вдруг наш с ней ребенок талантлив, необычен? Должна же в природе быть компенсация… Но старался заглушать эти мысли, гнал их от себя. И мне это удавалось почти восемнадцать лет. До того дня, когда вырощенная  чужими людьми моя дочь появилась на пороге моего кабинета…   
- И вам даже не было любопытно все эти годы? – Алена Витальева не сводит с меня внимательных глаз. Как ни странно, я в них не вижу открытого осуждения. Впрочем, я его не боялся.
- Я же сказал, что было… буквально на долю секунды, и тут же я усилием воли давил в себе это. Не позволял увлечься фантазией…
- Почему вы сейчас так откровенны со мной?
- Алена, у самого трусливого человека на этой планете есть свой предел. Настает момент, когда устаешь бояться.
Она мгновенно поняла, в чем дело.
- Что-то с Ариной? Она серьезно больна?
- Ей осталось… не знаю, сколько. Может, недели… Печень отказывает.
- И вы…
Я не стал говорить, что уйду вслед за ней.
- Правда о ее состоянии здоровья убила мой страх. Стало вдруг все равно… Пусть треплются… хоть на каждом углу. Преимущество моего возраста – приходит реальное безразличие… освобождаешься от опасений как от тяжелого груза… и невесомый – паришь.
- Ясно, - Алена некоторое время тактично помолчала. – Сергей Юрьевич, вам, наверное, было непросто объяснить появление взрослой дочери… после того, как люди долгие годы считали, что ваш внебрачный ребенок, наверное, умер.
- Я думал об этом. Решил ничего не объяснять. Пусть думают, я помогал ей на расстоянии. И растили ее родственники Арины. Майя не опровергала эту легенду. Ее это устраивало. А отсутствие матери в ее жизни можно было объяснить пьянством… так что – винили Арину, а не меня. Что с меня взять? Мужик, к тому же женатый, с детьми… не мог же я принести в дом младенца? Все списывали на Арину – такая-сякая… ее просто с грязью смешали.
- Понятно.
Я перевел дух, посмотрел в окно своего кабинета… Встречу Алене назначил я сам – в редакции. В десять вечера. Когда там уже нет никого. Меркурьеву я вопросов не задавал, мне с ним и так все ясно. Расчет был на то, что Алене он выболтает то, что не смеет сказать вслух мне. Но этот гад был осторожен – выложил версию без подводных камней. Вроде как формально он не виноват ни в чем, он даже жертва!
Почему Алена так спокойна, как будто ждала от меня даже худшего? Начиталась о моральном облике олигархов, считает, что они звери? Возможно… И я решился задать ей прямой вопрос.
- Алена, я предполагаю, что в разговоре с Меркурьевым вы были более откровенны… наверное, высказали ему осуждение… Мне вы обвинений не предъявляете. Из осторожности? Потому что я – влиятельный человек?
Она поежилась.
- Меркурьев ведь тоже… Конечно, он не так могущественен, как вы, но…
- Так в чем же дело?
- В ваше… хотя бы частичное раскаяние я поверила.
- Вот как… А он, по-вашему…
- Мне кажется, он испытывает облегчение. Не хочет, чтобы она возвращалась. Исчезни она совсем – был бы рад. Только бы его ни в чем не винили!  Наверное, еще дело в возрасте… вы же сами сказали, что наступает момент, когда человек перестает трястись из-за своей репутации. Но это, я думаю, происходит не с каждым.
- Нет, конечно… Меркурьев трястись будет вечно. Плейбой наш…
Она невольно улыбнулась.
- Он вас боится.
- И пытался заодно вас запугать?
Алена молчала. Казалось, она собирается с мыслями, прежде чем задать мне свои прямые вопросы.
- Почему вы решили, что Майя со мной откровенна, что мы – подруги?
- Есть в вас что-то… не знаю, как бы точнее объяснить… Алена, будь вы мужчиной, я посоветовал бы вам стать священником. Есть люди, которым хочется признаваться в грехах… тайных помыслах… Они к этому располагают. Для этого нужна сумма качеств: и некая отстраненность, способность подняться над ситуацией, и дипломатичность, и сочетание терпимости к одним вещам с суровостью в других…
- И именно это, если следовать логике ваших слов, должна была испытать Майя? Ей захотелось в чем-то признаться именно мне?
- Она несколько лет к вам приглядывалась… Возможно, ей захотелось признаться во всем.
- Что вы имеете…
- Ни я, ни Меркурьев не знаем о ее прошлом. Как она жила до того, как появилась в Москве. Я думаю, корень зла – там.
- И вы предполагаете, что за все эти годы она ни слова об этом ему не сказала?
- Если она там натерпелась… не знаю, чего, то сам разговор на эту тему для нее был непереносим.
- Это понятно. Но вдруг накануне ее исчезновения что-то все-таки произошло? Мне показалось, Митя боится рассказывать все.
- Ну, если уж вам боится… Я не хочу обострения отношений с ним – что мне, поехать драться? Натравить на него людей, которые, конечно, могли бы выколотить из него какие-то сведения…
- Понимаю. Сейчас вам нужна секретность. Вы надеетесь сохранить тайну Майи.
- С каждым днем эта надежда тает. Жаль, если полиции не избежать.
- Надо поговорить с тем, кто был с ней в детдоме, и может знать куда больше нас всех, вместе взятых.
- Вы имеете в виду ее друга… этого Стаса?
- Конечно!
- Ну, что ж… обратитесь к нему. Но и он присутствовал в жизни Майи не с самого рождения. Стас попал в детский дом, уже будучи подростком. Так что и он может знать далеко не все.
- Понимаю…
Алена вздохнула.
- Предваряя ваш вопрос, могу сказать только, что видел его однажды – издалека. Они с Майей сидели на скамейке в парке. Мы не знакомы. Понятия не имею, что это за тип. И не советую вам обольщаться. Наверняка, вы уже, как это типично для женщин, выдумали романтическую историю…
- Вы так говорите, потому что уверены: влюбиться в Майю нельзя? Безо всяких задних мыслей, корысти…
- Да нет, почему же… если о ней вообще ничего не знать, она может произвести благоприятное впечатление. А если знать…
- Вот в чем дело! Стас знает.
Она смотрит на меня, забыв обо всякой осторожности. И я с легкостью прочитываю ее мысли: Стас – единственный настоящий мужик в жизни Майи, если это его не отталкивало.
Что ж, может быть… я сужу по себе, Меркурьеву… таких, как мы, большинство. Может, мы с ним и есть серая масса, а считаем себя невесть кем, потому что перо у нас бойкое? Я на мгновение закрыл глаза и почувствовал, как настроение у Алены изменилось.
- Давайте поговорим о ее профессиональной деятельности. Это ведь тоже – минное поле.
- Вы имеете в виду ее творчество?
- Нет. Сергей Юрьевич, она только под своим именем работала? Или же у нее были маски? У Меркурьева – два псевдонима, но знают об этом только его коллеги в редакции, это не афишируется.
- На самом-то деле больше.
- Я не прошу, чтобы вы мне назвали их… Только скажите, использовала она хотя бы раз другое имя?
- Допустим.
- Раз это так, значит, писала совсем не то, что под своим именем. Другой стиль, другие мысли…
- Скажем так, это было уничтожение. Конечно, в наше время нельзя газетной публикацией морально раздавить человека – издержки свободы… но можно его так высмеять, что он станет карикатурой. И Майя это умела.
- Вот как! Я всегда подозревала, что у нее раздвоение личности…
- Доктор Джеккил и мистер Хайд? Это свойственно многим.
- Майя уж слишком хотела казаться Джеккилом. Меркурьев, к примеру, к этому и не стремится. Он, конечно, под влиянием своего необузданного темперамента и комплексов может наделать глупостей, даже гадостей… но ему импонирует амплуа хама. Так он самому себе кажется брутальнее, мужественнее… это типично для домашних мальчиков, которых в детстве дразнили соседские хулиганы. Они могут потом чуть ли не бандитов из себя изображать, не понимая, как это смешно.
- Ну, как сказать… вы правы, конечно. Но он стремится нравиться всем – и либеральной интеллигенции, и отвязным подросткам… Ему хочется максимально расширить аудиторию. Ради этого он на все готов.  Даже матом писать через каждое слово, если будет на то высочайшее разрешение.
- Журналистская деятельность Майи была похожа на то, чем занимались вы в восьмидесятые-девяностые?
- Да. Только стреляла она, образно говоря, по конкретным людям, а я метил в систему, которую мне было нужно во что бы то ни стало развалить. К примеру, была такая тема: неэффективный собственник. Так называли руководителей крупных предприятий, у которых хотели эту собственность отобрать и передать другим людям.
- То есть, вы информационно готовили и обслуживали приватизацию? – Алена напряглась.
- Все так и было. Не я один, разумеется… Мы давно трезвонили на всех углах, что советские предприятия работают плохо, не дают ту прибыль, какую могли бы, и все потому, что это – издержки плановой экономики, которую надо отменить. Нет, мол, хозяина, нет эффективной работы. Эту теорию мы вбивали в умы наивных людей, и они верили. Казалось бы, все логично. Во всем виновата экономическая система, при которой нет конкретных хозяев, а все принадлежит государству. Неэффективным собственником было объявлено государство. А потом уже мы стали бить по конкретным целям – обвиняли то одного директора, то другого… И предприятия-гиганты переходили в руки тех, кто хотел все это присвоить, банально разворовать и нажиться на этом.
- То самое ограбление, разрушение государства, уничтожение промышленности, рабочих мест… Вас именно в этом обвинял сын?
- Да, Алена.
Я знал, что эта часть разговора ее крайне заинтересует, хотя она и так всегда подозревала правду. Поскольку сам я всегда считал тех, у кого есть идеалы или вера во что-то этакое, за идиотов, которые рождены, чтобы ими манипулировали, предпочитал обыкновенных циников, готовых за деньги писать и говорить что угодно. Но наша братия до такой степени себя дискредитировала за эти годы, что все публикации и «разоблачения» наши перестали вызывать доверие. Мы стали этакой коллективной моськой, лающей на слона, – в данном случае слоном было государство.
Даже я понимал: нам нужны люди, доверие внушающие. Или с актерскими способностями, или с подходящими внешними данными, или прирожденные ораторы… Лучше все вместе в одном флаконе. Алена совершенно лишена пафоса – в этом ее главная изюминка. И она нравится правым, левым, центристам… умудрившись при наличии твердых убеждений не раздражать никого. При желании может быть и напористой, и очень жесткой. Далеко пойдет, если захочет.
Мне трудно выразить свое отношение к этой девушке – безусловно, искренность - это слабость, уязвимость… Человека, у которого есть идеалы, можно растоптать. И журналисту лучше их не иметь. Но ее позиция удачно совпала с историческим временем… сейчас востребован, нужен такой тип патриотов. Молодых, ничем не скомпрометированных, которые модернизировали, осовременили бы само понятие патриотизма. Сделали бы его привлекательным. По каким-то позициям мы можем иной раз с ними совпасть, и они окажутся нам полезны  – у меня глаз наметан, я вижу людей с перспективой. Меркурьев, увы, не чувствует новое время, он все еще живет в девяностые. Да черт с ним…
- Либеральные журналисты нападали на конкретных министров, пытаясь сделать их одиозными…
- Так же, как и патриоты. У каждого лагеря были свои красные тряпки для быка…
- Сергей Юрьевич, вас обвиняли в том, что вы ненавидите творческие союзы, министерства, занимающиеся проблемами культуры и искусства… И это из-за того, что когда-то пострадала карьера вашего папы, искусствоведа.
Я невольно улыбнулся.
- Алена, так рассуждают наивные люди. Да, мой отец какое-то время зарабатывал на жизнь переводом с английского языка, работал на предприятии… Но никто его не увольнял, не исключал из творческих союзов, членом которых он был… Просто характер у него был неуживчивый. Со всеми умудрялся рассориться. И любил вставать в гордую позу: мне от вас ничего не надо. Мать мне рассказывала, что из журнала он ушел сам, ему даже не намекали на то, что якобы хотят от него избавиться.
- Но в своих интервью вы говорили другое…
- Да, говорил. Что культуру душили, честным исследователям мешали высказаться… Но я ни разу не назвал имени своего отца. Люди, знакомые с ним, знают, что Уткин-старший – конфликтный, даже можно сказать, вздорный человек. И та «роковая» публикация для него была вовсе не попыткой выразить честное мнение, а желанием свести счеты с режиссером, который обиделся на него и перестал приглашать на свои постановки. Он и сейчас в ссоре с половиной режиссеров Москвы. Причем по сугубо личным причинам, к творчеству отношения не имеющим. Он – человек настроения, объективность у него – тоже вопрос настроения… с такими людьми тяжело.
- Ясно… Я предполагала что-то в этом роде. Уж больно нелепыми мне казались подобные домыслы. Не представляла вас в роли мстителя за отца…
- В самом деле. Это уже попахивает не соцреализмом и не диссидентством, а просто индийским кино.
Она засмеялась.
- Ну, вы же помните, там герои с налитыми кровью глазами клянутся отомстить за своего мать, отца, брата, сестру и долго, красиво плачут под заунывную музыку.
- И идет проливной дождь, - подхватила она.
- Разумеется. Для создания трагической атмосферы. Помню, как папа над этим смеялся… Говорил, у плохих режиссеров фантазии – ноль. Они навечно привержены одному трафарету.
- По сравнению с нашим современным кино индийские покажутся шедеврами…
- Да. В культуре полный развал – кто бы спорил? Уровень многих видов искусства упал… Творческие союзы превратились в фикцию… Социализму был нужен высокий уровень – это вопрос международного престижа. А капитализму – прибыль. Денег больших не приносит? Тогда зачем это надо? Большевики-то лучше разбирались в искусстве, чем те, кто пришел их сокрушить в восьмидесятые-девяностые годы. Ленин Бетховена слушал, а не «Мурку»… И считал, что народ просвещать надо.
- А потом до власти дорвались любители «Мурки» - люди, связанные с криминалом. И воцарилась именно эта культура… прославляющая успешных креативных бандитов. Как к этому относится ваш отец?
- Он полюбил деньги. Больше, чем я…
- Все понятно.
Забавно, я впервые так откровенен… может быть, в первый раз за всю жизнь. Мне еще есть, что терять. Не хотелось бы посвящать Алену в подробности журналистской деятельности Майи – а вдруг все кончится благополучно? Нет, я не готов выдать все секреты. Даже твердо решив все закончить, потому что в этой жизни я попробовал все, и мне все надоело… я бы хотел оставить лазейку для Майи – ее псевдоним.
Правда, Алена может и догадаться сама… Это не так уж и трудно.
- Сергей Юрьевич, я понимаю, это слишком личный вопрос, но вы столько всего мне уже рассказали…
- Не бойтесь, Алена, спрашивайте о чем угодно. Видите – я потерял способность бояться… стал в этом смысле как мертвый.
Она слегка вздрогнула.
- Что-то… с вашим здоровьем?
- Нет-нет… не с моим… Так что вы хотели узнать?
- Какие черты характера вы бы хотели увидеть в Майе? Свои… или ее Арины?
- Видите ли… для журналиста неплохо иметь мою способность втираться в доверие и притворяться… Но я, пожалуй, стал бы ее опасаться… Она это понимала и потому… старалась казаться простодушней, чем была на самом деле. Это говорит о ее уме.
- А черты Арины… они бы вас тронули?
- В этом-то все и дело… когда я увидел, что в ней они все-таки есть… Только тогда я смягчился.
- Что вы имеете в виду… если говорить конкретно?
- Способность любить – до самозабвения, полного растворения в человеке… Она и, правда, любила Меркурьева. Другое дело – такой, как он, может убить любую любовь, даже и материнскую… Впрочем, я в этом смысле не лучше. Разве что выдержанней… и воздержаннее. Но, по сути-то, хуже. Опасней.
Алена смотрела на меня с явным интересом.
- Мне кажется, вы получали удовольствие от притворства… на протяжении жизни… а теперь вам захотелось попробовать совершенно иной тип общения, без всяких масок… и в этом есть прелесть новизны?
- Вы правы. Алена, для журналиста главное – уметь читать мысли людей. Самых разных. А как иначе можно ими манипулировать? Или, если вы предпочитаете другой подход, менее циничный, - влиять на них? В ту сторону, которая нужна именно вам. И вот коллеги мои по прозападному либеральному лагерю эту способность утратили. Не видят они современного человека. И даже тех, кому когда-то морочили головы, - тоже не видят.
- Послушать вас, получается, журналист сродни профессиональному мошеннику, аферисту…
- Конечно. Он должен быть самым лучшим психологом. Лучше, чем дипломированный. Для потенциальных манипуляторов общественным мнением нужно бы по идее организовывать курсы повышения квалификации… только называть их, конечно же, как-то иначе. Невинно. А они – что? Не удается обмануть, «развести» народ, так начинают плакаться, мол, народ плохой? Это уже – признание в профессиональном бессилии. Нам надо работать теперь по-другому. Может быть, даже изобразить покаяние, которого не испытываем… Сказать, мол, не понимали, к чему ведем страну и народ… На это, как правило, «покупаются».
- А вы мысли тех, кто когда-то вам верил, прочесть теперь можете?
Я достал газету «Серп и молот», издаваемую КПРФ. И открыл статью в рубрике «Письма читателей».
- Вот, посмотрите.
                Критика власти

Наше поколение во времена Перестройки училось в школе. Возраст – подростковый, плавно перетекающий в раннее юношество. Стопроцентными скептиками быть еще рано, я уж не говорю о законченном цинизме. Наша доверчивость той поры была «возрастной». Мы считали, что диссиденты, высказывающиеся в средствах массовой информации, - это борцы за идею свободы, демократии, люди принципиальные. Они отстаивают не свои сугубо личные интересы,  а сражаются за идеалы. Они – рыцари. Мученики. Им поклоняться надо. И внимать их речам, открыв рот от умиления.
И мы внимали. Месяц за месяцем, год за годом… Мечтая бороться с ужасным режимом под их руководством. Видя в них духовных наставников. Хотя наше поколение не застало ничего «ужасного» - я не помню давления советской власти на кого-то из нас лично. Все «ужасы» знаю исключительно из фильмов и книг, которые «разоблачали». Из СМИ. Но многих из нас советская власть ничем не обидела. Помню случай, который мог бы стать вопиющим доказательством «ужасности» режима: пришел мальчик и в открытую назвал одного из вождей старым козлом.  Ничего ему за это не было. Даже и не подумали исключать из октябрят или вызвать родителей. Может, потому что был двоечник, и никто не воспринимал его всерьез, а, может быть, потому что тогда уже на все это плевать было… Или «ужасы» режима сильно преувеличены.
Потом воцарился новый режим. И все насладились демонстрацией ничем не прикрытого, не замаскированного цинизма, погоней публичных людей за выгодой. И облик бывших духовных идолов общества несколько потускнел… а к концу девяностых, когда они стали демонстрировать откровенно проамериканскую позицию во время конфликта в Югославии, наступило окончательно прозрение. 
Я не могу утверждать (да и никто не может), что среди борцов не было людей искренних. Но как отличить человека, который отстаивает свои личные, грубо говоря, шкурные интересы, под видом пламенного оппозиционера от того, для которого идеалы – не пустой звук? Я думаю, что никто не сможет этого сделать. Полагаться можно здесь только на свою интуицию (если она, разумеется, есть).
Получается, как в тексте известной пародии: «Все, что я не доел. Все, что я не допил». То есть, претензии к государству, режиму, руководителю на самом деле – сугубо эгоистические. Мне лично чего-то недодали. Меня ЭТА родина не оценила. Дала мало денег. Недостаточно высокий пост. Мало возможностей что-то незаконно присвоить. Или премию не присудила за достижения на том или ином поприще. А другое государство меня ценит – предоставляет мне массу возможностей для личного обогащения и личного пиара. А раз так – значит, для меня теперь Россия будет «эта страна», а, допустим, Соединенные Штаты – новая родина.  Причем – изменись ситуация, оцени меня «эта страна» в денежном эквиваленте,  я тут же запою другую песню и превращусь в человека, который поет гимн «кровавому» режиму.
Но никто, конечно, не скажет этого прямо. Они будут прикрываться высокими идеалами, впадать в высокопарность, не понимая, что сейчас уже это мало у кого вызывает доверие. Если вообще вызывает. Хотя удивляться здесь нечему… Люди творческие вообще крайне эгоистичны, эгоцентричны. Некоторые исповедуют либерализм особого толка: моя личность выше интересов государства, выше интересов большинства, выше мироздания, выше всего на свете. Я – это все. Остальные – ничто. Остался ли вообще среди людей публичных искренний патриотизм? Боль за державу? Не знаю. Разрушать - не строить. Это гораздо легче. А по своей психологической природе многие из диссидентов – не созидатели.
Посвятить свою жизнь критике того, что созидают другие, конечно же, можно. Но… несмотря на то, что выражение это оскомину набило, оно не утратило справедливости: критика должна быть конструктивной. Что видим мы? Эмоциональное перевозбуждение, выдергивание слов из контекста, цепляние к внешности, национальности, личной жизни своего оппонента. Если кто из журналистов возненавидел того или иного политика (допустим, в силу искренних убеждений), что он делает? Пытается чисто эмоционально создать некую «страшилку», нарисовать карикатурный, отталкивающий образ. Нет бы четко, конкретно высказывать свои критические замечания пункт за пунктом, подпункт за подпунктом с целью реального изменения к лучшему ситуации в «этой стране». Такая критика воспринимается иначе, вызывает больше доверия, не выглядит ангажированным словоблудием.
Бальзак в романе «Утраченные иллюзии» описал мир журналистики девятнадцатого века во Франции. Задолго до всех этих идеологических «холодных войн» двадцатого столетия. Описал он его как среду глубоко циничную, развращенную, разрушительную. Прав ли он? Я не знаю. Не жила во Франции в эту эпоху, не вращалась в этих кругах, не могу судить, насколько он объективен. Но написал убедительно. Читатели верят, что руководствовался он не своими личностными мелкими обидами на журналистов, а желанием запечатлеть свое время.
Оппозиция в государстве должна быть. Другой вопрос: а какая? Направленная на желание созидать, исправлять недостатки, или разрушать все государственные институты до основания? Со стороны любой власти совершенно естественно защищаться, противиться желанию расшатать государственный строй. В том числе и методами устрашения. Люди, ставящие себя выше всего человечества, могут причинить столько вреда государству в лице большей части его жителей, что не очень-то мне их и жалко. Они могут быть действительно опаснее банальных уголовников. Если абстрагироваться от эмоций и рассуждать логически, власть в таких случаях можно понять. Так же, впрочем, как и зашкаливающий эгоцентризм вот ТАКОЙ оппозиции, которая притомила.
                Семен Коротков, учитель, г. Рязань

- Ну, как? – спросил я Алену, когда она дочитала. – У меня получилось?
- Семен Коротков… - она запнулась.
- Это я.
- Но…
- Написал в виде письма, подписался этим именем и отправил в редакцию обыкновеннейшей почтой. Напечатали с удовольствием! Изобразил наивного простачка-интеллигента, причем из провинции – а что, вы скажете, не убедительно?
- Да, я должна признать, что думаю, чувствую именно так, как вы написали… Но… неужели у вас это только игра? И над такими «семенами» вы смеетесь?
- Все сложнее… Когда жизнь в стране изменилась, сначала у нас была эйфория – такие возможности обогащения, нам и не снилось, сколько можно было… ну, скажем, присвоить. Законно или не очень – другой вопрос. А потом… жить стало так скучно! И я перестал получать удовольствие даже от процесса притворства, игры, лицедейства на бумаге… Может быть, возрастная усталость, депрессия… черт ее знает… Растут поколения, которым вообще не интересна история и культура, весь патриотизм у них упирается только в желание болеть за наших во время спортивных соревнований или какого-нибудь примитивного конкурса наподобие «Евровидения», который у нас рекламируют с таким пафосом, что это даже и не смешно, учитывая его реальный профессиональный уровень. А какой может быть патриотизм, если отсутствует интерес к своей собственной истории и культуре, я лично не понимаю… Потому что гонять мяч или кидать шайбу можно в любом месте земного шара. Страна без культуры и искусства  – это территория.
- Да, конечно. Но именно ваше поколение журналистов сделало все, чтобы внушить презрение, ненависть, страх по отношению ко всему не только советскому, а и русскому вообще. Вот мы и имеем теперь «плохой Голливуд». А все свои традиции напрочь разрушены.
- Ну, что ж… издержки глобализации. Есть страны, которые этому сопротивлялись… А мы с удовольствием Голливуд на себя «примеряли»… если можно так выразиться, - я вдруг почувствовал, что смертельно устал. -  Ладно, Алена… разговор становится слишком абстрактным… В общем, вы меня поняли.
- Да, конечно.
- Если не будет другого выхода, я скажу вам, каким псевдонимом пользовалась моя дочь для своих критических публикаций.
- Сергей Юрьевич, я не думаю… что за это ей кто-то решил отомстить.
- Честно сказать, я тоже.
- Но это может быть важным… для полноты картины.
Отпустив Алену, я долго смотрел ей вслед.  Не могу сказать, что она была потрясена, прочитав мою статью… или она очень сдержанный человек? А ведь она – единственная, кому я признался.
Проблема в том, что мои коллеги не видят себя со стороны. А современные режиссеры, сценаристы, писатели так увлеклись очернением предыдущих эпох, что не понимают, насколько предвзято, неубедительно, однобоко выглядит то, что они сейчас делают. Стараться давно перестали. Для кого? Худсоветов нет. Можно гнать такую халтуру… и выдавать ее за художественное откровение, получать призы на фестивалях, которые теперь считаются престижными. Деградация – налицо. А уж в нашей профессии…
Я уже стал говорить им открытым текстом: «Плохо работаете! Промывать мозги людям надо уметь. Не умеете – не беритесь. Надо быть тоньше, корректнее, изобретательнее… а вы все – в лоб да в лоб, будто плакаты рисуете. Причем куда хуже, чем это делали ваши предшественники».
Внезапно зазвонил мой мобильный. Я посмотрел, кто это… Отец! Из любопытства решил, что нужно ответить.
- Да, папа?
- Только что фильм закончился… Ты не смотрел? Десять серий про шестидесятые-семидесятые годы, как в то время преследовали культуру, и киношники задыхались, проклиная страну, мечтая уехать на Запад…
Голос у него был веселый.
- Нет, не видел… А что?
- Режиссеры эти совсем обнаглели… Клевета на то время! Якобы фильмы тогда снимались примитивные, герои были одноплановыми, черными или белыми, не было психологических нюансов… Да чушь собачья! И это во времена «Заставы Ильича»! Фильма, который в сто раз умнее и тоньше того, что сняли сейчас они. 
- Я-то не удивлен… Они фильмы той поры и не смотрели, скорее всего… а если смотрели, не поняли… Это они примитивизируют то, что тогда происходило.
- У них вся хваленая свобода в том, чтобы показать обнаженное тело. И это повод воскликнуть: о, какой ужас, голых баб не показывали! А фантазия у этих ревнителей свободы, как выясняется, на нуле. Ничего своего не могут создать, остается только оплевывать прошлое. Не жизнь, а тоска… Ни одного нормального фильма, спектакля…
- Раньше мы не ценили то, что показывали, воспринимали определенный художественный уровень как норму. Нам и не снилось, насколько планка может упасть.
- А телевидение! Сколько было в восьмидесятые годы образовательных программ, телеспектаклей, передач о детях и подростках, о школьной системе! Так они и не телевидение клевещут – мол, раньше, было две кнопки, смотреть было нечего… Да чушь собачья! Это сейчас смотреть нечего. Базарные ток-шоу с мордобоем, гламур и ремонт. Причем, какую кнопку ни нажми, ты это увидишь. При якобы разнообразии и обилии телеканалов. Показывают-то они одно и то же – форматы заимствованы с Запада. Только ведущие разные.
- Ясно… Я телек редко смотрю. В основном, про политику – есть нормальные передачи…
Отец вздохнул.
- Только с тобой и могу еще почесать языком… Другие привыкли – им такое телевидение абсолютно нормальным кажется, представляешь?  Даже матери твоей – смотрит один сериал за другим. Ну, было это когда-то в новинку, посмотрели «Богатые тоже плачут», посмеялись, и ладно… Бедная девушка Марианна! Как ее жалко! Сериалы бывают разные, но в таких, скроенных по самому допотопному образцу, реальные проблемы не освещают. Там сплошные условности – сказочный показ бедности, сказочное изображение неких богатых. И набор примитивных интриг. Вот у нас по такому пути и пошли – показывают условных сказочных персонажей, далеких от жизни. Никакого отношения к современной России вообще не имеющих. И идет сказка за сказкой – целыми днями. Когда выходные, праздники… В индийском кино хоть красиво поют и танцуют, там можно ради картинки смотреть, но здесь? Просто скучно.
- Ты соскучился по проблемам?
- Соскучился… Хочу увидеть реальную школу, критику системы образования, методов конкретных учителей… Фильмы уровня «Доживем до понедельника», «Дневник директора школы», «Ключ без права передачи». У нас были прекрасные школьные фильмы! А пьесы Гельмана? О проблемах на производстве? Где сейчас фильмы, в которых это высвечивается, обсуждается? Такое впечатление, что современным сценаристам мало интересна реальная жизнь. У них или фэнтези, или мелодрамы в духе очередной истории про Марианну… а жить такая девушка может где угодно, когда угодно, у нее нет примет времени… Идет вневременной внегалактический конвейер – и Марианна за Марианной штампуются очередной киностудией.
- Да. Понимаю. Но про больницу снимают…
- Ну, хоть эта тема есть… Уже хорошо. Про полицию показать всю правду нельзя – и снимают, естественно, полусказки… причем с примитивной интригой.
Когда отец почувствовал, что он выговорился, выпустил пар, я с ним попрощался. Ведь тоже – наивный…  Мечтал когда-то о переменах, верил, что надо все сокрушить, и теперь первый же недоволен. 
Алена – человек твердых убеждений. Но у нее присутствует самоирония, ей хватает ума не впадать в пафос. Она понимает, что будет выглядеть смешно, если начнет клеймить врагов отечества. Хорошее чувство меры. Она никогда в эфире не горячится – и в жизни тоже. Старается следить за собой, чтобы производить адекватное впечатление. Но таким людям живется еще тяжелее – они не могут отвести душу, выплеснуть гнев, который накапливается… Они для этого слишком воспитаны и ироничны.
И ей нелегко будет. Лавировать между всеми, изображать некого объективного судью (вот профессия для нее!), к которому апеллируют разные стороны. И надо держаться со всеми вежливо, соблюдая дистанцию, при этом стараясь не показать, насколько она эмоционально задета происходящим. Майе было бы проще – она зациклена на своей персоне, желании нравиться… Впрочем, нельзя упрекать ее в этом.
Есть идеологи, которые думают, что церковью можно сплотить народ, но это безнадежно устарело. И дело даже не в том, что позади век научного атеизма, вольнодумцы были уже в восемнадцатом веке. Просто все это превратилось в подобие деревенского языческого обряда, когда люди по инерции делают те или иные телодвижения, произносят заученные слова, не вдумываясь в содержание. Этим уже никого не сплотишь.
Не знаю я, что будет дальше, и не уверен, что мне это интересно… Слишком давно я страдаю болезнью под названием «скука» и сегодняшний способ ее развеять – сыграть открыто – привел меня к странному выводу: мне не жаль, если дело мое развалится, отпрыски все растратят… Это как будто вообще не моя жизнь – я играл роль, а настоящим… нет, не был, пытался быть только с Ариной!
Но и с ней не был бы счастлив. Тогда в этом была прелесть новизны, неизведанного ранее переживания… Я мог к ней охладеть, заскучать… Если б моя жестокость не превратила ее в трагическую героиню.
Есть часть жизни, о которой я не расскажу никогда никому. Я внимательно следил за теми, с кем она встречалась. Их было не так уж и много – три человека. Двое из них показались мне безобидными – нравиться им вместе пить, ну и пусть… А так называемый муж хотел напоить ее и отобрать квартиру – чтобы она составила дарственную на него, тогда ему ничего не стоило бы избавиться от супруги. Я быстро просек, что к чему, велел выбить из него откровенное признание и заставил оформить развод с ней без всяких материальных претензий. По крайней мере, у Арины осталась крыша над головой. А то бомжевала бы…
Почему я не предложил ей помощь? Знал, что она ничего от меня не возьмет. Нельзя нам было видеться, пересекаться… Мне только и оставалось, что контролировать ее жизнь – на расстоянии. Чтобы у нее было, где жить, на что жить… Она и понятия не имеет, откуда все бралось – будто с неба падало. Случайные люди, которые набивались в друзья ради того, чтобы как бы ненароком оказывать ей необходимую помощь. Денежные переводы.
Может, она догадывалась о чем-то… Не знаю. Все говорят одно: она болтает о пустяках и отказывается быть хоть сколько-нибудь откровенной. Как будто бы много лет назад повесила некий внутренний засов и не хочет дотрагиваться до него.
Конечно, законченные циники предположат, что мне была нужна гарантия ее молчания, и я специально устраивал провокации, чтобы проверить, заговорит она или нет. Об этом я тоже думал… но считал, что не стоит придавать значение болтовне спивающейся женщины, понимая, что люди ей попросту не поверят.
Алена не стала мне задавать вопросы о том, как отнеслись мои родственники к появлению взрослой Майи. Ведь я, хотя и не сразу, но все же публично признал ее дочерью. И она стала известной.  Алю с детьми это, казалось, вообще не затронуло. А с моими родителями пришлось объясняться.
- Сынок, это же наша внучка… Ты почему ее скрыл? – мать была лишена возможности воспитывать Ваську и Галочку, ей пришлось довольствоваться редкими встречами с детьми Али. И она не знала, как реагировать на появление Майи.
- Если бы вы растили ее, как бы к этому отнеслась семья Али?
- Не знаю, но…
- Мама… Я знаю, ты все эти годы боялась, что распадется мой брак…
Она замолчала. И больше не поднимала эту тему, поверив, что я боюсь потерять Алевтину. На самом деле я давно не нуждался в помощи тестя. И мог развестись с женой, когда мне заблагорассудится. Просто не хотелось, чтобы правда, которую могла бы выложить моим родителям Майя, подкосила их… Они не в том возрасте, чтобы выдержать это.
Вообще мои родственники «подсели» на деньги так, что оставалось диву даваться… Их опьяняла возможность скупать полмагазина одежды, обуви, покупать бесконечные туры путешествий по Европе и Азии первым классом. Только, пожалуй, жена была к этому равнодушна. Она выросла в обеспеченной семье и никогда ни в чем не нуждалась. Запросы детей оказались гораздо выше – в такую они попали компанию: там щеголяли возможностями своих «предков».
Когда я решил, что пора возвращаться домой, в мой кабинет влетел Васька. Он выглядел возбужденным, глаза его радостно блестели – и это на ночь глядя! Впрочем, чему удивляться? Он мог быть под кайфом.
- Пап, у меня разговор. Деловой.
- Садись, - я был поражен. – Что за дела у тебя?
- Ну, я подумал… Не так уж все это и трудно… ну… то, что пишут твои журналисты.
- Например?
- Короче, ищут героев, всяких там исторических личностей и начинают над ними стебаться… Например, Иван Грозный. Пишут, что он был бисексуал. И баб любил, и мужиков.
- Я знаю, что это слово обозначает. Ты это у нас прочел?
- Нет, я по телеку слышал. Это не твой канал, но говорят в вашем стиле…
- А какой он – наш стиль? Я и не знал, что ты нас читаешь, смотришь…
- Ну… обличительный. Вы все время зудите, какие здесь все плохие, подводите к выводу, что нам надо равняться на Запад.
- Так-так…
- Ну, и я вдруг подумал…  Я тоже могу! Настрочил кое-что, почитай… Понравится, может, заплатишь?
И он дал мне распечатанный текст.

                «Религиозность» Толстого и Достоевского
Нам внушают, что произведения Льва Николаевича Толстого и Федора Михайловича Достоевского призывают верить в бога и провозглашают христианские ценности. Но могли ли они писать иначе в эпоху, когда свобода слова была невозможна? Впрочем, возможна ли была свобода вообще в России – до 1991 года?
Достоевского судили, приговорили к ссылке и каторге за свободные взгляды. Он испугался. И решил, что дружба с церковью выгодна для него. А дружить с социалистами и атеистами – это опасно.  Будет новый арест. А ему не хотелось в «ГУЛАГ».
Писатель нашел способ сделать карьеру – надо внушать читателям, что нельзя выступать против власти, ее сам Бог велел почитать и любить. А если кто против, так это Антихрист. Его сделали классиком, издали все произведения и провозгласили гением литературы. Если бы он свободно выражал свои взгляды, то это было бы невозможно. Поэтому у него все раскаиваются - в том, что нарушали законы, табу, придуманные обществом правила. А на самом деле только так в глубине души ему и хотелось жить. И писать совсем о других вещах.
Толстой подавлял свою истинную натуру и поучал читателей, что жить надо по церковным правилам, осуждая героев за свободный секс, потому что это шло вразрез с церковным учением. За проявление свободы муж мог убить жену, как в «Крейцеровой сонате» или «Войне и мире». Толстой так сурово судил Элен за желание жить в соответствии с потребностями ее свободолюбивой натуры, потому что не мог воспеть такой образ жизни. Тогда это было запрещено. А ему не хотелось быть репрессированным. Элен умирает, только так и кончают его герои, которые осмелились быть свободными, как та же Анна Каренина.
Но старшеклассников учителя убеждают, что классики эти веровали и, если сами и нарушали запреты, раскаивались. Лицемерие всегда было и будет составной частью жизни не свободного общества. Нам нужен другой взгляд на классику – разоблачительный. Только тогда мы поймем, что такое свобода.
                Василий Уткин

Видит Бог, не до смеха мне в этот день, но, когда я дочитал до конца, прыснул как школьник. У меня чуть истерика не началась.
- Пап… что такое?
- Ты пишешь, что Достоевскому не хотелось в «ГУЛАГ»… Какой ГУЛАГ? Он жил в девятнадцатом веке, а не во времена сталинских репрессий тридцатых-пятидесятых годов.
- Ну, исправь это слово… Какая разница? Так назовешь или этак?
- А Толстой? Ты пишешь, что ему не хотелось быть репрессированным?
- Правильно, а чего?
- Ты, правда, не понимаешь? У тебя в голове каша из эпох… словечек… Ты до этого сам додумался?
- Про Достоевского где-то услышал, запомнил. Решил приплести и Толстого. Я и Тургенева, кстати, могу.
- Да я не сомневаюсь…
- А что тут не так?
- Мне нужно хоть какое-то качество материала…
- Но я их хоть бисексуалами не назвал… А Ставрогин со Свидригайловым – педофилы. У Достоевского они раскаиваются, но, может, это для видимости.
- Даже для самой желтенькой газетенки это…
- Да ладно тебе!
- Васька, я помню, как ты учился на подготовительных курсах в институт, куда так и не поступил, кстати... Не читал ничего – открывал интернет и копировал содержание книг. И вот результат! Так позориться я не буду.
- А стиль тебе как?
- Нет, ты попробуй, конечно, что-нибудь написать… но если действительно знаешь, о чем разговор, если прочел что-то сам – от корки до корки. И понимание свободы у тебя какое-то… в анархисты, что ли, ты записался?
- А кто это?
- Вот заодно почитаешь… найди в интернете.
- Ну, и пожалуйста… Печатай статьи своей Майечки… скучные до тошноты.
Он совершенно серьезно надулся и вышел, забыв на моем столе эту бумажку. Я быстро порвал ее и выкинул в мусорную корзину. Знал бы мой дурачок, как Достоевский высмеял ему подобных: «Чего вам смешно? Мы хотим завести свою коммуну, особенную, но только на более широких основаниях, чем прежние. Мы пошли дальше в своих убеждениях. Мы больше отрицаем! Если бы встал из гроба Добролюбов, я бы с ним поспорил. А уж Белинского закатал бы!» Это Лебезятников из «Преступления и наказания».
Васька мой закатал Толстого и Достоевского! И гордится, как будто подвиг какой совершил… Думает, все восхитятся смелостью его так называемых суждений. Это сейчас очень круто – наехать на классика. Или прочесть его в свете постперестроечной коньюктуры.
Всегда были люди, которым импонировало понимание свободы как абсолютной безответственности. Какой кайф – жить только в удовольствие и выбросить из головы всякое подобие мысли о последствиях! И, надо сказать, мы для этого постарались – вбить в голову дурачью именно эту идейку. Скажи сейчас человечеству, что провозглашается свобода убивать, грабить, насиловать, многие ведь «ура» закричат. И сдерживает их только страх наказания. А отмени его…
Майя была на редкость старательной. И понимала меня с полуслова. Иной раз ей и намекать не надо было, чего я хочу. Я теперь думаю: может, надо держать детей в «черном теле», чтобы они потом стали пахарями? Васю и Галочку я проглядел. Лет с тринадцати они вообще перестали учиться, учителя боялись идти на конфликт с отпрысками такой семьи и натягивали им оценки. Тещу это устраивало. Я молчал. Теперь думаю, зря…
Я нашел в Сети фрагмент одной из лучших статей Майи – как раз о Достоевском: «Федор Михайлович боялся, что, отказавшись от религии, общество откажется от единственного сдерживающего начала и пустится во все тяжкие. Нет бога – значит, все дозволено. Но он не учел, что придут к власти люди, которые предложат новую религию: борьбу за мировую революцию против буржуев-кровопийц. За это рабочие когда-то умереть были готовы. Потому они и победили в Гражданской войне. За кого воевать было белым? За царя? Он отрекся. У белых идея была в своей исключительности, а это даже с религиозной точки зрения всего лишь личная гордыня, а не великая идеология.  И советская власть держалась до тех пор, пока люди верили в ту религию, которая когда-то помогла ей одолеть идеологических врагов. Надо признать, что демократы, разоблачив лживость отдельных проповедников советской религии, новой религии не предложили. А часть из них стала пытаться реанимировать предыдущую, давно уже ставшую декоративной. Верующими в наше стране считают себя люди самые разные – от традиционного электората КПРФ до правых радикалов.  Это вопрос – сугубо личный, связанный со здоровьем, семейной ситуацией человека.  И часто заменяет поход к психологу, как на самом деле на протяжении веков и было.  Люди боялись чего-то и шли за утешением.  Но, как психоанализ не способен стать политической силой, объединяющей людей во имя борьбы за что-то, так и церковь в двадцать первом веке не может ей стать». 
        Называлась ее статья так: «Демократы. Работа над ошибками». Идея была моя, она написала. Использовала она не свое настоящее имя, чтобы друзья-верующие не сочли себя оскорбленными.
        Ошибки демократов давно меня занимали, я думал, как можно скорректировать их, попробовать завоевать хотя бы часть былого электората. Когда-то за них было большинство! Сейчас – ничтожный процент от голосующих. На данный момент задачей СМИ, принадлежащих мне, было найти точки соприкосновения с избирателями, заставить поверить каким-то из новообразованных политических партий, чтобы они набрали хотя бы десять процентов и прошли в Думу.  Это было не только пожеланием наших западных партнеров, но и интересным экспериментом для меня лично.
 Я понял: у нас, что ни говори, голосуют «сердцем». Надо найти лица, внушающие доверие.  Вот у Алены такое лицо… Но она, ясное дело, в такую партию не пошла бы, она не настолько наивна, чтобы позволить себя использовать.
Когда-то президентская партия с этого начала: среди публичных людей нашли честные лица простых русских мужиков, и люди побежали на избирательные участки. Казалось бы, простой ход – а эффект-то какой! Видно, устали от типажей, которые в советские времена считались «гнилыми» - с бегающими глазками, холеной бородкой, презрительной интонацией и излюбленным выражением «эта страна». Одна из либеральных журналисток дошла до того, что написала статью о том, как она празднует праздники. Начала она с такой фразы: «День рождения я не праздную в этой стране». Помню, как здесь хохотали… И даже самые воинственные патриоты не могли удержаться от смеха – с такими врагами друзья не нужны!
Майя интересовалась искусством манипуляции, для того и на психолога учиться пошла. Она слушала меня с величайшим вниманием – училась находить «слабину» у того или иного человека, чтобы потом в своей статье выставить его карикатурой. Конечно, используя псевдоним, который, кстати, для нее я и придумал. В газете до сих пор думают, будто псевдоним – мой. А я помалкиваю. Иногда мы писали статьи в соавторстве. Думаю, я бы ценил ее как сотрудника, вообще относился бы к ней куда лучше, будь она для меня посторонней…
Конечно, так проще, любой бы психолог сказал: я был бы свободен от чувства вины.
Почему законченные циники и негодяи влюбляются в людей простодушных, а не в свое подобие? Ищут не собственное отражение в зеркале, а возможность смягчиться… даже очиститься.  Может быть, подсознательно хотят хотя бы на миг стать лучше, добрее… И приблизиться к тому, что люди на протяжении стольких веков называют божественной энергией.
У меня религиозное отношение к воспоминаниям об Арине. Помню, какие я стал видеть сны тогда: небольшие березки с тоненьким стволом – они говорили со мной. Я как будто попадал в сказку и понимал: в это дерево превратилась Арина. И мне ее надо расколдовать. Я прижимался щекой к коре и просыпался… С ощущением света, тепла.               
Мог выйти на улицу, когда еще было темно, и бродить, наблюдая за тем, как утро вступает в свои права, – и все вокруг начинает дышать, шевелиться… Уставшие лица дворников, пустые автобусы, автомобили, которым незачем торопиться – до пробок еще далеко… Мне казалось, что я их разглядываю с симпатией, напряженным вниманием. Даже хотелось кинуться и помочь кому-то… Стать невидимкой и потихонечку делать добрые дела – совсем как в детских книжках.
Ни с кем, никогда не делился я этим. Даже Арине – и той не рассказывал… Большинства подлых своих поступков я не стыдился, цинизм мне казался проявлением острого ума, находчивости, предприимчивости. А такая вот неожиданная чувствительность – что это было?
Я задумывался, что она нашла во мне? У самой Арины не доставало слов, чтобы выразить свои чувства, но с одним из своих собутыльников она потом разговорилась… абстрактно, не называя имен. Сказала, что ей всегда нравились умненькие очкарики, это вообще – ее тип. Они ей казались как будто с другой планеты, невероятно загадочными. Она смотрела на них, затаив дыхание. Ей хотелось их разгадать. А смазливые почему-то не привлекали.
Боже мой…
Наверное, люди ищут то, чего им самим не хватает. Она во мне видела бездну ума… Бедняжка!
Не верю я в то, что мы встретимся в мире ином. Но, как бы там ни было, с ней ушла бы последняя ниточка, которая привязывает меня к миру живых… способных хоть что-то чувствовать. Так что решил я твердо. Может,  результатов расследования Алены я и не дождусь.
Помню тот день, когда Майя здесь появилась. И мы впервые увиделись. Я подумал тогда: младенцем я ее не разглядел… Даже не понял тогда, на кого похожа. И увидел свои собственные – иезуитские, змеиные – черты лица. Она вошла. И поставила чемодан на пол.
- Да? – я привстал, удивившись, что секретарша ее пропустила. И тут же вспомнил, что у нее сейчас обеденный перерыв.
- Сергей Юрьевич… - прошептала она.
- Это я.
- Я – Уткина. Майя Сергеевна.
Я вдруг почувствовал толчок в груди – нервный спазм, конечно, сердце меня никогда не беспокоило. Девушка казалась очень скромной, тише воды, ниже травы. Это тогда меня несколько успокоило. Хитрая Майя понимала: меня нельзя пугать, это может вызвать не ту реакцию, которая ей нужна.
- Вы…
- Я закончила школу. И вот… приехала…
- Поступать в институт?
- Да… конечно.
- И вы… рассчитываете… на… мою помощь? – выдавил я из себя вопрос, чтобы проверить ее реакцию.
- Ну, если вы… сочтете… нужным…
Сама деликатность. Держится с ангельской предупредительностью. На шее – крестик. Крошка Доррит собственной персоной.
Но меня все это не обмануло. Я подошел к окну и открыл форточку, продолжая незаметно наблюдать за юной незнакомкой, о которой не знал ничего и знать не хотел…
Неожиданно для нее я развернулся на месте и обомлел. В глазах ее была ненависть.

 

 

            
               
               



               





                Стас

Скрип качелей на детской площадке. Хочется закрыть глаза и только этот звук слышать. На улице никого нет. Скоро придут мои сотрудники с поздравлениями, комплиментами. Будут говорить красивые слова, поздравлять меня с днем рождения, желать долгих лет жизни, выслуживаться. А я в этот день мечтаю, чтобы меня оставили в покое.
Пытаюсь воскресить в памяти девочку, с которой когда-то играл в шахматы в детском доме. Она казалась такой маленькой, хрупкой и беззащитной, что у меня сердце ныло, когда я смотрел на нее. Сочувствие, нежность переполняли меня, и жалость к себе отступала. Я переставал зацикливаться на своих обидах на жизнь и думал только о том, что я мог бы дать ей.
Рядом с ней я чувствовал себя живым, болел ее болью, радовался ее радостям, мне хотелось о ней заботиться. Защитить от жестокого мира.
Никому никогда я не верил. Смотрел на мир через черные очки: пытался найти подвох в человеке, снять с него маску, сказать нужные слова, чтобы нащупать его слабину. Это наше с ней общее качество.
Вижу свое отражение в зеркале: лицо, которое казалось бы красивым, если бы не тяжелый, уставший от жизни взгляд, в котором как будто застыла на веки вечные обида на все человечество и желание мстить, разрушать. Я смотрю на детей, которые беззаботно играют в песочнице, и завидую им. Закрываю глаза и пытаюсь мысленно проделать путь назад – вот я превращаюсь в беспечное существо, становлюсь легче воздушного шарика, и, счастливый, кричу на всю улицу: «У меня день рождения! Я сегодня родился!» Получаю удовольствие от подарков и поздравлений. Радуюсь жизни. И исчезает это муторное ощущение невозможности испытывать положительные эмоции от чего бы то ни было. Тяжесть внутри, мертвечина… Я снова живу.
Во взрослом возрасте все это не доставляет такого уж удовольствия – можно швыряться деньгами, желать компенсировать то, чего когда-то недополучил. Скупить весь мир. Достичь популярности, славы. И абсолютно не радоваться всему этому.
Помню подарок, который обрадовал меня больше, чем что бы то ни было в жизни. Часы. Самые простенькие и дешевые. Наш физкультурник сказал: «У тебя часы. И у учителя часы. Что ты себя с учителем ровняешь?» Все засмеялись. И я вместе с ними. Смеялся-смеялся, потом вдруг чуть было не заплакал.
Спрятался в коридоре, разглядывал их и думал: «У меня есть то, чего ни у кого нет». Мне было одновременно смешно и грустно.
Эта Алена настойчива и вместе с тем я чувствую, что она жалеет меня. Только что не озвучивает мой предполагаемый диагноз: депрессия. Самая настоящая.
- Я знаю, что со мной. Думаю, я родился с этой предрасположенностью… Потому что помню навязчивые мысли о смерти уже в раннем детстве. А ведь тогда я жил дома, все было не так уж и плохо… Так что это – не из-за какой-то там особо трагической ситуации… Врач говорит: нарушение обмена веществ. Просто химия.
- Не могли бы вы… рассказать о себе?
Вообще-то я терпеть не могу откровенничать, особенно с посторонними, и не выношу сердобольность. Но ситуация патовая. Сейчас нужна полная ясность, чтобы мы с ней понимали друг друга.
- Вы думаете, что Майя была со мной полностью откровенна? Нет, это не так… Я хочу кое-что показать вам.
         Достал из бумажника смятую страницу и протянул Алене. Она развернула ее и стала читать вслух: «Может быть, мне не надо бы обижаться и замыкаться в себе. Дело даже не в том, что он говорит, а как. В его тоне – такая бездна равнодушия… пренебрежения. Я это чувствую кожей.
      - Убрала? Хорошо. Написала? Ну, что это за околесица? Сядь и немедленно переделай. Все. Я пошел.
      Хлопнула дверь. Я сижу и смотрю на листок бумаги. Начала писать текст, пытаюсь себя убедить, что я верю в это и знаю ответы на все вопросы, понимаю, как правильно жить: «Хорошо ли зацикливаться на предмете своей любви? Зацикленный становится не интересен. Превращается в угодливого зверушку, который заискивающе смотрит, как будто пытаясь прочесть твои тайные мысли: «Чего изволите?» Он не растет, не развивается, а деградирует. Теряет себя. Становится чужой тенью, утрачивает привлекательность в глазах того, кому пытается услужить. Это плохо для обоих – и для нее, и для него. Деградируют оба. Регресс обеспечен». Я его не люблю, но зависима – мне важно, чтобы он оценил мои усилия. А он просто отмахивается как от надоевшей домашней кошки.
       Зависима я от всех. Мне нужно, чтобы меня ценил практически каждый… если не первый встречный, второй уж точно. И я не знаю, как это преодолеть. Недостаток любви, понимания и похвал в детстве потом выливается в патологическую зависимость от всех подряд. Женщины должны стать моими подругами и почитательницами статей, детских сказок, рассказов. Мужчины - увидеть во мне идеальную мать и хозяйку. Я не прощаю, если этого не происходит. Не в силах забыть и принять, что кому-то что-то не нравится. Не могу справиться со своей злобой. Хочу доказать свою правоту, отомстить. Высмеять. Умыть. Начинаю ненавидеть этого человека.
         Стасик не понимает. Его я никогда не смогла бы возненавидеть. Ему вовсе не надо пытаться меня забыть, как и мне, впрочем… просто нужно уметь переключаться на людей вокруг и перестать зацикливаться на себе. Кто что сказал, как сказал, почему сказал, как посмотрел, куда посмотрел, почему посмотрел… Но я не могу избавиться от тягостных воспоминаний – мучаю себя и извожу взглядами, которые показались мне враждебными, словами, в которых мне померещился какой-то намек, тоном мужа… а он ни с кем не церемонится.
           Иду в церковь – ради чего? Чтобы действительно почувствовать, что Господь меня слышит, и я понимаю его, или показаться окружающим святошей? Мне хотелось бы преодолеть зависимость от всех и каждого, забыть о том, как ко мне относятся, перестать пытаться прочесть чужие мысли и предугадать желания. Обрести себя настоящую. Отрешенную от мирской суеты. Воспарить и увидеть мир совершенно иначе.
          На свечи глядеть я люблю. Даже кажется, что они меня согревают. Люблю разглядывать угольки и думать о том, как я на самом деле вынослива, если терплю столько лет и борюсь со злобой. Не позволяю отчаянию себя поглотить. Не тону в пучине одиночества – не тащу шлейф бесконечных обид, начиная с раннего детства… а, может, с младенчества.
          Слышу в Стасе длинную пронзительную тоскливую ноту – как будто внутри него гудит колокол. И он оплакивает меня – такую, какой  хотел бы видеть. Свободной. Счастливой. Живущей своими интересами. И плюющей на общественное мнение.  А не рабу своего публичного образа, придуманного не только мной.
          Смотрю в окно – подъезжает его машина. Внушаю себе, что я никакая не социопатка, а просто упряма. Мне не доставляет удовольствия нарушать правила, но я не могу преодолеть желание настоять на своем, доказать правоту, даже когда понимаю: всем в сущности наплевать на какую-то истину… да и есть ли она в последней инстанции?
          Слышу шаги за дверью. Мне надо вытереть слезы. Господи, помоги мне обрести веру в себя и освободиться – от всех абсолютно. Услышать свою, неповторимую ноту, понять: это я.
           Интересно, а он свою слышит?..»
- Это Майя писала?
- Как-то мы с ней сидели на даче… принадлежащей моей жене. Просто общались. Я вышел на минутку и услышал шорох – она достала блокнот и вырвала страницу. Смяла ее и выбросила в мусорное ведро. Сделала это быстро, как-то… машинально, что ли… Я потом достал – любопытно стало… И прочел эти каракули. Она отвыкла писать от руки, сейчас все печатают. Но я помню, что в школе у нее был аккуратный почерк.
- Вы ей сказали?
- А вы бы сказали на моем месте?..
- Наверное, нет, - Алена вздохнула. – Стас, это говорит о том, что вам дорога каждая мелочь, которая связана с ней. И ваша любовь… не братская и не дружеская.
Я пожал плечами.
- Ну, это-то очевидно… Только вы не подумайте, будто я ее идеализировал, видел в розовом свете… В том-то и дело, что ничего подобного… Пожалуй, я – единственный, кто ее принял бы. Со всеми ее тараканами и черными мыслями, со всей накопившейся болью и злостью…
- Да-да… понимаю. Стас, у вас есть клиенты сегодня?
-  Я могу перенести все встречи. И попросить людей, которые здесь работают, взять выходной.
Алене стало неловко, но я быстро составил список тех, с кем надо связаться, и послал им sms-сообщения.
- Все. Теперь нас не побеспокоят. На сегодня я – ваш.
         В этот момент зазвонил ее мобильный. Алена ответила. Я видел выражение недоумения на ее лице.
- Вы – адвокат Майи? Готовы встретиться? Но когда… Хорошо, ближе к вечеру, сегодня же… Подъедете на машине?
Она назвала адрес моего офиса и посмотрела на меня.
- Вы что-нибудь понимаете? Похоже, нам надо подождать до вечера, тогда ее адвокат приедет сюда и кое-что передаст мне.
- От Майи?
- Он не сказал. Но я сочла, что не вправе скрывать от вас… Может быть, от других я бы скрыла.
- В котором часу он приедет?
- Около семи вечера.
- Тогда выйдем на улицу и подождем его там, - Алена кивнула в знак согласия. -  А пока я вам расскажу то, что может для вас представлять интерес.
- Хорошо. Только один вопрос, Стас… Судя по этой страничке, исписанной ее почерком… Она могла вести тайный дневник?
- Конечно, могла, это, видимо, был какой-то набросок… Может, она потом его напечатала, отредактировала… Человеку в ее положении трудно жить, не имея возможности высказаться…
- Да. Как в стихотворении Евтушенко:
        «Страшна невысказанность, невыговоренность,
         Когда под кожей саднят осколки,
А их ни выцарапать, ни выковырять,
Ни образумить – нельзя нисколько.

Внутрь замурованные события
Кричат отчаянно: «Мы – забытые.
Мы из истории можем выпасть, -
Выпусти! Выпусти!»
    
Начните исповедь, хотя бы исподволь.
Вы попытайтесь начать, попробовать.
Когда всецелой бывает исповедь
То получается, что это проповедь.

А мы стесняемся, как напраслины,
Не только страшного, но и прекрасного.
Любви стесняемся, молодечествуя,
И прячем даже любовь к Отечеству.

Но я не верю в такую искренность:
В ней очевидная недоказанность –
Когда простейшая трусость высказаться
Играет в тонкую недосказанность…»
- Трусы – это Меркурьев и Уткин, - сказал я. – Если ее хитроумный план заключался в том, чтобы вывести их на чистую воду и опозорить… то я ее не виню.
- Митя… Он намекал на что-то в этом роде. Вы думаете, она могла так им отомстить?
- Если совсем отчаялась… Но почему? Она мне ничего конкретного не рассказывала, остается только гадать… или ждать вечера…
- Ясно.
- Я понимаю, бесполезно задавать Меркурьеву вопрос, где его жена могла хранить записи… если они у нее были… Вряд ли как файл на компьютере. Его могли обнаружить. Скорее всего, она печатала, а потом распечатывала страницы. Собирала их, переплетала… И где-то прятала. Чтоб даже он не нашел.
- Да уж… если бы он и нашел что-то, то уничтожил бы. Там про него невесть что могло быть.
- Она никогда на него мне не жаловалась.
- Может, надеялась наладить с ним отношения…
- И в какой-то момент от этой надежды совсем ничего не осталось… растаяла.
- А могла она… сделать вид, что исчезла, отсидеться где-то, надеясь, что муж будет сходить с ума от волнения… желая таким образом вызвать в нем чувства?
- Думаю, это возможно.
- Но такое Меркурьеву даже в голову не пришло.
Я боялся, что эта девушка увидит меня в героическом свете, вообразит, что я последний романтик… На самом-то деле Майя спасла меня. Освободила. Не знаю, в какого психа я превратился бы, до какой степени я бы зациклился на себе, если бы не исцелился тогда – чудодейственным образом. Вглядевшись в ее упрямое и напряженное лицо и вдруг почувствовав, что все беды мои отступили… исчезли. Их больше нет, а есть только она – несчастнейшая.
Не знаю, как называют это психологи. Может, эффект вытеснения. Когда человек ощущает, что его былого «я» больше нет. И внутри у него поселяется другой человек, наполняя его своими обидами, переживаниями… Так я начал жить ею. Избавившись от себя прежнего, чему я был невыразимо рад, до такой степени я себе опостылел.
- Вы понимаете?
Алена едва заметно кивнула.
- Да, конечно. Думаю, с Майей произошло что-то похожее… когда она переключила свое внимание на Меркурьева.
- Это правда. Я был даже рад за нее. По себе знаю – лучшего лекарства не существует. Проникнись болью другого, и твоя боль испарится.
- Я поняла… Стас, простите, но ваша супруга… как она отреагирует, если станет известно о ваших отношениях с Майей?
- Таня? Да она знает… Понимаю, вы хотите уточнить, изменяла ли Майя мужу со мной…
- Если вы не хотите рассказывать…
- После того, как они поженились, это случилось однажды…
- Давно?
- Не очень. Видите ли… мне тогда показалось, что она хочет… искренне хочет меня полюбить. Но у нее это не получается. Как и не удается совсем разлюбить Меркурьева. 
- Значит, она была в тупике.
- Было что-то еще… наверняка. В последние годы, месяцы она стала куда более скрытной, чем раньше.
- Расскажите мне все по порядку. Как вы оказались в детдоме… В общем все, что сочтете нужным…
- Теперь уж придется.
Если бы моя бабушка протянула еще несколько лет, мы бы с Майей не встретились. Мне было около тринадцати, когда она внезапно свалилась – перелом шейки бедра. Ей сделали операцию под наркозом, после которой она не проснулась.
Так что подобие нормального детства у меня было. И по идее я должен быть менее ожесточен, чем другие детдомовцы. Я себя тогда считал очень злым – ненавидел мать, которая предпочитала ребенку случайных мужиков. Одного за другим. Но и они для нее значили куда меньше, чем выпивка.
 Бабушка была матерью моего покойного отца, и, естественно, маму не переносила. Это и на мне отражалось – я внешне был копией матери. И как бабушка ни приглядывалась, не замечала во мне черт любимого сына.
- Угораздило Лешку связаться с этой… да, может, ее кто другой обрюхатил… - говорила она соседкам, ничуть не стесняясь моего присутствия. Ее неприязнь к моей матери (вполне понятная, что уж там говорить!) перевешивала на чаше весов жалость к заброшенному мальчишке.
Я выходил из комнаты и орал на нее, тоже уже никого не стесняясь.
- Хочешь? В детдом сдай!
- Вот посмотрите – неблагодарный… весь в мать! – парировала она.
- На себя посмотри… старая перечница, сплетница тупорылая! – огрызался я. И это еще что! Мог и матом послать. Вот так мы с ней жили.
На самом-то деле она себя считала интеллигентной женщиной, много лет учительницей проработала. Но в нашей стране бабы просто звереют, если невестка им не по нутру. Могут и внуков возненавидеть.
Мама пить и гулять начала после смерти отца. Он случайно погиб в автомобильной аварии, когда мне было два года.  Мне хотелось бы думать, что горе ее сломало, разрушило… но понимаю, что это, наверное, самообман. Она так говорит, чтобы себя оправдать, это просто предлог…  А на самом-то деле ей нравится ее жизнь. Но, может быть, она даже себе самой в этом не признается. У алкашей так часто бывает.
- Я вашу «Очную ставку» редко смотрел, - признался я журналистке. – Потому что для меня это – не экзотика, а та самая скандальная реальность, в которой приходилось существовать. Когда две женщины на грани того, чтобы подраться, ругаются каждый день, готовы друг другу вцепиться в волосы… Ненавидят друг друга. И вынуждены общаться ради ребенка. Для многих зрителей все это – развлечение, но не для тех, кто так вырос, так жил.
- И они никогда не стеснялись… вашего присутствия?
- Конечно, в первые годы моей жизни они делали поправку на мой возраст… во всяком случае, пытались. А потом… решили, что это уже и не обязательно. Мне тогда было лет восемь-девять. Они уже ничего не стеснялись.
Но я понимаю, что должен быть благодарен бабушке… Она все-таки меня вырастила. Не отказалась, не кинула… хотя и сомневалась, что я ее внук. Стирала, готовила, убирала, помогала мне делать уроки, ходила на собрания в школу. Сейчас-то я понимаю, что это уже – великое дело. Тогда я воспринимал все как само собой разумеющееся и даже «спасибо» ей не говорил.
Не ожидала она, что в таком возрасте останется одна с ребенком, которого моя мать родила неизвестно вообще от кого… учитывая ее нрав, образ жизни. Так что злость ее очень понятна. Сын погиб, внук достался грубый, неблагодарный… Я был – не подарок. Да еще эти сомнения: ее внук – не ее…
- Кто бы ни был вашим отцом, можно подумать, что в этом вы виноваты! – возразила Алена.
- Ну… на ком-то людям срываться надо… Я сейчас на нее совершенно не злюсь. Понял, что самый скандальный родственник лучше, чем детский дом. У меня только там мозги на место встали. До этого я ощущал, что нахожусь среди людей – понятно, что не идеальных… но все же родных. А там… как будто тебя на свалку выкинули… как мусор. Как человеческие отбросы. Отходы.
А что было делать? Мать не работала, на пособие не проживешь. Я помню, как она заявлялась пьяная по воскресеньям. С очередным кавалером. Бабушка смотрела в глазок, прежде чем открыть, и если видела их, замирала на месте, пытаясь сделать вид, что дома никого нет.
- Открывайте! – вопила она и хихикала как девчонка. – Я вас хочу поз-знакомить… Я выхожу замуж. Стас! У тебя будет новый отец! Заживем с тобой – ух!
- А ну убирайся, - кричала бабушка. – А то милицию вызову!
- Люди добрые, помогите! Не открывают! – мать начинала причитать. Я был готов сквозь землю провалиться. – Не дают матери видеться с сыном…
- Да какая ты мать, Зинка?
- Мать!
- Ну, я сейчас вам устрою…
Бабушка брала кастрюлю, наполняла ее холодной водой, открывала дверь и обливала мать и ее любовника.
- Приходи трезвая, поняла?
- Ах ты, сука…
- Ты меня хорошо поняла?
Она закрывала дверь. Мать в течение получаса продолжала ломиться, потом уставала и затихала. Но это не означало, что она все же ушла. Усаживалась напротив двери и засыпала. Ее мужики, чертыхаясь, проваливали. А нам с утра приходилось втаскивать ее в квартиру, вызывать «Скорую помощь», чтобы в больнице ей поставили капельницу.
Впрочем, раннее детство у меня не омрачено такими воспоминаниями. Тогда, по словам бабушки, мать пила потихоньку, не до такой степени она деградировала, чтобы вообще никого не стесняться.
Но я помню, что еще в детском саду осознал: мое восприятие жизни отличается от того, что чувствуют другие дети. Я ни о чем не мечтал, ничего не хотел – закрывал глаза, вслушивался в себя, и, казалось, различал один звук: старой скрипящей двери.
Как будто родился я стариком. Другим пять лет, а мне – пятьсот пять. У меня была недетская усталость от жизни – врач говорил, дефицит каких-то гормонов… Когда человек себя ощущает подавленным и не способен радоваться ничему.
Я представлял, как можно разом покончить с этим тоскливым бесцветным убогим существованием: подняться на лифте на верхний этаж, залезть на крышу и прыгнуть… Секунда – и все.
- Стас… это детская депрессия, она как раз в этом возрасте и проявляется, - Алена встревожено смотрела на меня.
- Знаю.
- Надеюсь, сейчас у вас нет… таких мыслей?
- Нет. Не беспокойтесь. Даже если Майя не найдется… или… с ней что-то случилось… Мне надо жить. У меня же ребенок!  Так что… буду скрипеть и ползти – сколько сил хватит… - неожиданно для самого себя я улыбнулся. - Кстати сказать, депрессивные люди бывают и долгожителями. Как ни парадоксально. И к своему состоянию они привыкают, воспринимают как данность такой эмоциональный фон – это как цвет волос или глаз.
- Но вы не меланхолик…
- Нет-нет… я холерик! Вот сочетание-то! Депрессивный холерик. Может, поэтому мы и ладили с Майей. Иначе я ей показался бы просто немыслимым грубияном.
- А ваш ребенок… он не унаследовал это?
- Нет, слава богу.
Я, конечно, потом заинтересовался историей жизни моей матери. Хотел выяснить для себя, почему она еще в юности вызывала такое неприятие у свекрови. Когда не пила, выглядела прекрасно, работала… И я стал расспрашивать ее школьных подруг, чьи телефоны нашел в ее записной книжке.
- А ваша мама…
- После того, как меня поместили в детдом, она протянула недолго… полтора года, не больше. Нашли ее в квартире любовника. Сердце остановилось. И я решил провести собственное расследование… попытаться воссоздать облик матери до того, как она познакомилась с папой… если Хрипко действительно – мой отец. Впрочем, это теперь уже не проверишь.
На фотографиях школьных лет мама выглядела хорошенькой и слегка бесшабашной. Одна из ее подруг сказала: «Надежда этим и привлекала мальчишек. Ничего не боялась – лезла на рожон. Готова была забраться на дерево, спрыгнуть с балкона, ночью бродить по кладбищу – она на спор все это делала. И пацанам нравилось, она их смешила. Твой папа был робкий. А таким мальчикам нравятся дерзкие девочки. Он в параллельном классе учился и засматривался на Надьку уже тогда. А она влюбилась в учителя. Физрука. И строила ему глазки. Впрочем, зная Надьку, никогда нельзя понять, серьезно у нее это или шутки ради… Весь класс потешался, когда она подходила к нему и изображала девичий восторг. А он так смущался! Конечно, у них ничего не было. Надька потом говорила, что просто хотела нас повеселить. Лешу Хрипко она тогда не замечала».
Понятно, что такие девушки редко нравятся потенциальным свекровям. Они предпочитают примерных, послушных. Ни одна мама мальчика не мечтает о героине «Укрощения строптивой». Тем более – моя властная бабушка, которая вышколила своего единственного сына и думала, что всю жизнь будет им управлять.
Ухажеров у матери было много, но никто не горел желанием жениться. Ее воспринимали как девушку, с которой можно развлечься. А в жены брали других. И единственным, кто сделал ей предложение, стал несчастный затюканный  Леша Хрипко. Для него это был невероятно смелый поступок! Чуть ли не бунт… во всяком случае, его мать восприняла это именно так.
Говорят, когда они поженились, то жили неплохо. Ни у кого из подруг ее не вызывало сомнений то, что она забеременела от Леши. По срокам все совпадало. Если так, из меня получилась гремучая смесь. Печаль отца соединилась с бунтарской натурой матери.
Я рос грустным и грубым. Огрызался еще в раннем детстве. Иногда взрослых это пугало, я им казался жестоким. А я просто выразить не мог свое состояние – мне было плохо, психологически ломало… это похоже на ломку у наркоманов, только муки у меня были не физические. Не хотелось вставать по утрам, что-то делать… любимым временем суток была ночь, когда можно было уснуть и забыть обо всем. А утром я просыпался и чувствовал: внутри черным-черно. Я не хочу проживать этот день. Хочу только спать, спать и спать… Это было единственным, что доставляло мне удовольствие.
Мне прописывали какие-то витамины. Иногда эффект был. Говорили, что надо переламывать себя и заставлять двигаться – как можно больше. Физически я отнюдь не развалина, даже выгляжу большим крепышом, чем на самом деле. Было понятно, что я вырасту крупным – но это же не синоним здоровья. Хотя людям невежественным часто так кажется. Пошел в бассейн, стал плавать учиться. Вода – это хорошо для нервной системы. Даже просто смотреть на нее полезно. Умиротворяет.
Меня тянуло читать книги, которые описывают безнадежные ситуации. Мою грусть это не усиливало, я осознавал, что состояние скептицизма, неверия ни во что хорошее, пессимизм – это моя стихия. Естественная для меня. Я был в ней как рыба в воде.
И зарождение любой симпатии к людям воспринимал как обреченное чувство… мне казалось, что это ненадолго, ничем хорошим не кончится. Поэтому так легко я смирился с тем, что моя единственная любовь будет безответной и ни во что в итоге не выльется.
Майя, я думаю, этого не понимала. В глубине души она считала мое поведение проявлением исключительно жалости, а это для существа, у которого есть хотя бы зачатки гордости, унизительно. Она считала мое отношение к ней чем-то вроде подачки. Думала, что меня влечет к другим женщинам, но я это скрываю. Потому что хочу сыграть благородную роль. Подняться в собственных глазах.
Ничего подобного не было и в помине. Плевать мне было, считают меня хорошим или плохим. Эту черту я от матери унаследовал – безразличие к мнению обывателей.  И уж тем более я не склонен был зацикливаться на том, как я сам бы себя оценил. Но Майя не верила… Не понимала.
Она была для меня лекарством от самого себя – вытягивала из внутренней трясины, которая засасывала меня целиком и полностью. Не раз я пытался ей это объяснить… Поняла она меня позже, когда и сама испытала подобное чувство.
А так – мы с ней даже повздорили, когда разбирали «Преступление и наказание» и нашли место, где Раскольников говорит о своей покойной невесте: «Дурнушка такая… собой. Право, не знаю, за что я к ней тогда привязался, кажется за то, что всегда больная… Будь она еще хромая аль горбатая, я бы, кажется, еще больше ее полюбил…»
Это в духе Достоевского – любовь, порожденная состраданием. Чем несчастнее человек, тем я его больше люблю – так чувствуют эти герои. Настасью Филипповну, Соню, Раскольникова любят за их страдания. Потому и не выбрал князь Мышкин в итоге благополучную,  до предела избалованную Аглаю… жалость на чаше весов перевесила.  Нет без жалости настоящей любви.  Симпатия – да, но не глубокое чувство.  А Аглая продемонстрировала такую безжалостность…
Но Майя несколько упрощала мою любовь, она в нее не верила. Думала, я воспринимаю ее как физически отталкивающее существо и пытаюсь поднять ей самооценку.
- Но она ничем не отталкивала, - резонно заметила Алена. – Если не знать об этой ее… операции…
- То-то и оно, что она думала, будто я пытаюсь представить себе ее с тем изъяном, с которым она родилась…  И содрогаюсь от отвращения. Я же вовсе об этом не думал. Долгое время я просто не верил, что это правда. Считал тех, кто дразнит ее, тупыми сплетниками. Да и наверняка никто ничего знать не мог. Просто слухи ходили. Причем какие-то неопределенные… мутные. А когда мы с ней познакомились, до меня эти слухи еще не дошли. А чувство возникло!
Я не мог невольно не выделить ее – другие девчонки казались одноклеточными, примитивными, расхристанными или тупенькими. Наверное, многим они показались бы симпатичными, но, может, из-за того, в кого превратилась мама, я был предубежден против наглых красоток. Видел, как они потом трансформируются, кем становятся. Мысленно представлял себе их обрюзгшими, цепляющимися  то за одного, то за другого мужика ради дешевой выпивки. И я не ошибся. Большинство такими и стали. При этом успев нарожать и подарить детей государству. А потом стать гостьями разных скандальных ток-шоу, где нужно развеселить зрителей мордобоем и матом.
- Вы в курсе, что передачу вашу многие смотрят… как они выражаются, чтобы «чисто поржать»? – спросил я Алену.
- Конечно, - равнодушно откликнулась она. – И это вполне понятно. Ну, неужели всерьез убиваться из-за каждого гостя? Никаких нервов не хватит.
- Майя казалась на фоне наших девиц просто оплотом культуры, душевной тонкости…
- Вроде как… аристократка? – уточнила Алена.
- Ну, да. Я это сразу просек: вот девочка, в которой нет ничего от быдла. Причем я вовсе не воспринял ее как ангела – честно сказать, в сусального херувимчика я бы вряд ли влюбился. Мне скучно бы стало.  Меня привлекали люди, в которых было много всего намешано… Они интереснее.
- Загадка, - спокойно констатировала Алена. – Вам показалось, что в ней она есть. Тогда как другие – как на ладони. Разгадывать нечего.
- Вот я и разгадываю ее… всю жизнь.
Ни простоты, ни доверчивости, естественных для ребенка в ней не было, она казалась миниатюрной взрослой. Настороженной, внутренне ощетинившейся, с пуленепробиваемым самообладанием, волевой – но все это было скрыто за растерянной маской примерной старательной ученицы.
О ее умении владеть собой я говорю постфактум, потому что тогда не знал, что ей пришлось вынести, какие терпеть издевательства. В моем присутствии девки стушевывались, хулиганы замолкали… Никто не смел ее трогать, пытаться каким-то образом задеть. Но уроки заканчивались, и девочки уходили в спальни. Что там происходило? Она мне не жаловалась, и я даже тогда понимал, почему. Для нее эта тема была просто невыносимой. Кому захочется все время обсуждать свою паховую зону – нормальна она или нет?
Я подозревал, что эти хабалки ей просто завидуют. Им и в голову не пришло бы изводить какую-нибудь тупицу, не примечательную ничем. В классе были такие, на них и внимания не обращали. А она прекрасно училась… писала… Стоило ей открыть рот, разница между ней и другими девчонками просто бросалась в глаза: леди на фоне тех, кто говорил, как Элиза Дулитл.
- А что конкретно говорили одноклассники о ее… физических особенностях? – спросила Алена.
- Видите ли… я могу припомнить какие-то словечки, но тогда я и сам не сразу понял, на что они все намекают. Только видел, что ее жизнь невыносима, и в глубине души она бы мечтала их всех убить. Наплевав на то, что за это посадят, – вот до какой степени они были ей ненавистны.
- Так-так… - Алена прищурилась. – И все же – опишите мне какой-то конкретный случай насмешек над Майей.
- Один раз было так. Она сидела на первой парте. Сзади – какой-то двоечник. Я видел, как он шушукался со своей соседкой по парте. И они решили в очередной раз над ней посмеяться. Волосы Майи были завязаны в хвост. Он взял кончик хвоста, поднял его и сказал: «Какой маленький… хиленький… У тебя и в другом месте есть хвостик, он, наверняка, подлиннее, побольше… Покажешь?» И все заржали как полные идиоты.
- О, Господи… - Алена поежилась. – А как она отреагировала? Сделала вид… что не слышит, не понимает?
- А что ей еще оставалось?
Она сидела с каменным лицом, стараясь не шевелиться, чтобы лишний раз не привлечь к себе внимание этих придурков. После урока я подошел к тому парню и двинул ему так, что он отлетел в другой конец коридора. Но, сомневаюсь, чтобы это подействовало на него.
Майя заметила это, когда вышла из класса. Она стояла и молча смотрела на меня. Я смутился и опустил глаза. Мы в тот день не сказали друг другу ни слова. Но я его никогда не забуду.
У меня появилось странное чувство, что я за нее отвечаю, у моей жизни, наконец-то, есть смысл… Не просто так я родился. И все, что было до этого, - подготовка к тому, что я обретаю сейчас.
Знаю, что нет в этих ощущениях и словах никакой оригинальности, многие это описывают… Когда влюбляются. Им вдруг кажется, смысл есть во всем абсолютно, только раньше они этого не видели… как будто глаза вдруг открылись.
Не могу сказать, казалась она мне красивой или некрасивой, я употребил бы другое слово: интересная. На нее мне никогда не было скучно смотреть. Надоесть может любая красотка. А Майя – нет. Есть в ее лице какой-то нерв, который притягивает внимание. «Может быть, она злая, хладнокровная, хитрая… а, может, просто плевала на всех… как и я», - эти мысли так быстро мелькали в моем сознании, сплетаясь то в одну, то в другую смысловую картинку, как будто я видел калейдоскоп.
Не помню, чтобы она хотя бы раз улыбнулась как доверчивый ребенок – от всей души. Нет, этого не было. Ребенку успели так наплевать в душу, что он лишился способности открываться… и верить. Она даже мне не поверила до конца. Может, это и навредило ей больше, чем что бы то ни было.
- Ладно, Стас, насчет издевательств я поняла… Этот пример – достаточно красноречивый. А к вам там как относились?
- Как ни странно, я быстро стал любимчиком учителей… оказалось, мне это не трудно. В обычной школе ленился. А здесь… быстро понял, что если я не хочу оказаться на дне… как в пьесе Горького… надо сосредоточиться, сделать над собой усилие. Кроме того – мне хотелось нравиться Майе. А она не влюбилась бы в дурака. Так что можно сказать, что ее влияние на меня оказалось благотворным.
Я помню последний разговор с матерью - это было ночью, накануне моего отъезда в детдом. Мои вещи уже были собраны. Но я не терял надежды уговорить ее не отдавать меня…
Подошел к дверям ее спальни и позвал.
- Мама!
Я знал, что она не спит. Она встала и открыла дверь.
- Мне уже почти тринадцать. Я все буду делать – убирать, варить суп и картошку, меня бабушка этому научила. Буду по магазинам ходить. Покупать тебе пиво. И никому не скажу, что ты пьешь. Только не отдавай меня…
Я осекся, потому что увидел выражение ее глаз – они были как две стекляшки. Понял вдруг: да ее давно нет, передо мной живой труп… как в пьесе Толстого! К кому я обращаюсь? Она меня даже не слышит. Моя мать умерла задолго до того, как нашли ее труп. Руки и ноги ее шевелились, а голова…
- Чего… не отдавай? – бормотала она как заведенная. – Куда… не отдавай? Чего…
Она не понимала, что я говорю.
- Ладно, мама… спокойной ночи, - выдавил я из себя это вежливое прощание, прошел в свою комнату и в приступе бешенства стал ломать, крушить мебель. Часа через два успокоился, взял себя в руки и кое-как навел там порядок.  «Еще решат, что я псих, и отправят в психушку», - подумал я, зная о таких случаях. Как ни тянуло ругаться, драться, сопротивляться, я понимал, что причиню себе только вред. Надо держаться. Принять правила взрослого мира.
В детдоме особо-то и не похулиганишь, не подерешься, так что я был достаточно осторожен, бил редко. Могли повесить ярлык психопата, начать колоть препараты, а то и в больницу отправить… А потом не отмоешься – на тебе клеймо психиатрии!
- Так что в детдоме вам тоже… приходилось хитрить? – уточнила Алена.
- Конечно! Только Майе я этого не рассказывал… вообще никогда никому раньше не говорил.
Я решил вызвать огонь на себя… как говорится… Пустить слухи о том, что со мной что-то не так в плане физиологии. Стать мишенью для их насмешек. Знал, что все эти недоумки с готовностью будут упражняться в остроумии на мой счет. Думал, они отвяжутся от этой как будто проклятой кем-то Майи и переключат внимание на меня.
- Ей вы когда-нибудь говорили об этом? – спросила Алена.
- Еще не хватало!
- А вы не боялись… что Майя, которая понятия не имела о ваших благородных мотивах, поверит в это и изменит к вам отношение? Будет считать… физически неполноценным? Мальчики в подростковом возрасте так ранимы и самолюбивы…
- Я, глядя на то, как они измывались над ней, утратил способность испытывать страх за себя. Мне хотелось спасти ее от этой стаи. Оградить. Дать ей просто возможность… спокойно жить. Отстранившись от них.
- И от вас – в том числе?
- Это уж как ей будет угодно.
Часами я сидел в классе на последней парте, видел ее застывшую спину, слышал смешки… и чувствовал, что готов на все, что угодно, хоть душу дьяволу продать… если это избавит ее от мучений. Мои переживания из-за бабушки, мамы, воспоминания детства, собственная депрессия – все это было забыто. Утратило всякую важность. Как будто и не было вовсе. Единственной реальностью стала ее душа – съежившаяся, скукошенная, замершая в вечном страхе перед непрошенным вторжением внутрь. Майя ведь и меня долгое время воспринимала как желающего поиздеваться – войти в доверие, а потом высмеять. Изощренно, жестоко.
Комплексов насчет внешности у меня сроду не было. И не потому, что я себя считал неотразимым. Мне было просто плевать… почему-то. Может, из-за депрессии, которая  выражается в тотальном безразличии ко всему на свете и наплевательстве на чужие мнения. Я даже в зеркало не смотрелся.
У мужчин чаще другое встречается – желание выглядеть круто.  В наше время популярны были не кукольные мордашки у мальчиков, а бицепсы… Любили качков. Со свирепым, бандитским выражением лиц, какое бывает у головорезов. В моменты сильнейшего раздражения я такое как раз впечатление на училок и производил.
Вот я и выдумал о себе легенду: я, мол, зверею из-за того, что у меня размер члена не тот, и вообще могу стать импотентом. Так якобы врач мне сказал. Написал записку о самом себе, изменив почерк, и незаметно отправил гулять по партам. Ее читали и с удовольствием веселились.
- И что в ней было написано?
- Чтобы не шокировать учителей откровенным матом, мы мужской член называли на букву «х», но говорили: хрен. Так и я написал: «У Хрипко недоделанный хрен, он у него вообще не будет стоять, так врач говорит. Вот он за Уткину и вступается».
- Да, Стас… - Алена помолчала некоторое время. – Вам смелости не занимать. Впрочем… я догадываюсь, что вы сейчас скажете… Это поведение человека, которому в глубине души на все и на всех наплевать, в том числе на себя самого. Он отстраняется от своего «я» и как будто наблюдает за собой со стороны… как за посторонним, чужим человеком. Типично для больного депрессией.
Я не сумел скрыть улыбку.
- Да, именно это я и хотел сказать… Диагноз-то я поставил себе давно, но специалист потом подтвердил его. И назначил мне препараты…
- Но психушки вы все-таки испугались?
- Да, еще как… Так что, как видите, я не такой уж смельчак.
Алена почувствовала, что мне не нужны комплименты, уловила ход моих мыслей, мой тон, интонацию… Может быть, у журналистов это – профессиональное. Они должны быть психологами в своем роде. Я стал все больше и больше понимать Майю. Такому человеку, точному и беспристрастному, как идеальные весы, действительно хочется верить. Я бы сказал, у нее очень тонкое чувство меры – знает, когда нужно остановиться и удержаться от лишних слов, а когда задать каверзный, неожиданный вопрос…
- То, что придумали вы тогда… это ей помогло?
Я кивнул.
- На какое-то время.
Они стали писать мне дурацкие записки с рисунками, где пытались изобразить голого мальчика, сопровождалось все это цитатами из моей же собственной – типа «хрен не стоит». Я делал вид, что я в шоке… Но так уж устроена человеческая стая, что ее не проведешь… Они, видно, почуяли, что мне на все это просто начхать. Действительно, они на пару недель забыли о Майе. Ничтожно мало… Но для нее, возможно, и эта передышка имела значение.
Она спросила: «Они на тебя наезжают… из-за меня?» Я неопределенно пожал плечами. Понял, что она ни на миг не поверила этой выдумке. Но то, что слух пустил я, она тоже не заподозрила. И никогда я ей в этом не признавался.
Мне и, правда, хотелось бы самому родиться с какой угодно патологией, взять это себе… освободив ее от стыда и ужаса. Я готов был сочинить о себе любую небылицу.
- Это все говорит… о полном отсутствии комплексов, - сказала Алена. – Жаль… Очень жаль, что она это не оценила…
- Да не в том суть…
- Нет-нет, я понимаю, - быстро перебила меня она. – Майе хотелось встретить того, до кого никогда не дойдут эти слухи… Тогда она бы не чувствовала, что ее любят из жалости.
- Да. И я говорил себе: она на такую мечту имеет полное право. А я – это тоже часть ее прошлого, которое она воспринимает как грязное и постыдное. Я – часть всего этого ужаса.
- Но зато вы – человек, который проверен. Не дрогнет в минуты испытаний, не побоится проблем…
- О проблемах Майе хотелось забыть… Я ее понимаю.
Детдомовцы вообще склонны выдумывать сказки и верить в них, вопреки всему. Они внушают себе: это здесь все плохо, а стоит вырваться на свободу, появится некая Фея… как в сказке про Золушку. Или принц на карете. Им хочется все дурное оставить за бортом прошлой жизни. Я в этом смысле был реалистичнее остальных, потому что попал туда… ну, не взрослым, конечно, но уже и не совсем ребенком. Понимая, что жизнь за окном – никакая не радужная. И чудеса нас не ждут.
Почитайте сказки Майи – и вы увидите, как ей хотелось бы жить. В благостной атмосфере, где все добры, прекрасны и любят друг друга. Она пыталась создать для себя такое пространство – дом мечты, что ли… Или страна мечты. Другое дело: она перебарщивала. Я говорил ей, что в сказках должно быть и зло. А она… как будто боялась ввести отрицательные персонажи. Говорила мне: «Я боюсь, что что-то прорвется наружу… и это будет моя собственная накопившаяся злоба… Мне кажется, люди могут и ужаснуться». Вот такой у нее был страх… который может вам показаться нелепым.
- Да нет… Теперь вовсе не кажется.
Я-то как раз не боялся проблем. Более того, мне нравилось их решать. Жизнь без трудностей представлялась мне невыносимо скучной. Может, поэтому и влюбился в проблемного человека. Избалованная девчонка, чья жизнь была раем, меня не зацепила бы. Так я устроен.
Я как-то вообще не тяготел к идиллическим картинам – жизни людей, природы. Был равнодушен к красивым домам, роскошным ухоженным садам… Они не отражали мое внутреннее состояние и не поднимали мое настроение. Я с каким-то странным удовлетворением взирал на разрушенные районы, разбитые стекла, мусорные свалки, погасшие костры на обочине… Любил безлюдные места, мне была созвучна эта угрюмость, безнадежность… ощущение, что жизни на земле давно нет. Меня притягивали руины, развалины. Я чувствовал, что моему состоянию это близко, как будто я сам был таким – внутри.
- Вам нравятся депрессивный вид… если так можно выразиться, - уточнила Алена. – Мрачность, уныние, дыхание смерти.
- Да. Я мог подолгу стоять в таких местах, чувствуя, что успокаиваюсь.
- Так бывает.
Мы помолчали немного, и я рассказал, как случайно в детдоме наткнулся на альбом Айвазовского и полюбил маринистов. Вид моря действовал на меня гипнотически – я начинал ощущать, что дышу иначе. Любил штормовые картины… Молнию, грозы. Мне иногда снилось, как я плыву, хватаясь за обломки корабля, и я чувствовал такой прилив энергии… это, видимо, моя живопись.
Майю немного пугали мои пристрастия. Она предпочитала изображение животного мира – белочек, зайчиков, лисят. Любила сказочные иллюстрации.
Мне казалось, она и сама не может различить, это ее настоящий вкус, или ей хочется быть «типичной девочкой». Она была зациклена на вопросах пола, только никому не говорила об этом. В ее голове линия того, что женственно, а что не женственно, была четко прочерчена. Больше всего на свете она боялась показаться кому-то недостаточно женственной – в манере поведения, вкусовых пристрастиях… Вид-то у нее был девчачий. Только что плечи чуть широковаты, но это если уж очень приглядываться.
- Значит, когда она все это писала… статьи, рассказы и сказки… ей хотелось, чтобы стиль ее, мировоззрение оценили как истинное женские? – спросила Алена.
- Да.
- Это многое объясняет.
Конечно, Майя была рада, что у нее нашелся собеседник, который был к ней расположен. Но я видел, что она слишком боится поверить мне и дозирует наше общение.
- Но потом вам все-таки захотелось больших заработков? При вашем-то равнодушии к роскоши.
- Я видел, что это действует на окружающих… Они смотрят на человека другим глазами, если он преуспел. К тому же частично я приобрел комплекс детдомовца – многие просто не верят, что из нас может выйти что-нибудь путное, думают, мы закончим в канаве. И мне хотелось им всем доказать…
- Да… - Алена вздохнула. – Понятно. Тем более – Майя была очень честолюбивой. А вам хотелось дать ей все самое лучшее.
- Если она приняла бы…
       - А почему адвокатура?
          - Технарь из меня – никакой. По гуманитарным предметам я лучше учился. Нет, на «четверки» я математику, физику кое-как вытягивал… но мне было скучно – невыносимо. Я понял, что это надо любить. У всех разный склад ума. Выяснилось, что у меня голова будто создана для крючкотворства, я в этом как рыба в воде. Замечаю малейшее противоречие, несоответствие… У меня специализация на экономических преступлениях. Так что с маньяками дела не имею. Мои клиенты – мошенники. Или те, кого пытаются сделать «крайними» в той или иной ситуации. Моя задача – разбить обвинение. А оно так часто зиждется на халтуре следствия…
- Это понятно.
- Вы, наверно, хотите спросить, могут ли быть у адвоката вообще хоть какие-то принципы?
Алена пожала плечами.
- Про журналистов ведь тоже так говорят. Что они за деньги на все готовы.
- Но никто ведь не будет отрицать, что адвокаты и журналисты нужны? Не отменять же профессии, если у их представителей много соблазнов?
- Теоретически – да, без них не обойтись, во избежание многих ошибок. А как это выходит на практике... Ну, ладно… вернемся в те дни…
Может быть, на безрыбье… но я стал восприниматься девчонками как самый стоящий парень. Не прилагая к этому никаких усилий. Не понимал, что они находят во мне… Я считал себя скучным до зубовного скрежета, каким-то выдохшимся стариком, которому ничего не хотелось. Иногда я видел картины будущего – причем крайне неопределенного. Я хорошо зарабатываю, у меня дом, семья… Эта картина мне самому казалась безжизненной. Какое-то искусственное построение. Вроде как домик для робота. Есть такие компьютерные игры – дети могут создать семью, придумать имена для ее членов, поселить всех в игрушечный домик… Тогда еще этим не увлекались.
То, что я переживал… наверное, это можно назвать кризисом самоидентификации. Когда человек не понимает, что его, а что не его… Где его настоящее место. С кем он должен дружить. Кого – любить. Кому хранить верность… Слишком скептический у меня склад ума, чтобы поверить в того или иного бога или «удариться» в эзотерику. Но я не мог найти себя – на уровне ощущений, чисто эмоционально.
Девчонки мне представлялись настолько пустыми, что мысленно я видел их куклами, с которых можно снять одежки, развязать ленточки в волосах… как это делали малыши на моих глазах. На вид – нарядная кукла, а стоит чуть-чуть потянуть ее в сторону, как она начинает разваливаться, потому что и руки, и ноги, и голова держатся еле-еле… Я хочу сказать, что воспринимал всех этих девиц, строящих мне глазки, как неодушевленные существа. Мне было любопытно – чисто физиологически. И я решил, что попробую сблизиться с кем-то из них, тем более, если сами они не против. Ради эксперимента.  Но я не мог поверить, что у тех, кто изводил Майю, может быть хоть что-нибудь за душой… Никакой жалости я не испытывал к ним и не был польщен из-за этого дурацкого кокетства. Я знал, что, удовлетворив свое любопытство, отброшу кого-то из них как ненужную вещь. А может быть, и не одну.
Это не было местью, даже слово это мне представляется верхом нелепости – нет… просто у меня сложилось о них определенное мнение. И я знал, что оно не изменится. Но решил, что попробую… больше ведь не с кем.
Одна из девиц предложила это сама. Случилось так, что наш класс повели в театр на какой-то скучный спектакль. Маша сделала вид, что себя плохо чувствует – якобы женское недомогание. Я сказал, что не успел сделать уроки. И спальня оказалась в нашем распоряжении. Но мы не рискнули это проделать там. Пятна крови могли нас выдать. Заперлись в душевой, включили воду, разделись и встали, пытаясь согреться. Вода смоет все – и кровь в том числе. Она действительно подействовала возбуждающе. Мы тискались и хихикали, чувствуя, что готовы… Маша бросила полотенце на пол. Легла на него. Я опустился рядом.
- Я тебя направлю… - прошептала она. – Я знаю, куда… уже пробовала проникнуть в то самое место. Девчонки мне на бумаге нарисовали, где это. Между мочеиспускательным каналом и задним проходом.
Она осторожно и медленно ввела мой орган в это отверстие. Ну, что ж – я уже кое-что понял… Освоившись внутри нее, я почувствовал возбуждение, но после нескольких содроганий все быстро закончилось.
Мы не были разочарованы, потому что не строили феерических планов. Попытка – не пытка… Она стала гладить, ласкать меня, прижиматься ко мне своей развитой грудью, и во второй раз я сам вошел в нее. Это было больше похоже на полноценный акт.
- Ура! – сказала она. – Получилось. А теперь под воду…
Мы смыли с себя все. На полотенце было не так уж и много крови – несколько капель. Маша его намылила и постирала.
Все обошлось без последствий. У нее хватило ума не ждать от меня проявлений любви и нежности, не строить планы… Так что расстались мы без обид. Правда, подругам своим она все растрепала. И они решили, что тоже рискнут, – в этом возрасте очень хочется почувствовать себя взрослыми, многоопытными, кажется, это круто…
- А Майя как реагировала?
- Видно, решила, что я расту, взрослею, становлюсь обыкновеннейшим мужиком,  которому нужно настоящее женское тело.
- То есть… свое она считала не настоящим?
- Комплексовала из-за этого жутко. Была уверена, что не способна меня возбудить. И я возился с ней только из жалости. Хотя слов этих она не говорила. Но я чувствовал… Сигналы ее подсознания до меня доходили всегда.  По крайней мере, в то время.  Как будто я был настроен на ее волну.
- Стас, простите за откровенность… Но, положа руку на сердце, вы могли бы сказать, что она вас привлекает чисто физически? Любовь ведь бывает разной. Нежность-то вы к ней испытывали… а страсть?
- Я и сам не знал. И решил… что нам надо сблизиться. Есть вещи, которых и не узнаешь иначе, как опытным путем.
- Согласна.
Другие девочки будили во мне… что-то такое допотопное… я чувствовал себя вне своего тела. Как будто наблюдаю за этим со стороны. Теряю всякую индивидуальность. Становлюсь обезличенным. Вот был я со своими мыслями, чувствами, сомнениями, тревогами, интересами… и вдруг исчез, превратившись в банального зверя. Может быть, вам покажется странным, то, что я скажу, но чисто физиологическая разрядка – это не есть великое счастье. Просто рефлекс – наряду с другими. В наши дни значение его раздуто и преувеличено. Старик Фрейд постарался.
В Майе я почувствовал что-то отчаянное… желание во что бы то ни было сделать вид, что она не будет задета, как бы я себя ни повел. А я боялся к ней прикоснуться – она мне казалась более хрупкой, чем была на самом деле. Она маленькая, но крепенькая. На уроках физкультуры стеснялась, тушевалась… а когда все уходили, довольно-таки ловко карабкалась по канату. А у меня это не получалось!
Была в ней цепкость… я стал мысленно настраиваться на сближение с ней, представлять, как это будет… мне даже сны снились – чего раньше никогда не было.  Это миниатюрное упругое тело ускользало от меня, но я настигал его, сжимал что есть силы, и она так ко мне прижималась, что я задыхался. Чувствовал: я слабее ее. Хотя и кажусь каланчой.
Чего я боялся? Что тело ее отличается от других женщин, и я растеряюсь… и поведу себя как дурак. Смертельно обижу ее. Такое не забывается.
На этот раз все произошло в постели. Мы перестали бояться обнаружения пятен крови – их можно ведь объяснить чем угодно, хоть кровотечением из носа. Или царапиной.
Именно с ней я вдруг ощутил, в чем разница между любовью и сексом. Я больше думал о том, что чувствует она, нежели зацикливался на собственных эгоистических ощущениях… Ни одна из девочек до встречи с Майей не пробуждала во мне такое горячее желание заботиться… опекать… А мне это было необходимо. Это было знакомство с самим собой – настоящим, каким я был за поверхностными наслоениями. С ней я смог себя разглядеть. И в то же время понять, что она выносливее, чем о ней думают.
Я невольно сравнил ее с тигренком – маленьким, но темпераментным, цепким, отважным зверушкой. И в лице ее было что-то упорное, будто сжатое в кулак, как это бывает у спортсменок, которые готовятся к сложному элементу. Так она воспринимала все, что с ней происходило: вот этап, который ей надо выдержать, а вот – новый этап…
Но мне было грустно, потому что я был для нее чем-то вроде тренировочного снаряда. За неимением лучшего. Но разве ее вина, если я не сумел вызвать у нее чувств?
- Может быть, не будь Уткина и его головокружительных возможностей, она бы не отпустила вас, - заметила Алена. – Сумела бы понять, что вытащила счастливый лотерейный билет.
- Не знаю… Когда человек столько пережил, он не может нормально чувствовать, думать… А даже я не знаю обо всем, что ей выпало на долю. Может быть, лучше бы ей было плакать, рыдать, таким образом освобождаясь от негативной энергии… Но она не хотела выглядеть жалкой. Самолюбие! Это понятно. И за это я еще больше любил ее. Потому что и сам был такой. Эта черта мне сродни. В чем-то главном мы были схожи.
Я в ней все любил – затаенную гордость, непреклонную волю к победе, хитроумие, чуткость… Мне казалось, она умнее меня. Люди скрытные часто кажутся более изворотливыми, нежели они есть на самом деле.
Она была шкатулкой с сюрпризами… другие девчонки - банальными самками, хорохорящимися друг перед другом, у кого грудь больше или ноги длиннее. Я не способен влюбиться в пустышку, потерять голову из-за формы носа или разреза глаз. Мне это непостижимо. И всегда казалось уделом дебилов.
- Да нет, к сожалению, иной раз и гениев…
- Во всяком случае, я никогда не был ослеплен до потери рассудка чьей-нибудь красотой. Замечал ее, реагировал… даже в связь вступал. Но пресыщался так быстро…
- А в институте… ведь там уже были другие девушки?
Я вздохнул.
- Да. Расскажу.
Алена скрестила руки на груди, едва заметно вздрагивая, как будто замерзла. Она была в синем свитере, черных брюках. И на экране я привык видеть ее в черно-синей гамме. Она предпочитала деловые брючные костюмы, это помогает сохранять дистанцию.  «У нее кожа матовой белизны, здоровый румянец, темно-серые глаза, которые смотрят твердо, иной раз неумолимо, но, когда надо, могут смягчиться. Свои длинные волосы – красивого каштанового оттенка – она распускает. Лицо русское – одновременно волевое и с хитринкой», - думал я, разглядывая ее вблизи. Естественная привлекательность. Я понимал, что в ней много чего можно найти, но только не повод для жалости…  А у меня иначе не то, что любовь… даже кратковременное увлечение не возникает.
 Я чувствовал, что нравлюсь ей. А она – не из влюбчивых, эта девушка очень разборчива. Не помешает ли ей возникшая вдруг симпатия объективно все оценить? Слишком явно она жалеет меня, даже когда пытается это прикрыть иронией.
- Простите, Стас, я за последние дни так наговорилась с разными людьми, что перестала замечать за собой… Я превращаюсь в прокурора. Допрашиваю всех, задаю вопросы, которые… Да я в своей «Очной ставке» куда деликатнее! Пока еще не известно точно, случилось ли что-нибудь с Майей. И все вы – Уткин, Меркурьев… вы можете пожалеть о своей откровенности.
- Пусть вас это не беспокоит. Из меня невозможно вытянуть сведения, которые я не хочу разглашать. Я вам обрисовываю ситуацию в общих чертах, без лишних подробностей. Но, конечно, прежде чем приступить к рассказу, мне надо воскресить это в своей памяти, воссоздать… и тогда… я отбираю детали, которые мне кажутся важными, а другие как будто бы мысленно перечеркиваю.
- Мне трудно понять вас, я никогда не любила, - призналась она вдруг. Открыто и просто.
- Вы очень требовательны… впрочем, я тоже. Увлечься первой встречной, просто потому что других нет, - такое не для меня. И уж тем более, не для вас… Алена.
Мы смотрели друг на друга – длилось это несколько секунд. Плюс ко всему у нее еще звездный статус – она куда популярнее Майи с Меркурьевым. Ее передачу уже три года смотрят в прайм-тайм.
- Если вы кого и полюбите… то не так, как вашу работу. Она будет на первом месте. Всегда. Ради нее вы все перетерпите, преодолеете… Есть люди, которые без любви проживут, а без профессии – нет. Для них это важнее. И вы – из таких, - сказал я.
- Откуда вы знаете? – она отвернулась. – Впрочем, не важно… Ведь это правда. Но вы, я надеюсь, не «Очную ставку» имели в виду?
- Это только трамплин. Майя мне говорила, о чем вы мечтали – вести политическое ток-шоу.
- Это может так мечтой и остаться, - Алена еле слышно вздохнула. – Пока я предпочитаю синицу в руке. Ничего нового не предлагают.
Когда Алена заговорила об Уткине и честолюбии Майи, меня это задело за живое. Кому приятно быть синицей в руке для любимой женщины? Потому что журавль в небе (Меркурьев) недоступен. Но тогда мне и в голову не приходило, что Майя бредит Меркурьевым. Считай она меня своим другом, делилась бы мыслями или мечтами. Женихом? Пыталась бы побороть свои чувства к Меркурьеву. Так кем же я был для нее?
А ответ на поверхности. Тем же, чем были для меня многие наши девушки. Возможностью поставить эксперимент, поиграть во взрослую жизнь, приобрести реальный опыт. Позволить себя любить.
- Когда Майя уехала в Москву, как вы ее отпустили… одну? Каким было ваше прощание?
- А мы не прощались.
- То есть – как?
- Она просто исчезла. Как только сдала все экзамены и получила аттестат. Буквально на другой день. Не оставив даже записки.
Я с ума сходил. Мне надо готовиться к вступительным экзаменам на юридический факультет, а я бегаю по городу, обзваниваю больницы и морги, пытаюсь вести расследование… Просто чудо, что я тогда поступил!
Прошло какое-то время, и я стал думать: все к лучшему. Убеждал себя в этом. Говорил, что прошедшее было наваждением, надо забыть его… Раз она так легко на все плюнула, неужели я до конца своих дней буду… Конечно, я не рассчитывал на благодарность, не нужно мне было ее «спасибо», но хоть какие-то человеческие слова на прощание… неужели я этого не заслужил?
- И… сколько времени вы не общались?
- Около года.
- А как вы узнали, что Майя в Москве?
- Она нашла меня в интернете. Сама.
- Вот как?
- Я вел блог под своим именем, указав с какого года по какой где учился, вставил свои фотографии. Записи велись в открытом режиме, любой мог их прочесть. Даже регистрация от человека не требовалась. Там был указан мой электронный адрес. И она мне написала. Так наше общение… возобновилось.
- И вы узнаете, чья она дочь, и понимаете, какая теперь разница между вами! В детдоме вы были на равных с дочерью олигарха…
- Да… эта разница стала заоблачной. Я понял, что, признай ее Уткин официально (а так и случилось), я для нее…
Алена смотрела на меня в упор – как это бывало в самые напряженные моменты ее передачи.
- И вы решили, что надо вгрызаться в учебу, чтобы стать одним из лучших адвокатов, обслуживать любого клиента, который готов платить… Чтобы разбогатеть… доказав Майе, чего вы стоите. Стать человеком, которого и она, и ее новое окружение сочли бы выгодной партией. Подняться на другой уровень. А если ради этого надо идти на сделки с совестью, помогая явным преступникам, разоряющим государство, уйти от ответственности?  Вы были готовы пойти на такой… компромисс.
- Да, - спокойно ответил я. И по выражению ее лица тут же просек: она разочарована. Несколько минут назад Алена смотрела на меня другими глазами. «И хорошо», - подумал я. Не стоит ей увлекаться мной, делать из меня героя. Ничего, кроме страданий, ей это не даст. – Для вас какие-то вещи недопустимы… Я, извините, Алена, не столь… разборчив в средствах. У нас было разное детство…
- Нет, это вы меня извините, - проговорила она тусклым безжизненным голосом. – Не мое это дело, Стас.
Я почувствовал, что огонь, который мог бы разгореться внутри нее, погас. Искорка была, но ей никогда уже не превратиться в пламя. Это мне напомнило пьесу Шумана «Признание», которую так любит моя жена. Человеку кажется, что он влюбляется, вот-вот он произнесет слова любви… и что-то ломается вдруг. Необратимо, непоправимо.
И мне впервые пришло в голову, что для Майи такой друг, как Алена, был бы полезнее меня. С твердыми правилами, границами допустимого и недопустимого. Она бы не чувствовала, что ее жалеют настолько, что не решаются осудить. Ее нужно было и осуждать, и бранить… чтобы она себя ощутила полноценным человеком, с которого и спрос соответствующий. А когда ты чувствуешь, что жалость другого все тебе позволяет, становится неуютно… Может быть, это и унизительно.
- Она объяснила, почему даже не попрощалась с вами?
- Да. Сказала, что боялась… я буду ее отговаривать ехать в Москву к отцу… может быть, даже не отпущу – удержу силой. И в этом она права, пугал меня Уткин. Я считал, что надо держаться от него подальше.
- Как она вообще узнала, что он может быть ее отцом?
- Слухи дошли… подробности она не уточнила.
- Ясно… Итак, институт. Как вы там себя ощущали?
- В каком-то смысле я себя обрел. Понял хотя бы, чем мне нравится заниматься, и что у меня получается лучше всего. А общение с девушками – приличными, из хороших семей… Для меня это было в новинку.
Нельзя сказать, что я не испытывал удовольствия – они много знали, повидали весь мир… И вместе с тем, разглядывая очередную холеную дочку богатых родителей, я осознавал, что мне с ней неуютно. Чувствовал странную раздвоенность: какая-то часть меня была обыкновенна, и отношения с такой вот принцессой казались такими лестными для самолюбия человека, который не афишировал, что он детдомовец, а мать его пропила квартиру… Кто же будет такое афишировать? Не то, чтобы я боялся их реакции, в глубине души мне было плевать, просто захотелось на какое-то время забыть о тяжелой полосе своей жизни и пожить в удовольствие.
Но была и другая часть меня – куда больше, чем развлекаться, мне хотелось сочувствовать, помогать, опекать, согревать заброшенное затравленное  настрадавшееся существо…
Некоторые девушки были идеалистками, они хотели бы стать волонтерами, искренне веря в то, что кто-то будет им благодарен за помощь.
- А как бы ты себя повела, если бы поняла, что все это напрасно… и люди не склонны ценить то, что ты делаешь и хочешь сделать для них? – спросил я у Кати. Мы с ней встречались полтора года.
- Не знаю… - совсем растерялась она. – А что… так бывает?
Они беспредельно наивны. Таких людей даже становится жаль.
Я стал видеть странные сны – в них фигурка Майи приближалась ко мне, я протягивал руку, и она замирала на месте. Я чувствовал ее взгляд – он был как магнит для меня. Не отпускал. Беззвучно давал мне понять: Стасик, ты еще будешь мне нужен.
И я в это верил. Она разочаруется в людях, с которыми общается там, в столице. Внушал себе, что я должен набраться терпения, ждать… Но в ее взаимность я все же не верил. Это-то вряд ли будет. Связаться со мной она могла только отчаявшись, разуверившись в ком-то другом… Я знал, что она никогда меня не полюбит. Но я из тех, кому важнее самому любить, нежели быть любимым.
Катя выглядела как супермодель – ростом чуть ли не выше меня, длинноногая и длиннорукая, смуглая, черноволосая, одетая по последней моде. Я никогда в этом не разбирался. Не тряпичник совсем… Но даже я чувствовал: все, что на ней, - высший класс. Мужики на улице оглядывались, провожали нас завистливым бормотанием… Она была странной девушкой – какой-то потерянной… может быть, это и зацепило меня. Учиться на юриста ее заставляли родители, моделью она подрабатывала время от времени… Нет, Катя была вовсе не глупа, она много читала. И вместе с тем была человеком, который как будто не знал, что ему делать с приобретенными знаниями. Ее очень легко было выбить из колеи… Но никого она не раздражала, к ней не цеплялись. Я к ней даже по-своему привязался.
- Простите, Стас, у вас всегда были девушки определенного типа… нуждающиеся в опеке, руководстве? Как Катя?
- Нет. Было и исключение. Но до этого я дойду.
Алена встала и подошла к окну. Она посмотрела на часы.
- Когда ждешь кого-то, время кажется безразмерным… Адвокат Майи… что он может мне передать?
- Не знаю.
- Если она вела какие-то записи, то в детдоме это могло быть только от руки, да и то бы заметили…
- Там есть возможность спрятаться… иногда. К тому же писать можно было придуманным способом – так, чтобы не понял никто. Например, каждое слово – наоборот.
- Любопытно…
Алена повернулась ко мне. Взгляд ее потеплел.
- А потом в Москве она могла все это напечатать, времени было много… - продолжал я свою мысль.
- Конечно.
- Это какое-то послание от нее… ну, не завещание же…
- Стас, не принимайте близко к сердцу мои упреки… Я в сущности не имею права кого-то из вас осуждать. Кто я такая? Героиня? Святая великомученица? Я веду скандальную передачу, которая неизвестно как сказывается на психике телезрителей. Могла ведь и отказаться работать в таком формате. Но как же? Слава! Правда, я думала, это будет всего лишь первой ступенькой… но так затянулось…
Я знал, почему она задала мне тот вопрос о моих клиентах. Ей подсознательно захотелось преодолеть возникшее женское чувство ко мне, и она постаралась найти во мне недостаток, который помог бы ей это сделать. Ей удалось… и она была этому рада. Алена не из тех, кто будет тратить время на бесперспективные отношения с женатым мужчиной, к тому же влюбленным в другую и в принципе предпочитающим абсолютно иной тип женщин… Она решила раздавить это в зародыше.
- Вы, правда, думали, что сможете помочь людям в трудных ситуациях? – задал я ей нейтральный вопрос.
- Самое смешное, что помогаем мы всем… К нам обращаются одинокие люди, которым иной раз просто не с кем поговорить. И, благодаря эфиру, они обретают круг общения. Им пишут по электронной почте, они находят массу друзей в соцсетях… Что поделаешь? Время такое.
- Вы не обязаны оправдываться… передо мной уж точно.
- Мир не идеален. И никому не удастся прожить идеальную жизнь. Впрочем, вы правы, Стас… продолжайте. Я не хочу вас «грузить» своими сомнениями… это уж только мое.
Она окончательно от меня отстранилась – в эмоциональном плане. Превратилась в вежливую тактичную собеседницу, которая вынуждена задавать те или иные вопросы, чтобы выстроить хоть какую-то версию происшедшего. И я выдохнул – с облегчением. Именно такие отношения для нас с ней идеальны.
Я говорил Алене, что с детства был психом. Но с определенного возраста стал пытаться это скрывать, чтобы не напугать окружающих. Катя заметила мои странности… Я часами бродил по самым заброшенным местам города, пытаясь настроиться на тот самый дух уныния, который был так мне сродни. Иногда на меня находила слепая ярость – хотелось схватить булыжник, швырнуть его в витрину шикарного магазина… Я чувствовал в себе ненависть к этому миру шикарных людей, куда, как оказалось, Майя стремилась. Но, разумеется, не ради показного блеска. Она была не идиоткой. Но ей хотелось возвыситься… восторжествовать над другими. Как многим, кто испытал унижения в детстве. 
         Я любил ее комплексы и обиды, злость и мстительность, хладнокровие и уязвимость, лицемерие и затаенную жесткость – я знал, какой была Майя на самом деле. Что таилось в этой миниатюрной, чуть ли не воздушной оболочке. Девочки с растерянными глазами. Ищущей хотя бы подобие друга…  О, я знал теперь, что это – выбранное, продуманное амплуа. И даже его я любил.
            Но, главное, я любил ее боль – она наполняла мое нутро, давала смысл всему.
  Со всем, что в ней есть, она ощущалась мной как единственное реальное существо, которое вызывало у меня живой отклик. Все остальные – со всеми их достоинствами! – как будто тянули меня в мир теней… и я медленно умирал рядом с ними.
Это порой порождало агрессию – хотелось встряхнуть какую-нибудь красавицу и умницу, крикнуть ей: «Нет тебя! Нет для меня! Просто нет!» Вот до чего иногда доходило…
- И с Катей…
- Как-то раз я напился и начал нести такой бред… поняла она только одно: мне нужна помощь. Стала искать телефон знакомого психотерапевта. Я сначала и слышать о нем не хотел, а потом… решил – с Катей расстанусь. А к нему все же схожу. Но уже не как «ее парень». Как рядовой пациент.
        Я вкратце ему рассказал о нас с Майей, не называя имен и без подробностей… Этот мужик внимательно посмотрел на меня и спросил: «А вы не думаете, что у нее тоже могла быть депрессия вроде вашей? Это тоже – причина ее притягательности для вас, вы в ней видели свое отражение… вроде как в зеркале. Я имею в виду не физическое, а внутреннее. Некоторые влюбленные говорят (иной раз в стихах): она – это я, он – это я».               
  Я задумался… Да, ощущал я все это именно так. Хотя и отличия были – конечно.
- Вы говорите – депрессия, - засомневался я. – Но она была цепкой, хваткой… Я помню, как она на моих глазах быстро вскарабкалась по канату – почти до самого потолка.
- А вы бы хотели… - он едва заметно улыбнулся. – Вы не представляли себе такую картину: эта девушка так же, как в тот канат, вцепляется в вас… во всех смыслах: физически и морально… Держит вас крепко и не отпускает.
- Нет, я не думал… Но… мне бы хотелось, - честно признался я. А, главное, - произнес это вслух.
- Вы в этой паре – ведомый. Скорее всего, она всегда вас будет держать. А без нее вы рушитесь…
 - Да… понимаю.
Он прописал мне антидепрессанты, велел много двигаться. С тех пор я и пью один и тот же препарат – выяснилось, что он мне подходит.               
       Майя, которая во что бы то ни стало хотела выглядеть в глазах окружающих эталоном женственности, стеснялась тех проявлений, которые, как ей казалось, шли с этим вразрез. Ей не хотелось выглядеть сильнее других, она считала, что надо все время демонстрировать показную слабость и растерянность… Казаться женщиной, которая без мужчины не может и шагу ступить. Я считал, что она перебарщивает. Но прямых разговоров на эту тему у нас с ней не было. Я боялся коснуться ее болевой точки, задеть какой-то нерв… и держал свое мнение при себе. Иначе она еще больше замкнулась бы. 
Женщина обыкновенная может отнестись с юмором к тому, что для Майи было больной мозолью. Достаточно ли высокий, нежный у нее голосок? Можно ли назвать ее манеру говорить женственной? Она считала, что ей нельзя носить брюки, повышать голос… В общем, вы понимаете.  Она боялась быть естественной. Считала, что какой-то нюанс выдаст в ней мужские гормоны. И все это заметят. А как она следила за своими мыслями… считала, что должна исповедовать философию истинной женственности, пусть даже это сейчас и не современно. Ей хотелось, чтобы ее считали очаровательно старомодной. В этом и было ее обаяние – для людей консервативных в женском вопросе.
- Не удивительно… после той травли, - прошептала Алена.
- Вы понимаете? Когда у меня родился ребенок, и я имел возможность проследить за тем, как он развивается день ото дня, понял, что дети до года проживают целую жизнь. А разве нормальна их жизнь в Доме малютки? К трем годам это уже человечки. Не случайно предпочитают усыновлять младенцев – их психику искалечить еще не успели. Я и сам взял бы только младенца. Существо, выросшее без любви, чувствующее, что на его страдания всем плевать, и его только кое-как кормят, чтобы поддержать жизнь организма… и это еще, если к ребенку нейтрально относятся, потому что родился он без изъянов или «особенностей», как сейчас говорят! Будет у вас свой ребенок, поймете… Не может он потом доверять миру, идти к людям с открытой душой. А если его еще и изводили – годами… Чего тогда вообще от него ожидать? Впрочем, о сыне я вам еще расскажу…
- Да, вы правы, не такой у меня богатый жизненный опыт, чтобы понять… некоторые вещи. А почему вы все же женились? Потеряли надежду на то, что Майя поймет вас, оценит…
- Это – долгая история.
На последнем курсе института я познакомился с Марго. Яркой чувственной красоткой  - по матери она была армянкой. Ей около тридцати. Училась заочно. Столкнулись мы в коридоре – и разговорились.
- Слушай, а, правда, что ты… детдомовец?
- Да, - я тогда не избегал этой темы. Это потом, уже в Москве, узнал, что эта информация может навредить Майе, и прекратил эти разговоры.
- Я наследую фирму мужа, он год назад умер… Был старше меня, намного…
- Сочувствую, - пробормотал я. Но по выражению лица ее видел, что она явно считает: все к лучшему.
- Мне нужен человек безотказный, готовый работать по двенадцать часов в сутки…  Ночевать в офисе можно. Там комнатка с душем есть.
Ее явный расчет на то, что я восприму это как манну небесную, меня позабавил. Я не сказал ни «да», ни «нет». Мне хотелось в Москву. Но, чтобы устроиться там, желательно приобрести опыт работы. Марго, властная, откровенно расчетливая, импонировала мне своей прямотой. В тот же день я оказался в ее постели. Это продлилось несколько месяцев, и все это время я колебался: стоит ли связываться? Обосноваться здесь навсегда, потерять надежду жить в одном городе с Майей… Я боялся засесть там. Но в то же время ехать в Москву с дипломом юриста, чтобы работать там дворником, казалось мне унизительным… жалким. Из-за того положения, которое занимает ее отец.
Сомнения мои разрешились просто – в один прекрасный день к Марго явилась Татьяна.
- Познакомься, это моя двоюродная сестра, - представила она ее мне. Я кивнул. – Таня, это Стас. Стас, это Таня.
Она – моя ровесница, москвичка, приехала в Екатеринбург бабушку повидать.
Никакой «искры», о которой любят писать в любовных романах, тогда не возникло. Да и потом – тоже. Мы с ней сошлись и живем без того, что писатели называют «любовью всей жизни».
- Это совпало с началом романа Майи с Меркурьевым?
- Да. Но тогда я об этом не знал. Марго уже устала от нашей интрижки, она мне сказала: «Ты волочишься по жизни, не зная, что делать… Вообще не понимая, зачем тебе жизнь дана. Как будто потерял все ориентиры. Ты их вообще когда-то имел? Вот я четко знаю, чего хочу, к чему стремлюсь. А ты, Стас?» Я отмалчивался, понимая, что все это правда. Но Марго была человеком приземленным с простыми желаниями: заработать, купить, получить удовольствие. Таня  – нет.
Она не показалась мне очень умной, но сердечной-то была точно. Из тех, кто готов ради любви пожертвовать всем. Таких используют и бросают. А они снова – в очередной омут.
Марго мне о ней рассказала. Наивная девочка из хорошей московской семьи, начитавшись стихов о любви, в семнадцать лет решила, что встретила свою Судьбу. Юный поэт, похожий на херувима, был окружен женским вниманием, и на скромную Таню не реагировал вообще. Но у него был невыносимый характер, и подруги сбегали одна за другой… Таня маячила на горизонте, давая понять, что от него стерпит все. И он милостиво согласился позволить себя любить.
Таня рада была любой милостыне – самому мизерному знаку внимания. Она считала любимого гением… Может, он им и был, кто знает?.. Я не разбираюсь в поэзии. Таня его стихами буквально болела, стойко переносила перепады его настроения, считая, что избранным позволено все.
А потом он попробовал кокаин. И сказал, что это были счастливейшие мгновения его жизни. Ни на какие разумные доводы парень не реагировал, он крепко «подсел» на порошок. И стал наркоманом. Причем убежденным. Считающим жизнь без наркотиков тусклым бессмысленным прозябанием.
- Возможно, у него тоже было что-то с психикой… Люди, лишенные возможности испытывать ощущение радости жизни, прибегают к помощи вот таких средств, - спокойно заметила Алена.
- Да я его не осуждаю, иногда думаю, я бы и сам мог втянуться… Хорошо, мне помог препарат, назначенный психиатром. Он искусственно взбадривает и на время дает ощущение, будто внутри человека солнце взошло. А потом… чернота снова наваливается… Так я и живу – курс лечения, новый провал в депрессию… и опять – эти таблетки.
Хорошо, у Тани хватило ума не пробовать. Она в течение нескольких лет наблюдала за тем, что он делает со своей жизнью, со своим достаточно хиленьким организмом… Плакала, умоляла, чуть ли не на колени вставала – все бесполезно. Бегала в церковь – опять результат нулевой. Ничего не помогало. Главным образом потому, что он сам этого не хотел. А, может, и жить не хотел. Незадолго до смерти он стал призывать ее – в своих стихах. Даже с оттенком нетерпения: мол, ну когда же? Таня была просто в ужасе. От своего отца она пыталась все это скрыть, но он узнал. И готов был пойти на крайние меры, чтобы их разлучить. Мать ее к тому времени умерла.
Отец понимал, что дочь романтична сверх всякой меры, возлюбленному ее остается жить не так долго, он сдавал на глазах… Как бы эта дуреха руки на себя не наложила после того, как его похоронит, - вот чего он боялся.
И когда парень умер – во сне, легко, безболезненно… Отец позвонил своей матери в Екатеринбург и попросил повлиять на Таню. Девушку собрали в дорогу и отправили к бабушке. Когда я с ней познакомился, она еще не пришла в себя. То и дело плакала – тихо, беззвучно. Марго меня попросила об одолжении: «Ей врач сказал – двигаться, дышать свежим воздухом… Только это в сочетании с необходимыми витаминами, антидепрессантами может дать эффект». Мне было жаль девушку. Никто не разделял ее скорбь. Родня явно вздохнула с облегчением, что отделались от того, кто мог бы стать нежелательным зятем.
Мы с ней летом бродили по городу, и она изливала мне душу – как другу… Ей надо было с кем-нибудь говорить. Я выслушивал все подробности, которые ей теперь стали невыразимо дороги, превратились в драгоценные, незабываемые, бережно хранимые в памяти… Эта девушка была создана не столько для брака в обывательском понимании, сколько именно для романтической любви – как в стихах и старинных романах.
Таких часто обманывают… Я понимал все опасения ее родственников. Будь она моей дочерью, даже не знаю, как вел бы себя… У меня что-то отеческое к ней возникло. Я понимал, что ей нужен надежный заботливый человек. И пусть она не воспринимает его как героя-любовника. Так даже лучше. Она может жить своими воспоминаниями и фантазиями – он не будет вторгаться в ее душевное пространство. Но в обыденной жизни станет тем, кто обеспечит безбедное существование, избавит от необходимости драться за приобретение жизненных благ.
И в этот момент я получаю письмо от Майи – восторженный рассказ о так давно скрываемой от всего мира любви к Меркурьеву, которая – о, чудо! – увенчалась взаимностью. Было ли это ударом? Да как сказать… Я почему-то сразу решил, что это ненадолго, даже если они и поженятся. Не внушал мне этот Меркурьев ни симпатии, ни доверия, но тогда я, естественно, промолчал.
В один из прекрасных летних вечеров я сделал попытку поцеловать Таню. Мне было интересно: что я почувствую? Она меня не оттолкнула. И не удивилась.
- Стас… а ты ведь красивый… но… не мой тип, понимаешь? Мне с тобой хорошо и спокойно. Но думаю, я не влюбилась бы… и даже со временем – вряд ли.
- Я – тоже.
Я коротко рассказал ей о Майе.
- Вот как? Ты тоже ко мне равнодушен? Ну… в этом смысле?
Я промолчал, боясь обидеть ее. Но ее это обрадовало.
- Когда умирал Костик… он мне сказал: «Если ты выйдешь замуж без любви, я не буду считать, что это измена». Знаешь, а мы… подошли бы друг другу. И никому бы не было больно.
- Возможно, - подумал я не без мысли о том, что могу переехать в Москву и хотя бы изредка видеть Майю.
Вот так все совпало. Наша первая попытка физического сближения была осторожной – мы убедились, что можем поладить.
- Вы говорите о жене и ребенке, как будто оба они – ваши дети, - сказала Алена. – Но главным вашим, самым любимым ребенком, была и оставалась Майя?
- Точнее не скажешь, - ей удалось сформулировать то, что от моего понимания ускользало. Со стороны виднее. Я действительно по-отечески отношусь к женщинам, и видел в Майе детскую душу, которую мне хотелось бы спасти, защитить от нее самой.
Через месяц Таня сделала тест на беременность, он оказался положительным. К моему удивлению Марго ликовала: «Ты – это то, что ей нужно. Я совсем не ревную, о нас – забудь! Поразвлекались – и ладно. А эта растрепа… теперь у нее появится смысл в жизни. И, слава богу, это будет не очередной наркоман или какой-нибудь аферист, а ребенок. От нормального парня». Я пытался ей возразить, что я не такой уж подарок, но семье Тани было, с чем сравнивать…
Отец ее сам приехал в Екатеринбург.
- Поженитесь прямо здесь. И не надо роскошных свадеб – я так понял, ни ты, ни она не любите праздники. И – в Москву! Тебе рассказали, наверное, что у меня адвокатская контора?
Заметив мое удивление, он просиял.
- Так даже лучше. А то я думал – не ради ли тепленького местечка ты женишься? Лучше, конечно, бы был москвич…  Но… ты не избалован, в этом есть свои преимущества.
В Москве Таня сводила меня на могилу Костика. На фотографии – несчастное лицо, взгляд желчный и затравленный. Видимо, он уже болен. Я понял, какой тип нравится Тане, – хрупкий парень не от мира сего. Если он еще и с капризным вздорным характером, это делает его интереснее.
- А Майя… она, по-вашему, изменилась в Москве?
- Да. И к лучшему. Ее переполняло огромное чувство… это даже мне передалось. Я подумал тогда: если эта любовь может ее вылечить, освободить из тюрьмы страхов, в которую она себя заточила… то, может быть, это – во благо. Я должен принять ее выбор. Смириться с ним.
И вместе с тем я понял, что только видеть ее – это счастье. С привкусом горечи, даже злости… Обиды. Ревности.
Я был счастлив открыть в себе способность ревновать – ведь боль это жизнь… только с ней я – живой. И во мне пробуждаются силы, энергия, которые, оказывается, во мне есть, и какие!
Марго говорила о том, что у меня нет ориентиров… Один у меня ориентир – Майя. И только она. Как единственный фонарь в опостылевшем месте, который и близок, и недостижим.
Видеть ее рядом с этим зажравшимся Митенькой… он мне казался просто скотом. Я представлял себе, как он дотрагивается до нее… и гнал от себя эти картины, не позволял им вторгаться в мое сознание. Как этот Меркурьев теперь – в ее тело. Слюнявый романтик в своих статейках и детских сказках, гнусная ухмылка которого выдавала его истинную сущность: животную, а точнее, просто похабную.
- Понятно, - подвела итоги Алена. – Не могли вы ему симпатизировать… ревновали, но были рады и этим эмоциям. Потому что существование, когда ничего тебя не задевает за живое, смерти подобно. Во всяком случае, вы ощущали все это именно так. У меня вопрос: Таню вы познакомили с Майей?
- Мы шли как-то по улице и случайно встретили их с Меркурьевым… Ну, я представил женщин друг другу… и все. Больше они никогда не виделись, не общались.
- Майя с вами относительно своей жизни не откровенничала.
- Иногда что-то рассказывала… но так дозированно, что оставалось только домысливать, что там на самом деле случилось. Незадолго до своего исчезновения она написала текст. Не знаю, что это было – черновик для статьи? Может быть. Прислала мне и попросила меня высказать свое мнение. Раньше она так никогда не поступала. И мне стало интересно.
- Этот черновик или набросок… он у вас сохранился?
Я щелкнул мышкой и вывел на экран скопированный файл. Алена подошла к монитору.
               
                Восхищение или жалость?

- По какой причине чаще влюбляются женщины? Потому что они восхищаются человеком, считают его идеалом красоты, ума? Или потому что им становится его жалко?
- Кто – как. Но бывает так, что жалость – необходимое условие. Нет этого компонента, нет ничего. Страдания этого человека должны показаться невыносимыми, немыслимыми, несравнимыми ни с кем из живущих на земле.
- Он страдает так, как не страдал никто. Его все обижают, предают, бросают, обманывают, он никому не верит и никогда не сможет поверить…  О, как же мне его жалко! Мне, считающей себя баловнем судьбы.
- Но ведь чем-то он должен и восхищать?
- Разумеется. Тебе могут очень нравиться его стихи, песни, картины и т.п. Это некая смесь жалости и восхищения.
- Что дальше?
- Начинаешь щадить его самолюбие, не жалеть себя, а жалеть исключительно и только его… Ему хуже, он несчастнее, его словом можно ранить, а то и убить… Его нельзя обижать! Тебя – можно, но не его… страдальца.
- И на какой путь ты вступаешь? Не щади себя, но не трогай Его… вот оно – начало ТВОЕГО саморазрушения.
- Литературных героев можно любить из жалости, реальные люди слишком озлоблены. Любовь к первым не разрушительна, любовь ко вторым…
- Никогда не «ведись» на жалость. В реальной жизни.
- Я поняла уже. Люди, жалеющие себя, не способны на жалость к другим.

- Грустный текст, - Алена вздохнула. – Вы думаете: она это о себе? Или вообще о женщинах?
-  Может, искала сестер по несчастью. Собирала материал для публикации.
- А как насчет вас, Стас?
- Я считаю себя исключением из этого правила… Несмотря ни на что, никогда бы я не пожалел о своей любви к Майе. Видимо, есть люди, которые могут прожить без взаимности, принять ее просто – как данность. Отсутствие взаимности – не всегда это трагедия. Я знаю, что большая трагедия – это эмоциональная смерть, неспособность чувствовать ничего ни к кому. Вот этого я врагу не пожелаю. Мы с Таней в этом похожи – она тоже могла любить без взаимности, ей достаточно было таких крупиц нежности… она довольствовалась крохами. И была счастлива этим. Не ожидая взамен чувство такого же точно масштаба. Это крайне редко бывает.
- Майя права в одном: жалеть себя нужно. По крайней мере, рассчитывать свои силы, иначе человек надорвется…
- Вот это с ней, видимо, и случилось.
- Стас, - Алена положила руку мне на плечо. – Обещайте одно. Что бы ни выяснилось, вы не помчитесь разбираться с ее мужем… или отцом…
- Я чувствую, что она… не вернется, - признался я, впервые заставив себя произнести это вслух.
- Давайте надеяться на лучшее…
- Нет…
Я вспомнил свой сон недельной давности. Она лежала рядом со мной, своими карими глазками-бусинками глядя мне прямо в глаза. Я задрожал – она коснулась рукой моих губ, и я успокоился. Моментально. «Теперь будет все хорошо», - прошептал ее голос. И Майя исчезла. Проснувшись, я встал с постели, взглянул на часы: скоро утро. Она попрощалась.
Не признаваться же мне Алене, человеку реалистичному со скептическим складом ума, что я ощущаю присутствие Майи? Она дает понять, что не оставит меня. И в моей жизни будут просветы – пусть краткие, пусть мгновенные – но все же будут. Как огоньки. Не дающие черной волне поглотить меня без остатка.
       - А вы советовались с ней… по поводу вашей работы, клиентов?
- Да. Это самая интересная часть нашего с ней общения. У нее интуиция-то – дай бог!               
        - Как и у Уткина.
        - Она по моим описаниям составляла точные психологические портреты людей со всеми их слабостями. И давала советы, как с ними обращаться. Кому какой сказать комплимент, кого чем припугнуть… У нее голова в этом смысле работала! Во всем она была реалистична… но этот Меркурьев… он стал для нее наваждением.
            - Совсем слепой, как я полагаю, ее любовь не была.
    - Нет, конечно. Она, как все женщины… думала, что сумеет исцелить его душу. Нафантазировала…
      - Понятно.
     - Он оказался проще, чем она о нем думала… банальнее, примитивнее…
    - Да, это так.
   Раздался телефонный звонок. Алена достала мобильный.
- Алло? Да, конечно… Я выхожу, буду ждать вас на улице около офиса. Договорились.
- Ее адвокат? – спросил я.
- Да. Пойдемте. Хоть немного подышим… - Алена взяла пальто с вешалки. Я надел куртку. Сентябрь был прохладным.
- Я и не знал, что он у нее вообще есть.
- Никто не знал.
- Но почему он решил объявиться только сейчас?
- Думаю, мы сегодня узнаем ответы…
Мы с Аленой вышли на улицу и остановились около двери. Я вспоминал, как энергетика Майи будто меня заряжала – как батарейка. Я встряхивался, улыбался, оживал на глазах. Причем не сказать, чтобы она была очень энергичной. Дело было не в этом. Рядом с ней я начинал верить в легенду о двух половинках, которые когда-то составляли единое целое, были неразделимы. Но из нас двоих ощущал это только я. А раз так, то не самообман ли это?
Возможно. Но это был живительный самообман. Вроде живой воды в сказках, которая воскрешала умерших богатырей.
- А если ее адвокат будет против… моего присутствия? – спросил я у Алены.
- Посмотрим по ситуации. Если он скажет категорическое «нет»… но по телефону он был достаточно мягок.
Несколько минут мы молчали, думая каждый о своем. К семи часам адвокат подъехал к офису и выпрыгнул из машины. Это был молодой человек. В руках он держал бандероль, запечатанную по всем правилам.
- Алена Витальева? – она протянула ему руку, он с готовностью пожал ее. – Это для вас. От моей клиентки.
Алена взяла бандероль и стала ее разглядывать.
- Вы должны дать честное слово, что сначала сами ознакомитесь с содержимым. Одна. А потом… примете решение, как поступить. Если захотите посоветоваться с человеком, которому доверяете, - ради бога. Вы имеете на это полное право.
Алена согласно кивнула.
- Понятно.
- Ну, все… честь имею…
Он помахал ей рукой и направился к своей машине.
- Так… Давайте вернемся в офис, - предложила она.
- Может, вы дома… ознакомитесь…
- Стас, я не могу оставить вас в абсолютном неведении. Вы же с ума сойдете!
- Да… точно… - выдохнул я,  изо всех сил стараясь держать себя в руках.
Я открыл дверь, мы поднялись на второй этаж, достал ножницы и дал Алене. Она разрезала бандероль. Вытряхнула содержимое пакета на стол. Оказалось, что там – записка. И толстая тетрадь переплетенных печатных страниц.
Записку она прочла вслух: «Алена, сначала ты должна прочесть мой дневник. Тогда ты все поймешь. Это не займет у тебя много времени – максимум час. Ты подумаешь и решишь, как быть с той информацией, которой ты теперь располагаешь. В конце этой записки – адрес, по которому меня можно найти. Его ты в любом случае сообщишь полиции».
- Ее… или ее тело? – спросил я, чувствуя, что задыхаюсь.
Алена налила мне стакан воды и заставила выпить.
- Стас, успокойтесь. Придите в себя. Мы должны уважать ее волю.
- Вы прочтете все это прямо здесь, я… вам не буду мешать, даже готов выйти на улицу на час-другой… И… если можно меня посвятить… то есть… если Майя не против…
- Надолго в неведении я вас не оставлю. Достаточно вы уже мучились…
- Вы обещаете?
Она молча кивнула. И взяла в руки тетрадь.








               
               
               
               
               
               
               

               

                Дневник Майи               
               
 
                (1998 – 2015)
               







               
               



               
               
               
               
               
               
               
                21 октября, 1998

Мне тринадцать исполнилось позавчера. К нам приходил батюшка. Он сказал мне: «Тебе надо выплескивать все на бумагу. Пиши – для себя. Будешь чувствовать себя лучше. Иначе ненависть будет расти вместе с тобой и одержит верх. А мне этого бы не хотелось».
И пусть растет. Я не против. Но это не будет обычный дневник, где описываются девчачьи сопли по поводу красивых мальчиков или ссор с мамой. Я так устроена, что терплю очень долго. У меня внутри копится-копится нечто, разрастается до огромных размеров, и я слетаю с катушек. Мне надо периодически от этого освобождаться. Чтобы получше спать по ночам. Не из боязни кому-нибудь навредить – это я сделала бы с удовольствием, если б была уверена, что меня не накажут. А исключительно ради себя.
В детских домах куда раньше взрослеют. И ожесточаются раньше. Даже самые обыкновенные дети, у которых нет ни одного изъяна. А мне… смешно говорить, получается, что сам бог велел.
Начну с главного. У меня нет фотографий в младенческом возрасте. Понятия не имею, какой меня достали из маминого живота. А ей делали кесарево. Я выглядела так ужасно, что она просто не вынесла этого зрелища? Представляю. Крохотное существо непонятного пола. Внутри – как девочка, снаружи – как мальчик. С половым членом.
Я себя и не помню до операции. Кто-то хихикал, подтрунивал надо мной? Тогда я могла этого не понять. Воспоминания начинаются с пяти лет. Медсестра мне сказала: «Ты должна знать, у тебя был такой отросточек спереди, как у мальчиков. Год назад его удалили. Но, к сожалению, Майя, это не тайна, у нас здесь трудно что-либо скрыть, поэтому тебя могут дразнить…  А ты просто не слушай.  Уши заткни, да и все. Теперь ты обычная девочка».
Матерные слова я слышала лет с шести – то, что мне удалили, называли не «отросточком» и не членом, а словом на букву «х». Чем старше мы становились, тем изощреннее были насмешки. Слово произносили не полностью, за это взрослые могли отругать. Называли лишь первую букву. Помню, как кто-то из этих выродков объявил: «У кого-то из нашего класса был… Как это? На букву «х»?» «Да-да-да, на ту самую букву», - потешались остальные. А я представляла, как раздеваю каждого из них догола и бью до посинения, а потом беру нож и кромсаю их кожу. Если бы внутренняя энергия убивала…  Мой взгляд бы их сжег. Как в фильмах ужасов.
Эту букву писали на доске, незаметно вписывали в мои тетради, потом одна острячка придумала мне прозвище, использовав английское наименование русской буквы – звучало это как «икс». Называли меня сначала «мисс Икс», потом «мистер Икс».  И переглядывались.
- Так как лучше – мисс или мистер?
- Не все ли равно?
И ржали – это могло продолжаться часами. Каждый урок я находила записочки, адресованные «то ли мисс, то ли мистеру Х». Извращались, стараясь придумать новые варианты.
Я неподвижно сидела. Делая героические усилия, чтобы не броситься на кого-то из них и не вцепиться в волосы… Они только этого и дожидались. Мечтали меня спровоцировать, чтобы скандал дошел до директора, и ржать начали бы педагоги. Разумеется, за глаза… Иначе было бы непедагогично. Мрази. Сволочи. Лицемеры.
Я мечтала их всех уничтожить. Но только не быстро. А медленно, с удовольствием… одного за другим. Даже и не физически… а морально.
Когда-нибудь я все это осуществлю. Хотя бы с кем-то из всей этой шайки. Честное слово. Клянусь.
До появления Стаса я так и жила – годами. Он и представить не может, до какой степени у  меня внутри все черным-черно. Никакого просвета. Держалась, сжав зубы. Думала: я отсюда когда-нибудь вырвусь. Буду учиться лучше всех этих убогих… Уеду. Туда, где никто ничего мне не сможет сказать, потому что не знает.
- Есть люди с более тяжелыми патологиями, - сказал мне батюшка. – Но они не зацикливаются на этом. Ты можешь сказать: это все потому, что их не дразнили. Да, разумеется. Но мой совет простой: подумай о парализованных, о тех, у кого от рождения нет рук и ног… Это поможет. Я просто уверен!
Поздно. Мое нутро – вроде ножа. Так и мечтает калечить. Никакой терапией меня уже не исцелить.

                26 октября, 1998

Словечко новое придумали – херувим. Произносят его по слогам. И хохочут. Скоро меня станет мутить от одного вида буквы «х». И сейчас так и тянет блевать. Снятся кошмарные сны – я вижу свой член, он огромный, к нему тянутся руки, чтобы схватить и сдавить что есть силы.
Стас не может пока понять, правда все то, что обо мне говорят, или это слухи. Было ли что-то действительно у меня? Но, может, речь идет о невинном куске кожи, а не о настоящем мужском половом органе?
Я не могу ему все рассказать. Он – единственный, кто взглянул на меня с симпатией. Здоровенный, крупный. Говорят, таким нравятся дюймовочки. А с виду я  - именно такая. Прочла выражение в английской книжке «маленькая миленькая женщина».
Самое смешное, что я и впрямь такова. Только что – не красива. Но Стас говорит, что ему понравился мой голосок. Я и, правда, стараюсь произносить фразы слегка неуверенно, как бы на определенной высоте – чтобы не промелькнули низкие ноты. Он мне сказал: красивых много, но ты - самая женственная из девчонок. Сначала я вздрогнула, заподозрив изощренную насмешку. Потом поняла, что и, правда, произвожу такое впечатление.
Но пока что – только лишь на него одного. Сегодня, накрывшись одеялом, я услышала слова одной из девчонок: «Ее женственность какая-то слишком манерная, она карикатурна. Нормальным женщинам, у которых там все в порядке, не надо из кожи лезть вон, чтобы изображать это». Убила бы. Ничего обиднее мне никто еще не говорил. Даже все эти насмешки над буквами ранили меня меньше.
Ночью, когда все спят, я встаю и иду к зеркалу в туалете. Смотрю на себя – пытаюсь представить, какой меня видит Стас. И думаю: если бы сбылась моя мечта найти того, кто ничего об этом не знает. И начать с чистой страницы. А Стас – увы, скоро и сам все поймет. А не поймет, так подскажут. Хватает здесь «добрых» людей.
Ребята уже не ведут себя так нагло – побаиваются Стаса. Хотя и ржут за его спиной: рыцарь-защитник с фамилией на букву «х». Хрипко. Нашла, мол, своего принца.
Сама я ни чуточки не влюблена. Может, вообще не способна на это. Но он… как это любят говорить психологи? Поднимает мою самооценку. И нужен мне только для этой цели.
Я не могу ему все рассказать, пожаловаться на девчонок… Не драться же ему с ними? Хотя он отчаянный – может и кинуться на кого-то из них. Просто слишком все это мерзко. Не может он ходить за мной по пятам. Проникать в нашу спальню, туалет, раздевалку, душевую кабину. И пресекать все намеки на…
Как я их ненавижу. Во сне я придумала месть. У меня много денег. И я нанимаю нескольких мужиков. Они тащат Ленку, мою ненавистницу номер один, в квартиру или подвал. Раздевают, связывают.
Насилуют? Нет! Еще чего. Много чести! А то она еще возомнит себя неотразимой, решит, что ее домогаются силой, потому что она невесть какая красотка. В изнасиловании есть что-то лестное. Я бы, во всяком случае, чувствовала себя польщенной.
Они тыкают в нее пальцами, находят физические недостатки и громко ржут над ней. Говорят друг другу: «Смотри, складки на животе, бородавка, а там – много-много волос. Ну и уродина!  Да кто такую возьмет? Разве только из жалости? А меня на нее смотреть тошнит». И все эти измывательства тянутся долго-долго, пока она не завоет как резанная. Это запишут на камеру, отдадут мне, а я буду смотреть. Наслаждаться. Упиваться.
Ей и жаловаться будет не на что – никаких физических повреждений. Она не захочет себя выставлять в жалком виде – рассказывать то, что ей эти козлы говорили. Я знаю ее как облупленную. Да и это понятно. Ни одной бабе не хочется рассказать всему миру, что ее сочли нежеланной.
Она спит, а я приподнялась и изучаю ее лицо. Никакой особенной красоты – все они только на моем фоне кажутся самим себе офигенными. Я подошла к ее кровати, взяла помаду и провела на ее лбу жирную красную линию. Тихо так – никто даже не шелохнулся.
Утром взбеленилась, орала, а все смеялись. Ну что ж, пустячок, а приятно. Ей даже в голову не придет, что я способна на это. Думает, я бесхребетная безответная тихая овца.
Сколько букв «х»!
Но не изъять же ее теперь из алфавита?

                27 декабря, 2000
Бывает, люди растут лет до тринадцати, даже кажутся очень высокими,  а потом останавливаются. И другие их перерастают. А мне кажется, я внутри не расту. То есть, характер мой затвердел и меняться не будет.
Так – у меня все в порядке. Критические дни – как у всех. Когда началось, я облегченно вздохнула. И девки убавили прыть. Мне делали УЗИ, врач сказал, внутри – норма. И даже добавил: «Да не зацикливайся ты на этом несчастном отростке, который когда-то тебе удалили. Живи спокойно. Уедешь туда, где никто ничего знать не будет. Родишь. И забудешь про всех этих дур». Сказал он это легко, спокойно. И я с того дня действительно задышала иначе. Поверила: может быть, все и, правда, когда-нибудь образуется. Мне даже стало казаться, черты лица у меня смягчились. Они несколько аккуратнее и приятнее. Иногда я тайком беру у кого-то помаду. Ярко краситься мне не пошло бы. Проверила – поняла, это бы стало ошибкой. Мне надо казаться невинной наивной девочкой. «Брать» не яркостью и не броскостью… чем-то другим. Если б я встретила человека, который при мне стеснялся бы матом ругаться, вообще употреблять крепкие выражения… оберегал бы меня. Вот роль – по мне.
Стасик стал понимать, что на самом-то деле я не такая. Но это его не отталкивает. Даже, кажется, интригует. Он признался, что я – единственная, с кем ему не скучно. Не любит он предсказуемых, слишком понятных людей. А наши девки как на ладони. Только и могут, что щеголять своим бюстом да размалеванными щеками. Все как на подбор дуры дурой. Ну, надо же! Стас разборчив. В пятнадцать лет он уже попробовал секс с одной из них. Говорит, ничего особенного. Но имени этой девчонки не называет. Может, думает, я буду ревновать? Он сказал: «Я это делаю ради опыта, чтобы знать, как и что… А ты – не эксперимент для меня. Я думал, ты понимаешь». И смотрел так серьезно-серьезно.
Я впервые обратила внимание на его глаза – грустные… даже мрачные. Депрессивный он парень. И жить ему скучно.
Смотрю телевизор. Журналист Дмитрий Меркурьев сидит в окружении детей дошкольного возраста и читает им свои сказки.
- Это такие чистые существа, они и понятия не имеют о том, что есть изнанка жизни. От них заряжаешься светлой энергией, - сказал он телеведущей. Вот странное дело – совсем не красавец, а я почему-то глаз от него не могу отвести. Если так сравнивать – Стас симпатичней. Высокий, сильный, в общем-то, все при нем. А Меркурьев – очень крупный, можно сказать, громадный толстяк с большой головой. В полный рост его только раз показали – похож он на гигантскую жабу. С хитрыми веселыми глазами.
Но открывает рот – и я обо всем забываю. Вижу его глаза и цепенею. На детей он так тоже действует? Он не кажется неуверенным в себе, болтает без умолку, голос громогласный, нахальный.  Он завораживает.
- В школе меня называли «обаятельный уродец». Сначала девчонки кривились, а я как начинал травить анекдот за анекдотом, да сыпать цитатами  - память-то фотографическая! – они млели. Ходили за мной хвостом. Женщины любят ушами.
Хвостом… еще одно слово на букву «х». Некоторые произносят его с кривоватой усмешечкой, намекая на то, что тот самый «отросток» был у меня не спереди, а якобы сзади. Как хвост у животных. Будь я обычной девчонкой, я бы могла улыбнуться.
Иногда мне кажется, я все на свете бы отдала, чтобы быть обычной. Глупой. Сварливой. Страшной. Какой угодно. Но только нормальной.
А Стас говорит: «Ты уникальна. Таких больше нет». И я знаю, что он ничего обидного не имеет в виду, и все это - искреннее не бывает. Его от среднеарифметической «нормальности» просто тошнит, он не любит банальность. Побывать бы ему в моей шкуре… Повзрослел бы за десять минут, постарел – за пятнадцать, а еще через пять мечтал бы только о том, чтобы умереть побыстрее. И баста.

               
                25 сентября, 2002
Ну, надо же. Мы это сделали. Нам ведь семнадцать. Для детдомовцев первая близость в таком возрасте – это чуть ли не «поздно».
Я знаю, чего он боялся. Увидеть мое тело и понять, что оно его не возбуждает, хоть тресни. Но все получилось. И я увидела, он испытал облегчение. Понял, что мы совместимы. Не только психологически.
- Майя, прости меня.
- Да за что, глупый?
- За всех этих девок… я так боялся разнервничаться… С тобой – это как ступать по канату.
- Ты думал, я без одежды еще уродливей. Но из вежливости никогда не признаешься.
- Нет… нет, конечно… Майя, ты просто… ты никогда не любила.
- Ты думаешь?
- Иначе бы ты поняла. Влюбленный все видит иначе. В особом свете. Ты для меня… будто в каком-то облаке, я иногда боюсь, ты растворишься в тумане… кажется, я открою глаза и пойму: тебя нет.
- Да ты поэт… - сказала я с грустной усмешкой.
- А ты… не любишь меня.
Это была констатация – спокойная. Даже без горечи. Он как будто смирился с этим.
А я не умею смиряться. И не умею быть благодарной. Иначе бы хоть немножечко полюбила его.
Журналы со статьями и сказками Меркурьева мне приносит одна из воспитательниц – его пламенная поклонница. Она это делает с удовольствием – есть с кем обсуждать своего кумира.
- Такой тонкий! Интеллигентный! И ироничный!
Я-то как раз вовсе не думаю, что он ангел… Но ведет он себя, конечно, прилично. Это же – телевидение. А в компании приятелей может быть совершенно другим. Меня бы это не удивило. Я таких метаморфоз насмотрелась – люди выступают на общих собраниях культурные донельзя, а стоит им чуточку выпить, у нас скотный двор.
У меня стопка этих журналов. Стас думает, я просто люблю читать. А я скрываю свое любопытство, желание узнать об этом Меркурьеве все. Если мы с ним когда-нибудь встретимся, он не должен принять меня за глупенькую поклонницу, сопливую фанатку. Иначе я для него превращусь в песчинку, пылинку… Он должен меня заметить. Я для этого сделаю все.
Один день, одна ночь… Ну, и пусть. Они у нас будут. А со Стасом я наберусь опыта. Как он это делал с другими. Только я даже и не подумаю извиняться, раскаиваться… Сверни он шею ради меня, думаю, я почувствовала бы себя польщенной. И только.

                7 апреля, 2003
Подслушала разговор медсестры с директором. Шла по коридору, услышала их шепоток и застыла на месте.
- Папаша ее – тот самый Уткин, он разбогател, стал владельцем журналов, газет, у него даже телеканал есть. А тогда, когда дочку кинул, был журналистом – известным, но жил в обычной московской квартире. Тогда не было миллионеров. Он от нее отказываться и не думал, просто увидел, что родилось, и взбесился. Решил, что над ним будут все смеяться. Воспринял это как личный позор. Но Майе этого говорить не надо. Мы фамилию ей и отчество дали отцовские. Но они довольно-таки распространенные. Подумаешь – Майя Сергеевна Уткина. Выделяется только имя, а на отчество и фамилию и внимания не обратишь.
- Господи… вот бедолага. А мать ее – кто?
- Манекенщица. Зовут Арина – фамилию, отчество я не помню. Тогда красоткой была. После рождения Майи Уткин бросил ее. Слышала, она начала пить… что с ней сейчас, я не знаю.
- Понятно теперь, в кого наша Майка такая способная. Учится ведь лучше всех. Умом-то бог не обидел. А пишет как складно! Причем с самого детства. И никто ее этому не обучал. Она с этим умением будто бы родилась. Папашу-то называли то ли «золотым пером России», то ли еще как… Точно не помню.
- А этот Уткин… у него и другие отпрыски есть?
- Конечно. Законная жена родила ему сына и дочь. В интернете пишут, что это – оболтусы. И природа на них отдохнула. Майя – дочь от любовницы, к которой он когда-то хотел уйти. Развестись с женой, сыграть свадьбу с красоткой Ариной… И все так и было бы. Родись Майя обычным ребеночком, без изъяна. А так рухнула жизнь и Майи, и этой Арины… Уткин остался с женой. У него брак карьерный, он свою эту… законную… никогда не любил. Но теперь, видно, ценит то, что есть: дети здоровы физически. Хотя и без особых способностей. Да и желания стараться у них тоже нет – избалованные донельзя. Зачем? Росли-то на всем готовом.
- Как вы думаете… отец-то ее жалеет, что отказался…
- Да кто его знает… По слухам он не дурак выпить, но организм крепкий. Уткин из тех счастливчиков, кто может со всеми своими вредными привычками спокойно дожить до ста лет.
- А тогда тоже пил?
- Нет.
- Вы думаете, это из-за…
- Да кто его знает?..
Я дочь того самого Уткина. Это невероятно. Надо переварить. Составить план действий.
Спокойно-спокойно… Считаю до ста, чтобы дыхание выровнялось. Ну, он у меня попляшет! Я устрою ему «свидание с дочкой»!
Сейчас модны такие сюжеты – «отказники» из домов малютки и детских домов, которых бросили из-за болезни или патологии. Есть и такие папаши с мамашами, для кого непереносим шестой палец на руке. Выдумывают, что это знак дьявола. Идиоты. Но журналист, объездивший всю Европу? Чепуха. Ничего он «такого» не думал. Это просто тщеславие суперсамца, который считает, что от него ребенок с какими-то отклонениями родиться не может. А раз уж кого-то родиться все-таки угораздило – так с глаз долой. И подальше от столицы. Вот почему они меня сюда запихнули! Думали, правда наружу не выйдет. Интересно, с какого года стали делать анализ на ДНК?
Меркурьев… Ведь он пишет в газете моего папы. С ума сойти можно!
А ведь я могу получить абсолютно все, о чем только можно мечтать. И пусть только попробует кто-нибудь упрекнуть меня в гиперцинизме. Это – моя компенсация.
Нет, я и не подумаю жаловаться кому-либо на то, что здесь было. Мой план таков: неявный шантаж (явный заставит его психовать и «принять меры» - еще чего устроит мне какой-нибудь несчастный случай в Москве, его цинизма на это хватит), пластика лица (чтобы никто из здешних, смотря телевизор, меня не узнал), обучение по специальности детская психология, знакомство с Меркурьевым. Теперь у меня все будет. По пунктам.
Писать я попробую. Надо забыть это треклятое место и всю свою прошлую жизнь, может, тогда и родятся в моей голове светлые чистые образы.
Когда-нибудь я дам волю желанию мстить. Но это будет обдуманный, застрахованный от случайностей план. Пока что мне нужно только одно – деньги. Купить билет до Москвы. И явиться в редакцию.
Что до этой пьянчужки «мамаши» - то если все так, как болтают они, бог ее достаточно наказал. Сейчас, наверное, выглядит хуже меня. Так ей и надо. Нет более жалкого зрелища, чем былая красотка. Сто раз убеждалась.

                30 июля, 2003
Не хотела писать, пока не было результата. Суеверна – болтать заранее не люблю. На сегодняшний день я – в шоколаде. Самой не верится!
Надо быть паинькой - глазки долу, голосок еле слышен… Такой Майи отец мой не испугается. Решит, что оказывает благодеяние. И искупает грехи. Я в его присутствии достаю маленькую икону и делаю вид, что молюсь. Детдомовцы часто тянутся в церковь – нужна им отдушина. А на психолога денег нет.
Поразительно… он боялся моего гнева, обличительного монолога, открытого проявления ненависти, желания уничтожить его… Все это я «приберегала» на крайний случай – если он категорически откажется признавать правду. Но Уткин, увидев меня, сразу сдался.
Я вошла тихо-тихо. Изобразила полнейшую неприкаянность. Милая сиротка из слезливого романа Чарльза Диккенса. С ангельской неприхотливостью, беспредельным долготерпением. Поверил он этому или нет, я не знаю. Это тот еще прохвост, он может подозревать, что это – только личина. Ну и пусть! В его присутствии я никогда не буду вести себя по-другому – это значило бы навредить нашим отношениям.
Живу я теперь в своей собственной двухкомнатной квартире в двух шагах от института. Меня приняли. Причем на бюджетное место. Да, в Москве я буду жить достаточно скромно. Но я изобразила Золушку, сделала вид, что мне нужно на хлеб и воду… И я готова выполнять всякие посильные поручения.
У меня есть:
1). Своя квартира в Москве, оформленная на мое имя.
2). Деньги – прожиточный минимум. Каждый месяц.
3). Возможность учиться в одном из самых престижных вузов столицы.
4). Возможность подрабатывать статьями и интервью в изданиях Уткина.
Неплохо для начала, правда?
С Меркурьевым теперь познакомиться достаточно просто. Слышала, что он бабник. Причем западает на всех, кто не против. Так некоторые мужики самоутверждаются – особенно если они не классические красавцы. Или у них темперамент зашкаливает. А это как раз у таких и бывает.
Что я к нему чувствую, опишу позже. Одно дело – что я буду изображать, другое – мои реальные переживания. Это – отнюдь не восторг наивненькой девочки, какой я должна казаться большинству окружающих. Есть здесь, конечно, доля расчета. Я просто увидела себя рядом с ним – мы бы составили идеальную пару, которой хотелось бы подражать. Муси-пуси с чужими и своими собственными детьми, совместные журналистские проекты. Крупный дородный муж, маленькая застенчивая жена… Это всегда умиляет. Дает нужный контраст.
Но все не сводится к желанию найти место под солнцем. Просто я пока не готова облечь свои чувства в слова. Не нашла их.
Торопиться с этим не стоит – я готова ждать вплоть до старших курсов университета, когда уже выйду на финишную прямую и буду восприниматься как коллега, специалист. Но боюсь потерять его – он переменчив, склонен увлекаться то одной, то другой…
Я продумаю план по завоеванию его сердца. Надо точно знать, чего он не любит, что его раздражает, бесит… и превратиться в женщину его мечты.
И для этого надо воплотить в жизнь еще один пункт моего плана. Визит к пластическому хирургу.

                27 июня, 2004
Закончила первый курс. Что сказать? Легко было умничать на фоне местных шалав, у которых одно на уме. Там я была, можно сказать, «первый парень на деревне» (употребляю это выражение на автомате – а если задуматься, так получится каламбур в стиле местных придурков, которые иронизировали насчет моей половой принадлежности до тех пор, пока им не надоело – появились свои проблемы). Писала грамотно, четко, без труда находила нужное слово. А здесь прилизанных грамотных и начитанных девочек примерного поведения – просто тьма-тьмущая. Причем начитанных в куда большей мере. Знающих иностранный язык – хотя бы один. Из совершенно другой среды.
Хорошо, я умею подстраиваться под окружающих. И, надо признать, сейчас для меня это – в удовольствие. Ни разу ни от одной из них я не слышала матерных слов, да и вообще сколько-нибудь резких выражений. Это мир домашних существ, которые никогда не соприкасались с реальной действительностью. Такой я была бы, если бы имела те стартовые условия, какие мне полагались.
Эти девушки, идеализирующие маленьких детей и мечтающие о том, как они будут работать «с этими ангелами», не поверили бы, что такие изощренные издевательства, какие выносила я на протяжении многих лет ежедневно, а то и ежечасно, возможны вообще. Что мир настолько жесток.
Представляют ли они себе, как тонок, как мал слой благополучных интеллигентных семейств? И какая черная бездна, гигантских размеров дыра за этой чертой?
Ни одна из них не вынесла бы того, что выпало на мою долю.
Я сделала два странных вывода о себе. Первый – мне архисложно теперь анализировать свою сущность, потому что я не могу понять, какие черты во мне врожденные, а какие благоприобретенные. Судить об этом можно, только заново родившись в совершенно иной среде и сформировавшись иначе. Тогда – я четко бы понимала разницу. Ну а второй вывод – здесь гораздо труднее выделиться, чем в детском доме. Конкуренция интеллектуальная куда более сильная, это – небо и земля. Если бы не протекция звезды журналистики Уткина, я могла бы и не поступить на бюджетное место. Московские элитные школы – это вам не детдом в российской глубинке. «Блистала» я только там.  Здесь – такая, как все. Девочка из толпы. В чем-то это, конечно, меня задевает, а в чем-то радует: в мегаполисах люди менее любопытны, они даже могут знать о вас все абсолютно, и им безразлично… Каждый занят собой. Это дает блаженное ощущение свободы – от диктата чужих мнений, чужого вкуса. И я им наслаждаюсь.
Стас сумел поступить на юридический, но не в Москве. Он пишет мне по электронной почте. Мечтает закончить там институт, а затем перебраться сюда. И это только из-за меня. Он о Москве никогда не грезил. Хотя и хотел зарабатывать много. На самом-то деле я честолюбивей его.
Теперь опишу все, что сделал со мной пластический хирург. Он внимательно осмотрел мое лицо, спросил, что именно меня не устраивает. Когда я заявила, что мне хотелось бы стать неузнаваемой, потому что я опасаюсь преследований одного человека (а что я еще могла бы соврать?), он задумался.
- Я бы вам посоветовал волосы осветлить, это, бывает, меняет внешность настолько, что лучшие друзья не узнают на улице.
- Правда?
- Поверьте. А что касается ваших черт – у вас нос уточкой, я мог бы сделать его иным. Как бы – выпрямить. Но у меня нет уверенности, что вам это пойдет.
Я пришла не ради того, чтобы превратиться в Мисс Мира, мне нужно было именно измениться. Чтобы ни одна гнида из бывших детдомовцев не показывала на меня пальцем и не припоминала старые шуточки. Кстати, Уткин меня в этом понял. Я не рассказывала ему об издевательствах, чтобы он не заподозрил во мне тайную ожесточенность против всего человечества. Просто сказала, что хотела бы сохранить свою тайну – ведь есть персонал детдома… мало ли что? Почитают мои статьи, увидят фотографию… Можно, конечно, взять псевдоним, но…
- На это деньги я дам, - он и не подумал спорить. Мы в этом едины – в желании избежать даже намека на сплетни. Никто не знает, что у него есть внебрачная дочь. Ходят слухи, что я его дальняя родственница. И мы оба молчим.
После операции лицо мое действительно изменилось. Я не превратилась в красавицу. Но прямой носик сделал лицо иным по выражению – как будто у него и энергетика стала другой. Мне прежде казалось, что у меня жесткий взгляд, в глубине моих глаз притаилось что-то безжалостное, беспощадное, неумолимое. А теперь, с искренним удивлением разглядывая новое лицо, я заметила в них зачатки невинности… Я стала казаться более прямодушной, ясной, чем раньше. Наивная ученица. Я заметила, что мне идет растерянное удивленное выражение… оно смягчает общее впечатление от моей физиономии. Этой девушке хочется верить. И насчет светлого оттенка волос врач был прав – он как будто меня изнутри осветлил. От прически своей (собранных в хвостик волос длиной до плеч) я не отказываюсь. Она мне удобна. И сам парикмахер сказал: мне идет. В ней есть что-то безыскусственное, внушающее доверие. Но я теперь не боюсь иногда распускать волосы. Весной, летом… Несколько раз мне прохожие на улице даже сделали комплимент. Я ушам своим не поверила!
А как хорошо сочетается это с легкими сарафанами. Я перестала бояться хоть изредка улыбнуться, вообще расслабилась, задышала свободно – как птица, вырвавшаяся из клетки. Как могла я в этом аду выдержать почти до восемнадцати лет! Теперь ничто мне его не напоминало. Я улетела в совсем другой мир.
С Меркурьевым пока не встречалась – время еще не пришло. Я о нем много думала, пыталась понять, почему меня тянет к нему. Говорят, он такой воспитанный, тонкий на телеэкране, а в жизни может материться как пулемет. Но странное дело… меня не отталкивает, а притягивает все, что я о нем узнаю. В глубине души многим девушкам кажется, что мужчина и должен быть таким – отчасти разнузданным, грубым… это вроде как мужественно. Но, разумеется, в меру.
Мне кажется, что со мной он будет другим. Терпеливым и нежным. Как это по-женски – мечтать приручить такого вот зверя.
В детдоме девчонки мечтали о Стасе. Но, может быть, если б был он для меня недоступен и недостижим, я бы тоже… А так – слишком быстро он сдался. А легкие победы… их ведь частенько не ценят. Теперь он имеет возможность знакомиться с разными девушками, полно среди них будет умниц, не только красавиц… Кто знает, как это подействует на него?..

                24 июня, 2008
Защитила диплом. Пришла в редакцию, чтобы похвастаться и отметить. Меркурьев зашел, когда мы сдвинули два стола, поставили торт и налили всем по бокалу вина.
К этому времени я уже знала о нем очень многое. Прочитала все интервью, где он распространялся о своем детстве, юности, отношениях с женщинами. Знала, что он на дух не переносит сторонниц женского равноправия, воинствующих феминисток. Такой была его мать. А он всю жизнь мечтал о женщине, которая пробудила бы в нем инстинкт защитника, и он ощутил бы себя символом мужества. Что ж… он в этом не оригинален. Но я поняла, как себя с ним вести. В светской хронике он мелькал то с одной любовницей, то с другой, и я впервые в жизни узнала, что такое – жестокие муки ревности. И поняла, что люблю его… Вот такого – эрудированного и разнузданного, болтливого и заводного… Готова на все, чтобы заполучить. Отчасти, может быть, потому что он знаменит… но только отчасти! Ведь знаменитостей много, при этом красавцев писанных,  а я вижу только его одного. И никого больше. Все эти годы.
Уткин заметил мой интерес и скривился. «Не твоего поля ягода, ты бы лучше какого-нибудь «ботаника» зацепила, тихого мальчика, не от мира сего… этот же – редкостный хам, - сказал он,  - к тому же… на него нельзя положиться. Он – не человек слова».
Я промолчала. Умом понимая его правоту. Но сердце рвалось только к этому человеку – как никогда… ни к кому.
- Что мы празднуем? – воскликнул Меркурьев, заходя в комнату и потирая руки, довольный, что появился предлог выпить и поболтать, а он это любил.
- Майя диплом защитила. Теперь она – специалист, - сказала ему секретарша, кокетливо улыбаясь.
- Да ну? В какой области?  - он не сводил с нее глаз.
- Она – детский психолог.
В его глазах впервые мелькнуло что-то, похожее на интерес. Меркурьев ко мне повернулся – он действительно впервые заметил, что я существую. До этого я несколько раз встречала его в коридоре, он несся, глядя вперед, не обращая внимания ни на кого. Я для него была чем-то вроде мебели. Он меня не замечал. Я знала, что он пару раз переспал с секретаршей, и, глядя на них сейчас, умирала от ревности.
Он опустился на стул и посмотрел на меня в упор. Я выдержала его взгляд и изобразила робкую улыбку. Мои волосы были распущены. Я надела белое платье и туфельки на каблуке. Мне показалось, на его лице появилось подобие искреннего умиления. И мое сердце радостно заколотилось. Он, наконец-то, заметил меня!
- Митя, - сказал он, взяв меня за руку и преподнеся ее к губам.
- Майя, - прошептала я. Он от души улыбнулся.
- Красивое имя. Вам очень идет. Есть в вас весенняя прелесть… такая робкая, свежая, чистая… Больше шестнадцати я вам бы не дал. А вам сколько?
- Уже двадцать три.
- А мне – тридцать четыре. Для вас я старик?
- Ну, что вы… - я произнесла это нежным звонким голоском с отрепетированной интонацией. Знала, такая манера меня украшает. Он стал рассказывать о статье, которую пишет, время от времени бросая на меня внимательный испытующий взгляд. Я смущалась – да, абсолютно искренне. Но в какой-то мере четко осознавала: робость мне очень «идет». Он должен видеть меня беззащитной девочкой, которая нуждается в сильном мужчине. Со мной он поверит в себя. И горы свернет. Я это чувствовала… Не было у меня мгновений счастливее. Будто впервые в жизни увидела радугу и попыталась ее описать.
Он вызвался проводить меня. Я с готовностью согласилась, сделав вид, что мне очень неловко его обременять. Довел до дверей квартиры и на пороге решил попрощаться. Привлек к себе и поцеловал в лоб – как ребенка.
- Знаете, Майечка, так я устал от грубоватых и фамильярных бабенок, которые ведут себя как мужики… Вы – глоток свежего воздуха, ну, просто чудо… Мне даже страшно – неужели в наше время еще бывают такие вот барышни? Вы не обращайте внимания, что я сболтну лишнее… хотя в вашем присутствии бы не хотелось…
- Ну, что вы… Вы же – мужчина, - сказала я это, отчасти испытывая, отчасти хладнокровно разыгрывая девичий восторг. Он чуть не расплакался. Записал мой телефон. И откланялся. Я, открыв дверь, захлопнула ее, опустилась на пол и разрыдалась…
Господи! Неужели от счастья?

                3 сентября, 2008
Столько всего случилось! Но я – по порядку. Все это время мы с Митей встречались – театры, музеи, детские дома. Я не ходила – парила! Поверить не могла в то, что мечта моя сбывается, и мы вместе. Он как-то расслабился, выпил лишнего в моей квартире и рассказал о себе такое… надо очень доверять человеку, чтобы признаться в этом.
- Попал в пионерский лагерь, а там ребята постарше, ну и начали изгаляться… У меня тогда был маленький член. Так они называли его «карандаш». И даже при девочках все это говорили!
- О, боже… - я замерла на месте. Сама я бы в жизни не призналась в том, через что мне пришлось пройти, потому что не доверяю людям. Узнай они обо мне то, чего знать не должны, будут высмеивать за глаза. В глаза-то – понятно, они не осмелятся.
- Мне было тогда десять лет. Но унижение… такое не забывается. Сейчас-то все в норме, - он рассмеялся.
И я поняла, зачем ему все эти женщины, почему он кажется таким неразборчивым в связях. Это не влюбчивость, а желание что-то всем доказать. Как, кстати, часто бывает у бабников, об этом пишут психологи. Мужчины, прыгающие из постели в постель, в глубине души закомплексованы, но стараются это скрыть нарочитой грубостью поведения и игрой в суперсамца. Бывает, они только делают вид, что зациклены на сексе, создают себе имидж, фотографируясь с разными красотками. Им кажется, это брутально, круто и лихо.
- Да они, наверняка, ведь просто завидовали… тебе, - прошептала я. Мы уже перешли на «ты». Он оживился.
- Завидовали?
- Твоему умению говорить, уму, таланту… а кроме того… ты такой сильный.
Последнее польстило ему больше всего. Он взял мою руку и прижался щекой к пальцам, целуя каждый из них. Митя и, правда, кажется мощным, но это – внешнее впечатление, спортом он не занимается. И я понятия не имею, как он дерется, если напасть на него. Но меня все его недостатки ничуть не отталкивали, а только притягивали. Я позволила себя роскошь влюбиться в него – такого, каким он был на самом деле за фамильярной напористой маской. Принять все его внутренние тараканы. Представить себе, как целую каждый из них, – как он мои пальцы.
Когда он решил, что пора, я изобразила смущение. Делала вид, что совершенно неопытна.
- Майечка… если ты девственница…
- Нет-нет-нет… - торопливо прошептала я, боясь его отпугнуть. Еще не хватало, чтобы он тут же решил, что не стоит тратить на меня время… Он был нужен мне – целиком. И я ни с кем не собиралась делиться.
Произошло это на полу. Он был слишком нетерпелив в своем желании показать, на что он способен. Казалось, он хочет взять верх надо мной, полностью подчинить себе, мне доводилась роль покорного нежного существа, и я с готовностью сыграла ее. Я видела, это доставило ему удовольствие, он был доволен собой.
- Прости… я поторопился…
- Ну, что ты… - я покрывала его лицо нежными поцелуями. Это была уже не игра. Перед ним я предпочитала быть полураздетой. Не хотелось, чтобы он придирчиво изучал мое тело, вглядывался в него…
- Первый раз редко бывает удачным…
- А мне кажется, он таким был…
- Ты так говоришь…
- Я люблю тебя, Митя… Очень давно… люблю!
Я не выдержала и сказала это. Может, не следовало, надо было дождаться признания от него? Но я видела: он просиял. Не потому что безумно любил меня или тот образ женщины, в который я так органично вписалась… Просто его тщеславие ненасытно. Больше всего на свете он любит влюблять в себя.
- Ну, что ж ты молчала-то, дурочка? – он стиснул меня в объятиях, и я задрожала от радости.
- Только скажи… я все сделаю для тебя.
- А массаж можешь?
- Попробую.
Я гладила его тело и целовала его – он закрыл глаза в полном блаженстве. Если бы я осмелилась спуститься пониже, тем самым выдала бы свою искушенность, а это шло вразрез с ролью наивной восторженной девочки. Я коснулась его полового органа как бы случайно, но не отняла руку и стала его поглаживать, думая: он сейчас полностью в моей власти, вот она – его ахиллесова пята. И сердце сжалось от нежности к нему, от осознания его уязвимости… В эти мгновения все мои прошлые обиды куда-то чудесным образом испарились – как будто их не было никогда!  Я любила всей душой, всем своим существом этого далекого от совершенства и внешне и внутренне человека… Но не нужно мне было скучнейшее совершенство, идеальный робот. Мне нужен был он.
- Вот жена для меня… - прошептал он. Я приподнялась. Он открыл глаза.
- Чего испугалась, глупышка моя? Я женюсь на тебе!
Я зажмурилась, боясь чересчур обнаружить свой восторг, а он поднялся, легко взял меня на руки, отнес в спальню, лег сверху и снова вошел в меня – уверенно, как победитель, хозяин… И я приняла его. Чувствуя себя самой желанной женщиной, какую когда-либо создавала природа. Той, о которой этот мужчина мечтал.
Теперь об отце. Я редко так его называю, потому что по-прежнему никаких чувств к нему не испытываю, воспринимая как кошелек, пропускной билет в новую жизнь, к которой я уже адаптировалась. Он все это время относился ко мне с крайним подозрением. И однажды решил меня озадачить. Позвал в редакцию. И попросил у него на глазах выполнить одно журналистское задание.
- Представь, что ты – киллер. Я имею в виду определенный тип журналистов, которым дают задание уничтожить морально. Политика, например… Своего коллегу. Бизнесмена. Актера. Мало ли кого?
- Но я никогда… - я изобразила крайнюю неуверенность, напряженно думая: что он затеял?
- Я знаю, что прежде ты этим не занималась. Но все когда-то бывает впервые. Ты добросовестно освещаешь детскую тему. Но я хочу, чтобы ты попробовала себя в новом качестве. Мне нужна уничижительная статья об одном человеке.
Он назвал его. Это был журналист Орехов, перешедший работать к конкуренту Уткина. Я знала: когда-то сам папочка мой начинал именно так – писал разоблачительные, уничижительные статьи. Если я пошла в него (а я уже сама поняла, что отчасти – так), у меня это должно получиться. Причем в глубине души я понимала, что от такой работы могла бы испытывать садистское удовольствие. Но я боялась его обнаружить… Мне хотелось, чтобы меня считали ангелом.
Правильно я поступила или нет, но, взяв псевдоним Рената Рамазанова, я написала статью об Орехове.
Тщеславие победило. Мне не хотелось ударить лицом в грязь. Пусть Уткин поймет, что я могу быть ему полезна.
Он понял. Не то слово, как…
- Вот это – да. Майя, скажи-ка мне… Ты когда – настоящая? Сейчас, разорвав Орехова… живого места на нем не оставив? Или когда свои слезные статейки на детскую тему строчишь?
И я поняла, что натворила… Он утратил ко мне всякое доверие. Мое второе дно всплыло наружу.
- Но, с другой стороны… - продолжал он размышлять вслух. – Ты унаследовала мой склад ума. Умеешь выискивать недостатки, слабые места, знаешь, куда прицелиться, метко стреляешь… А это тоже талант! А почему ты не в журналистику подалась, а решила стать детским психологом?
- Но мне это интересно…
Не могла же я признаться, что мечтала о Меркурьеве уже тогда и каждый свой шаг рассматривала как путь к нему.
Уткин скептически улыбнулся. И я решила сказать часть правды.
- Это – другая среда. Там люди щадят друг друга. Меньше жестокости. Мне хотелось отдохнуть душой. Но при этом там…
- Скучно… не правда ли?
- Нет…
- Ну, допустим… Я понимаю, почему после детского дома тебе хотелось щадящей среды обитания. Но талант у тебя именно к журналистике, причем особого рода… мне твои статейки на детскую тему нравятся меньше, уж извини меня за прямоту. Слишком они елейны, хотелось бы больше жизни.
- Учту.
- Псевдоним сохранишь. Будешь выступать в двух лицах – Рената Рамазанова всех «громит», а Майечка… призывает к добру и любви. Кстати сказать, Майя Уткина – не звучит, а вот Майя Меркурьева…
- Что? – растерялась я, приняв это за шутку.
- Тебе удалось его заполучить. Приходил ко мне, сватался. Думал, я твой дядюшка или не знаю, кто…  Пришлось сказать ему правду – я имею в виду только то, что мы папа и дочь. Мне кажется, что он доволен. Но женится не по расчету! Похоже, он, правда, растроган и умилен твоим светлым образом, Майя.
Я чуть со стула не соскочила – все складывалось идеально! Сбывались мечты – одна за другой.
- Только вот что…  О Ренате Рамазановой я ему пока говорить не буду. Может, вообще – не надо ему это знать. В отношении женщин он очень наивен, хотя такой опыт… Бывает! Ну, что ж… поздравляю… со свадьбой!
Он подошел ко мне и приобнял. Ни малейшей теплоты я не ощутила. Он опекал меня даже и не из чувства вины… из страха. И только.

                7 сентября, 2008
Мы подали заявление в ЗАГС. Свадьба через два месяца.
Проблема в том, что я не могу полюбить детей. Хотя честно пыталась. Именно так – «детей» во множественном числе.  Если вижу одного ребенка, он вызывает во мне желание помочь, приободрить. Но стоит появиться толпе, мне становится дурно. Нет ничего хуже стаи. Все это воскрешает мои самые чудовищные воспоминания…  Это нездоровое отношение. Следствие травм. А не того, что я от природы – плохой человек. Но Уткину этого не объяснишь!
Я смотрю на эти наивные глаза и понимаю: через несколько лет любой из них может стать монстром, а, может, и все они. Соберутся толпой – и давай гнобить новенького за то, что он толще или с кривыми ногами… да мало ли что… Когда-то те тоже выглядели ангелочками. Все мы были такими.
Но психология – занятная штука. Усиленные занятия дали плоды. Научили меня способам манипуляции. Умением подлизаться к кому угодно. Убедить в своей искренности. Найти уязвимое место, если нужно попасть точно в цель. Эта область человеческих знаний вооружила меня.
Стас прислал мне письмо.
«Ты выходишь замуж, я тоже женюсь… Таня – москвичка, приехала на каникулы навестить бабушку в Екатеринбурге. У ее отца – адвокатская контора в Москве. Поразительно, но он не против нашего брака, не заподозрил меня в желании обмануть его дочь. Предложил партнерство… Так что я переезжаю в столицу. Может быть, изредка будем видеться. Если, конечно, захочешь.
Я ее не люблю. И не притворяюсь влюбленным. Но она забеременела, а мне одиноко… За пять лет учебы я пережил несколько «серьезных романов» с роскошно выглядящими и отнюдь не безмозглыми девушками, были у меня и мимолетные связи… Думал, забуду тебя. Стряхну как наваждение. Но твое лицо так и стоит у меня перед глазами – и не дает покоя. Оно врезалось в мою память, нутро, вошло в плоть и кровь. Без тебя нет меня.
Может быть, мы в прошлой жизни были как-то связаны… Кто может знать?.. Не думал, что я поверю в такие вещи. Но чем еще можно все это объяснить? Почему я зациклился на тебе?
И до чего странно… мне все равно, кто ты. Была бы ты парнем, я ради тебя сменил бы ориентацию… И ни капельки не жалел бы. Не комплексовал. Просто жил бы тобой. Даже и без взаимности – вот как сейчас. Если б ты мне это разрешила.
Сказала бы просто: иди сюда. И я бы приполз. Как преданный пес. И сидел бы – ждал знака».
Кто мог бы поверить, что гордый и независимый Стас способен писать это? Одному я завидую – только очень свободный внутренне, плюющий на мнение большинства человек может всерьез так думать. Ему ведь и, правда, плевать! И он принял бы во мне все – и желание быть «хорошей» и желание быть «плохой». Никто никогда меня так не полюбит. Мать родная – и та не смогла!
А я…  я думаю только о том, что присутствие Стаса вызовет ревность у Мити, повысит мою значимость в его глазах. Он увидит, что был у меня всегда выбор… и какой выбор!
Митя – из тех мужчин, для которых это имеет значение. Ему нужна возможность доказать свое превосходство. И я ему ее предоставлю.
Стас ни слова не скажет о том, что было в детдоме, в этом смысле на него можно положиться. Он у меня – могила. К тому же надо мне изредка дышать воздухом человека, которого действительно любят. Любым.

                2 октября, 2008
Приехал. Я не удержалась – вывалила ему все про Уткина. Как на духу. Стас задумался.
- Знаешь, этот подонок хочет себе самому доказать, что ты – плохая. Это снимает с него часть вины… Ему надо перед самим собой оправдаться. Ты бы лучше мать навестила.
- Эту пьянчужку?
- И что?
- Может, она реально испытывает угрызения совести?
- Угрызения? Я знаю, что она испытывает! Сожаление, что не удалось увести Уткина из семьи. И рухнула мечта о красивенькой сытенькой жизни.
Он пожал плечами.
- Возможно, Майя. Но это – часть правды.
- Искала-искала замену Уткину, такую же знаменитость – и не нашла. А на меньшее она была не согласна. Вот и начала пить. Есть такой тип баб – им все или ничего. Или царицей стать или в канаве валяться.
- Но мне на твоем месте было бы любопытно…
Насчет папаши моего Стас прав, конечно. С Митей я его познакомила, представив как старого друга. Стас не афиширует, что он детдомовский, не рассказывает о своем детстве. Не потому что стыдится этого, как я, например, просто не хочет привлекать внимание любопытных к этой детали своей биографии.
- Ты уж прости за прямоту, я скажу, что думаю о нем. И поверь, это не ревность.
- Так что же?
Стас отличался природной прозорливостью, ему и занятия психологией были не нужны, чтобы раскусить любого, с кем он имел дело. Его мнение мне действительно было интересно – оно могло помочь в отношениях с Митей, которому до сих пор я успешно подыгрывала, изображая ту женщину, которую он хотел бы видеть рядом с собой.
- Слабак он. Но хочет казаться крутым. Бывают такие «ботаники», которые стыдятся самих себя, может, в детстве дразнили местные хулиганы… И они всю жизнь мечтают производить впечатление грубых развязных мужланов. Пугать. Шокировать. Ты не удивляйся, если когда-нибудь он и с тобой себя так поведет. Ему нравится возмущать окружающих. Кажется, что это круто. А ты не пугайся… сделай вид, что все нормально, и это ему надоест.
Такое мнение о Мите, который и, правда, склонен был вести себя шумно и агрессивно в стенах редакции, меня глубоко задело. Тем более что со Стасом он был спокоен и сдержан. Но в интернете были записи интервью – и можно было наблюдать Митю в разном настроении. В лирическом,  озорном… а то и в фамильярном, и в хамском.
Но не могла я признаться ему, что Митя нравится мне и таким. И, возможно, будь нрав его более ровным, он не зацепил бы меня так глубоко. Потому что во мне тоже жила и развивалась эта двойственность: тихая, книжная Майя, и циничная, беспощадная.
Стас все понял и без моих объяснений.
- Ты в нем видишь себя… и влюбилась в собственное отражение. Только у него все – наружу, а у тебя – внутри. Тебя восхищало то, что ты считала его смелостью и открытостью, а это на самом деле – бравада, скрывающая его тайные страхи. Когда-нибудь ты перестанешь им восхищаться, поймешь: он трусливей тебя.

                10 ноября, 2008
Сегодня мы поженились. Для Мити это – не первый брак. Но он волновался, дергался, как будто боялся, что все сорвется. Я с улыбкой наблюдала за ним.
- Милый, ну что ты?
- Обними меня, Майя, - просил он. И я прижималась к нему, пряча на его широкой груди смущенное лицо. – Скажи еще раз, что любишь…
- Да я дышу тобой.
Как бы дальше все это ни обернулось, впервые в жизни я испытала чувство благодарности некой высшей силе, которая решила дать мне долю счастья. Мне иногда кажется, я бы могла жить и неразделенной любовью к нему. До того, как я осознала чувства к нему, я вообще не жила… Теперь мне кажется, прошлого не было. Есть настоящее. И я буду беречь его как могу. И пусть он так и остался избалованным скверным мальчишкой со своими обидами и желанием расквитаться с врагами детства. Никто другой мне не нужен. Я буду любить его так, что он позабудет все-все.
Свои вещи я уже перевезла в его большую квартиру еще за неделю до свадьбы. Свою теперь буду сдавать. В ресторане мы посидели совсем недолго – часа два-три. Столько, сколько требовали приличия. Никаких эстрадных звезд, никакого фурора. Я этого не хотела сейчас.
Мы вернулись домой к десяти вечера.  Легли в кровать не уставшие. Еще полные сил. И ему пришла в голову странная фантазия.
- Я хочу, чтобы ты была мне послушна во всем. Попробуем?
Я согласна кивнула.
- Представь, что ты мне призналась в любви, а я тебя оттолкнул. И ты валяешься у меня в ногах и умоляешь… не бросать тебя. Всю жизнь мне было любопытно – как это? Ни одна женщина не делала этого ради меня.
- А ты мечтал?
- Да… - признался он, глядя на меня неуверенно, боясь шокировать своей просьбой. Но я почувствовала, что такие игры действуют на меня возбуждающе. Мне хотелось, чтобы он был господином, а я – рабыней. Если это делало его счастливым, поднимало самооценку до небес…
Он встал, почуяв во мне беспредельную податливость, как будто я превратилась в кусок глины в его руках. Взгляд его изменился – стал жестким.
- Я ухожу навсегда.
Я присела на постели. На мне была тоненькая комбинация.
- Любимый… только не это! – воскликнула я, входя в роль.
- Прощай.
Я кинулась на пол, распростерлась у его ног и стала их покрывать поцелуями.
- Только не это, Митенька… не уходи!
Он некоторое время наблюдал за мной с явным удовлетворением, которое позже я прочла на его лице. Потом соизволил нагнуться, поднять меня и поставить на ноги.
- Я лягу с тобой в постель и позволю тебе любить себя… если попросишь как следует…
Я обхватила его талию и стала целовать тело.
- Проси!
- Я хочу быть твоей… умоляю… - зашептала я.
Он схватил меня, бросил на постель, ринулся за мной и буквально ворвался в мое тело – толчки были как никогда мощные, грубые. Я даже слегка испугалась – как будто меня разрывают на части. Но потом… поняла, что еще никогда не испытывала такого возбуждения и удовлетворения… Я не то, что любила… я обожала его! И пусть кто-нибудь назвал бы меня безвольнейшей тряпкой. Но я была счастлива ею быть для него. Он мог ходить по мне, и я терпела бы… все, что угодно!
Если бы кто-то увидел нас со стороны, сказал бы: у Мити потребность унизить любовницу, это его заводит. Но, если бы этот сторонний наблюдатель решил, что я – жертва садиста-мужа и нуждаюсь в жалости, он ничего бы не понял…  Потому что мы с Митей были настроены на одну волну, все, что доставляло ему такое острое удовольствие, физическое и моральное наслаждение, точно так же действовало и на меня. И я не отказалась бы ни от одного мгновения в своей роли, которая была выражением правды о моем чувстве к нему. О силе этой любви даже он не догадывался, считая, что у меня это – актерские способности.
Но одна мысль зашевелилась внутри, когда он уже, довольный донельзя, спал, прижав меня к себе. Я стала воспринимать женственность как безволие, отказ от своего мнения… как будто пыталась этим самой себе доказать: я – нормальная баба.
Успокоило меня воспоминание о фильме «Ночной портье». Два героя, физически полноценных, испытываю тягу к садомазохистским играм и жить не могут без них. Так что, может быть, мои комплексы и ни при чем.

                11 ноября, 2008
Письмо от Стаса.
«Знаешь, я изменил свое мнение. Но не о нем. А о том, благо ли для тебя – эта влюбленность в него? И понял, что, чем бы все ни обернулось, наверное, все-таки благо. Ты стала жалеть его и забыла о собственных горестях. Чувство заслонило все твое личное, оно настолько заполнило тебя, что, возможно, освободило от прежних эмоций. Каким бы он ни был, стоит он или нет… люби. Тебе это нужно! Ради себя самой. Как сказал бы какой-нибудь попик: чтобы очистить душу, чтобы наполниться светом… Дли это состояние сколько сможешь. Оно – как живая вода».
Я упиваюсь своей любовью к Мите, как будто до этого жила в газовой камере и представления не имела, что значит вздохнуть полной грудью. Но я боюсь дать ему это понять. Пусть думает, что я – актриса. И восхищается моей способностью играть нужную ему роль. Мужчина не должен быть слишком уверен в женщине, он теряет к ней интерес.
Днем я буду с ним сдержанна, ну а ночью… Явится мой господин. Повелитель.
Я верю, что он изменится рядом со мной. Перестанет искать новые острые ощущения, потому что никто не сделает для него то, что сделаю я. Он и смотреть на других перестанет. Мужская самооценка его и так взлетит выше некуда. И не будет нужды вообще о ней думать.
Я сделала вид, что половой орган его кажется мне огромным и даже пугает. Нет ничего более лестного для мужчин, которые испытывают сомнения на этот счет.
- Да ты не волнуйся, малышка… я осторожный.
Он просто сиял.
Мое поведение – это смесь продуманной хитрости и проявлений того, что спрятано глубоко-глубоко внутри и находящего выход только на этих страницах.

                2 декабря, 2008
На работе он заставал меня одну в кабинете. Бывало, я разговаривала по телефону. Митя подкрадывался, ловко просовывал руку под верх моего платья, доставал до лифчика, сжимал грудь. Я дрожала от радости и смущения. Мало кто поймет, что для такой, как я, значило – чувствовать себя желанной!  Думать – вот мой хозяин. Мое тело теперь – его. И он делает с ним все, что хочет. Бывало, он садился на стул рядом со мной и начинал громко о чем-то болтать, а пальцы его прокрадывались к моим коленям, поглаживали их, нащупывали тропинку к трусам, оказывались между ног. Он видел мое смятение и наслаждался им. Ему нравилось выбивать меня из колеи. И, конечно же, он не догадывался, до какой степени все это нравилось мне. Ничего более лестного я и вообразить себе не могла. И дело не в том, что я стала красивой… Митя из тех, кто наслаждается ощущением своей власти. Нужно ему именно это. Я понимаю. Но он и не подозревает, до какой степени владеет моей душой, и как давно она – всецело его и только и ждет, когда он придумает, о чем бы еще попросить, что потребовать.
Он отважился мне предложить то, что до этого делали для него лишь проститутки.
- Я понимаю, тебе это непривычно… на первых порах может вызвать и тошноту…
Я сообразила, о чем речь, но решила дождаться прямых слов. Интересно, как он это скажет мне, которую считает наивной донельзя?
- В любой момент, когда я этого захочу… ну, будем считать, что это – каприз… Ты подходишь ко мне, встаешь на колени, снимаешь штаны, достаешь мой член и… - он немного смутился. – Ну… ты поняла? Или мне продолжать?
- Митя… - я вложила в эти слова всю свою нежность. – Как ты мог подумать, что что-то, связанное с тобой, может вызвать во мне тошноту? Я люблю тебя… всего. Как ты не понимаешь…
Я видела – он был тронут. Голос его зазвучал приглушенно.
- Тогда… докажи. Я хочу… сейчас.
- Я не умею. Но я… научусь.
Он понял, что этого я действительно раньше не делала никогда. Но ничего похожего на омерзение сам акт у меня не вызвал. Его поразило, с какой нежностью я дотрагивалась до него. Он даже вздрогнул. Быстро нагнулся и взял меня на руки.
- Малышка моя… а ты действительно любишь… Меня же никто… никогда не любил!  Во всяком случае – так.
Я видела – он уже жалеет о своем признании. Не хотелось ему показывать свою уязвимость. Может, я послана ему для его компенсации? Чтобы дать ему то, чего недополучил он.

                27 декабря, 2008
Удивительно счастливый год. Сегодня врач мне сказал: я беременна. Шесть недель. На всякий случай сделала и УЗИ. Вернулась домой и сказала Мите. Он стиснул меня так, как обычно, когда пребывает в состоянии эйфории.
Это – то, что мне нужно. Нормальный ребенок – это шанс начать жизнь с нуля. Теперь мне кажется, не было этого гадкого прошлого! Никогда не было! Не будет у моего малыша отклонений.

                25 января, 2009
Я не верю, что это случилось. Не может все пойти прахом… Митя вернулся домой злой как черт, пьяный в стельку.
- Твой отец мне все рассказал! – завопил он с порога. – Мы с ним выпили, и он признался!
Меня затрясло.
- Ты… - он смотрел на меня с ненавистью – будто впервые видел. – Родилась с мужским членом. Вот почему все эти годы он тебя прятал, стыдился! Кого мне подсунули в жены?
Он сел на диван, закрыл лицо руками и застонал.
- Я представляю, как все смеются надо мной – околпачили дурака. Женили его на… То-то я удивлялся, почему ты настолько покладиста, делаешь все, даже больше иных проституток… А ты хитра! Изображала тут неземную любовь…
- Ее я не изображала.
Он опустил руки. Глаза его были закрыты – смотреть на меня не хотелось.
- Я не хочу становиться врагом Уткина… ты своего папашу знаешь. Послушай, Майя… уйди сама. Ну, скажи ему, что разлюбила меня… и все такое. С его-то деньгами тебе не проблема найти мне замену. Желающих хватит.
- Ты так ничего и не понял!
- А нас уже называют идеальной семьей! Наши фото печатают во всех этих женских душещипательных журналах, пишут, как ты на меня повлияла, – облагораживающе. И я стал паинькой, потому что женился на ангелочке. Не могу я сказать всю правду… меня засмеют! А Уткин прихлопнет! Для него это тоже – позор!
«Может быть, он протрезвеет, поймет…» - продолжала я мысленно себя уговаривать.
- Митя, у нас с тобой будет ребенок…
- Ребенок… от тебя? Представляю, каким он родится!
- Не смей о нем так говорить! Он может быть совершенно нормальным.
- Я не хочу, чтобы ты рожала.
Я ушла в комнату, закрыв дверь. Легла и застыла на месте.
Неужели все кончилось так? И виной тому – язык без костей этого Уткина! Чтоб ему провалиться!
Я знала, что Митя, несмотря на браваду свою, трусоват. Утром он может даже попытаться извиниться. Ему ни к чему влиятельные враги.
Но уже никогда он не взглянет на меня так, как прежде… с любовью… с доверием… как на драгоценность.
«Не теряй надежду, - пыталась я успокоиться, цепляясь за соломинку, - ребенок исправит все».

                10 февраля, 2009
У меня выкидыш. На нервной почве. Врачи сказали, ребенок был без отклонений. Все могло быть иначе. Но он не хотел, чтобы я родила. И последовательно меня доводил. Боясь до смерти, что родится неведомо кто.
Но он так легко от меня не отделается. От ребенка отделался, от меня – нет… Я его не отпущу.
Все в один миг превратилось в кошмар кошмаров. Он смотрит на меня с брезгливостью, вместе с тем я чувствую, что вопреки словам, его ко мне иной раз по-прежнему тянет. И с этим ему не так просто бороться.
О чем я думаю, Господи? Ведь, возможно, теперь забеременеть мне будет трудно. И ждать надо годы.

                2 марта, 2009
Он хочет избавиться от меня. Приводит в гости то одного своего «лучшего друга», то другого. Они симпатичны, галантны, свободны. Теперь, когда стало известно, что Уткину я не дальняя родственница, а дочь, все стали со мной необыкновенно любезны. Думают, я идиотка, и не понимаю, в чем дело.
- Зачем ты приводишь их, Митя?
- Ты действительно не понимаешь? Хорошие мужики. Взять хотя бы Андрея…
- Он не в моем вкусе.
Митя побагровел. Он заорал так, что соседи могли услышать.
- У гермафродитки нет права на собственный вкус! Ты благодарна должна быть за то, что кто-то вообще обратил внимание на тебя… Впрочем, хочешь одна жить? Живи! У тебя есть квартира. Я даже готов свою разменять. Только свали. Я тебя умоляю. Могу на колени встать.

                20 марта, 2009
Я не переехала, хотя и могла бы. Молчу. Жду. Чего? Я не знаю… Во что превратилась моя любовь к нему? Понятия не имею… Меня просто как будто вынули из собственного тела и унесли далеко-далеко. Осталась одна оболочка, которая топает по квартире, пьет чай или кофе, глотает снотворное, спит. Он дома почти не бывает. Приходит на ночь. И то – не всегда. Считает, что теперь имеет полное право гулять с кем попало.
Стас просто убил бы Митю, наплевав на то, что его за это посадят. Поэтому я молчу. Понять пока не могу, кого мне из них больше жаль.
Нашла в интернете новое интервью Мити. Он сказал, что пересмотрел свои взгляды на «женский вопрос»:
«- Вы феминисток не жаловали? – спросила его журналистка.
- На самом деле феминизм – это просто равенство женщин и мужчин перед законом. Не более того. Люди, которые вкладывают в это понятие что-то другое, юридически безграмотны. Никакого отношения к матриархату это вообще не имеет. Но мужчины и женщины должны быть перед законом равны – так же, как черные и белые… Это то же самое. Антифеминизм – все равно, что расизм. Одна раса – высшая, а другая должна ее обслуживать и не мечтать ни о чем большем. Какая уж тут справедливость?
- Какой тип женщины вам импонирует?
- Знаете, что? Я понял, что женщины, которые открыто отстаивают идею равенства с мужчинами, более искренние. Они – настоящие. Без обмана. А хитренькие лисички, которые строят свои отношения с противоположным полом на лести и изображают неискреннее восхищение, имитируя несуществующую слабость… они бывают как фальшивые монеты. Можно в такую ловушку попасть… они и на деньги вас разведут, и в дураках оставят. Не стоит бояться феминисток, они не стремятся сесть вам на шею, одурачить, они будут вкалывать, не станут требовать больше того, что делают сами… Одним словом, идея равенства перестала казаться мне чем-то неестественным. Я поверил в нее».
Стас позвонил. Я решила ответить.
- Да?
- Майя, я прочитал это его интервью…
- Я тоже.
- Он знает, да? Кто проболтался? Уткин?
Я промолчала.
- Понятно. Послушай. Этот твой Митя… он зациклен на том, что окружающие могут его высмеивать за спиной… Больше всего он боится именно этого! Он не способен жалеть кого-то больше, чем себя любимого. Я верю, что он вполне искренне умилялся на тебя, когда ничего не знал. Теперь в бешенстве. Но ты помни одно… в глубине души что-то от его чувства к тебе могло сохраниться. И если ты хочешь это вернуть… придется набраться терпения. Знаешь… как в романе Цвейга «Нетерпение сердца»? Там о больной девушке, влюбившейся в военного. Он боялся, что скажут его товарищи, и из-за этого шарахался от нее как от прокаженной. Есть люди, для которых нет ничего важнее общественного мнения. Он жертвой сейчас считает не тебя, а себя. И упивается тем, какой он несчастный, как ему не везет…
- Да-да-да… - выдохнула я, наконец, осознав ситуацию.
- И если ты продолжаешь его любить и готова прощать что угодно…
- Не знаю, Стасик… Мне надо подумать.
В дверь позвонили. Я удивилась – кто бы это мог быть? У Мити ключи. Пришлось идти открывать. На пороге стоял мой отец.
- Майя? – у него в руках был букет кремовых роз. – Ну, как ты?
Я молчала. Нет пока слов, чтобы выразить это. И, может, не будет.
- Ты похожа на привидение… Тебе нужна помощь психотерапевта – расскажешь ему только о ребенке… и все. Назначат препараты, выведут из депрессии. Это я виноват… я разрушил твой брак. Проболтался. Но я компенсирую… ты увидишь. Любовь этого шалопая, возможно, уже не вернуть, и с этим я ничего не могу поделать, но… все остальное – карьера, деньги, возможности… ты получишь. И не сомневайся.
Я почувствовала, как мое расчетливое «я» удовлетворенно заурчало: ситуация-то сложилась выгодная донельзя.
А другое «я» было разбито вдребезги… И эти осколки уже не собрать.

                3 июня, 2011
Все возобновилось. Но уже нет никаких разговоров, мыслей о чем-то высоком… Мы теперь с Митей как два наркомана, которые задыхаются друг без друга, потому что не могут найти замену.
- Ни с одной женщиной я не испытывал столько всего… - признался он мне с порога. Стоя в костюме, галстуке, с кейсом в руке. – Ну, что я зациклился тогда на этом твоем… куске кожи? Подумаешь? Меня это буквально с ума свело, я хотел порушить весь мир. А когда остыл, понял: я был идиотом. Нет, не перебивай, подожди, Майя… знаю, твою любовь не воскресить. Может быть, мою – тоже. Но наслаждение… это мы вернуть можем. Ведь мы с тобой упивались друг другом. Это какая-то невероятная… совместимость.
Игры возобновились. После долгих месяцев молчания. Мне все равно, где, с кем он был… Он теперь – мой. Я – не та, что тогда. Теперь мы поменялись ролями. Мне нравится ощущение власти над ним.
Он признался, что все это время боролся с собой. Его на самом деле тянуло ко мне, но он стыдился этого, боялся признаться даже себе самому, чего хочет.
Он связывает меня. Рвет одежду, набрасывается как медведь. И я с трудом подавляю крик – торжество самки, вернувшей того единственного, кто ей подходит.
Это – чистая физиология. Наркотическая эйфория.
Я встречаю его у дверей, встаю на колени, играю с его половым органом, доводя до того, что он умоляет меня не тянуть время, а я тяну и смеюсь над ним… Злым, удовлетворенным смехом. И это его притягивает.
Мы с ним – темные души. Если и была в наших отношениях тоненькая полосочка света… она рассеялась в этом мраке.
Я соглашаюсь на роль подавляемой, потому что мне самой это нравится, и никакого отношения к прежней любви к нему это уже не имеет. Я не хочу его обогреть, дать ему ощущение собственной значимости… Теперь все иначе. Я разрешаю ему опускать себя на колени и даже чуть ли не силой запихивать в рот свой орган, изображая сопротивление, лишь потому, что все это повышает самооценку мне.
Исключительно ради себя я теперь участвую во всем этом. Митя наивен. Он думает, что моя любовь не умерла. И я простила ему свой выкидыш. Как будто можно такое простить!
Нет, я теперь воспринимаю его как дозу взбадривающего препарата или разрешенный законом наркотик. Я ушла в эти игры с ним как уходят в запой. И уже и сама не хочу продолжения рода. Он убил меня. Прошло много времени, и он решил оживить воспоминания о моей плоти…
Капризный нарцисс. Он не наигрался. Не насытился. Думает: а почему бы не наверстать упущенное?
Боже мой… и его я любила!
То, что сейчас, - это фарс. На людях – одна комедия. Идиллическая. Наедине с ним – другая.  Животная.
Навсегда покинувшая мое тело влюбленная трепетная воздушная весенняя Майя, видя все это, молчит. Я ее голос уже никогда не услышу.

                5 августа, 2011
 У него что-то, похожее на искреннее раскаяние. То, что он – беспредельный эгоист и жалеет только себя, понятно. Но именно этого ему стало и не хватать – моего искреннего сочувствия, готовности забыть обо всем, лишь бы поднять настроение ему, драгоценному.
- На самом деле ты создана, чтобы повышать самооценку, - говорит он, глядя на меня со странной робостью. – Я верю, что раньше ты никогда не делала для мужчины того, что делала для меня… ты понимаешь – оральный секс, разные позы, выполнение любого моего каприза и пожелания… Когда твой отец сказал мне правду, я решил, что это – сверххитрость, чтобы любой ценой меня удержать. Но потом понял: может, и так, но это – не все. На самом деле ты понимала, что все эти вещи, чисто физиологические, которые прежде могли быть тебе неприятны, нужны мужчине для самоутверждения, чтобы почувствовать себя гиперсамцом… Ты сердцем это почувствовала. Оно-то у тебя – женское абсолютно. Ты не просто все это выполняла, ты это полюбила.
Я молчала. Есть вещи, которые невозможно вернуть никакими словами. А то, что он красноречив, для меня – не новость. Потому и успехом пользовался при такой-то внешности – мог любую «уболтать».
- Я понял, что лучшей жены мне не найти. Другое дело – чувства… которые освещали все эти игры особым светом. Майя, как ты считаешь… мы можем забыть о моей реакции… обо всем, что я тогда делал и говорил?
Я отрицательно покачала головой. Он совсем сник.
- Я буду погуливать – мне это нужно не ради секса… Скажи, ты раньше меня ревновала?
- И еще как… - прошептала я.
- А теперь?
- Теперь делай что хочешь.
Я отвернулась от него, включила компьютер и начала писать новую статью под псевдонимом Рената Рамазанова. Это теперь – мое единственное удовольствие. Размазывать лиц, неугодных отцу. Никто не знает, что журналистка с железной логикой и умением метко подмечать смешное, нелепое, противоречивое в любом человеке – это я. Ходят слухи, что это – сам Уткин. Он не оспаривает.
Я даже и замечать перестала, когда мой муж выходит из комнаты.

                27 октября, 2012
Митя погуливает, как и сказал. Он решил, что ему выгодно жить так, как сейчас он живет. С иллюзией идеального брака. Другую такую дуру, как я, ему, наверное, не найти… впрочем, кто может знать?..
Я действительно была слишком услужлива, на то, на что я шла ради него, может без малейших колебаний и сомнений пойти только существо с убитой самооценкой. Убежденное, что только так можно кого-нибудь удержать. Но и горячее желание затопить его своей любовью… О, Господи! Почему мне был дан такой недостойный объект? Впрочем, так часто бывает, просто женщины без физических изъянов не считают, что мир на них ополчился, и счастье для них заказано, они понимают, что абсолютное большинство не находит счастья. И дело не в них.
Взять хотя бы Стаса – не сказать, что он невероятный красавец, но привлекателен. Умен – это было и в детстве видно. Он выделялся из всех. И всегда. Жена приятная, сын растет, дела идут в гору. Но счастье…
- Знаешь, мне в жизни очень везет. Все получается – выигрываю одно дело за другим, тесть меня ценит, потому что до этого Таня долго встречалась с каким-то наркоманом и сама чуть не «подсела», поэтому он меня, провинциала без гроша в кармане воспринял как ангела. Я без вредных привычек. С дипломом юриста. Он счел, что по сравнению с предыдущей «великой любовью» Тани это – прогресс. И ведь не прогадал – мы нормально работаем. Даже сдружились. Ни одна девушка, кроме тебя, меня не отвергала, может, поэтому я и без комплексов… Впрочем, я и до того, как вообще начал ими интересоваться, не заморачивался на тему своей привлекательности или крутости в глазах женщин. А почему? Не знаю. Меня не дразнили, не изводили… Я – вроде как в норме. Но у меня ощущение, что я живу не своей жизнью, занимаю не свое место… и все у меня – чужое. Ты – единственное существо, которое я ощущаю как свое собственное, родное. Имеющее ко мне отношение. Часть меня самого. Или мое продолжение. Люблю каждой клеточкой, каждой извилиной… а остальной мир мне чужой. А почему? Не знаю. Но чувствую именно так. И ни с одной из этих красавец и умниц я не был счастлив.
Мне уже двадцать семь. А желания жить, добиваться… Уткин сдержал свое слово. Литературные премии, публикации – все это у меня есть. Я произношу речи на телеэкране – гладенько, убедительно. Готовлюсь заранее. Но так, чтобы казалось: это экспромт.
Теперь сижу в передаче «Очная ставка» как приглашенный эксперт по проблемам детей. Приглашают не каждый раз, но достаточно часто. Мне действительно импонирует эта ведущая,  Алена Витальева.  Не подхалимка, но и не хамка. Смотрю в ее спокойные ясные глаза – и чувствую: ей бы врачом быть… лечащим души. Да, есть в ней что-то такое… Кажется, что ее удивить и шокировать невозможно. Она знает, видела все.
Но так ли это на самом деле? Понятия не имею. Могу сказать только одно: она – первый человек в моей жизни, вызвавший желание исповедаться, стать абсолютно откровенной, вывернуться наизнанку. И если когда-нибудь я почувствую, что в одиночестве задыхаюсь, вспомню о ней… И пусть это очередная моя фантазия или последняя из иллюзий. Она мне необходима.

                3 января, 2013
Митя хочет вернуть наше первоначальное распределение ролей. Но теперь прибегает к угрозам.
- Не согласишься, я о тебе расскажу…
Я смеюсь ему в лицо.
- Да ты первый станешь посмешищем. Если кто кому что и расскажет, то только не ты… Никогда! Может, ты поэтому и решил со мной пока не разводиться, боишься слухов и сплетен.
- Шавка! Я буду тобой командовать, а ты – выполнять каждый мой чих… Все будет, как раньше! Когда ты от меня млела… напомнить? Ни у одной бабы не получается так убедительно, как у тебя… А я без этого теперь просто на стенку лезу…
Ну, надо же  - это приятно меня кольнуло. Значит, я вне конкуренции?
Он сменил тон на игриво-ласковый. У него это получается моментально – за долю секунды. Такой же быстрой «отходчивости» он ждет от меня, не понимая, что я отношусь к совершенно другому типу людей, которые долго и медленно закипают и остывают потом годами.
- Ну же… Майя… я знаю, ты тоже скучаешь.
Я была польщена и решила откликнуться.
- Что тебе нужно?
- Ну… как тогда… умоляй… Представь, что я ухожу, а ты хочешь меня удержать…
Я встала и подошла к нему.
- Я бросаю тебя! – театрально прикрикнул он. Я включилась в игру. Упала, уткнулась лицом в его ноги.
- Нет… нет… умоляю тебя…
Я почувствовала, что снова вхожу во вкус, получаю от этого удовольствие. Вцепилась в его штанины.
- Я тебя никуда не пущу! Ты мой! Только мой!
- Раздевайся, - скомандовал он. Я встала. Послушно сняла с себя всю одежду. – Неси мне обед.
Я голая принесла ему первое и второе.
- Стой на месте, - приказал он. И я покорно смотрела, как он во мгновение ока опустошил две тарелки. Вытер салфеткой лицо. Развалился на диване. – Ну, что ты ждешь?
Я отнесла посуду на кухню. И подошла к дивану. Опустилась на колени, догадываясь, чего он от меня хочет. Но оказалось, ему пришла в голову другая идея. Он приподнял меня, придавил своим весом, повернул на спину и отшлепал как следует. Больно не было, надо сказать, я почувствовала возбуждение – и его и свое собственное.
- Будешь слушаться?
- Да…
- Умоляй меня… проси, чтобы я тебя осчастливил… сейчас… здесь… на этом диване…
- Пожалуйста… - прохрипела я. – Делай со мной все, что хочешь…
- Этого недостаточно!
- Что еще?
- Говори, что это нужно тебе… что ты без меня изнываешь…
- Я хочу быть твоей… я без тебя не могу… - я действительно стала все это ощущать…
Он получил все, что хотел, - доказательства своей неотразимости. Оставалось только одно – завершить начатое. Он не стал раздеваться. Расстегнул штаны и вошел в меня сзади, грубейшим толчком, приговаривая: «На… получи… получи… я тебе покажу…» И мне это понравилось.
Вот почему я с ним все же живу. Но разве такое кому-то расскажешь?
Впрочем, секс – это такая штука… Совместима она с цивилизованным пониманием таких вещей, как «чувство собственного достоинства»? Я не знаю. У каждого – свои способы возбудиться, получить удовлетворение. И здесь не может быть учителей. Секс не бывает правильным или не правильным, порядочным или не порядочным… Главное, чтобы оба были довольны.
У него бабы есть, может, и не одна. Но они не чувствуют его так, как я.
Если бы он меня не растоптал в высшем смысле, я бы теперь воспринимала все это легко – как игру.
А так… говорю себе: с паршивой овечки – хоть шерсти клок. Имея в виду своего супруга.
Впрочем, у меня предчувствие, что это – агония нашего брака. Но, бывает, она долго длится.  Злится-то он подсознательно на себя, что так глупо разрушил то, что могло быть. И это несбывшееся, уничтоженное по-прежнему дорого мне.

                4 ноября, 2013
Нет большего унижения, чем обнаружить свою зависимость от кого-то. Причем подлинную. Не наигранную. Митя понял, что я хочу, чтобы он мной командовал, проявлял грубость и нетерпение, «наказывал»… В моих снах он насилует меня разными способами, а я кричу во весь голос – от наслаждения.
Любви нет. Но физиологическая зависимость не исчезла. А даже усилилась. Я понимаю: мне теперь уже нравится не столько он в роли диктатора, сколько сама ситуация. Он стал открыто смеяться, читая мои мысли, которые перестали быть тайной для него.
- Ну, что… мечтаешь, чтоб я прикоснулся к тебе, сорвал платье… ведь ты так и ерзаешь от нетерпения. Кто кого хочет больше – я тебя или ты меня? Ну, ладно уж… так и быть… ты же просишь… ты умоляешь… безмолвно…
Я встала и попыталась выскочить из квартиры, заткнуть уши – это было полнейшим разоблачением. Он понял – ничего худшего со мной не могло случиться. Он и не подумал меня удержать. Я села на лавку.
Кто говорит, что секс – это счастье? Это перевозбуждение сродни наркотическому, но есть в переизбытке этого что-то темное, разрушительное… Люди в скотов превращаются. «Подсаживаются» на это, как мы с Митей, и соревнуются – чья власть сильнее. Первая жена Мити все время на этом играла – она отказывала ему, закрывала дверь на ключ, и он бесился, чувствуя свое унижение и бессилие. На мне он отыгрывается – воплощает свои фантазии. Делает то, что когда-то мечтал делать с ней. Он хотел, чтобы она умоляла его о близости, а он снисходил до нее… Но все было наоборот.
Что мне теперь делать? Вернуться? Стать тряпкой, о которую он будет вытирать ноги?
 Мне бы хотелось ему отомстить. И я придумала, как. Разнесу книгу, над которой он несколько лет работал. Под псевдонимом Рената Рамазанова я могу это сделать. Я даже уже заголовок придумала: «Болтливый писатель». Так когда-то назвал Жорж Санд друг Шопена – он ее не любил. Митя станет посмешищем. Причем именно в той сфере, в которой считает себя на коне. Я его вышибу из седла. И ни одна из его шуточек мне уже не будет обидна.
Готовься! Размажу по полной программе.

                2 декабря, 2013
Статья вышла в печать. Приведу фрагмент: «Там, где можно сказать пять слов, Дмитрий Меркурьев напишет сто двадцать. Упоенный возможностью поговорить о себе, любимом, он забывает о том, что является предметом исследования, – творчество детских писателей двадцатого века. Из этой книги мы узнаем даже больше того, чем хотели бы знать о самом авторе, но о тех, о ком он пишет, – набор его домыслов. Как всегда, многословный и велеречивый. Книга действительно светлая по энергетике – потому что автор всем демонстрирует: какое же счастье все время болтать! Обо всем подряд. Даже не думая придать своему потоку сознания хоть какую-то литературную форму или найти доказательную базу тогда, когда она необходима. Главная мысль этой книги просто сияет своей очевидностью: какая разница, что там понаписали все эти детские авторы, вы почитайте МЕНЯ! Я куда интересней».
Поразительно… но отец, хотя и счел нужным изобразить недовольство, потому что я с ним это не согласовала, явно был доволен моей выходкой.
- Майя… это значит, что ты прозрела. И перестала им очаровываться. Я понимаю, ты отомстила… и хватит. Поставим точку. Подай на развод.
- Я подумаю.
Мите и в голову не пришло меня заподозрить. Пришел домой, расшвырял свои вещи и разорался.
- Вот сука! Да что я ей сделал?! Да я ее…
Я пожала плечами.
- Твои сказки она не подумала разнести.
- Они – коротенькие.
Я и сама прекрасно понимала, почему этот жанр мне не дается. Дело в том, что я и не помню себя действительно наивной, невинной, восторженной… Не знаю, сохранился ли в моей душе хоть микроскопический уголок, который можно было бы назвать светлым. То, что я делаю на страницах детских книг, - это имитация невинности. Я изображаю восторг перед природой, красотой, волшебством… внутри будучи мертвой, выжженной как пустыня. Понимаю, что критики, отметившие мои работы, хотели выслужиться перед отцом. Мне не обидны были бы нападки на эти книги. Я ими не дорожу. Но моя внешность «вечной детки», специализация, созданный имидж – все это уже стало чем-то вроде «раскрученного брэнда». Майя Меркурьева, друг всех детей на планете.
Мы с отцом несколько потеплели друг к другу, во всяком случае, градус взаимной подозрительности снизился. Произошло это после выкидыша. Он поверил тогда в мою боль.
Может, реальный ребенок меня изменил бы. Не знаю.

                5 января, 2014
У Меркурьева – баба. Простенькая. Перед которой можно играть роль великого, не опасаясь критических замечаний, которых он не переносит. Он сам мне признался.
- У нее все на месте – грудь, бедра, ножищи… выпить не дура… она не москвичка.
Я потихонечку пью. Когда не видит никто. Но боюсь случайно переборщить и в таком состоянии сболтнуть лишнее. О себе. О Мите. О Ренате Рамазановой. Хотя бывают минуты, когда мне уже абсолютно на все наплевать.
Захотелось увидеть родную мать. Узнала адрес, явилась. Дверь открыла шатающаяся бледная шатенка с мутным взглядом.
- Здесь живет Арина Воробьева?
- Это я. А что… надо?
- Да нет… ничего.
Вот так и ушла. Я и не думала ей признаваться, задавать какие-то вопросы… зачем? Просто хотелось взглянуть на нее. От нее тень осталась.
Легла отдохнуть после обеда и задремала. Разбудил меня Митя – он успел перевернуть меня на спину и уже готовился овладеть мной. Я вдруг испугалась, но его это только подзадорило – как обычно. Мое невольное сопротивление он принял за игру. И, не успев в себя прийти, я ощутила его внутри себя.
- Что хочу, то и делаю… - говорил он, не останавливаясь, входя в раж. – А ты – просто дырка, и все. Повторяй! Давай… «Я – твоя дырка».
- Я… твоя дырка… - прохрипела я.
- А ты – мой хозяин.
- А ты… мой хозяин…
- Небось ждала… а попросить стеснялась? – он хохотал, наслаждаясь моим смятением. – Ладно… я сам буду к тебе подходить, когда захочу… Если я захочу.
Я дрожала и не могла успокоиться. Мне действительно все это доставляло физическое наслаждение. Почему секс для нас обоих неотделим от морального унижения? А иначе он – совершенно не в кайф. И становится набором бессмысленных телодвижений – пресным и скучным. А смысл появляется только тогда, когда есть агрессия, ярость. У него – кайф доминирования, у меня – кайф подчинения.
Но он изощренно жесток, у него нет чувства меры. Это – тот человек, который действительно может разрушить, растоптать, сокрушить, сломать, добить… Не то, что любить (любви уже нет), испытывать физическое влечение к такому – опасно. Саморазрушительно.
Чувства, которые испытывала я, можно выразить так: физическое перевозбуждение и душевное опустошение.
- У тебя вроде есть уже дырка? – спросила я, когда он слез с меня.
- Мне одной мало.

                2 февраля, 2015
Мне захотелось настроиться на совершенно другую волну. Я устала от черной энергии. Стала думать о Стасе, пытаться представить себе иную близость между людьми. Назначила ему встречу в парке рядом с нашим домом. Хотелось понять, что он испытывает ко мне. Наша близость меня смущала, потому что я в глубине души думала: его чувства – платонические. Не нужно ему мое тело. Такое бывает.  И спит он со мной, потому что боится, что я иначе обижусь, вроде как делает мне из жалости одолжение. Я ему этого не говорила, но я так думала. И, мне кажется, что отчасти он понимал…
Встреться он мне сейчас, ничего обо мне не зная… как я восприняла бы его? А он – меня? Мне стало вдруг интересно.
Я подошла к воротам парка, увидела Стаса, сидящим на скамейке. У этого сильного привлекательного мужчины такой потерянный вид. А зубы стиснуты – упрямо, я знала, он жалость к себе не терпит. Может стать грубым, отшить, если только попробуешь с этим к нему подступиться. И я почувствовала, что улавливаю его настрой… чувствую его песню без слов, многолетний внутренний монолог, который до сих пор не слышал никто.
Он увидел меня случайно. Поднялся. И что-то прочел в моих глазах – я и вправду по-новому на него посмотрела, поняла, что он мне заменил все на свете – семью, дом… И мне захотелось его отогреть – и самой ощутить способность жалеть не только себя. Она творит чудеса с человеком.
Мы приехали на его дачу. Сняли шубы. Он сел за стол, я подкралась сзади, ладонями закрыла его глаза. Так мы в детстве шутили. Он медленно поднес мою руку к губам. Я села к нему на колени, обняла за шею и стала покрывать это нахмуренное замкнутое лицо поцелуями.
- Майя… не нужно делать мне одолжение, - прошептал он. – Что угодно, но только не жалость.
- А я в детском доме считала, что это ты из жалости целовал, обнимал меня.
- Вот дурочка! У меня сердце сжималось, когда я видел тебя – беззащитную, хрупкую, но с несгибаемым стержнем…
- Все… теперь помолчи. Это ты – дурачок.
В наших отношениях инициатива никогда не исходила от меня. Сегодня все было иначе. Мне так захотелось. Это я любила его, а не он меня… Стас наблюдал за мной озадаченный, изумленный… растроганный. И мне показалось, что этот акт смыл всю грязь, накопленную у меня внутри за эти годы с Меркурьевым. Во мне проснулась чистейшая незамутненная нежность и хлынула из меня как струя летнего дождя.
Вот бы сейчас нам с ним встретиться и влюбиться… Когда мне есть, с кем сравнить, и я понимаю: таких, как Стас, единицы… Да что там!
Таких больше нет.

                5 сентября, 2015
Меркурьев явился домой, сам не свой. Таким я его не видела…
- Мы с тобой влипли, - заявил он с порога.
- Почему «мы с тобой»?
- Я решил бросить Ленку… ну просто… она мне надоела. Так эта дура мне заявила, что знает тебя, вы были с ней в одном детском доме. И рассказала, как они там тебя дразнили и доводили. И представляешь… теперь… она грозится дать интервью и выложить о тебе правду. Пойти в желтую прессу. Там ее откровения с удовольствием напечатают.
Я онемела. Надо было собраться с мыслями…
- Слушай… - я и сама не заметила, как голос мой обрел командную интонацию. Митя совсем струхнул. Влипли-то мы действительно оба… Да еще Уткин! – Это интервью не напечатают. И потом… Кто докажет? Ее слово против моего? Врачи откровенничать права не имеют, они давали клятву Гиппократа.
- Не важно, Майя… - он сел на диван. – Слухи пойдут, понимаешь ты? Слухи…
Да. На это она и рассчитывает.
- Ей что нужно? Деньги?
- Ну… она не отказалась бы. Но оказывается, она со мной сблизилась не случайно, а узнав тебя по телевизору. Хотя была не уверена – говорит, лицо изменилось, и цвет волос тоже.
- Что ей нужно?
- Хочет меня женить на себе.
- Как она попала в Москву?
- Да она проститутка. При этом живет с дальнобойщиком. У него в квартире. Сейчас этот мужик уехал… надолго.
- Адрес знаешь?
- Да. Мы там встречались.
Я могла обратиться к отцу, но одна мысль о том, что он узнает, через что мне пришлось пройти в детском доме, меня убивала. Дура Ленка все это выложила бы ему со смешками и прибаутками. А если узнала она, и другие сообразить могут… Она не преминет «разделить удовольствие», перемывая мне косточки, тем более что, наверняка, завидует мне. Как и все наши бывшие. Отличился из них только Стас, да и то за счет брака с москвичкой – случайно оказался в нужное время на нужном месте.
- Митя… пойди погуляй.
- Что?!
- Не мешай мне сосредоточиться. Я эту проблему решу. Сама.
- Это как?
- Адрес мне напиши на бумажке. И завтра я к ней поеду. Мы договоримся.
- Я не собираюсь жениться на этой…
- Никто тебя не заставит.
Я говорила спокойно, уверенно. Он был удивлен такой реакцией, не понимая, что у меня на уме.
Если судьба мне быть разоблаченной, то я хочу, чтобы историю люди узнали не от кого-то из этих людей. В моем дневнике все разложено по полочкам. Я опишу все, что собираюсь сделать, и завещаю его… кое-кому. Пусть узнают всю правду тогда, когда мне она будет уже безразлична. И не придется выносить пытку сочувствующих или насмешливых взглядов. Не в шкафу же мне прятаться до конца своих дней?..
Как бы ответила я на вопрос: почему, когда умерла моя любовь к Мите? Не физическая тяга (она продолжалась достаточно долго), а именно любовь? Дело даже не в том, что он обидел меня, сказал те или иные слова, которые забыть невозможно – хоть через тысячу лет… Просто я осознала: мужчины, которые любят играть в сверхкрутизну напоказ, в глубине души – жалкие трусы.
Возможно, и не всегда, но в случае моего муженька – все именно так. Я меньше, чем он, трясусь, что кто-то узнает… Тоже мне – командир!
Я не могла бы назвать точный день или час, когда осознала, что место жалости заняло другое чувство. Презрение.
Это я должна была бы его стыдиться, не он – меня. Но он этого никогда не поймет.
Глава семьи! Мужчина! Защитник!

                6 сентября, 2015
Перед уходом к Ленке я решила ему признаться, что это я разгромила его труд. Было интересно посмотреть на его реакцию. Она оказалась неожиданной. Он расхохотался и аж подпрыгнул на месте.
- Я-то думал, у меня есть заклятый враг! Это заговор… А оказалось… месть! И за что? За то, что я мало… ну, ты понимаешь…
Он подошел ко мне, стиснул грудь, расстегнул лифчик. Я отпрянула. Он, смеясь, наступал.
- Теперь у тебя будет секса сколько захочешь… хоть днем и ночью… Буду драть как сидорову козу – до посинения… чтоб сил на треклятую писанину вообще не осталось. Тогда ты будешь довольна?
Самое ужасное, что в этих словах была доля правды – да и какая доля! Мое тело по-прежнему благодарно и радостно отзывалось на его прикосновения. И хотело насилия и унижения. Он всю жизнь мечтал об униженном сексуальном объекте, я – об унижающем сексуальном объекте. Но мы не отдавали себе в этом отчета, я – во всяком случае. У меня и мыслей таких не возникало до того, как он начал меня обучать этим играм. И я оказалась слишком понятливой ученицей. Теперь же он меня видел насквозь.
- Сейчас мне некогда разговаривать… - промямлила я, но он уже щупал другую грудь.
- Ну, признайся, что ты… скучаешь…
Я попыталась его оттолкнуть, потому что такое признание было бы более постыдным, чем мое детдомовское прошлое. Здоровая ясная часть моего сознания подсказывала: рви с ним немедленно. Он – как наркотик, возбуждающий и разрушающий. Постепенно сводящий в могилу.
Он зажал мне рот, положил меня на пол. Опустился и на этот раз решил войти в меня, глядя прямо в глаза. Изучая мое лицо – что на нем отразится? И я не смогла это скрыть – оргазм за оргазмом… я задыхалась от наслаждения. Одновременно испытывая отвращение к нему – человеческое. Это была просто пытка. Похоже на раздвоение личности – без надежды хоть что-то исправить. Мой организм отказывался воспринимать сигналы сознания, он жил своей собственной жизнью.
- Любишь меня? – продолжал он допрос, удовлетворенный ощущением своего превосходства.
- Не люблю.
- Но ведь хочешь?
- Не знаю…
- А это похоже на правду.
Он рассмеялся.
- Я был дурак и не понял… как мне с тобой повезло! Эта месть… мне даже лестно… бьет – значит, любит. Наотмашь ударила-то. Со всей силы.
Я поняла: он слишком мелок, помешан на своем больном самолюбии и все время ищет что-то лестное для себя. Во мне тоже есть эти черты. Во всяком случае – были. Как и у всех искривленных натур – вследствие воспитания или же издевательств, а, может, и от природы. Я слышала высказывание психолога: для женщин важнее не физический оргазм, а психический. До поры до времени мне казалось, что с ним он у меня – исключительно физический. Но это не совсем так. Психический выражался в том, что женщина в роли жертвы насилия себя ощущает более нужной, более желанной.  Это приподнимает ее самооценку до небес. В этом кажущемся унижении есть скрытое самолюбование. И «жертва» агрессивного доминирования вовсе не кажется самой себе жалкой. Она нужна до такой степени, что ее запугивают и «наказывают», потому что не могут без нее обойтись. А уж это – лестнее не бывает.
Меркурьев оказался для меня персонажем из сказки «Королевство Кривых Зеркал». Будто я Оля, а он – Яло. Воплощение моих собственных недостатков, но преувеличенных. Если б я раньше все это осознала…
Но если я, как и Оля, способна себя разглядеть и исправиться, то он – нет. Впрочем, это уже совершенно не важно.
К Лене я приехала после обеда. Она открыла дверь, радостно присвистнув.
- Ух, ты какая стала… Понятно – с такими деньгами…
Выглядела она не плохо. Но было видно, что пьет, и скорее всего – сопьется. Только этот процесс может растянуться на долгие годы. Я вошла в квартиру, закрыв за собой дверь.
- Для начала – возьми, - в конверте была небольшая сумма. – Это не много… я прямо сейчас раскошелиться не могу. Ты работаешь?
Она нагло ухмыльнулась.
- В сфере интимных услуг. Там за день можно тридцатку срубить.
- Но еще надо делиться…
- Это понятно… - Ленка вздохнула. – Ну, ладно… раз больше не можешь…
- Ты собралась замуж? За Митю? - мне хотелось проверить слова Меркурьева, он мог ведь мне и соврать.
- Я ему подхожу. А что? – она подмигнула. – Нормальная баба. И он со мной себя ощущает… как все. Я и родить могу.
«Я тоже… могла», - я вспомнила, как в больнице попросила врача сфотографировать ребенка, которого я потеряла, понимая, что он еще совсем крошечный. Никто не знает, что я храню это фото. Умру – положат со мной в могилу. Но к этому я основательно подготовлюсь.
- А почему ты в этой квартире живешь?
- Это Генка приятель мой, дальнобойщик. Приедет не скоро.
- Ты сразу с двумя – и с Генкой и с Митей?
- Ну… мне надо жить. То один подкинет чего-нибудь… то другой.
Помню, как я не могла ее выносить, избегала. Сейчас она не вызывала у меня никаких чувств – я смотрела на нее равнодушно, как на предмет мебели. Обычная тетка. Каких сотни, тысячи сидят в «Очной ставке» и считают, что мир обошелся с ними несправедливо. В детдоме она кичилась своей «полноценностью», тем, что физически она в норме. Но дуракам обычно кроме этого и кичиться-то нечем. Они самоутверждались за мой счет, внушая самим себе, как это здорово – быть «нормальными». А что им еще оставалось? Наверное, это – великое утешение, если ты во всем остальном – по нулям. И делаешь в одном слове четыре ошибки.
- Ты как-то спокойно все это говоришь… Я думала, взбесишься, будешь орать, права качать… - Ленка смотрела на меня с искренним удивлением.
- У нас с ним – свободный брак. Знаешь, что это такое?
- Ну… типа он может спать и со мной, да?
- Да. Может.
- Так что вы решили?
- Подумаем. Не торопись. Через пару дней я занесу тебе новую сумму.
Я уже все придумала и спланировала. Стаса нельзя было втягивать – его привлекли бы за соучастие… Нет, на его жизнь не должна пасть даже тень подозрения.
В октябре мне должно было бы исполниться тридцать лет… Немного недотянула. И ладно. Мне все-все-все-все надоело.
1). Напоить Ленку. Затолкать в ванную. Подержать ее голову в воде несколько минут, пока не захлебнется.
2). Выпить две пачки снотворного. Лечь на диван.
Дальнобойщик не скоро вернется. Нас с ней обнаружат недели через две. Когда мой адвокат передаст Алене Витальевой этот дневник. С указанием – сначала прочесть содержание, а потом найти два трупа по указанному адресу. И вызвать полицию.
То, что я собиралась проделать с Ленкой, не вызывало у меня ни малейших угрызений совести. То, что со мной сотворили они в детском доме, - это психическое убийство. Говорят, дети не ведают, что творят, когда разрывают на части насекомых, так они познают мир природы. Но эта бабища не изменилась. Не выросла. Не раскаялась. Какой там! Она торжествует. Вот я какая нормальная! Пришла разрушить твой мир. И в нем утвердиться.
Мой собственный уход – это на самом-то деле давнее решение. Я только повод искала. Предлог.
Я со Стасом простилась той ночью. Мне хотелось его напоследок благословить.

                7 сентября, 2015
Мне осталось сделать последнюю запись. Итак, Мите я перед сном сообщила, что с Леной пока не надо связываться – приходить, звонить… Если ей что-нибудь понадобится, она сама даст знать о себе. Он с готовностью согласился. Теперь спит и видит, как бы отделаться от нее. За него я совсем не волнуюсь – найдет себе сотни «нормальных», которым будет нужны его квартира, зарплата, статус… Меркурьев не идиот, понимает все это. Если захочет какой-то искренности, найдет ту, которая «купится» на его умение говорить… будет таять от каждого слова.
Говорят, что любовь иррациональна и необъяснима. А мне теперь кажется, что не любовь, а физическое влечение – оно действительно необъяснимо. Во всяком случае, у женщин. У Жорж Санд было много молодых и красивых любовников, но, если верить ее летописцам, наслаждение она испытывала только с одним – с точки зрения классических пропорций отнюдь не красивым. И не молодым. Она потому и меняла их, что ничего с ними не чувствовала. А перед тем, единственным, даже была готова унизиться, чтобы его не терять.
Митя не раз признавался, что увлекался женщинами, но не находил ту, которая испытывала бы что-либо к нему. Чаще всего его любовницы скорее изображали удовольствие от близости с ним, нежели испытывали его. Я – исключение. Причем в последнее время уже вопреки своей воле. Вопреки желанию уважать себя. Но тело живет своей жизнью, бывает, мы ничего с этим не можем поделать.
И ухожу-то я во многом отчасти по этой причине – боюсь возненавидеть себя настолько, что я сама себя растерзаю. Это уже – не игры. У меня действительно самая неприглядная роль. Когда он разоблачил меня, понял часть самой унизительной правды, я почувствовала, что это – конец. У меня есть возможность его отпустить. Желание мести я уже осуществила.
Хотя… может быть, это тоже – месть. Оставить дневник беспристрастному человеку. Который не испытывает ко мне ни ярко выраженных дружеских чувств, ни антипатии. Рассудит нас всех объективно. Алена, я тебе верю.
Самая страшная месть для Мити – если бы люди узнали всю правду о нашем браке. Так пусть узнают! Но от меня. Конечно, ты мне не обязана верить, но, по крайней мере, о моей версии правды узнают. А он так и будет оправдываться и открещиваться, представляя себя несчастной жертвой обмана.
Если рассуждать отвлеченно, забыв об эмоциональной составляющей… так, как юристы… Виновна ли я в сокрытии правды перед своим женихом? Не обязана ли была я рассказать ему все о состоянии своего здоровья, особенностях организма? Я знаю, есть страны, в которых люди считают это своим долгом. Даже сдают анализы перед свадьбой.
Но у меня нет болезней, которыми  можно было бы заразиться. Так что он – в безопасности. Нет заболеваний, препятствующих деторождению. Так мне сказали врачи. А я прошла обследование. Мне даже делали рентген маточных труб. И сказали: они проходимы. Было это за год до того, как Митя начал ухаживать за мной. Я тогда чувствовала себя уверенно, думала, что все в порядке.
Так обязана ли была я рассказывать об операции, перенесенной в раннем детстве? Человек имеет право на тайны, тем более – интимные тайны. Если они никак не влияют на жизнь.
Думаю, ты бы со мной согласилась. А, может, и нет.
Я вовсе не пытаюсь напоследок переубедить тебя, склонить на свою сторону, выставить окружающих монстрами, а себя – бедной овечкой. Нет, во мне есть злость и мстительность. И какие! Почитай статьи Ренаты Рамазановой – разгром книги Меркурьева это цветочки. Другие ее статьи куда жестче. Ее реально боялись. Считая, что только сам Уткин так может…
В подростковом возрасте я представляла себе, как осуществляю свою месть – по моему приказу наемные люди срывают одежду с одной из изводивших меня девиц и обнаруживают ее физические недостатки. Начинают их громко высмеивать. Доводят ее до истерики. А я потом смотрю запись и наслаждаюсь.
Потом поняла – это слишком примитивный, детский уровень зла. А я осуществлю изощренное желание мстить всему миру. Рената Рамазанова  - это мой «черный канал», возможность выхода разрушительной энергии, желания «раздевать» людей психологически, уничтожать их морально. Но я хитра – всегда оставалась в рамках закона, взвешивала каждое слово. Комар носа не подточит. Не прицепишься. В суд не потащишь. И не могу сказать, что я в этом раскаиваюсь… Все эти люди давали повод. Наших детдомовских девиц и парней в этом смысле и анализировать – нечего, слишком уж были они допотопны.
Я не хочу, чтобы Стас это читал – ему будет слишком больно. Он не заслужил этого: копаться в описаниях всех подробностей наших с Меркурьевым сексуальных игр. Моей, доходящей до откровенной дрожи во всем теле, зависимости от каждого его прикосновения. После всех слов и поступков Меркурьева. После выкидыша на нервной почве, до которого он меня совершенно сознательно доводил. Боясь, что ребенок с возможными отклонениями его «опозорит».
А тело мое продолжало млеть от него!
Как это может подействовать на моего Стаса? Боюсь даже думать. Он – сильный, но в чем-то и хрупкий. Стас может быть груб и несдержан, но он не способен быть жестоким – даже если захочет.
А, может, после первого морального удара, который должен, образно говоря, сбить его с ног, он придет в себя и захочет сохранить этот дневник на память. Как единственное, что от меня осталось. Ему может быть дорога даже ниточка… Алена, если решишь, что все это – так, отдай ему эти записи. Тебя-то они не убьют.
Беда в том, что на чаше весов не перевесила эта грустная светлая мелодия, которая зазвучала внутри меня, когда я решила, что мы должны были дать ту последнюю ночь друг другу…
Ухмыляющаяся физиономия Меркурьева сумела ее заглушить.
Я уже тогда приняла какое-то смутное решение покончить со всем этим… но откладывала и откладывала день за днем. Угрозы Ленки я восприняла с облегчением: ну, наконец-то.
Я так устала трястись, бояться «разоблачения» - по всем статьям. Успехи, похвалы не действовали на меня совершенно – так я была раздавлена внутренне. Мне ничего не хотелось.
Представляю я все это себе так: после моего исчезновения проходит несколько дней, и тебе поручают провести журналистское расследование, но не явно, а тайно. Считая тебя моей подругой. Я уже намекнула людям на это – что якобы была с тобой откровенна, делилась переживаниями. На самом деле – ничего подобного, но они должны так подумать. Ты начинаешь расспрашивать всех из моего окружения, причем ведешь себя вежливо, деликатно. У тебя появляются смутные подозрения, опасения… Знаю, ты человек недоверчивый, хотя и скрывающий это.
Появляется мой адвокат и отдает этот дневник, запечатанный как бандероль. Внутри ты увидишь адрес, по которому надо искать нас с Леной. Но, перед тем как поехать туда, ты должна все прочесть.
Полиции в любом случае понадобится какое-то объяснение случившемуся. Обдумай все, что узнала. Последствия раскрытия этой информации – взвесь «за» и «против».
Распоряжайся этим как хочешь. Пускай последнее слово останется за тобой.


Рецензии