Боже, сделай из меня художника...

        Попала Ирина в Больницу. Первый раз, а ей за пятьдесят. Посмотрели, обнадёжили -  ничего особенно страшного, поправимо. Сказали - вылечим. Когда в жизни происходит что-то неожиданное, тем более со здоровьем, к чему не готовы, то сразу  перестраивается сознание. У нас обоих. И тут же неизбежный вопрос - почему так случилось? А за ним тревога. Стоим у окна. Палата двухместная. Кроме нас никого. Осень на исходе, сегодня неожиданно потеплело. Солнце прямо в окно, даже жмуримся. Листьев на деревьях мало, наверное, поэтому особенно бросается в глаза сохранившийся ещё их яркий наряд. Смотрим с грустью. О себе и об осени. Листочки подчиняются тихому ветру, оставляют своё место и медленно, медленно опускаются. Как бы выбирают, где остановиться. Насовсем. На земле уже лежит яркий ковёр, дворники не успели скатать. Ира, не глядя на меня, говорит, что осень ведь уже закончилась, а сегодня вернулась, так быстро. Не ждали. А она к нам.
 
Ты забыла, осень,
И опять пришла,
Листьями завесила
Речки зеркала,
Сбросила с осины
Ярких красок спесь…
Горечью рябины
Я заполнен весь,
Ты забыла, осень,
Что осталась здесь.

         Подлечили. Выписали. Встретили Новый год.
         Всё, вроде бы, ничего, готовимся дома к предстоящей операции. Непредсказуема логика судьбы. Вопреки обещаниям врачей вдруг стало плохо. 19 января. Приезжаем в НИИ им.Петрова на перевозке. Ира лежит. При ходьбе – жуткая боль, сидеть тоже больно, делали дома соответствующие уколы. Что такое перевозка — это машина, где возят лёжа. Попасть в неё можно на носилках: это тележка на колёсах, носилки поднимаются либо высоко, либо у самой земли. Переместить лежачего больного можно только, как мешок с картошкой — закинуть. А как быть с лифтом? Носилки туда не помещаются, а если высоко? Лестница же не рассчитана, как и лифт, на переноску носилок с больным. Поэтому вначале сажают в кресло, для чего нужны два здоровых, в смысле сильных, человека, в кресле — на улицу, там из кресла — на каталку, потому что на кресле в машину не въехать. Не предусмотрено. Уже в машине из каталки мешок нужно перекинуть на лежачее место, так как высота у них разная и на перекатывание не рассчитана. Отдельное спасибо конструкторам, чтобы у них руки отсохли. ХХI век, люди по Луне ходят — правда не наши, другие. Потому наши и не ходят, что такие конструкторы.
         В приёмном покое берут прямо на носилках кровь на анализы. Я бегаю с бумагами, оформляю госпитализацию туда, откуда месяц назад нас выписали. На лифте поднимаемся на второй этаж. Приходит наш профессор и останавливается, похоже у него нет слов, даже запинается:
— Зачем вы в таком виде приехали?
— Как зачем? На операцию, вы же её пренесли на январь. Выполняли все ваши указания Всё делали точно по вашим указаниям, вот итог. Не можем ходить. 
         Помещают в четырёхместную палату. В коридоре, в холле ночевать нельзя. Первые рабочие для клиники дни, народ ещё не поступил. С разрешения профессора и уже знакомой старшей сестры остаюсь ночевать. Нас пока двое. Часто встаю ночью, держу за руку, растираю кремами ноги — меньше болят, теперь нужно обе.
        Перед этим, в другой клинике, куда отсюда и направили, бесполезно пытались установить кавафильтры (не получилось), причём на обе ноги – изуродовали здоровую, и теперь она тоже распухла. Саша рассказал по этому поводу анекдот. Операция, ампутация ноги. На следующий день в палату приходит врач: «Как самочувствие? – Терпимо - У меня для вас две новости, одна хорошая, другая плохая, с какой начать? — С плохой. — Вам ампутировали не ту ногу». А-а-а ... Крики, вопли: «А какая же тогда хорошая? — Больную ногу можно вылечить».      
        Новое МРТ, едем в кресле, и здесь всё рассчитано на здоровых людей. Лифт, прямой дороги через здание нет. На инвалидном кресле везём, точнее я везу, дворами — сугробы, ухабы, иначе никак. Потом лестница, небольшая, но витая, сделана, как раньше в башнях в замке, чтобы было легче отбиваться от нападающих. Хорошо, что невысоко. В данном случае государство отбивается на ранних подступах от больных, может, кто и не доберётся — оно и хорошо.
        На ранее здоровую ногу не наступить, жуткая боль. Гримаса на лице, но молчит. Моя и врача поддержка на чёртовой лестнице, потом обратно. Результат не такой, как обещал профессор. Что делать?
        Ждём решения. Приходится вырваться домой, заскочить на работу, в магазин и обратно, чтобы успеть вовремя к нашим простым бытовым процедурам. На общественном транспорте сюда больше часа, иначе никак. Есть прямая дорога, на такси минут 15, через железнодорожный переезд. Никогда раньше не замечал, что товарный поезд идёт так медленно и так долго. Не дождёшься, когда проедет. Ира просит, чтобы я не мотался с моей гипертонией, а ночевал дома. Даже не обсуждаю. Кто же будет подходить ночью, а ещё растирать ноги? Когда сделаешь такой специальные массаж, намного меньше болит и может быть заснёт на часик. Тогда можно посидеть. Хотел написать спокойно. Какое уж тут спокойствие. Оно исчезло из нашей жизни.
       Ира всё время лежит, ночью спит плохо, очень плохо — под ногами две подушки, иногда три, создают нужный наклон. Днём по-прежнему делаем гимнастику руками, как и раньше, по три раза в день, без пропуска — помогаю. Ира сгибает и разгибает во все стороны, я противодействую, создаю усилие. После операции нужно будет сразу же ходить - готовимся. Ест хорошо, успеваю что-нибудь дополнительное прихватывать в магазине, особенно фрукты (витамины обязательны).
       Ночь, боль усиливается. Иду к сестре — дайте обезболивающее. Читает назначения: а вам не положено. Предлагаю посмотреть самой. Препираемся, упросил, сделали укол. Утром вписали в назначения, делают по расписанию. Вчерашними назначениями сегодняшний день не распишешь.
       Приходит регулярно лечащий врач, он ничего не решает и не делает. Не его компетенция. Утром, до операций перехватываю профессора всё время у его кабинета. Только здоровается. Не говорит ничего. Под вечер жду его у кабинета после операций, ничего не обещает. Бесконечно тянется очередной день. Что же делать?   
       Вспомнил рассказы Гаршина о русско-турецкой войне на Балканах. Там есть эпизод. Колонну наших на марше обстреляла турецкая артиллерия, много потерь. На дороге лежит в сознании молодой солдат с развороченным животом. Вырванные осколками разбросанные кишки лежат рядом в пыли. Болевой шок. Левой, здоровой рукой он засовывает их обратно, на место, по лицу ручьём льются слёзы. Вот и нас вместо помощи обстреляла отечественная медицина из крупного профессионального калибра. Судьба оказалась злой.
       Ночью и так достаточно светло от уличных фонарей, а тут ещё две большущие ели во дворе, напротив окна, в новогодних гирляндах и снизу ярко подсвечены. Их наполовину видно Ирочке с кровати. Сверкают издали. Как отголосок ушедшего праздника. От нас.
       Лежу, стараюсь не ворочаться, кровать поскрипывает. Очень тихим шёпотом спрашиваю, чтобы ненароком не разбудить — вдруг спит:
— Ты спишь?
— Нет, — шёпот ещё тише.
— Сильно болит?
— Да, сильно.
— Что же ты мне не говоришь?
— Я думала, ты спишь.
      Встаю, глажу легонько по щеке. Целую. Иду искать дежурную сестру. Вздыхаю. Неужели никак нельзя переделать Иру, чтобы она подумала немного о себе, хотя бы тут. Ей же невмоготу терпеть ...  А она о таком пустяке, как мой сон, беспокоится в первую очередь. Ругаю себя последними словами — почему не спросил раньше. Возвращаемся с медсестрой, недовольна — не записано, что ночью дополнительно колоть. Сижу долго рядом на стуле, поглаживаю и держу руку. Перестала подрагивать, укол подействовал. Наконец задремала. На цыпочках к своей кровати. Ложиться бесполезно. Не уснуть.
      Рядом с окном большое дерево. По странной случайности на нём сохранилось несколько жёлтых листьев. Утром Ира спрашивает, читал ли я рассказ О’Генри «Последний лист». Не читал. Пересказывает в двух словах.
      Там тоже зима, две девушки живут в мансарде, напротив окна дерево. Одна из них тяжело больна, с каждым днём ей всё хуже. Подруга утешает как может. Больная ни во что уже не верит и говорит: «Видишь листья, я каждый день считаю, их всё меньше и меньше. Как только упадёт последний лист, я умру». Подруга в отчаянии рассказывает всё знакомому художнику, тот ночью залезает на дерево и рисует на окне жёлтый лист.
      Девушка ждёт, лист всё не падает и не падает... И ей становится лучше, она поправляется. Тогда подруга рассказывает про художника. «И где же мой спаситель?» — спрашивает девушка. А его больше нет. Видишь ли, было очень холодно, он долго рисовал, простудился, заболел и умер.
      Смотрю на дерево. Листьев всего пять. Ирочка... Она их всё время считала... И только теперь сказала мне...
      Внутри у меня всё оцепенело. Защемило сердце. Невыносимо. Встаю. Отворачиваюсь, чтобы не бвло видно моих слёз. Боже! Сделай из меня художника...
 


Рецензии