Рёв

     День начался буднично – насколько буднично может начаться день в преддверии апокалипсиса.
     Еще не продрав как следует глаза, Валентина схватилась за дистанционку. Вечером, в хорошем подпитии, она смотрела телевизор очень громко, поэтому теперь он взревел белугой. Голова отозвалась болью, палец сам собой судорожно вдавил кнопку отключения звука. Сразу стало слышно, что за соседскими стенами уже бубнят утренние новости с различных каналов.
     Осторожно повысив звук, она немного посмотрела «Сенсации». Если не считать новой волны преступлений и самоубийств, всё было как всегда. Ни вулкан нигде не проснулся, ни протуберанец не вылетел, ни другое подобное прочее.
     И никаких сенсаций тоже не было. Не то что месяц назад, когда все вдруг начали заходиться кашлем. Страху было! Только взялись разносить аптеки, а кашель возьми да и пройди...
    Или дней десять назад, когда клёны по всей Европе вдруг разом сбросили листву. Тотчас пошли жуткие заголовки, кое-кто купился, начались беспорядки... в общем, неприятно.
    То был последний массовый психоз. С тех пор ничего такого не случалось, и шептались уже о том, что как раз это и есть затишье перед настоящей катастрофой.

    - Жить нервно, но можно... – просипела Валентина, садясь на диване. – Жить нервно, но можно... нервно, но можно...
    Прокашлялась, нащупывая ногами тапки. Это была утренняя мантра, и повторить ее следовало пятьдесят раз. Сбившись на двадцать третьем, она махнула рукой. Все равно мысль была чужая, из передачи «Как пережить ожидание». Своих умных мыслей тоже хватало, только всё больше негативных, а позитив приходилось собирать где придется. С позитивом в последнее время было напряжённо.
    Вода в ванной потекла желтоватая, тонкой струйкой. Ничего такого страшного, обычная авария водопровода, только ремонту не предвиделось конца: зачем надрываться, если все вот-вот полетит в тартарары?
    Зевнув, Валентина сунулась под раковину за канистрой. Там оказалось пусто – кто-то из вчерашних гостей щедро попользовался чужим запасом. Хорошо если для питья, а то, может, бачок был пустой...
    Канистры стояли в кладовке у самого входа, а за ними громоздилось то, что может пригодиться как после катастрофы, так и в процессе оной. Запасы делались еще в начале года, когда с полок вдруг исчезла тушенка. Из головы давно уже вылетело, чем тогда удалось затовариться, а чем нет. Как только тушенка появилась опять, истерия пошла на убыль. По крайней мере Валентина опомнилась довольно быстро, и завязала с оптовыми покупками. Не то что Ева с Томашем. Хапали, хапали. Весь гараж забили, и полквартиры. А в магазинах всё как было, так и есть.
    Эта мысль была в общем позитивной, но Валентина только поморщилась.

    *

    Вначале объявили, что полюса смещаются, страшно так объявили, с убедительными доказательствами. А потом оказалось, что сбойнула аппаратура – ну что такого-то? – да, но по всему миру. Дальше было о том, что ядовитые пояса вдруг стали двигаться к Земле. И опять: извините, сбой! И много всего ещё было, и каждая продвинутая страна всё проверяла сама, дедовскими способами, чуть ли не с помощью счётных машинок.
    Но от правды уйти не удалось, и было объявлено, что грядёт запоздавший Конец Света.

    *

    Умывшись и почистив зубы (со всем дискомфортом, который могла предложить канистра вместо крана), Валентина вышла к лестничному окну выкурить сигарету. Года три она не курила, но нервотрёпка не помогает воздержанию. Кто не закурил, тот запил. Или то и другое сразу. По крайней мере она хоть ограничивала потребление никотина и алкоголя. В отличие, скажем, от Пашки, который на каждой вечеринке напивался в жопито. Вечеринки стали простой повседневностью и, по правде сказать, превратились в обычные попойки с целью забыться.
    Вид из лестничного окна открывался на близкую скалу с плющом, кусточками и цветочками, но если глянуть вниз, он открывался уже на дно, густо забросанное мусором. Кроме всевозможной тары, там валялись сломанные зонтики, каркас детской коляски, трехногий стул и даже разбитая тумбочка. Крупный мусор, скорее всего, выбрасывали прямо из окон, и скорее всего, с большим злорадством, потому что еще год назад на дно нельзя было бросать даже окурков. Поначалу, конечно, мусор убирали, но потом председатель махнул рукой.
    Присоединив свой окурок к мусору на дне, Валентина вернулась домой и первым делом обзвонила всех участников вчерашней попойки. Пашка, как всегда, мучился похмельем, а Ева пригласила вечером на спагетти из своих неиссякаемых запасов. Пашке Валентина посочувствовала, а от спагетти отказалась, так как к Еве была равнодушна, а Томаша недолюбливала. Одно дело вместе пить, и совсем другое – просто ужинать и слушать, как он нудит. Пятая собутыльница, Берта, вчера пришла со случайным мужиком, и с ним же ушла, так что звонить ей не было смысла, пока сама не объявится.

    После завтрака встал вопрос, чем бы заняться. В отпуск выперли в долгий (на весь месяц), оставалась еще неделя, и обычные занятия успели здорово надоесть. Погода стояла ясная, но холодная, непригодная для прогулок по скверам, где и днём можно было нарваться на что угодно. Деревья, кстати, продолжали вырубать, с каким-то лютым рвением (словно мстя миру за то, что он продолжает безмятежно расти и цвести), так что назвать скверы скверами можно было теперь лишь с натяжкой.
    Минут десять Валентина топталась посреди гостиной, прикидывая варианты.
    Прибраться? После вчерашней хмельной пирушки ковёр был весь в рыже-красных пятнах кетчупа, но это, пожалуй, вносило веселенькую ноту. К тому же не хотелось даже думать о возне с Ванишем и о противном запахе, который потом застоится в квартире.
    Может, кофту перешить? Кофта болталась на спинке кресла вот уже полгода, и это салатовое пятно в общем тоже веселило глаз, так что Валентина решила оставить всё как есть.
    Цветы, что ли, привести в порядок? Она была категорически против всякой обрезки, и они безобразно разрослись, заметно сузив проходы и дверные проемы. Нет уж! Да здравствует буйство зелени в отдельно взятой квартире!
    Толком не хотелось ничего.
    Валентина села на диван и глубоко задумалась, хотя обещала себе этого не делать.

    *

    ...Клуб, где она обычно тусовалась, изменился так же, как и весь прочий мир. Раньше казалось, что там слишком много злости, но был и юмор, и простое человеческое общение.
    Настоящая злость пришла вместе с этим годом. Теперь самой горячей темой был вопрос нелепого распада цивилизации еще до какой-либо катастрофы. Поначалу обсуждалось, где прятаться, но когда были перечислены обычные места (метро, монастырские подвалы, ядерные убежища и бункеры в глухих лесах), тема заглохла. Дальше жевалось и пережёвывалось, что всё катится к чертям собачьим без малейшего толчка со стороны Матушки Природы. Слово «пипец» и его варианты употреблялись чаще всех остальных слов. Вообще лексикон сильно сузился и стал жестоко негативным. Было ясно, что за злостью стоит атавистический, неуправляемый и постыдный страх, и что все это уйдет так же, как и пришло – вместе с угрозой. Но не раньше. Как всякий негатив, это было заразительно, и она тоже ввязывалась в перепалки, тоже срывала на ком-то зло, впоследствии об этом жалея...

    *
 
    Тут Валентина окончательно отказалась от мысли о полезной деятельности на своей территории, и напряглась для выхода в магазин. Хлеб вчера съели, молоко кончилось еще два дня назад, руки мыть было нечем, и, хошь-не-хошь, приходилась пополнять запас самого необходимого. Она всегда откладывала насколько возможно эти выходы в гущу озлобленных людей, где скандалы вспыхивали каждую минуту, по поводу и без повода.
    Мрачно усмехнулась, натягивая на майку тонкий свитерок. Всю свою взрослую жизнь она бесилась по поводу того, что человек глуп, ненавидела человечество и готова была искоренить его собственными руками, но всё это в конечном счете означало, что оно ей небезразлично, что она – его неотъемлемая часть. Около года с тем же чувством она следила за его тупыми, бессмысленными корчами, и наконец поняла, что возможность конца никого не сделает человечнее, не возвысит и не преобразит, только в очередной раз сорвёт все маски, обнажив чудовищное мурло неудачной цивилизации. Что, когда паника закончится, все дружно сделают вид, что ничего и не было. И пойдут дальше – непонятно зачем, неизвестно на кой.
    Ненависть ушла. Осталось только безразличие, пополам с неприятным сознанием, что и ей придется жить дальше как ни в чем ни бывало, только уже без всяких шор на глазах.

    Однако надо было двигать, пока не кончилась решимость. В прихожей Валентина пошевелила обе куртки, прикидывая, какую лучше надеть в такую холодрыгу. Вернулась в спальню, открыла единственное окно, в которое можно было выглянуть, встала на скамеечку и высунулась в него.
    Хотя цивилизация порядком загнила, снаружи очень позитивно тянуло свежестью и чем-то цветущим. Этот мощный ток совершенно забивал вонь выхлопных газов, так что Валентина сама не заметила как расслабилась. Хребет старинной стены плавно круглился вверх по зеленому склону, к церкви Девы Марии и Святого Карла Великого с ее неуместно круглым, но привычным куполом и башенками. Правее сердито взрёвывала магистраль Нусельского метромоста, левее виднелся разнобой из старых и современных зданий, но выше была одна только густая синева с чем-то вроде кисейного облачка у сплошь застроенного горизонта.

    Валентина засмотрелась на облачко, невольно приподнимая уголки губ в улыбке... как вдруг ей ужасно поплохело. То была даже не дурнота, а нечто никогда не испытанное – словно мозг внутри черепа резко накренился, и хотя сразу же выровнялся, по всему телу и даже как будто по душе пошли от этого крена резкие, дурнотные круги. Она пошатнулась, хватая ртом воздух, вцепилась в низ рамы и оцепенела в этой позе. Поскольку все это время она не отводила глаз от склона, то не только ощутила мощный толчок, но и увидела, как зеленая поросль расступается, давая место горизонтальной трещине, разделившей стену на три равные части: верх и низ остались на месте, а середина дико и непонятно поехала вправо. Рваные края трещины были разноцветными - от кирпича, дерева и проемов каких-то давних застроек (возможно, тех самых монастырских подвалов или казематов), и деревья валились в нее, вздымая оголенные корни и разбрасывая фонтаны земли. Под дикий вой сирен и гудков переломился Нусельский мост. Потом, заглушая все это, откуда-то возник низкий утробный рёв. Середина подалась назад, на свое место, не рубцуя зияющую брешь, а выпяченной губой наползая на здание церкви, и та сбросила с себя купол, который чуть помедлил, за что-то цепляясь, и ринулся вниз - подминая под себя всё подряд, ломая свою башенку - прямо на жилые дома!..

    Валентина больно зажмурилась, снова открыла глаза, и стояла, глядя на склон. Он был в полном порядке, целый и невредимый, как и метромост, как и церковь, но она знала, что это ненадолго. Просто знала и всё. Умом, душой и даже, кажется, телом. Он вот-вот должна был начаться – Конец Света.
    Валентина слезла со скамейки, и в ожидании, когда ее перестанет бить дрожь, напряженно прислушалась. Но снаружи никто не метался, не кричал, и машины не бились друг о друга.
    Это что же выходит? Что предупредили только её?!
    Она заметалась по квартире, хватая то и это и беспорядочно заталкивая в сумочку.
    Паспорт... деньги... лекарства... косметика... расческа... О Господи, какая косметика?! Какая, к чёрту, расческа?!
    Схватила телефон, чтобы звонить и предупреждать... но кому звонить и куда? Кто у неё есть? Какая-то родня... какие-то друзья... ни единого человека, которого можно выделить из общей массы!
    Опустилась в кресло и тут же сорвалась с него, подброшенная мощной потребностью сейчас же, немедленно, покинуть квартиру. Лифт ушел вниз, чему она только обрадовалась (лифты плохо гармонируют с форс-мажором) и бросилась вниз бегом, то и дело хватаясь за перила, так как кроссовки, этот удобнейший вид обуви, имели привычку оскальзываться на ступеньках.
    На улице, затормозив чтобы перевести дух, Валентина дико огляделась.
    Все было как обычно – в смысле, для последнего времени.

    Вода недавних дождей застоялась над забитым стоком большущей лужей, и так как машины, пролетая мимо, норовили попасть в нее правым колесом, то весь тротуар представлял собой море полузасохшей грязи, а нижний этаж дома был забрызган сплошь, включая окна. Квартира за этой грязевой маской стояла пустой. Года два назад ее отделали для продажи, но так и не продали. На пне прямо через дорогу (всё, что осталось от нестарого еще тополя) ночью опять пировали: вокруг валялись бутылки, смятые банки из-под пива, бумага и прочее. На самом пне какой-то кретин оставил рваный, туго набитый рюкзак, в надежде, что кто-то снова купится и вызовет полицию на предмет возможной взрывчатки. Справа виднелась еще одна часть бывшей монастырской стены, когда-то обновленная, а теперь сплошь исписанная граффити. Из сквера, что начинался сразу за ней, неслось разноголосое ржание – там тоже пировали, не то еще со вчерашнего вечера, не то с утра пораньше.
    С полминуты Валентина стояла на краю давно не мытого плиточного тротуара, вертя головой из стороны в сторону. Налево, довольно близко, находилась трамвайная остановка. Направо, довольно далеко и притом на горе, - станция метро. Она спросила себя сначала «куда?», потом «зачем?» и вообще почти опомнилась, как вдруг ее качнуло от нового приступа той совершенно особенной дурноты, которую она уже успела окрестить «пророческой». Чисто автоматически она зажмурилась, чтобы не видеть, и в самом деле не увидела, но явственно ощутила толчки и вся сжалась от оглушительного, утробного, животного рева, исторгнуть который могла разве что глотка размером с автомобильный туннель. В следующую секунду ее уже несло куда попало, то есть на гору через скверик, в который еще вчера она не сунулась бы ни за какие коврижки. Она двигалась то галопом, то скачками, шумно дыша через рот и с хрустом давя какие-то пакетики. На месте обычной засидки бросились в глаза три физиономии с дебильно разинутыми от удивления ртами. Вслед заулюлюкали, но она не слышала, подстегиваемая адреналином. Наверху ноги вздумали было подкоситься, но воспоминание про рёв придало сил, и вместо того чтобы рухнуть, Валентина только наддала.
    Она вырулила на финишную прямую, почти достигла метро и вдруг увидела мост. Тот самый метромост на голенастых ногах, что переломился перед ее мысленным взором, уткнув часть в жилой квартал, как гигантскую оглоблю. Она села на газон, по-рыбьи разевая рот в попытках набрать в легкие воздуха, не в силах отвести взгляд от моста, как от декорации, которой в ходе спектакля предстояло быть уничтоженной. Мимо в обе стороны спешили люди, дружно шарахаясь от Валентины, а когда какая-то женщина все же сунулась к ней с вопросами, она в свою очередь шарахнулась от нее. Очень хотелось упасть на спину и побыть немного в этой позе, не видя ничего, кроме неба, теперь уже совершенно чистого, без малейшего намека на облачность. Но паника гнала вперед, и Валентина встала, загребая ногами, измученными долгим галопом.
     Только внутри станции она позволила себе задаться вопросом, в какую сторону ехать. Здравый смысл настаивал, что направо, то есть прочь от метромоста, но направо на конечной был путепровод, разные застройки, так что один Бог знал, как долго пришлось бы там выбираться в чисто поле. Она понятия не имела, почему именно в чисто поле, но уж если да, то через ужасный метромост. Поэтому поволокла себя через переход на другую сторону станции и там мешком осела на скамью в ожидании поезда. Она очень оценила бы сейчас спинку, на которую можно откинуться, но спинки к скамье не прилагалось, так что она сгорбилась в позе человека, которого вот-вот стошнит.
    Господи, кто же может так реветь и так трясти землю?! В памяти что-то мелькало: из «Войны миров» и прочего – ужасное и безысходное.
    Теперь в самом деле начало подташнивать, и чтобы отвлечься, она медленно огляделась.

    От противоположной платформы только что отошел поезд, поэтому там было пусто, но на этой стороне народу хватало. Все орали, стараясь перекричать друг друга. У самого края толкались подростки, и окружающие жадно следили за ними в надежде, что кто-нибудь слетит на рельсы. Кряжистая бабка, стриженая под горшок и потому очень похожая на сиволапого мужика, с ненавистью таращилась на трех девчонок в модных вязаных ушанках, из-под которых выбивались малиновая, оранжевая и зеленая челки. Неизбежные бомжи в углу соревновались, кто громче испустит газы, и после каждого залпа разражались хриплым смехом. В-общем все было как обычно (как и снаружи, за стеклом, где склон под отелем был так обильно замусорен, что казался курганом городской свалки).
    Подлетел поезд, изрисованный снизу доверху, включая окна. Валентина втиснулась в вагон, и когда он тронулся, закачалась вместе с остальной человеческой массой, с неприятным чувством, что погружена в котел кипящего негатива. Кругом толкались, наступали друг другу на ноги, незаметно дергали за волосы, требовали уступить место или пытались с этого самого места выпереть. Кому-то сидящему въехали локтем в ухо, скорее всего нарочно, и он матерился по-русски, однообразно, но яростно. В дальнем конце дрались, настолько это было возможно в такой тесноте. А над этим безобразием висел запах людей, махнувших рукой на гигиену.
    Все это отвлекало. Валентина совсем забыла про мост, а когда вспомнила, поезд уже тормозил на следующей станции. Там народу прибыло, дальше тоже, и стало уже казаться, что происходит массовый исход, как вдруг вышла добрая половина, потом другая, и вагон опустел.
    Валентина уселась, и как только в голове прочистилось, поняла, что одета не по погоде и что за городом (на поле, открытом всем ветрам), скоро врежет дуба. Что, в самом деле, на нее нашло?! Она попробовала оживить в памяти рёв, но страх не пришёл. Похоже, наваждение рассеялось.
    Не выйти ли на ближайшей станции и не вернуться ли домой? Но когда двери открылись, Валентина осталась сидеть. Она была очень спокойна, словно организм, истощив силы в приступе истерии, теперь отдыхал. Состояние было непривычное и приятное, его хотелось продлить. Она решила прогуляться пешком до торгового центра на конечной и, раз уж всё так повернулось, насладиться безлюдьем.

    На конечной (среди исцарапанных стеклянных выходов, похожих на мутные волдыри) не было ни ветерка. С разных сторон и в разном отдалении были: город, лесополоса, деревня и здания торгового центра, из-за широты перспективы совсем приплюснутые на вид. На их фоне крутилось мини-колесо обозрения. Если бы не музыка с той стороны (очень громкая в неподвижном воздухе) и не толпы вокруг автобусных остановок, картина была бы совсем идиллической.
    Валентина пошла по тропе, поглядывая направо и налево и радуясь, что никто не идет следом. От лесополосы ее отделяло поле ржи, от деревни – другое, побольше. В этом году его не засевали, и оно заросло травой. Очень хотелось сойти в эту траву и немного побродить по ней без цели. Так Валентина и поступила, с некоторым удивлением отметив, что со стороны деревни и от торгового центра тоже бредут в поле какие-то люди. Бурьян был в цвету, невысокая трава красиво колосилась и выглядела очень мягкой...
    Валентина зябко поежилась.
    Она брела, глядя в сторону деревни, красной от черепичных крыш, и потому не заметила, как померк день. Оказывается, откуда-то успели наползти низкие иссиня-серые тучи. Порывом налетел ледяной ветер.
    Она сделала движение повернуть, но свалилась, прямо в колючий репейник. Толчок был так мягок, что казалось - она сама потеряла равновесие. Однако он тут же повторился, сильнее, словно нарочно для того, чтобы не оставить никаких сомнений. Со стороны метро послышались крики. Забыв про холод и все другие виды дискомфорта, Валентина затаилась в бурьяне.
    Несколько минут (или, скорее, мгновений) ничего не происходило, зато потом начало трясти по-настоящему. Кажется, она взвыла от страха, а может, только хотела взвыть, но так или иначе больно прикусила язык. Ее мотало из стороны в сторону, подбрасывало и било снизу какими-то комлыгами, даже крутило, и не за что было ухватиться, не к чему прильнуть.
    Потом наступило затишье, и почти тут же откуда-то возник тот самый утробный рёв. Он усилился, терзая барабанные перепонки. Валентина, обмирая, поднялась на четвереньки, и хотя земля снова ходила ходуном, ухитрилась удержаться в этой позе. Теперь она была лицом к торговому центру и видела, как здания исчезают из виду. Вместе с центральной частью исчезло мини-колесо. Валентина поняла, что всё это проваливается, а через секунду увидела, куда именно – через поле прямо к ней, словно указующий перст, стремительно тянулась трещина. Пахнуло очень сырой, очень глубинной землей, а она всё таращилась в неописуемом никакими словами ужасе, и как в кино, не могла не только отползти, но даже зажмуриться. Может, и к лучшему, потому что примерно в метре от нее трещина перестала удлиняться и закрылась конвульсивным толчком. На том месте остался вспученный рубец, похожий на едва подживший шов.
    Стало дурно (как тогда дома и возле него), только гораздо сильнее. Валентина опрокинулась на бок, поджимая под себя руки и ноги, нисколько не сомневаясь, что ей конец.
    Но это не был даже обморок. Дурнота прошла почти сразу – ну, или так показалось. Просто исчезла, прихватив в собой страх.
    Валентина перекатилась на спину и лежала, раскинув руки, глядя в мрачное низкое небо, всем телом ощущая судороги и слушая чудовищный рёв земли, потревоженной силами слишком мощными, чтобы им можно было противиться. Она догадывалась, что где-то океаны выходят из берегов, где-то рушатся горы, но главное, что вся поверхность идет провалами, трещинами и трещинками, которые раскрываются и смыкаются снова - везде, где есть человек.
    Что это кончается его долгое владычество.

     *   

    Когда грохот и тряска закончились, Валентина полежала, прислушиваясь. Сперва было очень тихо, потом совсем рядом, в траве, что-то зашуршало. И чуть дальше тоже. Природа уже приходила в себя после катастрофы.
    Как внезапно всё началось и как быстро закончилось! Разве мир может рухнуть за два-три часа? Да и зачем нужна была такая радикальная мера? Если она и хоть кто-то еще достойны лучшего, разве нельзя было просто... ну... забрать их на другую планету, а всем остальным дать ещё один шанс?
    Так ведь давали уже, и не раз! После каждой большой катастрофы человеку разрешалось возрождаться по собственному усмотрению – и, блин, он возрождался, во всем своем идиотизме! Развивался, развивался – и все бестолку! Так и шагнул в третье тысячелетие недоразвитым. Пророс, как чудовищный гнойник, чтобы однажды прорваться во Вселенную, залив гноем иные, лучшие миры. Теперь уже не прорвётся. Вот, значит, каким манером они прижигаются, гнойники Вселенной...

    Валентина улыбнулась сквозь слезы. Откуда ей знать, что и как во Вселенной? Но какая чистая работа! Не будет ни гниющих трупов, ни людоедства, ни вырождения, ни распадающихся печальных руин – всего, что не раз было описано в книгах и показано в фильмах.
    Она встала и огляделась. От торгового центра и «волдырей» не было даже следа, а на месте городской окраины виднелись только груды земли, словно там копали котлован под титаническое сооружение. От деревни осталось лишь несколько домиков. Но люди были. Больше, чем она ожидала. Некоторые еще стояли, тоже оглядываясь, но большинство двигалось, стягиваясь к середине поля.
    Сколько их было всего, по целому миру? Тех, кто получил предупреждение, поверил ему и спасся бегством, дав возможность сохранить себе жизнь? Наверное, немало. И если хорошенько подумать, человечество все-таки получило еще один шанс.
    Что-то коснулось лба. Потом носа.
    Валентина подняла взгляд и увидела, что пошел снег. Он падал крупными снежинами, всё гуще и гуще, и она уже собралась обхватить себя руками для согрева, но поняла, что ей тепло. Не лихорадочно жарко, а просто тепло, как бывает хорошим нежарким летом. Свитерок был не нужен, она сняла его и уронила в траву. Снежины ложились на голые руки, таяли, и хотя ветер дул по-прежнему, это уже не казалось дискомфортом. Вспомнив три часа, проведенные на холодной земле, она подумала: наверное, теперь ее нелегко заморозить или обжечь. И в этом была логика. Раз уж миру предстояло стать совершеннее, то и человеку, конечно, тоже.
    Наконец Валентина направилась к остальным. Она не знала, идут ли часы и есть ли связь, да и не заботилась. Мир по-прежнему был, было кем населить его, а остальное могло подождать.

    Они сошлись не как люди, которым страшно и которые сбиваются в плотную толпу, а чуть врозь, чтобы как следует рассмотреть друг друга. Они сочувствовали человечеству, но не винили себя за то, что живы. Они упрямо верили в иные, лучшие миры, бессознательно готовили себя к ним. А теперь могли такой мир построить.
    Наверное, очень скоро должны были прийти какие-то правильные мысли и включиться какие-то процессы, заложенные в ДНК именно ради такого момента, но пока и в душе, и в сознании было тихо. Спокойно.
    Они стояли и смотрели, а снег падал, и покрывал все вокруг, и таял большими проплешинами, и там, где он таял, прямо посреди еще зеленой травы бывшего мира, пробивались первоцветы нового...


Рецензии
Кассандра, Вы снова порадовали и увлекли своим рассказом. Читая, уж простите, забыл и о Вас и о себе, и думал о том, что вставало перед глазами, и во что был погружён полностью какое - то время. Хорошо пишите! Это уже и не фантазия даже, а какое - то предсказание, что и не удивительно, когда имеешь дело с прорицательницей. Спасибо за надежду, которую Вы подарили в конце своей публикации. Мне тоже кажется, что миры скорее переделывают, чем стирают и так радостно ощущать, что первоцветы уже начинают пробиваться в душе, хотя на улице только начало февраля и ничего ещё не произошло.

Георгий Цвикевич   09.02.2019 18:31     Заявить о нарушении
Очень рада, Георгий, что Вы так точно "поймали волну". Ведь всё это проходило и у меня перед глазами, виделось с конкретной точки на карте Праги.
Это была очень яркая картина во всех деталях. Искренне надеюсь, что она не повторится в реальности)
Спасибо!

Кассандра Пражская   09.02.2019 19:22   Заявить о нарушении
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.