Презентация варенья

Роман в миниатюре

1

Тете Сима вчера варенье варила. Как и год назад, сладковатый карамельный дымный запах разносился по левому углу двора. Заползал в парадную, поднимался к нам в квартиру, звал проснуться в пасмурное утро.
В прошлом году, когда варенье было готово, Сима устроила его “презентацию” во дворе. Пришли со своими чашками, блюдечками и ложками. Самовар был тети-симин. Она водрузила его на косой столик, установленный прежним поколением доминошников их под шелковицей, и не забыла для надежности подпереть одну ножку самовара широкой щепкой.
Чай она заварила, бухнув в самовар целую пачку “Дилма”. А вода была родниковая, не какой-нибудь водопроводный известково-хлорный концентрат, от которого такой налет внутри чайников и, наверное, в наших сосудах тоже. Вода родниковая, ее родственники Симы привозят из монастыря на 16-й станции. Чай Сима пьет только на родниковой воде. И борщ на ней варит. За какие деньги сейчас в Трускавец поедешь, очищать организм от шлаков?
Варенье вишневое, но, как сейчас модно, в нём есть еще какие-то пищевые добавки: загадочная алыча и, наверное, красная смородина: вот эти малюсенькие с кислинкой –  что бы это еще могло быть такое?
Кому чашек не хватило, Сима пластмассовые одноразовые стаканчики раздала. Дима из шестнадцатой квартиры, поднаторевший на всяких презентациях, уже под действием рефлекса предложил шампанское принести: Белые стаканчики ассоциировались у него с высокой, пахнущей улитками пеной через край. Но Сима жестко попросила не портить стиль вечеринки:
–  Кто будет шампанским угощать, тот пусть выставляет мясные закуски. И пирожные с верхушками из крема. Тогда это будет вечеринка с шампанским. А у нас –  посиделки с вареньем.
Тогда Димочка:
– Тетя Сима, примите мои поздравления. Хозяйка сегодня, конечно, вы. Но я забыл спросить: а что это вы празднуете?
– Как же –  праздник варенья. Новый рецепт. Ассорти.
– Ну а все-таки? По поводу чего варенье?
– Урожай хороший. В санатории на Французском бульваре поспела алыча. А вообще-то позавчера меня окончательно вытурили с работы. После продолжительной затяжной борьбы. Так всё к тому и шло: ведь я уже два года как пенсионерка. Должна же я всю эту ситуацию как-нибудь заесть!
Старик Мартушевский вспыхнул:
– Симочка, только никому не говорите про пенсионный возраст. Кто вам поверит! Вы же совсем девочка. В этом платье! И такая талия!
– Семен Аркадьевич, я для вас и в 80 лет буду девочкой. (Эго она ему, кто умеет считать, желает дожить до 100!)
– Конечно, вы, детки, еще в “мак”-дурак играли, а я в университет уже ходил, когда мы переехали в этот двор. Но я сразу сказал: «Какая красивая девочка! Самая красивая во дворе».
Раиса Марковна, конечно, губы надула, мол, –  «А я?» Мартушевский стал говорить ей комплименты. А заодно и прихватил мое блюдечко с вареньем. Он догадывается, что я еще недостаточно похудела для новой юбки с подсолнухами, и варенья, скорее всего, не доем.
Включили Хулио Иглесиаса: «How fragile we are».
– Да, какие мы хрупкие! –  вдруг разрыдалась Аля из квартиры номер 13-а. –  Меня тоже выпихнули в отпуск за свой счет. А в сентябре, сказали, непременно уволят. Они бы и сейчас уволили, если бы у них были деньги на компенсацию.
– Алечка, значит, вы в сентябре должны получить деньги!
– До сентября еще надо дожить! Курс доллара занизили. Золото вообще ничего не стоит. Бабушкины три цепочки за гроши отдала! А мой Федя любит мясо. И я, между прочим, тоже.
– Алечка, не плачьте, будет еще солнышко в вашей квартире!
– У нас окна на север!
Другие уволенные и вытуренные за свой счет сочувственно притихли. Еще немного –  и над двором, несмотря на Иглесиаса и варенье, готово было повиснуть уныние.
Димочка подобрался к Але и тронул ее за короткий белый рукавчик:
– Алина Сергеевна. Насчет мяса. В воскресенье презентация одного журнала. Так я вас и дядю Федора туда проведу. Шампанское там будет, а значит, и мясо тоже.
Аля не успела сказать: “Спасибо” или” Спасибо, не надо”, как тетя Сима выключила магнитофон и постучала ногтем по корпусу:
– Ша, теперь слушайте меня! Кто хочет плакать, чтоб это было в последний раз. Я завтра иду торговать на углу. Возле булочной. У кого какие вещи есть продать, несите ко мне. Беру комиссионные пятьдесят копеек и рубль, если большая вещь. Дорогие цены не назначайте, а лучше носите предметы хорошие и разные –  и почаще. Что за три дня не продастся –  забирайте обратно, несите другое. Не все то золото, которое золото. А то золото, за что можно что-то выручить. Например, фонари люминесцентные китайские сейчас, пока днем долго светло, считай что не нужны. А к ноябрю купите себе лампу-керосинку.
– Или вдруг свет перестанут отключать! –  прозвучал робкой надеждой голос соседа Паши из второй парадной.
– “Или!” –  передразнили его.
Уныние исчезло.
– Да-а, продавать за гроши, а покупать за гривны! –  кто-то протянул капризно.
– Между прочим, пятьдесят копеек тоже в хозяйстве не помешают, – изрекла тетя Сима. –  Летом днем съел мороженое –  наполовину пообедал. –  Сима посмотрела на меня. Это она рассказывала мой секрет, как похудеть. –  Или, например, идешь с базара, руки-ноги отваливаются. И едут маршрутки. Но жалко последних денег. А тут лишние пятьдесят копеек. И я за дымным стеклом на сиденье микроавтобуса почти как на мерседесе. Со своими сумками у ног. Так что, пятьдесят копеек –  лишние? –  И театральным жестом достала из кармана передника золотистую монету.
– Да-а, –  протянул опять капризный Паша. –  Маршрутка рубль стоит.
– А у тебя пепельница на окне стоит, из синего стекла многогранник, начало 70-х. В ней нитки, скрепки, резинка засохшая, сорт называется “три-три –  дырка будет”, розовая с песчинками. Она тебе, пепельница эта, нужна?
– Нужна, –  упрямо пробормотал Паша.
– Ну и ходи, барахольщик, пешком. Вот чует мое сердце, что ты все равно на кухне пепел в блюдечко стряхиваешь. А ту никогда не мечтал выпить кока-колу за два семьдесят пять?
Впрочем, что про Пашу речь заводить, упрямого холостяка, коллекционера открыток и пыльных журналов. У него на другом окне батарейки стоят «Марс» и «Сатурн». Сколько им лет? Двенадцать, не меньше. А срок годности батарейки –  год. Зачем они стоят, куда их? Что вам пришло в голову?
Правильно, это же самое и мне, и Симе, и Паше самому пришло в голову. Только об этом надо рассказать подробнее, после следующей главы.
Потом уже никто Пашу не называл барахольщиком. А тогда еще съели по блюдечку варенья, потанцевали немножко и разошлись.

2

А теперь у нас вторая глава. То, о чем я писала в первой, было в прошлом году, но и сейчас все очень похоже. Может, кроме цен. Я когда главу начала писать, цены были одни, прошлогодние, а как стала на машинке переписывать –  вот за эту недельку они и изменились. Читаешь –  не веришь себе. Учтите, это я пишу про месяц август. У меня на бумаге еще лето не кончилось. Печальны были люди, но солнцем прогреты, инфляции не ожидали, на везение надеялись.
А я расскажу об Але.
Аля тогда ушла со двора, еще пока не начались танцы, потому что ягода чернильной шелковицы плюхнулась на белое плечико ее блузки.
Дома она открыла шкаф и на верхней полке нашла шуршащий пакет. Новая турецкая блузка, купленная, когда в последний раз зарплату давали, а значит, –  давно. Не разу не надеванная по причине холодного времени года.
Блузку она отдаст тете Симе. Продать.
Потом Аля пошарила под кроватью.
Под кроватью умещались три чемодана. В первые два клали вещи, которые в сезон не будут носить: зимой – летние, летом –  зимние. Итак, в первом –  свитера Федины, во втором –  ее, а вот третий чемодан особенный.
Аля выдвигает его на середину комнаты, обтирает с крышки пыль, распахивает щелкающие язычки застежек.
Еще в студенческие годы Аля с каждой стипендии покупала отрез. Мечтала пошить разные блузки. Обнаружила в процессе эксперимента, что весьма трудно решается задача втачивания рукава. Да и сборки на плечах –  непростое дело. В общем, кое-как слепив две кофточки, отложила шитье до лучших времен.
Это юбку, как она сама выразилась, трудно испортить. А блузку трудно не спартачить.
Мечтала выйти замуж за Вову-художника. Для художников внешность женщины имеет исключительное значение. Но тут появился Федя –  кандидат наук. Как истинный интеллектуал, он признался, что в жизни ценит прежде всего суть, а внешность –  дело десятое.
Утром он предпочитает яйца и кашу, в обед –  мясо, а на ужин –  что-нибудь сладкое. А уж как это приготовлено: яйца всмятку или в виде яичницы, мясо –  отбивные или гуляш, сладкое –  пирог или блинчики с вареньем, –  лишь бы вкусно было. А вкус –  это, в общем-то, суть и есть.
Вот они, отрезы в чемодане!
Сложенные прямоугольниками, как географические карты, расплющенные, на сгибах хрустят. Но краски и прочность не исчезли. Крепдешин, батист, искусственный шелк. Однотонные и цветистые. В этом сезоне у Али таки будет обновка!
Теперь опять на верхней полке шкафа после коротких поисков обнаруживается вьетнамская оранжевая блузка с существенным физическим недостатком. Когда-то в неловкий день толкнула стопку одежды, уже отглаженной, в сторону задранной, как стела, плиты утюга, набирающего жар для постельного белья. Воротник блузки зашипел и оплавился темной коркой.
Аля все прикидывала, как его починить, ведь блузка –  оригинальная, с вышивкой. Думала-думала, а три года прошло. Но теперь она принесет эту калеку в жертву: распорет по всем швам, а лоскутки превратятся в новую выкройку.
…Федя слоново топтался по комнате, зачем-то распахивал и закрывал дверцы шкафов, хлопал на столе папками, уронил пепельницу, едва не опрокинул чашку.
Его, основного кормильца, перевели на четверть ставки. Скажем великое спасибо, что не уволили!
Аля, не поднимая головы от последнего шва жертвенной блузки, посоветовала ему для успокоения заняться ревизией книжного шкафа. Книжки, какие не очень жалко, она завтра отнесет на продажу тете Симе.
И вскоре перед Федей на кровати (так удобнее) выросли три стопки книг. Одна –  которые вообще никто не будет читать. Автор прочел, редактор прочёл и корректора. Зато у автора в результате есть монография. Здесь же, рядом,–  те книги, от которых душа почему-то отворачивается. Заметки критика, видимо, не писавшего своих повестей, зато так жадно выискивающего изъяны у настоящих мастеров. Блок у него –  упадочник-декадент, Маяковский ошибался, Грин ошибался, Есенин –  тот вообще ничего не видел... Заметки дипломата, сотрудника зарубежного посольства, столь же конспиративно-неоткровенного, столь и житейски ненаблюдательного, не интересующегося той страной, куда его забросила жизнь.
Поднабралась таких книг немалая стопка. Как они попали в семейную библиотеку? Осели от родных и знакомых. Уважение к книге, к печатному слову, мешало их выбросить. И сейчас они пойдут не тете Симе, а ее напарнице, которая продает семечки.
И вторая стопка –  звонкие книги девятнадцатого века, любимые в детстве. Они прочитаны, они в памяти, но отдавать их жалко. («Но ты же всё равно их перечитывать не будешь»,–  резюмировала Аля.)
И третья –  книги, которые хотел прочитать, да так и не удосужился. Их оказалось больше всего.
«Я только сейчас понял, как в сущности страшно и тупо мы жили все это время, –  сказал Федя пару месяцев спустя, захлопнув очередной прочитанный роман.–  Даже в годы перестройки душа протестовала, но жизнь не менялась. Вечный страх. Не опоздать. Не уйти раньше времени. А куда ушло само время? Как страницы той книжки, что на семечки...»

3

В позапрошлом году у Али с Федей кладовка появилась.
Зина с первого этажа решила из чёрного хода соорудить себе гараж. Наняла шумных рабочих, и в один прекрасный день с пролётов чёрного хода, срезанная сваркой, исчезла узкая лестница с эмблемой «Общество «Товарищ» на торцах чугунных ступеней. (Этот «Товарищ», судя по дате, ещё до Октябрьской революции был, любопытно, не правда ли?)
Аля в тот день, стоя на пороге дверного проёма, с недоумением глядела вниз, в шахту бывшего чёрного хода. Внизу открылась дверь, и Зина, обратившись к соседке, убеждённо произнесла:
– Алечка, ведь вам не нужен чёрный ход! Теперь у вас будет подсобка. А захотите –  ванную себе нормальную построите. А ящик, он у вас на лестнице стоял, заберите, он у меня в коридоре, внизу.
Ванная у Али, как почти во всех переделанных из «коммуны» квартирах, была расположена ненормально. Она была втиснута в коридоре, за фанерной перегородкой.
Федю особенно возмутило, что лестницу срезали. Не посоветовавшись с ним. Поставили перед фактом. Но возмущался он недолго –  дня три. А потом вошёл в ход переделочных работ.
Соседи со второго этажа, не будь дураками, на месте пустующего пролёта себе ванную соорудили. А у ванной, конечно, должен быть потолок. Сделали и потолочное перекрытие, а Фединой кладовке –  оно послужило полом. Так лестничная шахта превратилась в комнату, правда, напоминающую сарай. Федя следил за тем, как кладут балки пола, оплатил работу штукатуров.
И вот Аля и Федя оказались владельцами дополнительной комнатушки –  метр восемьдесят на три, с крошечным окном, пробитым для вентиляции.
Федя возмечтал сделать библиотеку, доски туда понатаскал.
Но полки так и не сделал. Аля соорудила в кладовке подобие стенного шкафа из старых тумбочек и ящиков. Ещё и на пол складывали вещи, которые в комнате мешали.
Кладовка быстро оказалась забита.
– Сейчас я не только книги, я даже зимние вещи сюда сложить не могу. Пылесос на голову падает, –  вознегодовала в эти грустные дни Аля. –  Может, ты всё-таки здесь уберёшь? Теперь у тебя свободного времени стало больше. Или я выкину твои палки.
Федя задумался. «Или ты выбросишь мои палки и доски, с таким трудом добываемую коллекцию, всё высохшее, выдержанное. Или я их использую в деле».
Федю перевели на четверть ставки, но ему удалось договориться об условиях, выгодных для него. Он приходил на два дня в неделю: в понедельник, когда планёрка, и в среду, когда чаще всего проверяют. За это время он «пахал», выполняя работу всего отдела: писал отчёты и правил методички, которые ему подкидывали его сотрудницы с любезного согласия заведующей отделом Эммы Викторовны. И уже по своей инициативе сослуживицы кормили его домашними обедами –  котлетами, голубцами. Всё это разогревалось в электропечке в кабинете Эммы Викторовны. Там и картошку пекли, разрезая пополам и вкладывая между половинками по ломтику сала с кружочком лука.
Печка примиряла сотрудников с тёмными сараями-комнатушками, со стенами, покрашенными синей масляной краской, где проходила большая часть времени тех, кто на пол- и на четверть ставки ещё не ушёл. Печка особенно утешала зимой, когда от окон и радиаторов веяло холодом. Каждые полтора часа сотрудницам хотелось есть. Появлялся повод включить печурку…
Итак, в понедельник и в среду  Федя шёл на работу, а в остальные дни недели отправлялся на море с книжкой (что поделаешь –  интеллигентность, её сразу не истребить). Читал под Алиным японским зонтиком, красным с зелёным, «Три слона» –  когда-то предметом гордости за умение доставать дефицитные престижные вещи. А теперь зонтик годится только для пляжа. Прочитав книжку, отправлял её на продажу тёте Симе.
Загорал, а голову спасал в тени зонтика. И пришла в его голову непережаренную светлая идея.
Как сейчас помню –  он стоял и глазами мерил кубатуру комнаты. Взгляд его всё чаще упирался в глухую восточную стену, где над кроватью бабушкин ковёр висел…

4

Карамелистый запах вишнёвого варенья ползёт по комнате. Заползает под одеяло, как будто говоря: «Просыпайся, день будет неплохой».
Я вспомнила: я же сама варила варенье вчера. Немного пережарила –  подгорело оно.
Тётя Сима теперь варенье уже не варит, это мне приснилось. Она перетирает ягоды с сахаром в миксере, пастеризует, а потом закручивает. Говорит, так сохраняются витамины.
Я вчера попробовала остальные два килограмма малины приготовить именно так.
Я, наверное, сейчас пойду к Але. Вчера я шкаф перебирала, нашла отрез. Попрошу, может, согласится помочь юбку сострочить. Или хотя бы посоветует, как кроить. Я надеюсь получить сейчас доступ к её швейной машинке. Моя машинка, скажем так –  НУ ОЧЕНЬ ПЛОХАЯ: стежки рвёт, комкает ткань. Чтобы этого хоть немного избежать, её надо отключить от тока и на запасной рукоятке крутить вручную … С ней вместе норовит крутиться и стол. Описывает медленные градусы против часовой стрелки. Я его ногой толкаю обратно. А он опять туда… Мы едем, едем, едем... Потом удивляюсь, почему пошила совсем чуть-чуть, а сил нет.
Правда, я догадываюсь, что Аля скажет.
– Нинчик, ты справишься. Чтобы юбка НЕ получилась, нужно иметь НУ ОЧЕНЬ БОЛЬШУЮ …
– Талию?
– Скупость. Если экономить на ткани. А если не экономить, тогда НУ ОЧЕНЬ ПЛОХУЮ…
– Швейную машинку?
– Талию. А так правило одно: кроить по долевой нити, если только фасон –  не солнце-клёш. Чтобы ткань не косо лежала на бёдрах.

5

…Пол вымыт, но известковую пыль окончательно отмыть нелегко. Она покрывает алую краску пола будто туманом. Несколько прутиков-камышинок с комками штукатурки торчат прямо из стены, между ними тёмная щель величиной с руку, В ней видны неоштукатуренные грязноватые края жёлтых блоков –  плит известняка, из которого выложен наш дом, да и все старые кварталы города.
Комната выросла на величину кладовки. По разломам можно видеть особенности старой архитектуры: из известняка клали стены толщиной сорок сантиметров и шире, а перекрытия делали из двух как бы заборов дощатых. Между «заборами» зазор толщиной в руку. Получалась стенка из двух щитов и пустоты между ними. На доски набивалась дранка –  дощатый «забор» укреплялся камышовым «плетнём». А уже на камыш клалась штукатурка. В такой стенке не держатся гвозди –  картины и фотографии в рамочках падают со стены вместе с гвоздями на второй же день. И правда, что их удержит –  камыш? Надо было методом проб и ошибок попасть длинным гвоздём глубже камыша –  в доску. Но только не в щель между досками, иначе опять всё насмарку.
Сероватый свет в комнате, привычный для тех, у кого окна выходят на северную сторону, сейчас периодически подсвечивался непривычно ярким, горячим летним тоном, и вспышки совпадали с колебаниями сквозняка. Сбившись в смущённую тесную группу, кровать, стол были отодвинуты от восточной стены. Шкаф выдвинулся торцом в середину комнаты. А сама стена была прикрыта вместо ковра тонким одеялом, прибитым вверху двумя гвоздями. Одеяло то припадало к стене, то уходило от неё в ритме сквозняка. Источник света был там, за одеялом. Ниша, оконный проём, который Аля с гордостью рванулась мне показать. Дёрнула за одеяло, один край его оборвался, упал вместе с гвоздём. Другой край обвис косым парусом.
В известняковой стене гвозди держатся ненамного лучше, чем в камышовой перегородке.
– А! –  сказала Аля без досады. –  Всё равно скоро закончим и карниз повесим.
Рядом у стены стояла оконная рама, импортная, металлическая, обклеенная бумагой с синими надписями, с полукруглым верхом. Ниша-амбразура, которую вырубил в стене Федя, была тоже вверху полукруглая.
Меня притягивало это окно, недооформленный проём, трапециевидный вырез подоконника. Федина первая лепка сырой штукатурки на слегка наклоненной кнаружи поверхности, обнажённые стелы известняковых блоков с левой стороны проёма. Их пористая поверхность, пласты спрессованных веерообразных ракушек с доисторических пляжей. Их пыль –  словно пыльца одуванчиков, следы пропилов –  ритмические царапины, как от маленькой пилки узника.
И пейзаж –  почему-то хочется сказать «тосканский», хотя Тосканы я никогда не видала. И дело не в ассоциации с тоской. Всплыл в мыслях Леонардо да Винчи –  то ли из-за того, что арка полукругом, что глубина стены –  семьдесят сантиметров, и ниша –  как бойница в крепости. То ли потому, что вдали между крышами взметнулся тополь. Или напомнило о художнике облачко, величественно проплывшее от левого, неоштукатуренного края окна –  к правому, слегка приглаженному серым раствором.
А железная осветительная вышка –  фермы вроде как из детского конструктора –  чётко ориентировала в сторону моря и стадиона ЧМП.
Её пересекала крыша –  аккуратная и тоже как из конструктора. Таких ровных и красных, ребристых, керамически матово отблёскивающих скатов я в прежней жизни не видела ни разу.




6

Наша жизнь на четвёртом этаже под крышей отягощалось волнениями из-за каждого ливня; написанием заявлений-жалоб в ЖЭК, хождениями халтурщиков-мастеров, которые, заделав на кровле одну большую дыру, оставляли в покое десять, по той причине, что те, мол, «мелкие». Ещё нас не оставляло беспокойство из-за самодеятельных инициатив других жильцов, направлявших на наш чердак «специалистов» по установке антенн. Эти специалисты слоновой походкой дробили хрупкий шифер, и появлялись новые течи. Рождались вопросы, повисающие в воздухе: кому мы десятилетиями платим за квартиру, если нам не могут сделать сносный ремонт?
Наши храбрые мужчины, обвязавшись верёвками, в непогоду лезли на крышу, подсовывали в прорехи куски клеёнки. В сухие дни затыкали дыры, обмакнув кусок старой простыни в банку с краской.
Чердак был заставлен ванночками, мисками, бочонками, по которым археолог мог проследить эволюцию технического прогресса: тазики –  цинковые, миски –  эмалированные, ванночки –  пластмассовые…
И от долгожданного планового ремонта ожидать благ было наивным. Я сама видела, как крышу внутреннего флигеля нашего двора принудительно избавили от старинной черепичной кладки, пошвыряв всю черепицу вниз, на асфальт. Черепица была марсельская, похожая на глазурованный кирпич, фирмы «Мартэн Фрер». Если бы её куда-то увезли, чтобы потом использовать, это поддавалось бы разумному объяснению. Так нет! Разбили вдребезги –  ни себе, ни людям. А на её место уложили крохкий шифер.
Повезло тем, кого в период капремонта не отселили. А вот стоит дом на Кирова угол Свердлова (подставьте нынешние названия улиц, а я веду речь о времени, когда улицы именно так и назывались). Из дома под предлогом капитального ремонта выселили в новые районы всех жильцов. И так простоял дом, дырявый, разграбленный, пятнадцать лет. Всё, что было в нём ценного –  паркет, медные ручки, хорошо закрывающиеся рамы –  раскурочили и вынесли те, кто вел ремонт, и все, кому не лень. И лишь когда улицы переименовали (в самом деле, нет ли здесь связи между политикой и экономикой?) дом стали восстанавливать. Теперь он уже заселён. Но, думаю, не теми, прежними, жильцами. Дом несколько раз продавали. И прежним жильцам не под силу новые цены…
…Одеяло, прикрывающее новый оконный проём в Алиной комнате, держась на одном гвозде, угрожало сорваться до прихода Феди. И Аля прижала его к стене рамой с полукруглым верхом.

7

Вот ещё одна деталь нового мира –  полукруглый верх окна.
Те, кому судьба определила жить в старых домах, где окна полукруглые, должны были беречь свои рамы как зеницу ока. Предыдущая волна моды на полукруглые рамы окончилась в девятнадцатом веке. Стиль модерн десятых годов принёс другие наклонные линии –  подобные лекалам. Советский дизайн стремился выразить суть окна только прямоугольными формами. Никаких изгибов. А наклон? Витрины шестидесятых годов наклонены были на прохожего сверху вниз, подобно висячим зеркалам. Вот и все, пожалуй, отступления от вертикали, от перпендикуляра.
А значит, старым полукруглым форточкам не меньше девяноста лет. Для дерева это солидный срок.
Ещё в семидесятых такие рамы начали заметно стареть. Латали их фанерками. А когда рамы меняли, в полукруглый проём втискивали раму прямоугольную. Полукруглые рамы вымерли, как вымерли в Союзе собаки-левретки. А сейчас эту породу снова привезли из-за границы.
Не знала прежняя система окон-полукружий, не хотела выходить из узкого стандарта. Казалось… А оказалось…
Федя работает планомерно и аккуратно, всё промерил, забил колышки –  границы, где будет раму укреплять…
(У прежнего мастера потребовать сделать ровно, отвесно, перпендикулярно, на равном расстоянии от пола, от потолка –  значило вогнать его в истерику, в шок. Всё равно что потребовать хрустальных дворцов. Раскачивая отвесом, вертя линейкой, мастер орал, что всё правильно, что два сантиметра –  ерунда, что дом косой… И заслонял, заслонял собою дефект.)
Если хозяин был самолюбив, он пытался потом, после ухода мастера, что-то переделать, исправить. А деньги за работу всё равно платил по договорённости.
…Увидев, как осветилась сиянием нового заоконного пространства Алина фарфоровая чашка на краю стола, я вспоминаю, что пришла не с пустыми руками. Достаю из сумки банку варенья.
– Аля, возьми баночку. Малиновое, сама варила. Я его закрутила, чтобы лучше сохранилось. Сейчас стараются меньше проваривать и сразу закручивают. Чтоб витамины уцелели. Положишь в кладовку…
Нет кладовки. Есть новый, ещё не обустроенный простор. Кусок кухни задет –  Федя размахнулся и снял также кухонный простенок. На полу три разных несходящихся покрытия –  алые доски большой комнаты, полихлорвиниловая, квадратами, плитка кладовки, темно-коричневые выщербленные доски пола кухни… Федя кухню хочет перекроить: она будет узкая и длинная. Уже не закуток в коридоре, без окна, а полноценная комната. Сияющее окно на восток возникло из той самой крохотной бойницы, что была вентиляционным окошком в кладовке.
…И я вижу, что напрасно принесла Але закатанную банку. Не я должна распоряжаться, когда Аля будет есть варенье, а она сама. А она хочет есть сейчас. Вкус ягод, вкус сегодняшнего дня. А завтра будут стужи –  успеть бы поставить окно. Нет кладовки –  нечего и некуда складывать.
Аля, конечно, без меня может открыть банку, но зачем же я навязываю ей, как поступить?
В её движениях что-то едва уловимо изменилось: они стали мягче. Всегда присущая ей неуклюжесть тоже стала другой, ритмически-обаятельной. Фигура, словно восковая свечка, подтаяла…
Полукруглое окно, облако, умная женщина с высоким лбом и узкими губами, арки-брови, разрез глаз –  миндаль, нос –  точёный столбик. Чего не хватает, мастер Леонардо?
Полевого цветка между указательным и большим пальцами и…
– Аля, знаешь, я тебе принесу ещё баночку, которую я не запечатывала. Чтобы ты попробовала сейчас…
– Не надо, спасибо. Мне хватит и одной банки.
– Нет, надо. Я ж хочу, чтоб ты оценила, какой у него вкус.
– Тебе нужна похвала?
– Да. Жажду похвалы. Мечтаю о ней.
В нашем дворе за последние десять лет никто не родился. Значит, Аля и Федя решили первыми рискнуть обзавестись потомством.
Да! Хвалить надо Алю, но я не решаюсь говорить простенькие слова. Алина дерзкая отвага. Осмелиться родить ребёнка, оставшись без работы! Или это желание подчиниться зову силы, которая могущественнее нас. Мир разрушается, но наша жизнь должна иметь продолжение. И для этого продолжения надо объединиться, собрать в один круг то ценное, что есть, дать двоим избранным то, чего почти каждому, если он один, не хватает, –  поддержку.

8


– …Короче, дорогие представители массовой информации, или как правильно называют вашего брата-газетчика –  работники СМИ, –  приходите, сфотографируйте нас на фоне прохладного ковра. Саша, бери фотографа и вдвоём приходите к нам во двор. Замечательные ковры там висят сейчас, сохнут. Просто сказочный вид. Кстати, и варенья попробуете. Варенье обещаю восхитительное. Не какая-нибудь там клюква (или её, кажется, нельзя варить?). Ну хорошо, в общем, не вишня. Настоящая малина.
Нет, Саша, ту, которая подгорела, мы съели дома вчера. А сегодня у нас ягода хорошая, прозрачная, цвет малиновый, не кисло-красный.
Короче –  открытие музея. Презентация. Самый настоящий музей. В нашем дворе. Что тут невероятного?
И шампанское с ветчиной будет –  Дима обещал. И его фирменные собственноручно отловленные бычки, Таней пожаренные, будут. Только отрывай жабры и ешь.
Это в одной комнате музея. Там уже кончают накрывать. Вот сейчас вижу, как Таня идёт туда с подносом и с миской бычков.
А во второй комнате –  сладкий стол. И там варенье. Помимо всего прочего, поэтому не ломайся, приходи, а то другие всё съедят.
Мы обалдели? У нас сплошная жрачка? Да, миленький, при советской власти мы так не ели. Да, у нас и не было таких потрясений? Не знаю, но, по-моему, всё и началось с потрясений. А Чернобыль? А гласность? А сахар, колготки, мыло –  по талонам? Да, и водку, и бензин ты правильно вспомнил. А денежные обмены? А квартирные счета, куда вбухали всё, что заработали?
То, что мы сейчас делаем, это синдром? Так ты оцениваешь? Ну если ты такой разумный, ты наверное, уже и придумал название. Синдром чего? Я слушаю, слушаю! Только, хочу добавить, мы ведь не делаем ничего плохого.
А ты знаешь, я с тобой согласна! Синдром гибели цивилизации. В Египте, говоришь, любят пожрать? Там самая лучшая кухня? Мне говорили: китайская… Ну что ж, в Египте, так в Египте. Там больше всего толстых женщин и мужчин? Там всё готовят так вкусно, что не съест только больной? Ну, милый путешественник, ты думаешь, они всё это едят назло великому прошлому? Потому что из каждого окна пирамида жёлтая видна? Интересная мысль, но я сомневаюсь.
Насчёт синдрома гибели согласна. Мы прошлое проедаем. А время –  такой Сатурн, который лопает своих детей. Старо, почти как тот же Египет. Ещё до греков. А греки у кого переняли этот образ?
У нас как раз музей прошлого. Называется «Наша ностальгия». Мы хотели назвать его «Союз –  ностальгия», но передумали. Да, как «Союз –  Аполлон». В первом зале особенно обрати внимание на конфетную коробку с портретом Гагарина. Хотя прежняя культура не признавала кича, он просачивался.
Итак (я уже вроде экскурсовода), вы там увидите то, что вам напомнит о старине: приёмник ВЭФ, радиолу «Латвия». Там же и незабвенный сувенир брежневской эпохи –  чеканка «Пи…ющий мальчик», которую вешали на дверь туалета в малогабаритных квартирах. Такой же мальчик на деревянной досочке в три колера. Ещё такой же малец –  барельеф, выдавленный из пластмассы. И наконец, он же –  в форме мягкой игрушки. Работа неизвестного скульптора, сумевшего обойти рогатки цензуры.
Впрочем, у Али –  своя версия. Она полагает, что нахальный ребёнок скопирован с игрушки на Западе и, поскольку рассмешил кого-то из представителей нашей верховной власти, то был растиражирован в нарушение всех авторских прав. Но Паша утверждает, что дитя это, хотя и отражает в своей идее «тлетворное влияние Запада», является сугубо нашим продуктом. Взгляните на его огромную кепку! За рубежом такие неведомы.
Вот брелок –  олимпийский Мишка, морда кошельком. Их было не меньше, чем пупсиков со спущенными штанами. А вот открывалки –  проще и надёжнее не бывает. Педрини позавидует: его вычурные пробкоизвлекатели быстро ломаются. «Они, на Западе, нам позавидовали,–  развивает свою любимую мысль Паша. –  Разве их «сникерсы» сравнятся с нашими шоколадными батончиками? Их бледненькие шоколадки с добавкой кокосовой стружки –  с нашим чёрным плиточным шоколадом? Их мороженое из крахмала –  с нашим пломбиром из молока? Даже вот этот быстро гнущийся ножичек из сизоватого сплава с надписью «Мэйд ин Джапен», который мне друг подарил, ни в какое сравнение не идёт с моими столовыми ножами из отечественной стали с клеймом «нерж»! А их утюги, которые не гладят хлопок, а наши, –  которые гладят! А польская лампа, которая у меня сгорела через два месяца! А прочие электроприборы!». –  «Ты еще вспомни кипятильники», - подзадорила его я. Да нет за границей аналогов наших кипятильников. Они там не нужны: у них попить горячего –  не проблема.
Напиши об этом в своём репортаже.
Да, проедаем. Я вот книги пока вынуждена продавать, а хотела бы их покупать. Остановилась на среднем: я начинаю их сочинять.
Почему ты так скептически настроен? Тебе по-другому видится? Тогда не обижайся, я напишу сама. Только не говори, что я перехватила у тебя материал.
Откуда в музее три комнаты, когда у Паши была только одна?
Расскажу тебе про Таню –  кошачью маму. Но не сейчас –  потом, потом. Она скоро будет обыкновенной мамой…

9

Вот и скажете: всё кончилось хорошо? Они выжили, мы выживаем, нас выживают. Дальше, вслед за песней: «Как это часто не совпадает».
Они выжили, но как жить дальше? Алины блузки отнимают столько времени и сил, а продавать их приходится дешевле, чем на базаре турецкие.
Зачем тогда она свою физику учила в университете, глаза просаживала над книжками по ночам? Зачем лекции читала студентам? Зачем проводила вечера в лаборатории с экспериментами, с расшифровкой перфокарт?
Мы будем жить, как стрекоза, как белые мотыльки. А знания, а с ними и будущее, достанутся другим. Кому? Хорошо, если не чужим, а таким, как Алин малыш, из-за которого она шьёт себе просторное платье…


Рецензии