Шлагбаум

1

Человек подошёл к шлагбауму и попросил:
 – Открой мне путь!
Шлагбаум не двигался.
 – Открой, я многое знаю!
 – Что мне твои знания, - едва вздрогнув, проскрипел шлагбаум.
 – Я знаю бином Ньютона, дифференциальное исчисление и умею решать задачи на бассейны.
 – Подумаешь! – проскрипел шлагбаум.
 – Я многое умею, - продолжал настаивать человек. – Могу построить дом, рассчитать фундамент для него, чтобы он выдержал нагрузку. Умею очищать воду от химических примесей…
 – Очень надо… - проворчал шлагбаум.
 – Могу подготовить дискуссию по проблемам идеологических разногласий.
 – Ещё чего? – скрипнул шлагбаум.
 – Смотри, - не успокаивался человек и разворачивал лист ватмана. – Вот здесь величественное здание с тремя башенками. Можно создать центр искусств. Внизу – выставочные залы. Сверху фигура… святого Георгия… или пусть будет – святого Валентина. Видна панорама города…
 – Такие башни известны со времён Средневековья… И вообще я в искусстве не разбираюсь.
 – Но что мне делать, чтобы попасть на свой путь? – устало спросил человек.
 – А ничего. Делай что хочешь, раз у тебя такое вдохновение. Жуй «Стиморол», пей «Фанту». Резвись на травке на здоровье. У нас все пути открыты.
 – Но я могу строить, изобретать, летать…
 – Летать – лети. Хоть к чёрту на кулички.
… И человек взлетел. Разбежался, взмахнул руками и взвился над зелёной поляной. Воспарил над шлагбаумом и опустился по другую его сторону.
 – Ну вот и всё. Теперь я тебя убедил? Я доказал тебе, что многое могу.
Молчание. Потом скрип:
 – Верно. Ты можешь многое. Вполне достаточно, чтобы не пустить тебя обратно.
 – Что же мне теперь делать?
 – Начни сначала.
И человек в изнеможении упал лицом в траву.

2
И когда шлагбаум снова заскрипел, тон его изменился. Он проявил участие.
 – Ты, наверно, обиделся?
 – Обиделся – не то слово, – ответил человек. – Мне очень плохо.
 – Плохо – понятное дело. Но ты мне всё рассказывал, что ты можешь. А надо было сказать, чего ты не можешь.
 – Изволь, скажу. Не могу долго отсиживать часы в конторе после того, как работа уже сделана. Вообще не терплю в работе однообразия. Не могу делать одинаково то, что я уже делал три или четыре раза. Всегда вношу в работу что-нибудь новое. Если делаю всё одинаково – ломает так, как будто таскаю железные шлагбаумы. Вот и тогда…
 – Ладно. Подробности потом добавишь. Еще чего не можешь. Расскажи.
 – Врача просят не думать о больных, преподавателя – о студентах и школьниках, водителя – о пассажирах. Я не могу не думать о них всех  –  о деле и о людях, ради которых выполняется работа. А думать надо о том, что скажет начальство. Начальники считают, что мы существуем для того, чтобы выполнять их волю. А на самом деле мы все – и начальники, и подчинённые – существуем для того, чтобы лучше было этим людям, для которых мы трудимся. Закрыть глаза, считать, что этих людей нет. И люди эти сами привыкли. Не всегда понимают, что для них хорошо. Просят сделать похуже.
 – Сейчас можно думать и о выгоде.
 – Да, и о выгоде. И о выгоде не могу думать, если в результате кому-то вред. Как брать деньги за халтуру, за замазывание глаз. Как заплатить три тысячи, чтобы устроиться на место, где зарплата в год всего тысячи полторы?
 – Видимо, у них есть свои тайны.
 – Чужие тайны разглашать, выведывать не могу. Сплетничать не умею. Особенно тогда, когда чувствуешь, что коллега завтра тебе сделает гадость, пойти и сегодня на него нажаловаться. Даже в целях самосохранения. Ведь он же ничего ещё не сделал. Может, и не сделает. Может, тебе показалось, что он плохой. Ну мало ли, ты ему не приглянулся. А тебе не понравилось его лицо. Но ведь только за это ты не сделаешь гадость. А он назавтра и гадость тебе сделал, и на тебя же ещё и нажаловался.
 – И это не умеешь, а что ещё?
 – Выживать сам – могу, хотя и трудно это. Выживать других – никак не умею. Делить не умею. Могу делиться – добром, энергией, мыслью – всем, что есть. «Радость размножается делением». Это когда ею делятся. А  делить – значит распределять чужое. Я уже не говорю о том, что всегда много недовольных. Всем не угодишь.
 – И угождать не умеешь.
 – Не умею. Это стопроцентно.
 – Давай о другом поговорим. Вот когда ты радостью делишься, –  они довольны?
 – Смотря чему я радуюсь.
 – Это понятно. Ну, например, если хорошо сделал работу.
 – Радуюсь, конечно. А они? Ну, скажем так, не всегда.
 – И как ты думаешь, почему?
 – Завидуют, наверное.
 – А ты завидовал?
 – Может быть, когда был болен. Не знаю, зависть ли это. Или сожаление: я ничего не могу делать, не могу даже пошевелиться. А они ходят, шумят, высиживают длинные банкеты. Ездят далеко и всё без толку. И никак от этого не устают, и ни голова у них не болит, ни позвоночник.
 – Желал ли ты, чтобы им было так же плохо, как и тебе? Или чтобы они убрались, пропали, исчезли куда-нибудь?
 – Нет, я об этом не думал.
 – Тогда это не зависть. А как сделать, чтобы они тебе не завидовали, знаешь?
 – Знаю. Надо хуже работать. Но я не могу.
 – Можешь. Нет, пожалуй, и вправду теперь уже не можешь. Потому что они знают, как ты работал раньше, решат, что ты ослабел, и тебя съедят. В чём ещё ты видишь для себя опасность?
 – Есть такой предикат «быть частью». Маяковский писал: «Я счастлив, что я этой силы частица». Ну и неправда. Он был один, как и Лермонтов, и в этом эго красота и сила поэта. И вдруг он захотел сказать, что ему хорошо быть не целым, а частью чего-то. Мне от этого никогда не было бы хорошо. Либо я цел, либо я превращаюсь в труп. Тело – часть земли. Быть шестерёнкой, винтиком. Или грибница, мицелий, сфагнум, водоросли… Конгломерат живых организмов, где каждый – не вполне организм.
 – И к чему ты всё это говоришь?
 – Так вот они это умеют – быть частью.
 – И в то же время быть начальниками?
 – Да. Не странно ли? Как же индивидуальность?
 – У начальства? Не странно.
Шлагбаум покачался, покачался, поскрипел, несколько раз взлетел и пересёк небо.
 – Ещё тебя интересует истина. Я ведь вижу, интересует. То, что безразлично большинству людей. Вот ты и сам всё поставил на свои места. А обвиняешь старые надёжные механизмы...
 – Так я не обвиняю…
 – Послушай. Заведи себе друга, который всё бы это делал – то, что ты не умеешь: пьянствовал на застольях, менял баб, как туфли, рассказывал бы сальные анекдоты и сплетничал. Угождал и был бы частью…
Плати ему львиную долю своей зарплаты, чтобы он улаживал твои дела. Но как только сделаешь восемьдесят процентов работы, пакуй чемодан и уноси ноги.
Потому что за это время твой друг по пьянке договорится с твоими врагами, как от тебя избавиться.
Раньше они этого не сделают, потому что им всё-таки нужна твоя работа.
Нужно, чтобы хотя бы один из десяти работал. Полное отсутствие дела, как и отсутствие мысли, не замажешь никакими деньгами.
Но когда работа уже почти готова, можно будет ею воспользоваться.
Ты сам будешь уже не нужен. А мысли твои можно записать на чужое имя.
 – Именно так и было. Да Бог с ними, всё пойдёт людям. А ты думаешь, что я делаю? Бегу.
 – Нет, ты не бежишь, ты тут порхаешь, притом что хорошо летать так и не научился.
Человек поднялся с земли, отряхнул травинки.
 – Добро, понял тебя. Силу полёта добавит энергия пинка в зад. Скоро увидимся.
 – Увидимся. Не забудь уложить чемодан.

3
… Картинка на мониторе дёрнулась и рывками начала уменьшаться, удаляясь в глубь окна-рамки, которую суживали, таща двусторонней жёлтой стрелкой за уголок.
Картинка изображала шлагбаум над ярко-зелёной полянкой, замахивающийся на овальные блинчики белых облаков и летящий с ними рядом коричневый самолётик, с крылышками, скошенными вперёд, к носу, похожий на перчаточную куклу Петрушку, растопырившую руки-пальцы.
Потом рисунок был скопирован, а файл решили сохранить. Секунды две хозяин думал над названием, не желая оставлять рисунок «безымянным», а название «Шлагбаум» уже было закреплено за текстом. Потом название родилось – «Шлаг», и окно программы «Пейнт» окончательно убрали. А с правой стороны экрана открылся текст, куда хозяин бросил из буфера рисунок, и он упал на середину страницы, поделив текст на две части. И хозяин его уменьшил, и перетащил в нижнюю часть страницы, почти в самый


конец

Но это был не совсем конец, осталось места до нижних полей строк на пять.
Хозяин оглянулся назад, где на диване лежал раскрытый, почти уложенный чемодан. А из него свешивался наружу змеиным насмешливым язычком новый галстук.
И человек отстучал на клавишах: «Хозяин оглянулся назад, где на диване лежал…» Закрыл файл. Выключил компьютер. Закрыл чемодан.


Рецензии