Рехаб

 рехабе отделения для мужчин и женщин разные, но душ почему-то один. По часам. Утром — мужчины. Днём — женщины. Иногда можно нарушать, если не боишься наткнуться на голого мордоворота с волосатой спиной.

В жару вода — штука критичная.

Как Хелен ни старалась, не смогла заставить себя пойти принять препараты, одна мысль о том, чтобы проглотить таблетку вызывала глухой приступ тошноты. Никак не получалось избавиться от навязчивой картинки из своего будущего: седая и немощная, она смотрит невидящим взглядом в окно, без единой мысли в голове, без надежды на будущее. Алкоголики хотя бы умирают рано, в помойке, в луже собственной блевотины, а колёса все эти…

Всё, что им давали, всё, что нужно было пить строго при врачах, вызывало такую дикую сонливость, что можно было спать стоя. Некоторые и спали целыми днями — валялись в овощном состоянии на койке.

Хелен бы тоже валялась, если бы не её любовь к чистоте.

Душ в их отделении никак не контролировался и никак не закрывался, что с одной стороны было хорошо, так как за пациентами никто не следил, но и зайти, когда моешься, мог любой, совсем как с туалетом. Хелен на всю жизнь насмотрелась на непривлекательные женские тела, они были столь разных форм и размеров, что пришлось иначе взглянуть на мир. Мир женских тел был широк, объёмен и складчат.

Сегодня, к счастью, душ был пуст, и Хелен наслаждалась уединением под прохладными освежающими струями, так отчаянно необходимыми в жару. Она почти расслабилась, отпустила все проблемы, забыла о своих тяжёлых мыслях, как почувствовала, что на неё смотрят. Она ничего не услышала, да и не смогла бы — слишком шумела вода. Это ощущение было ни с чем не перепутать — первобытный страх, когда за тобой наблюдают там, где никого не должно быть. Хелен резко обернулась, вслепую нащупывая рукой рычаг смесителя и отирая воду с лица.

Почти как в начале фильма ужасов, только вот она не грудастая блондинка, ну совсем не грудастая блондинка, а тощая брюнетка с плоским задом и короткой стрижкой, зато Марк, а это, естественно, был именно он, на роль маньяка подошёл бы бесподобно. О, девочки-фанатки сходили бы с ума от этих золотых локонов, жалели бы его, несчастного, потерянного, непонятого, так нуждающегося в любви. В самом деле, отличный бы вышел фильм, реальность перед ним слегка меркла. Сейчас Хелен немного покричит, а потом ей перережут горло, и она сдохнет голой и в рехабе. Не то чтобы она действительно боялась Марка (она всё же ходила на карате, а он сидел на героине несколько лет), но не исключала возможности, что тот окончательно слетит с катушек и начнёт убивать.

Реакция оказалась какой-то заторможенной, и Хелен не закричала, хотя собиралась. Спасибо успокоительным, они помогли ей сохранить остатки мужественности.

Марк, к слову, был полностью одет. Лицо его было жутким, но тут ничего нового.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, понимая, что говорить первым Марк не собирается.

— Я не хотел тебя видеть, — сказал Марк так, как будто это самый нормальный ответ в данной ситуации. Его одежда начала намокать, волосы облепили лицо, глаза щурились от летящих брызг.

Да, у них зарождалось что-то от скуки и безнадежности, да, они целовались пару раз за зданием, но всё это было несерьезно, чтобы убить время, которого в рехабе было слишком много. Они говорили об отцах, которых ненавидели, о дебилах-начальниках, о выпивке и дури, обо всём. Марк мотался по психушкам и рехабам почти всю свою сознательную жизнь, а в свободное от этих мест время мечтал стать великим музыкантом. У Хелен была обычная работа и обычная жизнь, а потом в ней стало слишком много обычных спиртосодержащих напитков. Всё просто. Они общались от скуки, у них не было ничего общего.

«Боже, помоги мне, хоть я в тебя и никогда не верила», подумала Хелен, призывая на помощь всё своё внутреннее спокойствие.

— Ладно. Я поняла. — Она взмахнула рукой, показывая, что Марк может идти, и отвернулась к стене. — Хотелось бы услышать эту новость, будучи одетой, но ничего.

— Мой отец умер.

И Хелен понимала, по своему опыту и благодаря интуиции, что это происшествие — нечто столь огромное, что-либо обрушит весь окружающий мир и погребёт их под собой, либо воссоздаст из обломков что-то новое и прекрасное.

— Мм, это хорошо? Плохо? Что ты вообще тут делаешь? Плачешь? Дрочишь?

Зная Марка, возможно, что и то, и другое сразу.

Хелен обернулась.

Марк смотрел расфокусированным, совершенно неадекватным взглядом с огромными расширенными зрачками, после толкнул её к стене и вцепился зубами в ключицу, как голодающий в кусок мяса. Его губы, горячие и дрожащие, нашли раскрытый от удивления рот Хелен, прося, требуя поцелуй, который получился неловким, отчаянным, как будто было очень больно, и они пытались таким образом избавиться от этой боли. Удар лопатками о кафель вышиб из Хелен дух, и она так и не могла прийти в себя, отдышаться. Душ поливал их обоих струями, которые вдруг почему-то стали холодными. Одежда Марка быстро стала мокрой, Хелен хотела скорее её снять. Бедром она почувствовал, что Марк уже сильно возбуждён, и от этого у неё подкосились ноги, под коленки ударила тягучая слабость. И вдруг ей стало очень смешно, просто до колик. Они что, будут трахаться из-за того, что умер отец Марка? Это конец, совсем край. Если бы Хелен сказали, что её папаша склеил ласты, она бы обрадовалась, но чтобы в трусах мокрело… это вряд ли.

Расправляясь с завязками штанов, Марк развернул её лицом к стене. Сначала Хелен почувствовала холодный лоб у себя на плече, тяжёлое дыхание на лопатке, а потом и трение между ягодиц. Ощущая прикосновение горячего тела к своей коже, Хелен вдохнула и не смогла выдохнуть, приложилась лицом о мокрую стену (к вечеру будет синяк), возбуждение вспыхнуло мгновенно, как пламя от брошенной в бензин спички. Её заводило, что всё вот так смешно и неправильно, что в любой момент мог кто-то зайти.

Если до этого момента она позволяла Марку сохранять иллюзию контроля над ситуацией, то теперь всё зашло слишком далеко. Трахаться с бывшим героинщиком без защиты — для адреналиновых наркоманов, к которым Хелен не принадлежала, к счастью.

— Эта махина не приблизится ко мне без презерватива.

Марк ничего не говорил, он так и стоял, уткнувшись лбом в плечо Хелен, только издал звук — что-то между протестом и согласием и принялся дрочить Хелен так, как будто от этого зависела его жизнь. Его большие, ловкие руки с длинными, сильными пальцами словно были созданы для этого, для того, чтобы найти клитор и включить удовольствие на максимум. Они оба тяжело дышали, Марк продолжал движения членом, не пытаясь проникнуть внутрь то ускоряясь, то сбавляя темп. В один момент кто-то из них случайно выключил воду, но потом снова задел кран, и сверху полился кипяток. Стоять было всё тяжелее, ноги не держали, хотелось съехать по мокрой стене на пол или упасть уже наконец в обморок, потому что в голове была сплошная вата, и было так муторно хорошо, что даже плохо. Свободной рукой Марк обхватил её поперёк плоской груди, как будто понял, что ей тяжело стоять. Откуда столько дикой, неприрученной силы у жалкого, накаченного таблетками под завязку психопата и наркомана? Хелен тыкалась лицом в кафель, царапала бока Марка, извивалась в его руках, окончательно потеряв голову. Она хотела повернуться, чтобы они смогли поцеловаться, но выкрутиться из объятий не получилось, и Марк прикоснулся губами к её уху, успокаивая.

Давно, у Хелен очень давно никого не было, а чтобы вот так, внезапно, с незакрытой дверью, даже не секс, а будто бы обещание чего-то большего, вообще, наверное, с подросткового возраста. Поэтому она уже и не помнила того, чтобы перед оргазмом было ощущение, как будто перед смертью. Она кончила тяжело с судорожным вздохом, с электрической слабостью расползающейся по конечностям. Марк кончил следом.

Пока Хелен наблюдала, как течёт вода к сливу, Марк опустился на пол — локти на коленях, ладони сцеплены в замок над головой.

— Что не так? — спросила Хелен, чувствуя абсолютную беспомощность.

— Мой отец умер, — повторил Марк.

— После этого обычно не занимаются сексом, как мне всегда казалось.

Он посмотрел на неё безумным взглядом. Нет, это только она могла так вляпаться — в наркомана, героинщика, гребаного гения. Он должен был блистать на сценах, но вместо этого валялся на койках в клиниках всех сортов и фасонов. Он был enfant terrible московской богемы, и плевал он на эти ваши сцены. А у Хелен на работе счета-фактуры и накладные, отчеты и аудиты, они были из разных миров. Они не должны были встретиться, не должны были заниматься сексом в общественном душе.

Хелен с ужасом поняла, что нет, она не контролировала ситуацию, как бы ей ни хотелось думать иначе, она ничегошеньки не контролировала, и дело отнюдь не в том, что Марк был сильнее физически, уж как-нибудь бы Хелен с ним справилась (те самые занятия карате), тут сомневаться не приходилось, но в том, как легко она сдалась другому человеку.

— Обыденность меня пугает, — ответил Марк.

Ему бы закурить для завершения образа, да в душе это проблематично.


Рецензии