Любимец турецкаго паши

Сорок четыре повести для детей. Ахматова Елизавета Николаевна. 1867.

        ЛЮБИМЕЦЪ ТУРЕЦКАГО ПАШІ.
        Не думаю, чтобы моимъ читателямъ могла придти мысль сделать медведя ручнымъ и домашнішъ любимцемъ. На фокусы косолапаго мишки пріятно смотреть издали. Вообще же говоря, медведь хоть и одаренъ смышленостью и переимчивостью и довольно цивилизованъ, чтобы быть большимъ любителемъ меда и вина, но все-же онъ представляетъ такую неуклюжую тяжеловесную махину и съ такими грубыми выходками и привычками, что того и смотри, что заденетъ соседям наделаетъ хлопотъ и бедъ, такъ что не успеешь после и разсчитаться съ нимъ.
        Не знаю ужь какъ это случилось и что заставило турецкаго пашу выбрать медведя въ любимцы и по какимъ особеннымъ причинамъ онъ впоследствіи такъ сильно пристрастился къ нему — не знаю, по-тому что по сю пору это осталось для меня тайною. Но дело въ томъ, что действительно такъ было, такъ что когда околелъ любимый зверь, его смотрители были неутешны и не знали что имъ делать, потому что паша обыкновенно былъ кротокъ какъ ягненокъ до техъ поръ пока все делалось по немъ, но чуть что-нибудь да не такъ противъ шорстки погладили, — такъ тутъ ужь милости отъ него не жди: онъ становился лютымъ, какъ три тигра, крокодилъ и двурогій носорогъ вместее тогда ужь лучше не подступать къ нему, а то ему непочомъ тутъ же было голову долой.
        Любимый медведь былъ уроженецъ холодныхъ полярныхъ странъ, и я право не съ умею объяснить, какимъ образомъ онъ уживался съ жаркимъ климатом ъ во время своего жительства въ Турціи. Но надо предполагать, что разница температуры между Шпицбергеномъ и Константинополемъ имела вредное вліяніе на его медвежыо натуру, и по всемъ вероятностямъ, онъ должно быть страдалъ печенью. Но какъ бы тамъ ни было и какія бы то ни были причины, только его постигъ несвоевременный конецъ, сказать короче, медведь околелъ и весь дворъ впалъ въ глубокое отчаяніе, недоумевая что-то скажетъ и еще более что сделаетъ ихъ высокомощнейшій повелитель. Въ глубокую скорбь впалъ Али-Фузлъ, первый министръ и обер-камергеръ его высокомочія, и все вокругъ его сокрушалось. Целый день все безъ исключенія только и делали, что вздыхали, стонали и подносили руки къ горлу: точно всехъ схватила жаба. Что тутъ делать? никто не зналъ, да и за советомъ не къ кому было обратиться. Казалось, все было сделано, все придумано, чтобы спасти жизнь драгоценнаго любимцае не жалели ни заботъ, ни попеченій, и при первыхъ признакахъ его болезни были приглашены искуснейшіе медики въ Константинополее но увы! все напрасно! Какой-нибудь злой шутникъ пожалуй могъ бы сказать, что бедный страдалецъ мишка представилъ последнее доказательство своей сметливости и околелъ безъ помощи докторовъ, не дождавшись ихъ визитовъ.
        Въ последній день жизни своего любимца, паша, ничего не предчувствуя, съ утра уехалъ во дворецъ для выполненія важныхъ служебныхъ обязанностей при повелителе правоверныхъ и долженъ былъ возвратиться только къ вечеру и тогда — о ужасъ! следовало ему объявить роковую истину. Но кто возьметъ на себя такую обязанность печальнаго вестника? Въ голове беднаго Али-Фузла эта мысль была тесно соединена съ другою — самоубійствомъ.
        По долговременному опыту онъ зналъ, что благодушный паша всегда возвращался изъ дворца въ самомъ дурномъ расположения духае понятно, что смерть любимца случилась очень некстати: въ самую несчастную минуту.
        Сокрушеніе перваго министра сообщилось и любимой супруге паши. Безъ ужаса она не могла себе представить возвращенія своего высокомощнаго супруга и властелинае предъ ея глазами, какъ страшныя тени волшебнаго фонаря, носились призраки несчастныхъ женъ, зашитыхъ въ мешке и брошенныхъ безъ всякаго милосердія въ Босфоръ. Она ломала себе голову — подражая ей, и все остальныя жены паши ломали себе головы —какъ-бы придумать средство, чтобы хоть на время отвлечь вниманіе паши отъ любимаго медведя, хотя бы на одинъ день только, пока оне придумаютъ, какъ бы лучше увернуться отъ злой судьбины, ожидающей ихъ. Но пока имъ въ голову ничего хорошаго не приходитъ, время не ждетъе все ближе и ближе подвигается часъ возвращенія паши, a светлая надежда на спасенье все дальше и дальше уходила, пока совсемъ исчезла изъ вида, погрузивъ весь дворъ въ мракъ отчаянія.
        Съ бледными лицами и подкашивавшимися ногами, Али-Фузлъ и несчастныя жены ожидали возвращенія страшнаго властелина, дрожа при каждомъ звуке, въ которомъ чудился имъ лошадиный топотъ, какъ вестникъ его прибытія. Когда дела достигли последняго кризиса, когда все замерло, чувствуя, что немного уже минутъ остается для совершенія судьбы, и никто не имелъ даже ни малейшаго сомненія, какого рода будетъ ихъ судьба, въ это самое время доложили первому, министру и обер-камергеру, что у воротъ дожидаются двое англійскихъ моряковъ и просятъ высокой милости представиться предъ светлыя очи его высокомочія, что это те самые, которые и прежде уже не разъ пользовались великою честью продавать въ священныхъ пределахъ дворца некоторыя безделушки, привезенныя изъ ихъ варварской страны, и потому они осмеливаются умолять и теперь согреть ихъ солнцемъ покровительства его сіятельства, для того, что-бы ихъ долговременное странствованіе не было потеряннымъ трудомъ и чтобъ они не проклинали дня своего рожденія.
        Пословица говоритъ, что утопающій хватается за соломенкуе — Али-Фузлъ тоже ухватился за англійскихъ моряковъ какъ за соломенку, въ безумной надежде, что они какъ-нибудь — онъ самъ не могъ придумать какъ — отвратятъ грозную тучу, нависшую надъ злополучнымъ дворомъ. Онъ приказалъ привести ихъ къ себе немедлено и отлагая всторону все церемоніи, въ избежаніе потери столь драгоценнаго времени.
        Имена столь желанныхъ посетителей для обер-камергера и перваго министра были—Джонъ Робинсонъ и Генри Блёффъе они служили на купеческомъ корабле, переезжавшемъ съ товарами изъ Лондона въ Константинополь и обратно. Джонъ Робинсонъ служилъ коммисаромъ, а Генри Блёффъ значился по корабельньмъ спискамъ дюжимъ — значеніе очевидно относившееся къ его здоровеннымъ ручищамъ и плечамъ — сажень косая, какъ это у насъ говорится.
        Основываясь на опытности — лучшемъ учителе человечества—моряки-пріятели всегда запасались въ Лондоне товаромъ и для своего обихода и много уже разъ имели случай съ большою выгодою сбывать свой товаръ, состоявшій изъ драгоценныхъ безделушекъ, женамъ паши. Вотъ причина, почему они явились и въ настоящемъ случае. Не смотря на приветливый пріемъ обер-камергера, моряки однако скоро смекнули по его разговору, что въ эту пору нечего и думать о серьгахъ и кольцахъ. Во дворце одного желали и требовали — лютыхъ зверей. Зачемъ не привезли они какого-нибудь славнаго зверя изъ Англіи? Паша ничего бы не пожалелъ за него. Вотъ напримеръ бы медведя — живаго медведя. Паша осыпалъ бы ихъ золотомъ за живаго медведя, такъ говорилъ Али-Фузлъ грустнымъ тономъ.
        Джонъ Робинсонъ все время стоялъ печально потупившись на турецкій коверъ, запачканный его сапожищамие но вдругъ онъ поднялъ голову и, пожевавъ что-то во рту, подмигнулъ Генри Блёффу, но повидимому не произведя особеннаго движенія въ уме широкоплечаго, но узкоголоваго британскаго моряка.
        — У насъ бываетъ товаръ по всякому вкусу? - сказалъ Джонъ Робинсонъ обер-камергеру.
        — Повтори, что такое! - воскликнулъ Али-Фузлъ, не веря своимъ ушамъ.
        — Мы захватили съ собою все желанное, - подтвердилъ Джонъ, выразительно подмигивая Блёффу, который вне себя отъ изумленія страшно таращилъ глаза.
        — Назови, что! - закричалъ Али-Фузлъ дрожащимъ. отъ волненія голосомъ.
        — Да вотъ хоть бы медведь, отвечалъ Джонъ, порядкомъ толкнувъ въ бокъ своего товарища, который разинулъ было ротъ, чтобъ обличить его.
        Обер-камергеръ преклонилъ голову, такъ что верхушка его тюрбана коснулась до кончика его жолтыхъ сафьяныхъ туфель, тихо произнося благодарственную молитву ко Всевышнему, и тогда же отдалъ приказаніе англійскимъ морякамъ, не теряя ни минуты, привести медведя во дворецъ, а самъ что есть духу махнулъ къ любимой жене своего паши, чтобы сообщить ей весть о чудесномъ избавленіи, посылаемомъ имъ благодетельною судьбою.
        Какъ только товарищи-матросики остались вдвоемъ, Генри Блёффъ поторопился разинуть ротъ и въ сильныхъ выраженіяхъ, общепринятыхъ у англійскихъ моряковъ, спросилъ Джона, на кой ладъ намололъ онъ кучу вздору этому старому шуту гороховому и какой безпутный ветеръ принесъ ему въ голову всю эту чепуху про какого медведя онъ бредилъ, когда всякому хорошо известно, что кроме медвежьей шкуры на целомъ корабле и медвежонкомъ не пахнетъ, да и шкура-то не изъ больно хорошихъ?
        — Слушай, пріятель, сказалъ Джонъ, ударивъ по плечу своего товарища и пережовывая что-то во рту: — сколько хочешь бросай лотъ, а не измерить тебе глубины морской и на отмелие берись-ка за руль да отправимся скорее въ путь и коли не покажу я тебе самаго отличнаго медведя, какого ты не видывалъ и на ярмарке, такъ ужь такъ и быть, я позволю тебе всю дорогу восвояси мешать свой грогъ и избавлю тебя отъ капитанскаго чайника по воскресеньямъ. А мишка-то нашъ будетъ на славу и обогатить насъ обоихъ.
        Красноречіе Джона не убедило и не просветило Блёффае впрочемъ затменіе его ума не мешало целямъ Джона, потому что ноги его безъ всякаго сопротивленія следовали по стопамъ товарища, спешившаго на корабль, который стоялъ на якоре неподалеку отъ дворца паши.
        Въ ту саму. минуту, когда матросы вошли на палубу своего корабля, къ воротамъ дворца подъехалъ самъ паша, окруженный стражею и блистательною свитою. У воротъ встретилъ его оберкамергеръ съ толпою слугъ, которые по принятому обычаю приветствовали его Ужасное Превосходство, распростершись на земь у ногъ его лошади и біеніемъ челомъ во прахъ. Но въ этотъ необыкновенный вечеръ приветственная церемонія тянулась необыкновенно долго, какъ будто верные слуги намерены были безъ конца бить челомъ, пока наконецъ паша крикнулъ своимъ громкимъ голосомъ, что бъ они убирались прочь съ дороги и не мешали ему сойти съ лошади. Тучи носились на его страшномъ челе и Али-Фузлъ невольно опять поднесъ руку къ горлу.
        Вотъ и на диване сидитъ въ своемъ кабинете пресветлейшій паша и требуетъ кофе и трубкуе но не замеръ еще въ воздухе звукъ его голоса, какъ коленопреклоненные рабы ужъ подавали ему и то и другое. Выпилъ паша кофе, выкурилъ и трубку, и обратившись къ своему обер-камергеру, сказалъ:
        — Собрать всехъ женщинъ въ садъ и привести моего медведя. Я хочу отдохнуть после тяжелой работы впродолженіе целаго дня.
        — Обе руки Али-Фузла схватились за горло, изъ котораго съ трудомъ вытянулись слова:
        — Лечу повиноваться!
        Не дело же, въ самомъ деле, могущественному повелителю обращать вниманіе на то, какія выраженія принимаются его раболепною прислугою, по крайней мере до техъ поръ, пока эти внешнія выраженія не бросаются непріятно въ глаза, а иначе паша непременно заметилъ бы, что въ его дворце деется что-то не совсемъ ладное и что все его придворные ходятъ бледны какъ привиденія и робки какъ воробьи подъ коршуномъ.
        Когда весь дворъ собрался въ саду и паша занялъ свое почотное место, а его жоны по правую и левую руку у него, обмахивая его опахалами изъ перьевъ раискихъ птицъ, бдительно бодрствуя, чтобы трубка его не угасала, тогда робко приблизился Али-Фузлъ и, три раза стукнувшись лбомъ о полъ, сказалъ слабымъ голосомъ:
        — Не соблаговолите ли, мудрый властелинъ, отдать повеленіе Фатиме, вновь купленной невольнице, протанцовать предъ светлейшими очами обажаемаго властелина ея жизни?
        — Пускай танцуетъ, изрекъ паша:—а потомъ привести медведя.
        Весь дворъ проглотилъ въ эту минуту горестное стенаніе и Фатима начата свою національную пляску. Вотъ какая- то была продолжительная пляска, что все присутствующее не могли бы надивиться, какъ это человеческія ноги выдерживали, если бъ каждой присутствующей здесь душе не было достоверно известно, что Фатима плясала безвременно и за всехъ. Съ неустрашимымъ мужествомъ плясала девушка наконецъ изъ силъ стала выбиватьсяе ея ноги съ трудомъ передвигалисье еще несколько минутъ, и ей пришлось бы или перестать, или упасть отъ утомленія.
        Съ возрастающимъ ужасомъ Али-Фузлъ следилъ за выраженіемъ лица своего повелителя, и — о ужасъ!— паша зевалъ! Не помня себя отъ страха, обер-камергеръ хотелъ было броситься въ ноги властелину и, признавшись въ страшной истине, протянуть шею подъ секиру палача, какъ вдругъ запыхавшійся вестникъ проскользнулъ къ нему и шепнулъ ему что-то на ухо.
        Вся кровь отхлынула отъ сердца Али-Фузлае онъ зашатался отъ внезапнаго переворота чувствъ, подъ вліяніемъ шопота задыхавшагося вестника. Махнувъ рукой Фатиме, онъ приблизился къ паше и, снова стукнувъ три раза лбомъ, сказалъ:
        — Не благоугодно ли будетъ вашему высокомочію повелеть мне приготовить новую потеху для вашего развлеченія.
        — Давай сейчасъ же, былъ ответъ паши.
        — Двое англичанъ испрашиваютъ позволенія вашего высокомочія представить предъ ваши пресветлыя очи прекраснейшаго медведя въ міре.
        Румянецъ снова заигралъ на щекахъ женщинъ и улыбкой оживились ихъ бледные уста.
        Прошло несколько мгновеній, и явился Али-Фузлъ, а за нимъ Джонъ Робинсонъ, держа скрипку въ одной руке, а въ другой конецъ железной цепи, къ которой былъ привязанъ великолепнейшій чорный медведь.
        У паши и глаза засверкали отъ восторга и онъ милостиво кивнулъ головой своему обер-камергеру, который опять прошепталъ молитву всеблагому Аллаху.
        — Не благоугодно ли будетъ вашей светлости... - началъ было, Джонъ.
        — Что умеетъ делать твой медведь? - спешилъ осведомиться паша.
        — Все, что умеетъ и человекъ, если благоугодно будетъ.
        — Такъ не спускай же съ него глазъ и не подпускай близко ко мне! - закричалъ паша торопливо.
        — Не безпокойтесь, ваша мудростье ужь я знаю свое дело, какъ угодить вашимъ пресветлымъ очамъ. Мой медведь умеетъ работать вилкой и ножомъ, искусно пьетъ изъ кружки и ковыряетъ перомъ въ зубахъ не хуже любаго вельможи при вашемъ дворее но главное — онъ умеетъ плясать нашъ родной матлотъ не хуже любаго англійскаго матроса, да и еще на скрипке играетъ.
        — Камергеръ, - воскликнулъ паша:—тебя следуетъ весь остатокъ жизни кормить золотомъ и драгоценными каменьями за то, что ты досталъ такое сокровище изъ сокровищъ, такого медведя изъ медведей!... А ты, морякъ, выслушай меня: если твой медведь хоть на половину умеетъ делать изъ того, что ты насказалъ, то тебе достанется втрое больше золота, чемъ сколько онъ веситъ, и будешь ты пожалованъ наследственйымъ оберсмотрителемъ медведей, ты и все твое потомство отъ ныне и до века. Пускай онъ играетъ на скрипке.
        Медведь возражалъ глухимъ ворчаньемъ, когда Джонъ Робинсонъ всунулъ ему въ лапу скрипкуе но известно, что неуклюжая и грубая медвежья натура не такъ удобно покоряется воле человека, какъ послушная собака. Однако, после некотораго сопротивленія и какихъ-то волшебныхъ словъ, сказанныхъ отважнымъ хозяиномъ ему на правое ухо, медведъ заигралъ матлотъ и — принимая въ соображеніе трудность играть на скрипке безъ большаго пальца и вообще обрезанными когтями вместо пальцевъ — онъ выполнилъ свою задачу съ замечательнымъ успехомъ.
        Паша не помнилъ себя отъ восторга: наконецъ нашелся медведь ему по сердцу, истинно дивный идеалъ медведя! Весь дворъ рукоплескалъ въ уноеніи.
        Съ величавою, но справедливою гордостью поклонился Джонъ Робинсонъ и сказалъ:
        — Можетъ быть, вашей пресветлости угодно будетъ приказать первой красавице вашего двора протанцовать съ моимъ мишкой?
        — Хорошо! пускай танцуетъ! Это будетъ очаровательно! воскликнулъ паша.
        Все жены страшно побледнели, но пуще всехъ любимая жена: на ней лица не было.
        — Морджана, закричалъ паша:—ступай и танцуй съ восхитительнымъ медведемъ.
        Неповиновеніе невозможное съ горестною улыбкою выступила несчастная любимица и стала противъ своего красиваго кавалера.
        Танецъ, выполненный дрожащею любимицею паши и высокообразованнымъ медведемъ, не отличался особенною правильностью выполненія, представляя необыкновенную смесь известнаго съ неслыхан 1 нымъ и невиданнымъ въ танцовальномъ искусстве, но все это привело пашу въ такое необычайное состояніе восторженности, что онъ не на шутку хлопалъ руками и хотелъ бы кричать bis, чтобы снова начинали, да ужъ медведь видно больно усталъ, такъ и съ ногъ свалился.
        — Да ведь это кладъ, а не потеха! впрочемъ полагаю, еще будетъ потешнее, если мы заставимъ проплясать этого чорнаго красавца съ моимъ белымъ медведемъ.
        При столь многозначительныхъ словахъ, у Али-Фузла отъ страху душа опять въ пятки ушла, а на сердце словно тяжелая гора навалиласье a медведь съ явнымъ ужасомъ поднялся на ноги, такъ что потребовалось большихъ усилій и дерганья железною цепью и нашептыванья волшебныхъ словъ на его правое ухо, чтобы заставить его стать опять на четырехъ и не бежать вонъ.
        — А можетъ быть угодно выслушать вашему ясному командирству, что никакъ нельзя исполнить желанной потехи, прежде чемъ медведь не нолучитъ съ позволенья сказать несколько уроковъ. Пожалуйте мне полчаса времени, чтобъ поучить его уму-разуму, и тогда голову даю вамъ на отсеченіе если не останетесь довольны нами.
        Паша благосклонно согласился на просьбу воспитателя медведей и приказалъ своему камергеру проводить его къ новому воспитаннику. Сопровождаемый медведемъ и путеводимый Али-Фузломъ, у котораго опять и ноги подкосило, и въ глазахъ потемнело отъ страха, Джонъ Робинсонъ отправился въ зверинецъ. Но прежде чемъ войти въ клетку белаго медведя, онъ привязалъ своего чорнаго къ дереву, и погладивъ его по голове, прошепталъ ему что-то на правое ухо. Съ каждымъ шагомъ увеличивалась дрожь Али-Фузла, онъ спотыкался, земли подъ собой не чувствовалъ, а какъ увиделъ клетку, то упалъ на скамью и закрыть глаза, считая себя уже погибшимъ.
        — Не для чего идти дальше, сказалъ онъ едва ворочая языкомъ.
        — Я и самъ это знаю, отвечалъ отважный морякъ: — одинъ медведь у васъ и былъ, да и тотъ околелъ.
        Громко застоналъ Али-Фузлъ.
        — Я узналъ объ этомъ у воротъ, когда подходилъ съ своимъ медведемъ. Но за этимъ дело у насъ не станетъ: чорный медведь будетъ плясать съ белымъ, какъ тамъ судьба не шути.
        Тутъ Джонъ Робинсонъ наклонился къ правому уху Али-Фузла и прошепталъ какія-то волшебныя слова, которыя въ первую минуту показались этому, важному сановнику какимъ-то несбыточнымъ сномъ.
        — Да, штука прескверная, или намъ обоимъ веревочку на шею. - сказалъ Джонъ, взглянувъ съ практической точки зренія на положеніе, въ которое судьба ихъ поставила.
        — Пускай будетъ такъ! - воскликнулъ Али-Фузлъе вскочивъ съ места, и немедленно повелъ Джона къ клетке последняго полярнаго медведя паши.
        Не прошло и полчаса, опять явился Джонъ, ведя на цепи самаго белаго и на видъ самаго лютаго медведя. Видъ столь страшнаго зверя произвелъ ужасающее действіе на чорнаго медведя, который вскочилъ съ цветнаго горшка, где преспокойно было уселся, и бросился за дерево, къ которому былъ привязанъ на цепи. Белый медведь тоже оказалъ чрезвычайное отвращеніе къ ближайшему соединенно съ своимъ чорньшъ родичемъ. Но Джонъ Робинсонъ, повидимому хорошо знакомый съ свойствами и привычками своихъ питомцевъ, не обращалъ вниманія на оказывамое сопротивленіе и крепко привязалъ белаго къ тому же дереву, где былъ привязанъ и чорный, а самъ поспешилъ справиться, все ли таково же было желаніе светлейшаго командира видеть медвежье pas de deux.
        Между темъ паша, въ ожиданіи потешнаго представленія двухъ медведей, старался какъ-нибудь убить время: много выпилъ онъ чашекъ кофе, много выкурилъ трубокъ табаку и наконецъ, потерявъ терпеніе, приказалъ уже навести справки, сколько еще часовъ заставитъ его ждать эта неверная собака, этотъ англійскiй матросъе но въ самую эту минуту появился предъ нимъ самъ Джонъ, и отвесивъ поклонъ, разинулъ было ротъ, но паша и слушать его не захотелъ, но приказалъ молчать и какъ можно скорее привести обоихъ медведей, если не хочетъ узнать силу веревки.
        Минуты на три не более Джонъ Робинсонъ раздавался съ своими питомцами, но и въ это короткое время они успели, вероятно, следуя свирепости своей натуры, наложить друтъ на друга и зубы и лапы. Оставшись вдвоемъ, каждый изъ нихъ отбросился отъ товарища на всю длину цеии и тревожными, свирепыми глазами смотрелъ на другаго. Белый медведь подвинулся въ сторону, такъ чтобы дерево стояло между нимъ и соперникомъ е увидевъ то, чорный медведь въ ту же минуту подвинулся по противоположному направленію, подозревая нападеніе сбоку. Эти стратегическія действія быстро и несколько разъ совершились вокругъ дерева: ни белый, ни чорный неиріятель не соображалъ, какъ видно, что при каждомъ повороте, цепи делались все короче и встреча ихъ все неизбежнее и ближе. Этотъ замечательный фактъ былъ замеченъ прежде чорнымъ медведемъ, который при этомъ громко взревелъ и отпрыгнулъ въ противоположную сторону, въ томъ предположении, что цепь его удлинитсяе но это неожиданное движеніе произвело кризисъ, потому что, по равному действію противника, онъ какъ разъ попалъ въ лапы своего полярнаго врага. Невозможно уже уклониться отъ сраженіяе победить или умереть — ничего более не оставалось. Какъ видно, храбрые враги решились до последней минуты защищать свою жизнь. Ужасный видъ! они схватились! Удары сыплются безъ счота направо и налево. Нетъ пощады! Съ мужествомъ и силою почти уже не медвежыши они дрались. Когти, зубы, лапы — все было въ деле. Сначала бой казался равнымъ, но по мере какъ онъ затягивался, ясно становилось, что чорный медведь лучшій боецъ, чемъ его белый противнику и наконецъ, понатужившись, онъ задалъ белому врагу тукманку въ голову, да такую, что у того искры изъ глазъ посыпались и онъ растянулся на земь, взревевъ ужъ не по-медвежьи, а чисто по-человечески. Этотъ вопль отчаянія такимъ ужасомъ поразилъ победоноснаго врага, что потерявъ равновесіе онъ самъ упалъ навзничь. На месте побоища легли оба врага рядомъ, именно въ тужъ минуту съ ихъ косматыхъ туловищъ головы свалились на земь. При этомъ неожиданномъ движеніи, оба врага даже подпрыгнули и очутились въ сидячемъ положеніи носомъ къ носу.
        — Матросъ! воскликнулъ белый медведь.
        — Камергеръ! закричалъ чорный медведь.
        Но тутъ ужъ было не до объясненій. Джонъ Робинсонъ прибежалъ за ними, запыхавшись, приказалъ следовать за собою какъ можно скорее, если хотятъ, чтобы шеи ихъ были целы: не до разсчотовъ было, да и времени не было разсуждать.
        Каждый схватилъ голову съ земли и дорогою уже укладывалъ ее на плечие чтобы на заставить себя ждать, они бежали за Джономъ не медвежьей прытью.
        Но какъ только показались медведи, паша вскрикнулъ отъ удивленія и такимъ страшнымъ голосомъ заоралъ, что всехъ его придворныхъ морозъ по коже подралъ.
        — Это что? какъ это случилось? что значитъ, что у моего белаго медведя очутилась чорная голова, а у этого невернаго зверя — белая?
        Ужасъ былъ во всехъ глазахъ, кроме у Джона, да и тотъ голову ломадъ, стараясь разъяснить себе, какимъ образомъ случился такой неожиданный феноменъ. который онъ предъявилъ паше совсемъ нежданно и негаданно. Несколько разъ пожевалъ онъ что-то во рту и съ низкимъ поклономъ сказалъ съ чувствомъ скромнаго достоинства:
        — А можетъ быть, и то, съ позволенья сказать, ваша мудрость, что одного взгляда на ослепительныя красоты вокругъ вашего трона довольно, чтобы свернуть голову даже медведю.
        Все красавицы вспыхнули — ужъ не знаю какимъ румянцемъе за опахаломъ, то было - не видно — при такомъ неожиданномъ комплименте не въ бровь, а прямо въ глазъ.
        — Можетъ быть и довольно, чтобы свернуть голову, но все же недовольно, чтобы переменить цветъ шерсти,—ну что на это скажешь?
        Джонъ Робинсонъ опять пожевалъ , какъ-будто откусилъ и проглотилъ кусокъ своей жвачки, и потомъ ужь отвечалъ:
        — е можетъ и то, съ позволенья сказать, что мой медведь понималъ какое счастье ему предстоять, чтобы съ разрешенія вашего благополучія подшить васъ своими фокусами, а тутъ вдругъ какъ я увелъ его, онъ и испугался, что я лишу его счастья заслужить ваше милостивое вниманіе, такъ онъ пожалуй съ горя и поседелъ.
        — Правда, я слыхалъ, что бывали примеры, что съ большаго горя и люди седеютъ, сказалъ паша назидательно: — но отчего же у моего-то белаго медведя стала чорная голова?
        — А можетъ ваша милость благоволите объяснить это темъ, что белый медведь какъ пронюхалъ, что у него явился соперникъ, удостоенный вашею благосклониостью, такъ и разсерчалъ и съ такою чорною злобой взглянулъ на жизнь, что чорный цветъ, мрачный цветъ его завистливой злобы отразился на шерсти его головы.
        — Добрый советъ и не безполезное предостереніе, заметилъ на то паша, окинувъ многознаменательнымъ взоромъ своихъ женъ: — ну, такъ и быть, пускай оба пляшутъ.
        — Да будетъ по слову вашего вевелепія, отвечалъ съ поклономъ Джонъ и подалъ знакъ дрожащимъ воспитанниками
        Не думаю, чтобы перо какого бы то ни было автора обладало такимъ красноречіемъ, чтобы достойно описать балетъ, исполненный оберкамергеромъ Али-Фузломъ и Генри Блёффомъ на потеху паши. Впрочемъ результатъ и я могу описать въ двухъ словахъ. Они имели полный успехъ. Когда же изобретательность солистовъ на выкидываніе небывалыхъ и никогда неслыханныхъ фигуръ и па несколько истощилась и они, нежно облапивъ другъ друга, пустились вальсировать, тогда восторгамъ паши не было пределовъ. Онъ повалился на свой роскошный диванъ и катался со смеху, Онъ хохоталъ, хохоталъ до техъ поръ, пока лицо у него стало красно какъ буракъ, а у его женъ, не пользовавшихся его особенною милостью, зашевелилась въ душе надежда, не прихлопнетъ ли кондрашка ихъ возлюбленнаго супруга и властелина. Наконецъ паша принужденъ былъ махнуть рукой, чтобъ на минуту прекратилось представленіе, потому что у него силъ не хватало дыханія перевести.
        Нахохотавшись вдоволь, паша приказалъ принести кошельки съ золотомъ, которымъ онъ хотелъ наградить чудеснаго профессора медведей. Кошельки были скоро принесены. Паша взялъ ихъ въ руку и хотелъ уже бросить къ ногамъ Джона Робинсона, какъ вдругъ танцы прекратились, и не успелъ никто мигнуть, оба медведя были уже у ногъ паши и, сдернувъ лапами свои головы, подставляли ихъ подъ его руки, чтобы собрать щедрое подаяніе.
        Но если паша хохоталъ отъ души при виде медвежьяго балета, то узнавъ Али-Фузла и Генри Блеффа, онъ еще пуще покатился со смеха, такъ что въ душахъ нечестивыхъ красавицъ еще сильнее возстала надежда — вотъ-вотъ хватитъ его кондрашкае однако надежда напрасная.
        Когда же объявлена была наконецъ вся истина, паша разразился громовымъ хохотомъ, клянясь, что его старый любимецъ — дрянь ж въ подметки не годится Али-Фузлу въ белой шкуре съ чорной головой.
        А у Джона Робинсона и Генри Блёффа карманы оказались биткомъ набиты чистымъ золотомъ, которое они на радостяхъ скоро спустили, чокаясь полными стаканами.
        Когда матросики-голубчики съ тяжолыми карманами и облегчонными сердцами убирались на свой корабль, оберкамергеръ и первый министръ Али-Фузлъ удостоился слышать изъ устъ своего всемилостиваго владыки, что съ этихъ поръ ему предлежитъ высокая честь облекаться въ новое жалованное ему достоинство белаго медведя съ чорной головой всякій разъ, какъ его высокомощный властелинъ будетъ иметь нужду въ маленькомъ потешномъ развлечении.

ДОК: ЛЮБИМЕЦЪ ТУРЕЦКАГО ПАШІ
https://cloud.mail.ru/public/9qsZ/jb73Zm5sD

RTF: Сорок четыре повести для детей-1867. (Текст)
https://cloud.mail.ru/public/3Ssf/32CLUPkRh

#нэдб #ахматова #повести #гетман #шмуль #овраг #остряница #гетман #сорок
#баламутчума #баламутчуманэдб #баламутчумаахматова #баламутчумаповести #баламутчумагетман #баламутчумашмуль #баламутчумаовраг #баламутчумаостряница #баламутчумагетман #баламутчумасорок


Рецензии