Слово. Том 24. Серия 8. Книга 5. Петра творенье

СЛОВО. Том 24. Серия 8. Книга 5

 

 

Петр Первый

 

 

 

 «В начале XVIII века в России начал реализовываться так называемый “западный проект”. И с Запада пришли в Россию так называемые масонские ложи, вовлекшие в свои орбиты родовую знать и дворянство… “европеизация” наплодила во множестве, по словам Ф.М. Достоевского, “русских иностранцев”, которые умели чувствовать и воспринимать окружающий мир именно “по-голландски”, “по-французски”, “по-немецки”, “по-английски”, а проще говоря — не по-русски. Потому и явления русской жизни они начинали оценивать с “чужого голоса”, не находя “ничего положительного” ни в прошлой, ни в настоящей русской действительности» [1] (с. 472).

Но как удалось России еще во времена «Реформатора» не превратиться в западный «Парадиз», но еще как-то держаться наплаву, имея на борту своем этих всеразрушающих жучков короедов, то есть иностранно мыслящее дворянство, вплоть аж до революций 1917 года?

На этот вопрос отвечает Лев Тихомиров:

«…учреждения Петра были фатальны для России, и были бы еще вреднее, если бы оказались технически хороши. К счастью, они в том виде, как создал Петр, были еще неспособны к сильному действию» [2] (с. 322).

То есть развалились, не пережив своего созидателя надолго.

 

 

 

Книга 5.

 

Петра «творенье»

 

 

 

Самодержавие
 
 
Нам, русским людям, прирожденным государственникам, никакого «велосипеда» для созидания монархической державы изобретать не требуется. У нас он давно имеется. Это тот тип государственного устроения, который вывел нашу страну из глубочайшего кризиса еще четырехсотлетней давности. Ведь даже при наличии в среде наших царей откровенных врагов Православия, масонов, мы сумели сплотить свое государство и продолжать отбиваться от наседающих со всех сторон врагов также стабильно, как делали это до захвата у нас власти масонами. Причем, пару веков спустя даже наметился путь к возможности исцеления от навешанных на нас реформаторами блох — правящего никчемного слоя. Но этот слой сам себя устранил, устроив революцию.

Но и власть пришедших с революцией жидов держалась не столь долго. Грянула страшная война и русский человек на ней ожил, показав чем является на самом деле.

Но до нашей победы, как затем выяснилось, еще далеко. Пришел долгожданный мир. А с ним и плоды нашей Победы присвоили себе другие. Они же и доразвалили нашу страну, не позволив нам вернуться на круги своя — к нашей исконной системе общежительства — Русской Монархии.

И именно Православное Царство, представляющее собой настоящее народовластие, являлось тем макетом общежития, который отвечал ментальности лишь одного типа человека — русского.

«На Любечском съезде князья клянутся “всею Землею Русской”… Даниил паломник, пробравшись в Иерусалим, возжигает на Гробе Господнем лампаду “за всех христиан Земли Русской”. Иначе говоря, у самих истоков русского государственного строительства идея национального единства — но не расового — возникает как-то сразу, как Афина Паллада из головы Зевса: в полном вооружении. Это есть основной факт всей нашей истории, — ее основная идея. И именно этой идеи Русь не могла заимствовать от Византии, по той простой причине, что — такой идеи в Византии в заводе не было» [3] (с. 251).

Византия никогда не являлась не только мононациональным государством, но и никогда не была настоящим монархическим государством. Ведь сама идея монархии уже изначально основана на наследовании, но:

«Из ста девяти византийских императоров своей смертью умерли только тридцать пять: остальные семьдесят четыре были убиты» [3] (с. 252).

Сразу возникает полная ее аналогия с масонской династией Романовых, где также — своей смертью умерли считанные единицы. Древнерусская же государственность такую резню помнит лишь по тем временам, когда во главе государства подлыми системами убийств и заговоров становились язычники (очень возможно, что и тогда — масоны). В Византии же, повторимся, подобная смена власти являлась системой. Потому вовсе и не удивит, что таковой же была и их церковь, которая уже изначально православной могла быть, в лучшем случае, лишь по своему названию, так как она не брезговала даже освящением цареубийств:

«…патриарх Полуевкт, коронуя цареубийцу Цхимисхия, провозгласил новый догмат: таинство помазания на царство смывает все грехи, в том числе и грех цареубийства: “победителей не судят”» [3] (с. 253).

Таковы их нравы. И никогда у них не было, да и быть не могло, настоящей Монархии: ни в самой Византии, ни в Риме, ни вообще где-либо из государств Западной Европы, называющих себя христианскими. И те случайно произошедшие исключения, которые оставили по себе столь неизгладимый след в памяти народной, являются лишь фрагментами, когда ими были восприняты элементы именно нашей культуры. А потому:

«…была ли в Византии монархия вообще? Основной, самый основной юридический признак монархии — это законное наследование престола» [3] (с. 252).

Но почему безграмотная, злобная, раскроенная извечно на феодальные лоскутки Европа в неспособности государственного строительства обвиняла всегда именно нас — тех, которые лишь одни и были на него всегда не только способны, но всегда и жили в таком государстве?

«Русскую государственную одаренность Европе нужно отрицать всегда во что бы то ни стало, вопреки самым очевидным фактам истории, вопреки самым общепринятым законам логики. Ибо, если признать успех наших методов действия, то надо будет произнести суд над самим собой. Нужно будет вслед за нашими славянофилами, а потом и за Шпенглером и Шубартом сказать, что Западная Европа гибнет, что ее государственные пути — начиная от завоевания Рима и кончая Второй мировой войной, как начались средневековьем, так и кончаются средневековьем, и что, следовательно, данный психический материал ни для какой имперской стройки не пригоден по самому его существу.

…попытки пятнадцати веков кончаются ныне возвратом к методам вандалов, лангобардов и франков» [3] (с. 273).

«Банальная точка зрения утверждает, что с феодализмом покончил порох… Это неверно исторически: феодализм надолго пережил изобретение пороха… дух разбоев на больших дорогах страны перешел к разбоям на больших дорогах мира… немцы двадцатого века действуют так же, как и немцы четвертого — в Риме, двенадцатого — в Византии, тринадцатого и пятнадцатого в Литве и Латвии… в психологии народа не изменилось ничего» [3] (с. 280).

И для наиболее удобного надувательства этих немцев, строящих для защиты от собственных соседей башни и не могущих никогда меж собою по-человечески договориться, был изобретен парламентаризм. Этот вид «народовластия» обычно сводился к тому, что шумная ватага «народных избранников» принимала лишь то решение, которое заказывал ей ловкий закулисный делец, делающий баснословные деньги на этой самой политике. Стоит лишь припомнить кем-то планируемые и только простому обывателю неожиданные падения курса рубля в десятки раз. Ведь именно тогда очередной резкий виток, опустошая банковские счета рядовых граждан, перекладывал все ими прикопленное имущество в карманы «делающих политику» дельцов. И тут стоило уж слишком серьезно закрыть глаза и заткнуть уши, чтобы попытаться не понять той элементарной истины, что случившееся кукловодами было разработано заранее и четко исполнено согласно намеченному плану.

Именно масонами было спровоцировано как восшествие на трон Петра I, так и оставленное им наследие дел в виде безконечной череды дворцовых переворотов. И главным злом, которое он принес России, было лишение ее некогда установленного порядка наследования трона.

 

 

Но все точки над i обычно расставляет смерть. Какова она была у Петра?

«В сентябре 1724 года диагноз болезни выяснился окончательно: это был песок в моче, осложненный возвратом плохо вылеченного венерического заболевания…» [4] (с. 585).

А что здесь удивительного? Его безчисленные пирушки всегда заканчивались одним и тем же!

Но не только в пьяном кураже, но и вообще везде, где только ни появлялся, очень даже не отказывался от того, что считал своим. Нартов свидетельствует, что Петр:

«…любил его величество женский пол, однако ж страстью ни к одной женщине не прилеплялся… Он употреблял ту, которая ему встретилась… Впрочем… умел обходиться с женским полом, что редкая отказать бы ему могла. Видали мы сие не только дома, но и в чужих государствах, а особливо в Польше…» [5] (с. 96); [6] (с. 123, № 145).

Была там при дворе Августа некая белошвейка. И Петр:

«…нередко ее у себя имел» [5] (с. 97).

Имел, судя по всему, и не только ее. Но все, что на его пути просто шевелилось: и либо польщалось на раздаваемые им за свое грязное удовольствие дурные деньги, либо, если это происходило у нас, просто из страха за свою жизнь.

Вот, например, как обстояло дело среди офицеров русской армии, которым впервые тогда, в 50-е гг. того же века, пришлось столкнуться со свободными нравами западных девиц. Андрей Болотов, служивший в ту пору в чине подпоручика в Кенигсберге, свидетельствует:

«…обстоятельством, удерживавшим меня от распутной жизни, было то, что не успел я смениться с караула, как на другой день после того случилось мне видеть погребение одного молодого офицера стоявшего тут до нас другого полка и умершего наижалостнейшим образом от венерической болезни, нажитой им во время стояния в сем городе. Сие зрелище, также всеобщая молва и удостоверения от многих, что никто почти из офицеров, упражнявшихся в таком же рукомесле, целым не оставался, но все какой-нибудь из гнусных болезней сих сделались подверженными, впечатлело в сердце моем такой страх и отвращение, что я тогда же еще сам в себе положил наивозможнейшим образом от всех тамошних женщин убегать и от них, как от некоего яда и заразы, страшиться и остерегаться. А сие много мне и помогало в тогдашнее опасное время, и причиною тому было, что я никак не соглашался делать подзывающим нередко меня товарищам своим компанию и ходить вместе с ними в сумнительные и подозрительные дома…» [7] (письмо 59-е).

А ведь в те времена пенициллина изобретено еще не было. Как лечили в XVIII веке сифилис? И подлежал ли он излечению в ту пору вообще?

Потому-то в столь вольной в данных вопросах Франции на Петра смотрели как на сумасшедшего. Там, по всей видимости, это неизлечимое заболевание свирепствовало вовсю. Причем, как сам сифилис, так, судя по всему, и все иные венерические заболевания, именовались болезнью французской. Вот на эту тему сообщает посетивший в 1697 г. страны Запада П.А. Толстой:

«Народ женской в Венецы убираются зело изрядно и к уборам охочи, а к делу никакому не прилежны, всегда любят гулять и быть в забавах, и ко греху телесному зело слабы ни для чего иного, токмо для богатства, что тем богатятся, а иного никакого промыслу не имеют. И многие девки живут особыми домами, тех есть в Венецы болши 10 000, и в грех и в стыд себе того не вменяют, ставят себе то вместо торговаго промыслу. А другие, у которых своих домов нет, те живут в особых улицах в поземных малых полатах, и из каждой полаты поделаны на улицу двери. И когда увидят человека, приходящаго к ним, того с великим прилежанием каждая к себе перезывает; и на которой день у которой будет приходящих болши, та себе того дни вменяет за великое щастие; и от того сами страждут францоватыми болезнми, также и приходящих к ним тем своим богатством наделяют…» [8] (л. 70 об.–71).

И вот что про наличие этих францоватых заболеваний сообщается при упоминании о Петре:

«“…пьяница и развратник… палач и сыноубийца… этот сифилитик и педераст…”

 

(Василевский, 1923)» [9] (с. 205).

 

«“Человек ненормальный, всегда пьяный, сифилитик, неврастеник, страдавший психастеническими припадками тоски и буйства, своими руками задушивший сына… Маньяк. Трус” (Пильняк, 1919)» [9] (с. 208).

«“…этот сифилитик и педераст… которого Лев Толстой, не очень деликатно, но не без серьезных оснований, называл «беснующимся пьяным, сгнившим от сифилиса зверем…»” (Василевский, 1923)» [9] (с. 205).

«“…больше всего любивший дебош, женившийся на проститутке, наложнице Меншикова… Тело было огромным, нечистым, очень потливым, нескладным, косолапым, тонконогим, проеденным алкоголем, табаком и сифилисом…” (Солоневич, 1940-е)» [9] (с. 211).

«“С годами на круглом, красном, бабьем лице обвисли щеки, одрябли красные губы, свисли красные — в сифилисе — веки, не закрывались плотно; и из-за них глядели безумные, пьяные, дикие… глаза… — Петр не понимал, когда душил своего сына. Тридцать лет воевал — играл — в безумную войну — только потому, что подросли потешные…” (Пильняк, 1919)» [9] (с. 209).

«“Пьяный сифилитик Петр со своими шутами…” (Лев Толстой, 1890-е)» [9] (с. 211).

Вот, кстати говоря, на чем основывается это высказывание нашего литературного классика. Вообще необычайную для Русских царей приверженность Петра к спиртному подмечает и дореволюционный исследователь развития спиртного в России С.А. Рогатко:

«Вообще царь был большим охотником до хмельного дела…» [10] (с. 654).

Причем, зря кто-то думает, что, будучи алкоголиком, можно попутно представлять собою еще и какого-то там такого якобы величайшего из величайших государственного деятеля. Но если ущерб от пьяного водопроводчика не столь уж и велик, хоть все-таки и мало приятен — на недельку можно остаться без душа или без канализации, то следует все же задуматься, какой ущерб стране мог нанести алкоголик, восседающий на ее троне?

Вот лишь несколько таких примеров:

«…частое повторение длительных и необузданных оргий, каким предавался царь, вредно отражались на общем ходе дела. “Царь уже шесть дней не выходит из своей комнаты, — сообщает саксонский посланник Лефорт от 22 августа 1724 г., — чувствуя себя нездоровым вследствие оргий, происходивших в Царской мызе (теперешнее Царское Село) по поводу закладки церкви, «крещенной» тремя тысячами бутылок вина”.

В январе 1725 г. переговоры, завязавшиеся относительно заключения первого франко-русского союза, неожиданно приостановились; французский посол Кампредон, обеспокоенный, обратился к Остерману и наконец вырвал у него многозначительное признание: “Нет никакой возможности в настоящее время привлечь царя к серьезным вещам, он весь в своих удовольствиях, которые происходят все дни в главных домах города в сопровождении двух сот лиц, музыкантов и других, поющих на всевозможные лады, и забавляющихся питьем и едой…”» [11] (с. 74–75).

Вот еще пример подобного же плана:

 «В декабре 1707 г., когда Карл XII готовил решительный поход, который должен был вести его в сердце России, защита страны была парализована, потому что царь был в Москве и забавлялся» [11] (с. 75).

И вот что, помимо безпробудного пьянства, в то время, когда судьба России висела буквально на волоске, всецело занимало в тот момент внимание Петра:

«…Всешутейший и Всепьянейший Собор, учреждение, установленное почти официально. Он пополнял из года в год это учреждение, придумывая и собственноручно редактируя статуты и правила, работая над этим даже накануне Полтавской битвы!» [11] (с. 96).

Какая там еще война? Что она Петру?

Тут дело важное государственное решается — как в душу русскому человеку плюнуть позабористее. А может, если удастся, и убить ее, растоптав, используя на государственном уровне разработанное это общество воинствующих безбожников — предтечу большевистской конторы Демьяна Бедного.

Понятно дело, проекты подобного плана во в стельку терезвом состоянии не составляются. Потому свидетелями наблюдаются лишь сопутствующие этому проектированию элементы декора: безпробудные кутеж и пьянка.

А тут (что они там — ополоумели что ли?) война какая-то:

«Меншиков слал к нему курьера за курьером, чтобы заставить его присоединиться к армии, он оставлял пакеты нераспечатанными и продолжал праздновать» [11] (с. 75).

А вот что заносит в свой дневник датский посол Юст Юль о своем свидании с Петром. Он хотел, встретившись с ним в Нарве, обсудить дела двух государств и заключить военный союз. Однако ж Петр кроме как пьянством со своими шутами ни к чему иному расположен не был. 1-го декабря, о чем свидетельствует Юль, сразу по прибытии царя:

«День прошел в попойке; отговорки от (питья) помогали мало; (попойка шла) под оранье, крик, свист и пение шутов, которых называли на смех патриархами… Все шуты сидели и ели за одним столом с царем» [12] (с. 85).

Вот чем был «серьезно» занят в то время Петр. Какое ему дело до какого-то там прибывшего к нему датского посольства, то есть до посольства союзной державы во время войны? То есть для сравнения, например, представим себе прилет Черчилля в Россию летом 1941 г., где Юст Юль — Черчилль, а Петр I — Сталин.

Вот теперь и глянем на то, чем занимались представители союзных держав при встрече:

«После полудня царь… проехал мимо моего крыльца (на запятках) саней, в которых сидел упомянутый  выше так называемый патриарх Зотов; царь стоял сзади, как лакей, и проследовал таким образом по улице через весь город.

2-го [декабря 1709 г. — А.М.]. Царь кушал у унтер-коменданта Василия Зотова. Я тоже был там. На этот раз мне было позволено не пить сверх желания.

После (стола) царь поехал в 11 мест в город… и повсюду сызнова ели и пили. Так называемые князья [шуты] вели себя без стыда и совести: кричали, галдели, гоготали, блевали, плевали бранились и даже осмеливались плевать в лицо порядочным людям.

В 10 часов вечера царь выехал (из Нарвы)… Лица царской свиты, все пьяные, улеглись (каждый) в свои сани…

3-го. В 10 ч. утра прибыли в Копорье, куда царь приехал за несколько часов до меня. Там пились (заздравные) чаши и (гремела) пальба без конца» [12] (с. 86–87).

Об этой пальбе, причем, просто без начала и без какого-либо и позыва на ее конец, сообщает и Сенявин в своих так называемых «морских журналах», а на самом деле в перечислении попоек и пальбы по воронам. То есть ежедневной пальбы просто так — без каких-либо, что понятно, и мельчайших позывов в ведении этим петрушечным флотом боевых действий во время ведущейся в ту пору некоей военной кампании (см.: [13] (с. 326–359)).

 

 

 

 

Однако ж и по приезде в Петербург, продолжает датский посланник Юль, происходило все то же — дикая пьянка, сопровождаемая безпрестанной пальбой.

4-го у Апраксина:

«Приходилось пить много, и никакие отговорки не помогали; каждая здравная чаша сопровождалась выстрелами. После многократных чаш, как только мы встали из-за стола, царь провозгласил здоровье моего всемилостивейшего государя и короля. При этой (чаше) тоже палили, но вследствие безпрестанных обращений (ко мне) и крика шутов я не имел возможность сосчитать, сколько было сделано выстрелов. Число шутов увеличилось; к тем, что находились с (царем) в Нарве, прибавилось еще несколько…

(После обеда) я попросился у царя домой, …но разрешения (от него) не получил… После этого несколько (человек) получило приказание следить за мною, чтобы я как-нибудь не ускользнул.

Шла попойка, шуты орали и отпускали много грубых шуток…

Затем мы всю ночь напролет проездили взад и вперед, были в одиннадцати местах и всюду ели и пили в десять раз больше, нежели следовало бы…

Кутеж, попойка и пьянство длились до 4 ч. утра. Всюду, где (мы) проходили или проезжали, на льду реки и по улицам лежали пьяные; вывалившись из саней, они отсыпались в снегу, и вся (окрестность) напоминала поле сражения, сплошь усеянное телами убитых.

5-го. Ничего особенного не произошло; все сидели у себя дома. Никто не знал и не хотел знать, где находится царь… после вышеописанного кутежа в течение двух дней нельзя было разыскать царя…» [12] (с. 88–89).

То есть Петр, что последовало после четырех дней просто какого-то всеубивающего «застолья», находился в глубочайшем похмелье. А очухался лишь 8-го декабря, когда и пригласил посла отобедать. На что посол замечает:

«(За этим столом), несмотря на пост, ничего другого не подавали, кроме мяса» [12] (с. 88–89).

Датский посол, не извещенный о настоящем вероисповедании Петра, что и понятно, был просто в шоке.

В шоке, надеюсь, и читатель, узнавший из уст датского посла эту страшную тайну «Мадридского двора». Ведь подетально описанная Юлем первая неделя свидания представителей двух союзных государств не оставила и мельчайшего намека на возможность  заключения между этими двумя воюющими со Швецией странами дружественного договора. И по самой приобыденнейшей причине — пьянствовали с утра и до самой глубокой ночи. А потому, что получается, — некогда было.

А ведь это происходило в год Полтавского сражения!..

Вот и представим себе аналогичную ситуацию. Черчилль встретился со Сталиным. Кругом снаряды рвутся, немец рвется к Москве, а Сталин, вместо чтоб договоры какие с союзниками заключать, безпробудно целую неделю напролет хлещет с Черчиллем коньячок где-нибудь в своем бункере на станции метро «Кировская»…

Какая там еще война и немцы? Да наплевать на нее…

Таков был наш этот всеми восхваленный перехваленный «преобразователь» в качестве государственного деятеля. Посмотрели бы мы, что б с нами сталось, если бы алкоголик руководил государством не во время этой петрушечной «Северной», но во время настоящей — Великой Отечественной войны.

Продолжаем рассказ датского посла, так и не упомянувшего хоть о едином дне, когда Петра мог бы он застать трезвым и подписать серьезный меж двумя государствами дружественный договор. Собственно, наконец, сделать то самое дело, за которым он сюда и приехал. Все безполезно. Пьяный кутеж стихал лишь при самом тяжелейшем похмелье. Но с бодуна, что называется, договоры подписывать — тоже — оно того — не слишком-то и способственно для нормальной работы при этом головного мозга. Потому просто не понятно было — как уличить момент, когда этот договор можно было бы хоть и попытаться заключить.

Но кутежи, что описывает Юст Юль, и далее все не прекращались:

«Ночь мы провели в разъездах из одного дома в другой и (всюду) ели и пили; многочисленные шуты, сидя рядом с царем, кричали, свистели, курили и пели. Патриарх Зотов так напился, что всюду спал за столом и в присутствии царя, державшего ему свечу, мочился (да простит меня читатель) (прямо) под стол. Женщины со всего города неотлучно находились при (компании)» [12] (с. 89).

Так проводил Петр время постов. И спаивал он до безпамятства, что и понятно без комментариев, не только мужчин, но и женщин. Фоккеродт на эту тему свидетельствует. Петр:

«…заставлял напиваться мертвецки придворных госпож, и не только таких, которые сами не прочь были выпить или чем-нибудь провинились, но и очень молодых и нежных девушек, да еще угощал их пощечинами, если, по природному отвращению, они очень упорно отказывались пьянствовать» [14] (с. 88).

Причем, заставлял напиваться даже беременных на последнем сроке. Вот лишь один из случаев со смертельным исходом, который приключился из данного Петром всем строго настрого предписанного мероприятия. Когда на очередную пьянку, сообщает Берхгольц, требовалось отправляться одной из дам, в то время беременных:

«Добрая маршальша Олсуфьева… так терзалась во всю ночь, что на другое утро разрешилась мертвым младенцем, которого, говорят, прислала ко двору в  спирту. Вот случай, мне известный; кто знает, сколько, может быть, было еще и других подобных?» [15] (с. 329).

Мужчин же запаивали на петровских попойках до такой степени, что можно было не остаться после этого в живых. Расмус Эребо — помощник посланника Датского короля Грунда:

«2-го февраля королевско-Датский посланник Грунд имел у царя отпускную аудиенцию. На церемонии этой присутствовал и я. Был также на пиру, устроенном на счет Царя… Я выпил один за другим два (или) три кубка чрезвычайно крепкого вина, в роде сэка (Vin sec — Испанское вино). Каждый бокал был приблизительно в (датский) пот (1/12 Via русского ведра), если не больше. Чтобы избежать (дальнейшего) пьянства, я настоятельно просил позволения уйти, (но) у меня взяли в залог шляпу. Впрочем я оставил им шляпу и незаметно убрался домой, пока еще мог кое как идти. Если бы вино успело подействовать, (я) не мог бы (двигаться)» [18] (с. 448–449).

А вот что о своем отношении к таковому образу жизни Петра сообщает Берхгольц:

«В то время я страшно боялся попоек…» [15] (с. 182).

Перри:

«Обыкновенно их приневоливали и заставляли пить, и доходило до такой степени, что двери и ворота замыкали и к ним приставлялась стража, чтоб никто не мог выйти, прежде чем получит свою долю…» [16] (с. 148).

А доля эта, то есть по-нашему все-таки — доза, бывала и смертельной…

Вот что сообщает на данную тематику впервые в 1714 г., лишь по приезде своем в Россию, попавший на очередную эту попойку Вебер:

«дюжина бокалов Венгерского и две кварты водки, которые я должен был выпить в два приема из рук и теперь еще здравствующего вице-царя Ромодановского, отняли у меня всякое чувство и разум; впрочем утешение оставалось мне в том, что почти все другие гости спали уже на полу, и никто по этому не мог заметить оплошности другого» [17] (аб. 16, с. 1064).

Расмус Эребо:

«24-го апреля царь на своем судне, — где я должен был служить толмачом между посланником и окружавшими царя русскими, — угостил меня из собственных рук четырьмя стаканами испанского, вследствие чего я через четверть часа так опьянел, что стал немым толмачом. (После того) я незаметно выбрался, оставив посланника одного. Был я так пьян, что в течение 8-ми дней не мог оправиться» [18] (с. 453).

Пьяными оргиями, по свидетельству Моро-де-Бразе, отличалась от всех иных и  пресловутая армия Петра, на самом деле выполняющая чисто жандармские функции:

«Во всякой другой службе пьянство для офицера есть преступление; но в России оно достоинство. И начальники подают тому пример, подражая сами государю» [19] (с. 384–385).

Вот как он же описывает одну из таковых пьянок, когда он от спиртного мог расстаться с жизнью гораздо быстрее встречи с неприятелем. Эта пьянка была затеяна Петром во время его самого безславного похода — Прутского:

«Обед государя продолжался целый день, и никому не позволено было выйти из-за стола прежде одиннадцатого часу вечера. Пили, так уж пили (on y but cequi s'appelle boire). Всякое другое вино, наверно, меня убило бы, но я пил настоящее токайское, то же самое, какое подавали и государю, и оно дало мне жизнь» [19] (с. 385).

А вот как описывается ежегодное глумление Петра в святки, когда запреты Церкви на попойки бывают сняты:

«Обыкновенно от Рождества и до Крещения царь со знатнейшими своими сановниками, офицерами, боярами, дьяками, шутами, конюхами и слугами разъезжает по Москве и “славит” у важнейших лиц, т.е. поет различные песни, сначала духовные, а потом шутовские и застольные. Огромным роем налетает (компания) из нескольких сот человек в дома купцов, князей и других важных лиц, где по-скотски обжирается и через меру пьет, причем многие допиваются до болезней и даже до смерти. В нынешнем году (царь и его свита) славили между прочим и у князя Меншикова… все напились как свиньи. (Предвидя) это, князь… велел устлать полы во всех горницах и залах толстым (слоем) сена, дабы по уходе пьяных гостей можно было с большим удобством убрать их нечистоты, блевотину и мочу… для славящих, как для целых рот пехоты, отводятся квартиры, дабы каждое утро все они находились под рукою для новых (подвигов). Когда они выславят один край города, квартиры их переносятся в другой, в котором они намерены продолжать славить» [12] (с. 114–115).

Куракин:

«И сия потеха святков так проходила… что многие к тем дням приуготавливалися, как бы к смерти» [20] (с. 257).

Шуточки же петровских шутов были и вовсе не веселыми:

«иных гузном яицы на лохани разбивали; иным свечи в проход забивали; иным на лед гузном сажали; иных в проход мехом на­дували, отчего един Мясной, думной дворянин, умер. Иным многия другия ругательства чинили» [20] (с. 256–257).

А вообще Куракин пьяницами называет практически всех так называемых сподвижников Петра — и Лефорта, и Бориса Голицына, и Ромодановского. Вот что сообщает он конкретно о последнем из них:

«…любил пить непрестанно, и других поить, и ругать, и дураков при себе имел, и ссоривал, и приводил в драку, и с того себе имел забаву» [20] (с. 260).

О Борисе Голицыне:

«…пил не­престанно, и для того все дела неглижировал…» [20] (с. 258).

О Франце Яковлевиче:

«Помянутый Лефорт и денно и нощно был в забавах, супе, балы, банкеты, картежная игра, дебош с дамами, и питье непрестанное, оттого и умер…» [20] (с. 259).

Причем, это его умение являлось, судя по всему, главным условием при засылке Вильгельмом III Оранским в Россию своего резидента. Причем, его отцовство над Петром здесь выглядит уже более отчетливо. Ведь раз хлестал зелье в неимоверных количествах, значит и сам размерчиков был таких же неимоверных. Также хлестал, не пьянея, и Петр. И именно в него, а уж никак не в трезвенника Алексея Михайловича, мог быть хронический алкоголик Петр.

А про таковую особенность организма Лефорта, имеющего возможность поглощать просто неимоверное количество спиртного, сообщает и Лейбниц в своем письме герцогу Антону-Ульриху:

«Лефорт пьет богатырем; никто не в состоянии с ним соперничать… Начиная с вечера, он не оставляет трубки и стакана ранее трех часов по восхождении солнца» [21] (с. 10).

Вот с этими-то алкоголиками и шутами и строилась нашим прославленных пиетистами «Великим» так называемая «Россия молодая». А с кем поведешься, что и понятно, от того и наберешься. А что можно набраться от пьяницы, конкретно, воспитателя Петра — Бориса Голицына? А что от такого же ни на минуту не просыхающего Лефорта? То же следует сказать и о Ромодановском, в чьей страшной пьяной власти страна и находилась во времена правления пьяного же вкупе со всеми с ними Петра. И кутеж прерывался лишь для того, чтобы кого-либо повесить или четвертовать. Затем это мрачное веселье, оставляющее после себя всюду трупы, продолжалось.

И в таком ключе жизнь Петра проходила десятилетиями. В том числе и в обществе женщин, присутствием которых не смущались его многочисленные шуты, мочась, с его же личного изволения, под богато уставленными столами фешенебельных гостиных.

Потому становится ясна эта на первый взгляд не совсем понятная фраза, произнесенная о Петре, величайшем из ёрников, Львом Толстым: пьяный сифилитик Петр со своими шутами. Во времена его царствования, о чем свидетельствует датский посол:

«Пили ужаснейшим образом по всякому поводу» [22] (с. 211).

А вот фрагмент рассказа об его очередном пребывании на водах с целью лечения. От какой болезни конкретно  — указано выше. Но, несмотря на требования врачей хотя бы на время лечения отказаться от его излюбленнейшего занятия — попоек:

«Своего обычного образа жизни Петр Великий не менял нигде и ни при каких условиях» [23] (с. 26).

«“Не проходит и дня, чтобы он не напился”, утверждает барон Пелльниц, рассказывая о пребывании государя в Берлине в 1717 г.» [11] (с. 72).

А потому вот как выглядел его обеденный стол при лечении, надо думать, аккурат от сифилиса, так и доконавшего его несколькими годами позже. Вот какую помоищу представляло собой окончание этого пиршества:

«Почти все чаши были опрокинуты на скатерть; туда же текло и вино из плохо закупоренных бутылок. Вследствие этого… скатерть оказалась вся в пятнах от жира и вина» [23] (с. 27).

А ведь антибиотики, как прекрасно известно, спиртное нейтрализует. Может быть, и те древние средства, которыми пытался пользоваться Петр для излечения от дурной болезни, аккурат из-за не прекращаемого ни на миг пьянства и препятствовали его излечению?

Причем, что не преминул упомянуть рассказчик, вся эта описываемая им заурядная пирушка Петра, где кроме мяса ничего на стол не подавалось, происходила-то именно в пятницу.

А вообще, что касается безпробудного пьянства Петра и его двора, в весьма объемистых дневниковых записях Берхгольца, например, о попойках не упоминается лишь в день самого тяжелого похмелья. И чуть ли не ежедневно значится дежурная фраза:

«пили там, по обыкновению, очень много» [15] (с. 124).

Или:

«…страшно много пили…» [15] (с. 462).

Или:

«…пили сильно…» [24] (с. 146).

Или:

«…не многие помнили, как потом добрались до дому…» [15] (с. 468).

Но и эти практически ежедневные попойки перемежаются известиями типа (от 20 декабря 1722 г.):

«В этот день мы получили известие из Петербурга, что там более тридцати разбойников было колесовано и повешено частью просто, частью за ребра» [15] (с. 502).

Или вот такого рода привычная картина (от 11 января 1723 г.):

«…двум делателям фальшивой монеты опять лили в горло свинец и потом навязали их на колеса» [24] (с. 15).

А вот лишь фрагмент от множества происходящих в то время по стране казней, мимо которых при возвращении из Москвы в Петербург Берхгольц проехать просто и не смог бы. Вот что он увидел в Вышнем Волочке, а затем, в тот же день, на выезде из него. В дневнике от 8 марта 1723 г. значится:

«Перед городом всюду виднелись повешенные за ребра и навязанные на колеса» [24] (с. 39).

В этот же день:

«…встретили также около 30 разбойников с вырезанными ноздрями, отправленных из Москвы в Петербург на галеры» [24] (с. 40).

То есть, упомянутые Юстом Юлем скованные кандалами галерники сверх того были еще все с вырезанными ноздрями. И вот фраза Берхгольца, подтверждающая, что вообще все галеры Петра, а их были сотни, приводились в движение исключительно закованными в кандалы людьми. При разговоре с вице-адмиралом Гордоном звучит такой ответ об английском флоте, в котором:

«…галер вовсе нет… англичане, как свободные люди, не хотят слышать о них, нисколько, впрочем, не потому, чтоб в их отечестве не было преступников, достойных ссылки на галеры» [24] (с. 46).

Понятно дело, их соседи французы вовсе не следовали привычкам англичан в данном вопросе. В книге Андрея Матвеева о Франции имеется глава «О генерале над галерами». Там сообщается, что:

«…содержатся галеры французские при славной Марселии. Число их состоит из 50 всех галер, из которых по 30 всегда в перевозех работают с работниками, которые за великую вину посылаются туда» [25] (с. 191).

Практически все тоже следует сказать о венецианских галерах. О том сообщает побывавший в Венеции в 1697 г. П.А. Толстой:

«…взошел я на одну галеру, где меня принял с честью комит тое галеры и для моего приходу велел галеотом, то есть работником, всем надеть цветные кафтаны, которых на той галере есть 450 человек, все в голубых суконных кафтанах и всякой человек на той галере работные прикован железною чепью за ногу. Те вышеписанные галиоты, или работники, никуды с тех галер не спускаются» [8] (л. 87 об.).

Так что все суда подобного рода флотилий, имеющие своею движущею силой, для хождения по водам, паровозную топку из человеческих жизней, представляли собой тюрьму на воде, арестанты которой покидали свои места у весел, к которым были прикованы, лишь после своей смерти.

Но и в Испании, что сообщает все тот же Толстой, была подобного же рода привычка расправы с узниками:

«Тот же комит за почесть мне велел играть на шипошах туркам и гишпанцом на трубах трубить, как есть обычай быть на гишпанских галерах музыке» (там же).

Так что не только у турок в этом самом их «просвещенном» XVIII веке существовали рабовладельческие отношения к попавшим к ним в лапы пленникам, но и у всей остальной этой просвещенной светом Люцифера Европы, именуемой Западной. А потому и любимое детище Петра, флот, то есть именно его пошиба флот — европеизированный, представлял собою, что уже на самом деле, гигантских размеров фабрику смерти по переработке здоровых русских людей сначала в освенцимских доходяг, а затем и в покойников.

Кстати, даже у французов, что следует подчеркнуть, мода на содержание галер бытовала исключительно на Средиземноморье — в Марселе.

Но почему не было их ни у англичан, ни у голландцев, ни у шведов? Может, как сообщается Берхгольцем в его дневнике, англичане и действительно являлись свободными людьми?

Да вовсе нет. О теплых странах Средиземноморья П.А. Толстой, например, сообщает вот что:

«снег там никогда не лежит на земле, всегда теплота» [8] (л. 93).

То есть там тепло круглый год. Потому период зимних штормов эта плавучая тюрьма пережидает где-нибудь в тихой гавани. Пусть узникам здесь и не слишком комфортно, но выжить можно.

В нашем же северном климате постоянно содержать людей в оковах на палубе корабля является делом невозможным. Ведь здесь эти многочисленные винтики от галерного «механизма» могут от переохлаждения поумирать даже летом. Потому ни одна из северных стран, какими бы упыревыми не являлись ее варварские законы, на такой вид работы каторжан, прекрасно уяснив себе, чем такое обычно здесь заканчивается, не замахивалась.

Почему же Петр, имея и еще более холодный климат, чем в Западной Европе, замахнулся на учреждение у себя подобного рода каторги?

Так ведь все потому же — он являлся антихристом — лютым ненавистником Русского человека. То есть народа, вышедшего некогда из рая — Израилева народа. Которым, что и коту понятно, никогда не мог бы являться нынешний народ ваалопоклонник, проживающий сегодня в государстве с одноименным тому древнему названием. Ведь то, что из этого народа, прирожденного всех и вся обманщика, мог бы выйти лишь Бафомет, но уж никак не самый лучший из людей, Кем является Иисус Христос, до того же кота дойдет куда как быстрее, чем до уверовавших в такую глупость, не соответствующую вообще ничему, уведенных пропагандой в обратную истине сторону людей. Но народом, вышедшим из рая, то есть Израилевым, что выясняется, могли быть лишь те люди, которые поклонялись Богу Русе, за что и поименованы — Русскими людьми. А потому и Держава этих людей искони, что общепризнанно, являлась подножием Престола Господня. Потому-то уничтожение носителей культуры поклонения своему Богу, в Троице — Отцу (Русе), Сыну (Ие с уст Крест осьм) и Святому Духу, Петром было поставлено на столь удивляющую теперь своей жуткостью производительную основу. Ведь расковывать колодников, и даже для хождения в нужник, у средиземноморских азиато-европейских варваров никогда и в самом своем зачатке в привычке не было. Потому, устроив такое на севере, гибель колодников, и даже летом, ведь от нынешнего Питера районы вечной мерзлоты находятся совсем рядом — уже в Онежском озере на метровой глубине в 30-градусную жару ноги от холода судорогой сводит, была лишь делом времени.

Потому петровские «птенчики» ежегодно заковывали в кандалы все новые партии «колодников». То есть тех русских людей, которые стояли на очереди между своими предшественниками и последователями в этой поистине гигантской и безжалостнейшей машине истребления. Ведь должниками государству, повторимся, от неимоверных тех времен налогов, были практически все. А потому подвергнуться умерщвлению этим «дивным гением» должны были вообще все те люди, которые так упорно все продолжали отказываться от предательства своему Богу и своей же Бога Державе — Святой Руси. И эта избранная им машина по убийству работала до самой смерти Петра просто с жуткой пропускной способностью, позволившей этому упырю, воспетому историями историков в качестве «преобразователя», что уже на самом деле — живых людей в мертвых, уничтожить половину мужского населения России. Но и с лицами женского пола, о чем свидетельствует тот же Берхгольц, для обезпечения рабочими руками обустраиваемых иностранцами фабрик, также не церемонились. Их также объявляли воровками или должниками и сажали за решетку на 10 и более лет. А также рвали им ноздри и принуждали в казематах садиться к ткацким станкам пожизненно.

Очень возможно, что существовал при этом, затем лишь скопированный Лениным у этого «Великого», институт заложничества. Ведь в противном случае русского человека к рабскому труду трудно принудить — он скорее умрет, чем покорится. Потому, возможно, в случае его отказа, грозили заточить на его место его детей.

Тут, понятно, у него отнимется даже самая малейшая возможность всякого протеста. И здесь Петр, судя по всему, всецело пользовался нашей жертвенностью с целью нашего же истребления. В том и преуспел, убив половину мужского населения страны. То есть вообще всех трудоспособных мужчин находящихся в России в его царствование.

 

 

 

 

 

И вот что сообщается о смертном часе Петра:

«Петру I, прозванному за глаза даже самыми близкими ему людьми антихристом, в чисто религиозном погребении было отказано.

Судите сами: тело Петра, вопреки существовавшей традиции, было выставлено на всеобщее обозрение в так называемой “печальной зале” уже в день смерти 28 января, где и находилось вплоть до погребения, назначенного на начало марта…» [26] (с. 133).

И чтобы понять все странности, которыми были увенчаны похороны Петра, следует более пристально взглянуть на похороны его ближайшего сподвижника:

«…за несколько дней до его смерти глухой ночью в спальне Лефорта раздался невероятный шум. Вбежали слуги и не увидели ничего и никого. Но наутро все стулья и кресла в спальне оказались опрокинуты и разбросаны по полу. Умирал же Франц Лефорт как угодно, но только не по-христиански. Священника он от себя гнал, и в последний час потребовал вина, девок-плясовиц и музыкантов. Под песни и пляски Лефорт пил вино, пока не началась агония. Присутствовали при ней многие люди, потому Франц Лефорт не велел никому переставать играть и плясать, пока он жив. И многие видели, как труп Лефорта с зеленым оскаленным лицом сорвался с кровати и стал выписывать танцевальные па, воздевая руки.

И в тот же миг, когда труп пустился в пляс, раздался дикий свист, многоголосое уханье с чердака и из-под пола дворца Лефорта…

Обо всем этом и Екатерина и Брюс прекрасно знали и видели в последних днях Петра зеркальное отражение последних дней Лефорта» [26] (с. 134–135).

Так что для сатанистов — ближайших соучастников черных месс петровского двора — такой конец земной деятельности не являлся чем-то особенным. Они ждали его и для себя. Прекрасно понимали, что он неизбежен. В том не сомневались — кто придет забирать их души, и как все это будет происходить.

Однако ж и причина смерти у Лефорта полностью совпадает с причиной смерти Петра и Его несчастной пассии (Екатерины I), умершей от венерического заболевания, поразившего ее незаконного мужа. Лефорт, как сообщает Гельбиг:

«По своему образу жизни он был человек распутный и тем, вероятно, ускорил свою смерть» [27] (с. 15).

А умер он в 1799 году всего на 46-м году своей жизни.

«Его упрекают, что он склонил царя к… неверности своей супруге и неправильному образу жизни» (там же).

Но не только распутство, а от того и целый «букет» венерических заболеваний, производят свой приговор над Петром и его учителем Лефортом. Оба они сатанисты и постоянно своими служениями дьяволу вызывают инфернальные сущности на подмогу к себе и своим деяниям, историками поименованными в качестве «великих».

Потому и смерть Петра, как до того Лефорта, не явилась ни для кого неожиданностью:

«Незадолго до своей смерти (а именно на Рождество 1725 г.) Петр в последний раз собирает Всешутейший собор для выборов нового князь-папы, и, чтобы облегчить работу мысли и себе, и конклаву “кардиналов”, он велит выпивать всем собравшимся по ковшу водки каждые четверть часа.

За день до смерти, по свидетельству иностранных послов, “с царем сделался бред, он встал со своей постели, прошел три комнаты, жалуясь, что окна были нехорошо пригнаны”, лицо царя было мертвенно-бледно, глаза сверкали и блуждали, все тело сотрясалось в конвульсиях. Не произнося ни слова, он долго ходил по комнатам из конца в конец и бросал на близких страшные взгляды. Петр множество раз вынимает и кидает свой кортик — вбивает его в двери, шкафы и стол с такими страшными гримасами и судорогами, что служанка великих княжон, дочерей Екатерины, в ужасе забивается под стол. А Петр продолжает бесноваться, увеча кортиком дорогую мебель. “После такого волнения силы его начали упадать”. Еще бы!

Вот почему “антихрист”-Петр в силу своей зеркальной похожести был удостоен погребальных почестей “антихриста”-Лефорта, его “любезного друга Франца”» [26] (с. 135–136).

Но и сама Тетушка-Непогодушка преподнесла к смерти своего более чем явного сродственника просто императорский подарочек от всех земных и небесных стихий:

«…многие прочно связали смерть Петра с крупнейшим стихийным бедствием первой четверти XVIII в. — осенним петербургским наводнением 1724 г. То Бог прислал волну за окаянной душой антихриста» [28] (с. 224).

«Но самое замечательное то, что о теле Петра забыли, да-да, его все как-то забыли похоронить, предать земле, будто она, русская землица, не принимала тело “антихриста” (Думаю, это тоже было мистическое забывание — символическое и крайне показательное). Вот что доносит 9 февраля 1725 г. посланник Мардефельд: “Труп покойного императора лежит еще на парадном ложе, несмотря на то, что он уже позеленел и течет”. Далее в донесении подчеркивается, что все с нетерпением ждут погребения (“все желают чтобы это свершилось”).

Но наказание “антихриста” этим не ограничилось. Сам Петр еще при жизни не желал, чтобы тело его бальзамировали по всем правилам тогдашней науки. Но вот что мы читаем в донесениях иностранных послов: “Несмотря на запрещение царя, его вскрыли и набальзамировали, но это было сделано тайно”» [26] (с. 137).

«Карнавальные “пляски Смерти” разворачивались по великолепно продуманному сценарию: “была сильная снежная метель с градом, и однако царица все время пешком шла за гробом”, более того, погребение носило чисто символический характер: тело императора посыпали землицей (“предали земле”), закрыли гроб и… бросили на катафалке в недостроенном Петропавловском соборе.

Лучше всех карнавальность погребения почувствовал простой русский люд. “Народ, славный своим юмором… осмеял «плакунов придворных» в сатире. Народные сатирики и карикатуристы представили погребение ненавистного им Преобразователя и сетования над ним верноподданных в рукописной, потом и в печатной притче: мыши кота погребают” (М.И. Семовский. “Тайный сыск Петра I”)» [26] (с. 137–138).

И вот что было изображено на картинке:

«…знатные крысы, показывая притворную грусть, хотят кота утопить в помойной яме. “В этом коте народ видел обидчика, в мышах — обиженных, в смерти же кота вообще освобождение и торжество, отрадный конец гонениям”, — пишет проф. И.М. Снегирев. Картинка, изданная после событий 1725 г., сопровождалась текстом, в котором есть знаменитая фраза: “Умер в серый месяц, в шестопятое число, в шабаш”.

Шабаш не шабаш, антихрист не антихрист, но в одном народная молва удивительно точна: как и полагается сатанинскому существу, Петр до конца не умер после своей физической смерти» [26] (с. 138).

И тому имеется немало подтверждений:

«В высокую воду, при ветре с залива и в ненастье шатался по берегам Невы высокий человек с дубинкой в руках, с безумно горящими адским пламенем глазами. Встретить его было можно и в метель, и в пургу на берегах или на тропинках, ведущих через лед Невы.

Истории эти рассказывались в 1730–1770-е гг., задолго до появления Медного Всадника. Говорили, что сей бес зашибает дубинкой, а если кого-то и не прибьет до смерти, то этим-то как раз хуже всего и придется: встреча с призраком императора Петра предвещает несчастье, преждевременную кончину самых близких и любимых людей. Ну, а в 1782 г. в Петербурге с подачи ангальт-цербстской “екатеринизированной” принцессы прочно поселится Медный Всадник.

Уверяю вас, А.С. Пушкин знал, о чем писал! С самого начала 1790-х гг. памятнику Петра приписывали способность срываться с постамента и скакать по городу в поисках кровавых жертв. Медный царь ожидал щедрых жертвоприношений.

Происходило это, как нетрудно догадаться, в темные осенние ночи, когда ветер гнал воду из залива в Неву, грозя наводнением, а низкие тучи сеяли манну дождя небесного и не подпускал к Петербургу свет звезд, свет тихой небесной надежды. Страшный всадник (если, конечно, хоть немного верить легендам, а сбрасывать их со счетов истории никогда не стоит) отправлялся “на дикую охоту” за душами людскими и в метель, в пургу, когда январский день продолжался считанные часы.

Скажете, неправда? Но из густой дымовой завесы истории нет-нет да и проглянет маленький язычок адского пламени с серным душком: есть свидетельства тех, кто убегал от чудовищного всадника, слыша за собой “тяжело-звонкое грохотание копыт по потрясенной мостовой”, имеются и полицейские документы, посвященные расследованию более чем странных смертей.

В двух шагах от Адмиралтейства находили трупы, буквально вбитые в землю страшной, невероятной просто-таки тяжестью, в которых не было ни одной целой косточки. И ведь д;ла-то уголовного по таким телам не “сошьешь”: медный царь-государь Петр Алексеевич пошаливает-с!

Страшные черты черного вестника смерти, потустороннего убийцы, охотящегося на одиноких путников, приписаны историей именно Петру. Призрак Петра I встречали Петр III (внук Екатерины I) и Павел I (ее правнук). В этих встречах Петр выступает как вестник несчастий, которые должны обрушиться на царствующую династию, как носитель всевозможных ужасов.

И стоит ли удивляться, что оба императора после такой “встречи” даже заболели, и оба были убиты заговорщиками с прямого попустительства своей родни? Там, где речь заходит о Петре I, ничего другого не следует и ожидать.

Ничего другого не стала ожидать и Екатерина I, которой за пару дней до смерти Петр явился во сне и буквально силой потащил в небо от дочерей и подданных. Петр и после смерти продолжал творить зло, которым так увлеченно занимался при жизни» [26] (с. 139–140).

Чем-то схожим явилась и смерть его предшественника по самозванству:

«Составитель “Повести 1606 года” уверяет, что многие люди слышали “в полуночное время” “над окаянным трупом его великий плищ и бубны и свирели и прочая бесовская игралища” (РИБ, т. XIII, стлб. 59)» [29] (примечания п. 67).

Так что и сама смерть объединяет Петра с Лжедмитрием какими-то жуткими последствиями их кончины: дудки и свирели и прочие бесовские знамения. В том числе и с безчисленными человеческими жертвами.

 

 

А вот что о «славных» делах Петра, натворившего «творений», сообщается в прогнозах на царствование его преемницы:

«“Царствование этой царицы будет тихо и счастливо” — полагал посол польского короля. “Она принимает такие меры, — вторил ему Мардефельд, — которые сделают ее на целую треть могущественней и значительнее покойного императора, при котором… государство дошло до крайнего положения и клонилось к упадку”» [26] (с. 141).

А кто она вообще-то такая, эта царица, унаследовавшая антихристов престол, воздвигнутый «Преобразователем» на развалинах практически уничтоженного им государственного образования — Святой Руси?

Имя и фамилия возведенной Петром на трон прошедшей через множество солдат, офицеров и генералов девки, его пассии, ненадолго принявшей наследование его делами, так до сих пор и продолжают оставаться неизвестными. Екатерина — это всего лишь прозвище блудницы, коронованной Петром:

«После взятия Мариенбурга Екатерина служила развлечением для русских войск, участвовавших в походе на Ливонию. Сначала она была любовницей одного младшего офицера, который ее бил; затем перешла к самому главнокомандующему, которому скоро надоела. Остается совершенно невыясненным, каким образом она попала в дом Меншикова… Несомненно то, что сначала Екатерина занимала в доме своего нового покровителя довольно низкое положение. В марте 1706 года, приказывая сестре Анне к двум девицам Арсеньевым приехать к нему в Витебск на праздник… Меншиков предвидит, что они могут ослушаться его, побоявшись плохих дорог; в таком случае он просит прислать ему хоть Катерину Трубачеву и двух других девок» [4] (с. 275–276).

Вообще же обмен любовницами между Петром и его братом по вольнокаменщическому ордену Меншиковым (а также содомитским партнером) являлся делом обыденным:

«Она бывала поочередно то с царем, то с фаворитом…» [4] (с. 277).

Но ведь и между Петром и Меншиковым существовала гомосексуальная связь. То есть получался, как бы так сказать, некий любовный треугольник. Вот что на эту тему сообщает Мотрэ:

«Первым построил в Кронштадте прекрасное здание князь Меншиков… Его величество и он (Меншиков — Ю.Б.) жили в этих апартаментах. Мне следовало бы сказать — их величества — император и императрица и Меншиков, так как эти три персоны казались одним целым и были неразлучны. Я мог бы добавить, что Петр I всегда изображал подданного, а Александр Меншиков — суверена…» [30] (с. 236).

Так что странная любовь Петра ставить всегда себя в качестве подчиненного становится несколько более понятна. Он, судя по изложенному Мотрэ этому весьма не естественному сожительству, в гомосексуальной связи с Меншиковым представлял собой как бы женскую половину. Ну, а в связи с Екатериной Трубачевой (она же Марта Скамвронская), что и понятно, половину мужскую. Потому-то всем и было столь удивительным наблюдать сожительство этого неразлучного трио.

Но в начале, повторимся, будущая императрица являлась собственностью Меншикова.

Первый же раз, когда она очутилась в постели у Петра, ей довелось на этом даже немного подзаработать:

«Об удовлетворении царя… нельзя судить по той щедрости, которую он проявил. Она ограничилась одним дукатом… который он сунул по-военному ей в руку при расставании. Однако он не проявил по отношению к ней меньше обходительности, чем ко всем персонам ее пола, которых он встречал на своем пути (Примечание 11 к с. 144: «Этот государь ставил ухаживание… в число таких же необходимых потребностей, как еду и питье. Он говорил, что также как назначается цена на продукты питания, нужно установить цену за любовь, и в этом духе он установил таксу не только на свои любовные утехи, но и на удовольствия для других сословий. Согласно его тарифу, девица не могла требовать за это более одной копейки, или одного су, от солдата, который может истратить за день только три. И в такой же пропорции был установлен тариф для других» [31]), так как известно (и он сам говорил об этом), что, хотя он установил эту таксу как плату за свои любовные наслаждения, данная статья его расходов к концу года становилась значительной» [31] (с. 143–144).

А вот как начиналась эта любовная связь, о чем сообщает Вильбуа.

Петр:

«…велел ей, когда она пойдет спать, отнести свечу в его комнату. Это был приказ… не терпящий никаких возражений. Меншиков принял это как должное, и красавица, преданная своему хозяину, провела ночь в комнате царя.

Нет необходимости говорить, что это трио не страдало деликатностью. На следующий день царь уезжал утром, чтобы продолжить свой путь. Он возвратил своему фавориту то, что тот ему одолжил» [31] (с. 143).

Но и не только с ними двумя попеременно, состоявшими в том числе еще и в содомитской связи между собой, проводила ночи будущая императрица, но и с:

«…интимным другом Виллимом Монсом…» [32] (с. 172).

Причем, уже и после своего видимого замужества.

«Екатерина любила быть в обществе камергера Монса, и однажды император застал ее с ним. Форма обхождения Монса с императрицей, вероятно, выходила за пределы того почтения, которым мужчина был обязан своей повелительнице. В противном случае монарха не могло бы удивить то обстоятельство, что он встретил услужливого камергера в комнате своей супруги» [27] (с. 32).

Вот еще подробности на случившееся. Гельбиг, пересказывая эту интрижку, сообщает, что Петр заподозрил связь своей пассии с Монсом, а потому пошел на хитрость:

«...8 ноября 1724 года он назначил поездку в Шлиссельбург и действительно уехал, но несколько часов спустя был уже опять в Петербурге и незаметно прошел во дворец…» [27] (с. 71–72).

Но Петр обратил внимание на эту связь, заметим, лишь через несколько лет после ее явного начала. И, вероятно, лишь потому, что ему это для чего-то потребовалось.

Так что когда, наконец, интимность этого друга оказалась слишком явно обнаруженной, и обойти ее стало просто ну никак не возможно, тогда и пришел конец этой длительной связи, слишком долго в упор «не замечаемой» Петром. Но он в упор «не замечал» таких ее связей достаточно давно:

«Число мимолетных увлечений Екатерины приближается к двум десяткам. Из будущих членов Верховного тайного совета не воспользовались ее милостями разве что только патологически осторожный Остерман да Дмитрий Голицын, продолжавший смотреть на “матушку-царицу” с высокомерным отвращением» [33] (с. 308).

И вот до какой степени Петр был не уверен в своей собственной причастности к рождению появившихся у Екатерины Трубачевой дочерей:

«Казнив Монса, в пылу гнева царь готов был убить и дочерей…» [32] (с. 441).

И вот по какой причине: Петр усомнился, что является большей частью детей Екатерины истинным отцом. Уж слишком, как их описывает Берхгольц, девицы эти были разными:

«Взоры наши тотчас обратились на старшую принцессу, брюнетку… Она очень похожа на царя и для женщин довольно высока ростом. По левую сторону царицы стояла вторая принцесса, белокурая… Она годами двумя моложе и меньше ростом… полнее старшей, которая немного худа» [15] (с. 137).

Но, может быть, вторая была в мать?

Не больно-то уж и чтобы. Вот как внешность пассии Петра описывает курфюрстина Бранденбургская Софья-Шарлотта:

«Государыня была небольшого роста, полна, очень смугла…» [34] (с. 10).

То есть Елизавета, общепринятая считаться в историях как некая «дщерь Петра Великого», могла быть дщерью кого угодно, но уж только не Петра. Ведь «Преобразователь», как сообщает Лувиск в своих парижских мемуарах, был черен, «как будто он родился в Африке». Потому-то и остановился он именно на Марте-Екатерине Скамвронской-Трубачевой, что она походила на него самого — подобному подобное (или: кулик кулика…). То есть у двух негров вдруг рождается блондинка. Не странновато ли такое? Что возразит на удивительное рождение белого ребенка Отелло, если его супруга имела цвет кожи такой же, как у него самого?

Потому-то Петр, прочувствовал на своей голове не просто антихристовы приобыкновенные рожки, к которым давно привык и которые уже не вызывали у него этой атрибутики внутреннего отторжения. Но уже рога несколько иного рода — рогоносца. А потому готов был дщерь эту, ну уж слишком не Петрову, потому как просто-таки до хруста в позвоночнике на него не похожую, взять, и, принемилосерднейшим образом, а уж он, отметим, умел это делать более чем профессионально, придушить.

Но со скоропостижной кончиной неудачливого любовника, ретиво исполненной Петром, горячность столько лет обманываемого супруга быстро сошла на нет. Ведь в их среде измена являлась делом слишком обычным и слишком естественным, чтобы на нее вообще можно было обращать какое-либо внимание. Да никто, судя по всему, и не обращал. Ведь очень не зря Софья-Шарлотта сообщает о множестве богато разодетых бастардов, буквально заполонивших ее же двор, находящихся на руках многочисленных наложниц Петра. Неужели же Екатерина не задумывалась — откуда все они постоянно берутся — из какой такой «капусты»?

Да и у него, делившего свою супружницу с Меншиковым, какое могло быть отцовское отношение к рождавшимся у нее детям?

То есть в их кругу супружеская измена была явлением слишком обыденным, чтобы на такие мелочи, как явная несхожесть детей с отцом, кто-либо из них обращал какое-нибудь серьезное внимание. Потому остается все же не выясненной причина, по которой Петр так странно вдруг взбеленился именно в случае с несчастным Монсом.

Причем, лишь убийством застуканного любовника пиетиста вовсе не ограничился, порешив выкинуть своей пассии вот какую мрачную шуточку:

«Петр приказал положить в спирт отрубленную голову…» [27] (с. 72).

И эта мертвая голова любовника супруги была:

«…выставлена Петром на ночном столике императрицы» [26] (с. 126).

Вот такие вот имелись ужасные атрибуты дворца российского правителя, больше напоминавшего замок Дракулы. Здесь следует только представить себе весь ужас, который должен был охватывать к моменту наступления ночи только в совсем недавнем прошлом любовницу человека, чья заспиртованная голова теперь  неотвязчиво смотрела на нее мертвыми глазами по ночам…

А вот что происходило в самом еще начале карьеры будущей императрицы:

«Все время Екатерина оставалась любовницей незаметной и услужливой и не решалась протестовать, когда Петр заводил себе других… Она даже не прочь была заняться сводничеством, стараясь извинять недостатки своих соперниц и даже их измены и вознаграждая за непостоянство их настроений…

Как и когда окончательно пришел Петр к, по-видимому, неосуществимому, безумному и необыкновенному решению сделать из этой девки более или менее законную жену и императрицу?» [4] (с. 277–278).

 А вот когда:

«7 мая 1724 года» [35] (с. 760).

В этот день:

«…совершилось в московском Успенском соборе… коронование государыни… Событие было новое для России: до сих пор ни одна из русских цариц не удостоилась такой публичной чести, кроме Марины Мнишек, о которой в памяти народной осталось неотрадное воспоминание» (там же).

То есть даже по части коронации беззаконным царем беззаконной супруги присвоивший себе титул императора Петр полностью копирует Лжедмитрия. Но и здесь просматривается любовь Петра к кощунствам. Ведь он женится на девице:

«…крестным отцом которой при перекрещивании в православие был его сын Алексей (потому она и стала “Алексеевной”). И получилось, что женится-то он не только на публичной девке, но еще и на своей духовной внучке…» [33] (с. 175).

Так что и здесь без кощунства не обошлось. Таким образом, Петр, и при попытке хоть как-либо узаконить свое сожительство с этой потаскушкой, собрал полный пучок просто апокалипсических кощунств — усадил на трон русских царей публичную девку:

«…взятую “на шпагу” в захваченной крепости, валянную под телегами пьяной солдатней» [33] (с. 298).

Которая поэтапно, за какие-то ею использываемые особые приемы для удовлетворения обслуживаемых клиентов, переходила «по наследству», что называется, из рук в руки. Пройдя через просто никем необозримую массу петровского мародерствующего воинства:

«Молодая и красивая, она приглянулась генералу Боуру, но ее тут же у него отобрал граф Шереметьев. Вскоре Марта понравилась Меншикову…» [36] (с. 274).

Дальнейшее более или менее известно. В конце концов, пройдя через эти самые эскадроны «гусар летучих», она обосновалась в спальне у императора и стала императрицей. А потому в дневнике Юля о ней сказано:

«Без сомнения, (история) не предоставляет другого примера, где бы (женщина) столь низкого происхождения, как (Екатерина), достигла такого величия и сделалась бы женою великого (монарха)» [12] (с. 255).

Правда возраст, когда она только начинала свое эротическое восхождение на сексуальный олимп, несколько шокирует:

«Когда понравилась она Петру ей было около 16 лет» [37] (с. 135).

То есть, пройдя долгий свой половой путь в качестве подстилки от рядового до фельдмаршала, еще будучи 15-летней малолеточкой, лишь под занавес своей карьеры в качестве армейской блудницы, она попадает, наконец, в постель уже к Петру. Причем, что также сообщается в ее биографии, будучи еще в прислугах у пастора, то есть еще до того как была вывалена пьяной солдатней, она уже оказывала сексуального порядка услуги. Так в каком же возрасте она еще только начинала свою столь неслыханно бурную половую карьеру — в 14-ть, или в 13-ть лет?

Но вот, от нашего любвеобильного монарха она все же добивается своего — становится императрицей.

Однако ж не в коня корм. Ведь даже звание императрицы пассию Петра из грязи не вывело в князи: после смерти своего кровосмесительного мужа-дедушки (а ведь в момент этого эрзац-«замужества» у нее был живым венчанный супруг, а у него — венчанная супруга) мы вновь видим эту девицу, в прошлом более чем легкого поведения, за своим излюбленным занятием, убеждаясь, лишний раз, в том, что деньги и положение в обществе таких людей не меняют нисколько:

«…после смерти Петра… властно пробудились столь долго подавляемые инстинкты: грубая чувственность, любовь к самому обыкновенному разврату, низменные наклонности… Она, так много сделавшая, чтобы удерживать мужа от ночных оргий, теперь сама вводит их в обычай, пьянствуя до девяти часов утра со своими случайными любовниками: Левенвальдом, Девьером, графом Сапегой…» [4] (с. 300–301).

Кстати, а ведь на тот момент ей было всего-то 39 лет. Что, вспомнив былые свои приключения среди эскадронов «гусар летучих», не погуливанить?

«Секретарь саксонского посланника Френсдорф сообщал в те дни своему королю:

“Она вечно пьяна, вечно покачивается…”

Меншиков, входя утром в спальню своей правительницы, всякий раз спрашивал:

— Ну, Ваше Величество, что пьем мы сегодня?» [32] (с. 222).

 

 

 

 

Однако ж, стоит быть все же справедливым, те страшные попойки, которые после себя оставляли на льду Москвы-реки десятки и сотни трупов до смерти споенных людей, ушли в небытие вместе с жизнью «преобразователя»:

«…пили вообще не так сильно, как это бывало во времена покойного императора» [24] (с. 284).

Но, заметим, все же пили все тем же запойным образом и при Екатерине I — бывшей Екатерине Трубачевой (или Марте Скамвронской).

Однако ж историю о «Великих» пишут масоны. А потому мы их читаем и удивляемся.

Карамзин:

«Путь образования или просвещения один для народов; все они идут им вслед друг за другом» [9] (с. 72).

Совершенно верно: просвещенные светом Люцифера целые народы идут широкой поступью в ад. Однако этот монарх, попытавшийся и нас ко всем иным народам на их ведущую в ад утоптанную широкую дорогу переориентировать, нашел себе вполне достойную пассию:

«…Екатерина I была безграмотна» [38] (с. 153).

Вот что сообщает в 1725 году в своем донесении из С-Петербурга о коронованной Петром блуднице Венскому двору Бусси-Рабутин:

«…читать и писать не умела, и теперь (в 1725 году) все рескрипты именем ее подписывает тайный советник Остерман» [37] (с. 131).

Но и Вильбуа сообщает, что Екатерина I вступила на престол:

«Не умея ни читать, ни писать ни на одном языке…» [31] (с. 153).

Но вот второй вариант подписей, которые делали за нее. Гельбиг:

«Екатерина не умела даже писать. Царевна Елизавета должна была каждый раз подписывать имя своей матери» [27] (с. 36).

То есть сага о некоей просветительской деятельности Петра I, выдвинутая масоном Карамзиным, выглядит просто вопиюще неубедительно: ведь избранная этим неким таким «просветителем» на царствование женщина была безграмотна! Причем, даже после двух десятилетий жизни при дворе, и даже получив, в конце концов, звание императрицы, она так и оставалась безграмотной до самой своей кончины.

Тоже, между тем, следует сказать и о фаворите Петра I — самой центральной при его дворе фигуре. Партнером по однополому сексу Петра являлся:

«…светлейший князь Меншиков… по выражению князя Б. Куракина едва умевший расписаться в получении жалованья…» [39] (с. 384).

Вот что сообщает о его безграмотности современник Меншикова — посланник Дании Юль:

«Князь Меншиков говорит порядочно по-немецки… но ни по-каковски не умеет ни прочесть, ни написать, — (может) разве (подписать) свое имя, которого впрочем никто не в состоянии разобрать, если наперед не знает (что это такое). В таком великом муже и полководце, каким он почитается, подобная (безграмотность) особенно удивительна» [12] (с. 114).

А вот что сообщает об этом фаворите Петра французский посол Джеймс Стюарт, герцог де Лириа:

«…он исполнял обязанности первого министра царя и был посвящен во все дела монархии, а что самое необычайное, так это то, что он никогда не умел ни читать, ни писать» [41] (с. 89).

Да, для первого министра — это и действительно — необычно…

Так чем же этот и сам, до определенной поры, безграмотный монарх просветил нас, если его ближайшее окружение было не знакомо с искусством еще в IV веке имевшемся на вооружении «пряхи из Лецкан» — искусством письма?!

Просветил он страну, судя по всему, светом много иного плана: светом Люцифера. Вот такого рода свет он и притащил к нам из-за границы!

И вот какое общество, именуемое сегодня высшим, составленное на основе осевших в России иностранцев и обыностранившихся русских, было создано Петром. Четверть века после смерти «Преобразователя»:

«…половина этого общества, по словам Екатерины [II — А.М.], наверное, еле умела читать и едва ли умела писать» [40] (с. 11).

И теперь, после подведения итогов деятельности царя-антихриста, злобные безсвязные выкрики Карамзина приобретают особый колорит:

«Иностранцы были умнее русских: итак, надлежало от них заимствовать, учиться, пользоваться их опытами…» [9] (с. 72).

А в особенности — алхимическими. Ведь именно они лежат в основе той самой тайной организации, которая практически напрямую подчиняла российского историка Карамзина самому лютому ненавистнику России — прусскому королю Фридриху Вильгельму II.

Но русские люди являлись единственными из народов, упрямо не желающими выходить со всеми иными на давно наезженную ими колею: они слишком хорошо знали — куда она ведет…

А потому Карамзин считает, что:

«Надлежало, так сказать, свернуть голову закоренелому русскому упрямству…» [9] (с. 72).

И Наполеон хотел того же, а за ним еще и Адольф Гитлер пытался… А «вожди народов»? Всех не согласных убивали всеми имеющимися средствами в массовом порядке. И все также, по-карамзински, хотели нас сделать:

«способными учиться и перенимать» [9] (с. 73).

То есть пытались превратить в себе подобных неандертальцев, не брезгующих пошиванием  плащиков из кожи, снятой с голов своих врагов.

И вот до каких пределов ненависти ко всему русскому доходят откровения этого русофоба, поставленного братьями по ордену во главу русской истории:

«“…для нас открыты все пути к утончению разума и к благородным душевным удовольствиям. Все народное ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не Славянами. Что хорошо для людей, то не может быть дурно для Русских, и что Англичане или Немцы изобрели для пользы, выгоды человека, то мое, ибо я человек!.. Россия без Петра не могла бы прославиться” (Карамзин, 1790)» [9] (с. 73).

И такое даже как-то странно слышать — ведь этот якобы русский историк русских людей и за людей-то не считает! И все эти безсвязные злобные русофобские выкрики принадлежат не Льву Троцкому (Бронштейну) и не Емельяну Ярославскому (Губельману). Ведь это же автор так называемой «Истории государства Российского»!

Вот такая вот получается история…

Однако ж мы, по своему вопиющему и в этом вопросе неведению, всегда считали национальность нашей барчуковой  прослойки, Петром усаженной нам на шею, почему-то исключительно чисто отечественного происхождения. Однако же, как теперь выясняется, она состояла из кого угодно: немцев, поляков, хананеев, даже калмыков, но только не из природных жителей нашей страны — русских. Флагман же навешанных на нас исторических бредней чужебесия не является в этом длинном ряду чем-то из ряда вон выходящим. Как и весь пришлый элемент, рассаженный на нашем теле Петром и его «птенцами»:

«…историк Николай Карамзин так же мог похвастаться своим татарским происхождением» [44] (с. 111).

«В гербе Карамзина на голубом поле изображен полумесяц над двумя скрещенными золотыми мечами; это означает, “что родоначальник Карамзиных Семион, происходивший от именитых татар”» [43] (с. 433).

Он и началом службы своих предков мог бы похвастаться, так как началась она с получения мзды от Лжедмитрия — более чем явного врага Русского Отечества:

«Фактическая история рода Карамзиных начинается, как указал еще Пекарский, с 7114 года, когда “ноября в 22-й день по государеву цареву и великаго князя Дмитрия Ивановича нака­зу поверстали нижегородцов, которые служили городовую осадную службу… В числе награжденных написан Дмитрий Семенов сын Карамзин. Дано ему семь рублей”. Таким образом впервые род Карамзиных появляется на сцене исторической жизни русской при Cамозванце, обстоятельство, постоянно замалчиваемое даже в официальных бумагах» [43] (с. 433–434).

«При Лжедмитрии I в 1605 году Дмитрий Карамзин был поверстан в городовые новики с земельным окладом в 250 четей и с денежным окладом в 7 рублей [10, л. 36, 36 об]… реально было выдано 3,5 рубля» [42] (с. 16).

То есть, что уже и вообще в ворота никакие не лезет, флагманом русской истории являлся человек, не имеющий к нации, о которой сочинял историю, вообще никакого отношения! Мало того, принадлежал своими корнями к народу, имеющему все основания ненавидеть своих в недавнем прошлом данников и рабов, а теперь господ. Причем, и карьера-то начата у татарских предков Карамзина с получения за выслугу свою сребренников у самого уличенного врага Русского народа — у Лжедмитрия.

Другим его известным родственником, что так и вообще валит с ног, был еврей Шафиров (см.: [45]). Как раз именно тот, который спас Петра на Пруте, умастив взяткой Кегая. Причем, он, пожалуй, является единственным из петровских «птенчиков» удалившихся с государственной службы не потеряв награбленных за время фаворства капиталов. Он же и еврей.

То есть масон Карамзин, написавший про нас историю, что выясняется, даже не просто масон, а жидомасон!

И вот какого еще полета эта жидомасонская птица. Вот где его привечают его братья в Москве:

«Карамзин поселился в старинном каменном доме незадолго до этого скончавшегося И.Г. Шварца, известного масона, близкого друга Н.И. Новикова, единственного верховного представителя “теоретической степени Соломоновых наук” в России, озабоченного поисками здесь известной по талмудическим сказаниям реки Самбатион — “сокровенного места для неких мудрецов” (еврейских, разумеется) [46] (с. 171). По словам его друга проф. Московского университета И.И. Виганда, “сокровенными” целями созданного им общества розенкрейцеров было “ниспровержение православного вероисповедания в России” [47] (с. 561–562). В этом-то доме Шварца рядом с Меншиковой башней находилась третья, тайная типография Новикова, печатавшая исключительно мартинистские издания [49] (с. 80, 86)» [45] (с. 124).

А ведь отсюда он будет послан каменщиками еще и в революционную Францию. И там будет уличен в связях с руководителями французской революции.

Кто же он такой этот Карамзин?

«Этимология прозвища фамилии Карамза — Карамурза достаточно прозрачна: Кара “чёрный”, Мурза — мирза “господин, князь”» [48].

Так кто же он этот «черный князь»? У кого на службе находился этот жидомасон, которому браться поручили написать грязный пасквиль по истории нашей Родины?

Но уж только не на службе у Российского государства, грязный пасквиль о котором станет главным делом его жизни:

«Посчитав, что уже отдал долг Родине, Карамзин в 18 лет(!) вышел в отставку с государственной службы и сошелся с масонами» [50] (с. 13).

У нас, вообще-то, в 18 лет отказаться от службы в армии считается дезертирством, которое карается законом. Но Карамзин, что теперь выясняется, русским-то вовсе не является. Потому такое поведение ему следует все же простить. Однако ж стоит ли прощать его тайную и явную деятельность на стороне организации, всегда стоящей против интересов России?

Причем, организация эта щедро оплачивала задуманный проект по написанию им русофобской истории по истории России:

«В 1781–1782 гг. Карамзин посещал лекции в Московском университете масона Шварца; вскоре и сам вступил в ложу. Его поездка 1789–90 гг. по Западной Европе, как считал А.С. Шишков (Адмирал А.С. Шишков, государственный секретарь (1812–1814 гг.), член Государственного Совета с 1814 г.), была оплачена масонами» [51] (с. 49).

То есть подкоп вражьими силами под фундамент государства Российского был проведен основательно. А потому, сообразуясь с чаяниями заказчиков, Карамзин и К; так перекрутили в наших головах все исторические понятия с ног на голову, что о столь необычном взлете сифилитика Петра,

«…подонка и сыноубийцы, возвеличенного в качестве умственного и духовного гиганта» [33] (с. 296),

после ознакомления с достаточно старательно кем-то упрятанными фактами его биографии, слышать о его бутафорских каких-то там заслугах становится и действительно — все более и более удивительно.

Потому:

«…нельзя не отдать Петру Алексеевичу полной дани уважения: не многим удается так ловко подкупить в свою пользу суд истории» (Писарев, 1862) [9] (с. 184).

Тут хотелось бы уточнить: не у многих в спонсорах бывает эмиссар мирового капитала, распоряжающийся для подкупа должностных лиц баснословными сокровищами тамплиеров, хранящимися на счетах швейцарских банков.

Когда Пушкин вознамеривался собрать материал о Петре I, то В.Н. Ягужинская, чьими материалами он хотел воспользоваться, отказала ему в очень резких формах, присовокупив притом:

«Моя бедная свекровь умерла в Сибири с вырезанным языком и высеченная кнутом, а я хочу спокойно умереть в своей постели в Сафарине» [4] (с. 53).

Вот что, как теперь выясняется, наиболее весомо способствовало сокрытию правды о Петре. Даже сто лет спустя люди прекрасно понимали — что их может ждать за утечку достоверной информации о царе-антихристе.

«Писатель Галицкий за то, что он назвал Петра антихристом, был копчен на медленном огне над костром» [52] (с. 71).

Однако ж, что не дозволительно было писать своим, и за что их не просто убивали, но убивали с особой жестокостью, сегодня распрекрасно можно отыскать у очевидцев тех событий иностранцев. И пусть их писания также пропагандой до времени были попрятаны по архивам, многие из них теперь стали легко доступны. И вот на какие проблемы частенько нарывалось петровское аника-воинство. Вот что Вебер, например, сообщает об одном из происшествий, несколько привлекших внимание петербургского двора в июне 1719 года:

«…недавно еще одна известная непотребная женщина была наказана там по три удара кнутом на всех уличных перекрестках, каковая необычная кара была совершенною новостию: ибо ремесло, за которое сказанная женщина была наказана, пользуется в России совершенною свободою. При дальнейших расспросах об этом происшествии, я узнал, что случилось это потому, что помянутая женщина одержима была заразительною болезнию и заразила множество народу лейб-гвардии Преображенского полка, так что до 500 человек этого полка должны были остаться на излечении» [53] (аб. 459, с. 1670–1671).

Какая же из позорных болезней косила в те времена за раз по половине тысяче петровских потешников-палачей: сифилис или все же гонорея?

Все тоже, что творилось с жандармской армией, отражалось на здоровье и самого этой эрзац армией владельца. Ведь сегодня выясняется, что к позорному заболеванию Петра сифилисом следует приплюсовать и еще ничуть не менее позорную болезнь — гонорею. О чем сообщает в своих заметках, используемых в свое время и Вольтером, Франц Вильбуа:

«В течение трех или четырех последних лет, которые предшествовали его смерти, он страдал гонореей, которой, как он открыто заявлял об этом, его наградила генеральша Чернышева» [31] (с. 196).

Однако ж эта дама наградила Петра, о чем свидетельствуют иные источники, куда как и еще более серьезным заболеванием. Генеральша Чернышева, как сообщает Аксель фон Мардефельд:

«отравила Петра Великого своими милостями, за что сей государь приказал супругу отколотить ее без всякой жалости (Евдокия Ивановна Чернышева, урожд. Ржевская (1670–1745); вышла замуж в 17 лет, будучи любовницей Петра I, которого, согласно некоторым мемуарным источникам, заразила сифилисом; см.: Dolgorukov P. Memoires. Geneve, 1867. T. I P. 175)» [54] (с. 274).

Однако ж эти обвинения, судя по всему, были все-таки напрасными, так как у Петра таких связей было ничуть не меньше, чем его пьяных застолий. А пил он ежедневно:

«Эта дама, признавая, что она больна, приписывала возникновение этой болезни постоянным похождениям царя с разными особами. Этот довод не был лишен оснований и мог бы вполне послужить к ее оправданию. Доктор Арксис, англичанин по происхождению, являвшийся лейб-медиком царя, которому были известны его любовные приключения, говорил, имея ввиду темперамент царя и то как он им злоупотреблял, что в его теле сидел, видимо, целый легион демонов…» [31] (прим. 2 к с. 196).

«Достоверность этого факта опровергает все, что было высказано предположительно и ложно некоторыми современными, плохо осведомленными авторами» [31] (с. 196).

Вот еще подтверждения данного симптома, загнавшего до времени в гроб нашего величайшего ёрника всех времен и народов. Свидетельствует фон Гельбиг Г.А., чьи мемуары о последних днях Петра I изданы в Берлине:

«…у Петра все чаще стали повторяться случаи задержания мочи, которые причиняли ему жестокие страдания; болезнь вполне определилась…» [27] (с. 32).

И вот каким был его безславный конец. Он принял свою позорную смерть:

«…страдая от невыносимых безпрерывных болей, причиняемых затрудненным мочеиспусканием (Бассевич Г.Ф. Записки. С. 172: “несколько дней до смерти он, страдая от невыносимых  болей, безпрерывно кричал”)» [30] (с. 214).

О чем упоминает и правая его рука по уничтожению Русской Церкви масон и чернокнижник по общим с ним камланиям в Сухаревской башне Феофан Прокопович:

«Болезнь, которою Петр Великий, безсмертне жить достойный, умучен преставился, была от водяного запора, с жестоким удручением и понуждением частым. Еще в конце прошлаго 1723 года так недомагать начал; и желая досады оной избыть, к Марциальным водам, на Олонец, (куда прежде сего случая приезжал) в надходящее время весеннее 1724 года восприять путь изволил» [55] (с. 2).

Затем лечился он на водах еще и под Москвой, где в то время новые источники открыли. Но все было тщетно: десятилетиями разлагающееся от дурных болезней тело уже более не подлежало восстановлению:

«Так в скорби оной, иное время лучше, а иное хуже с ним делалось; и в начале 1725 году, Генваря в 16 день, смертоносную силу возымела болезнь. И такая начала бысть трудность в испражнении воды, которая часто напиралась, что за прелютейшую резь, терпеливый и великодушный в иных случаях муж от вопля не могл себя удержать…» [55] (с. 4).

А перед самой своей позорной смертью:

«…уже и вопить перестал: только во время испражнения воды тяжестно громел, а кроме того непрестанно стонал» [55] (с. 6).

Здесь даже приходит на память перестроечных времен на эту тему анекдотец.

Упал в африканских джунглях самолет. Многие из пассажиров разбились насмерть, но остались в живых летевшие на нем дамочки, что и понятно для западного образа жизни субъектов женского пола, достаточно легкого поведения. Вождь племени Бакомбо, великий Мгабото, которому они в качестве трофея и перепали в частное пользование, через некоторое время, то есть по завершении инкубационного периода венерического заражения и появлении признаков болезни Петра, созывает племя и произносит свою тронную пафосную речь:

— О воины великого и могучего Бакомбо! Когда мне слон отдавил правую нижнюю конечность и кости мои под тяжестью трещали, словно панцирь навозного жука, видели ли вы, чтобы я плакал!?

— Нет! О могучий и дивный воин воинов Мгабото всевеликий!

— А когда страус, словно кокосовый орех, расколол мою черепную коробку надвое и от боли я три недели не мог разжать челюсти, видели ли вы, чтобы я плакал!?

— Нет! О могучий и дивный великий воин Мгабото!

— А теперь я лишь еще по малой нужде иду в туалет… и плачу…

Так, судя по результату, и плакал наш великий, в вопросах похождений за легкого поведения дамочками, Петр:

«…физические страдания Петра были больше, чем человеческие силы могут выносить» [27] (с. 33).

«…и по нестерпимой… болезни двенадцатидневном страдании и неумолчно кричал, и тот крик далеко слышан был, и потом скончался…» [56] (с. 21).

А причиной тому крику была та же язь, что и у вождя племени Мгабото. Так что практически все подтверждает позорность заболевания, от которого умер Петр.

Однако ж не только гонорея сгубила Петра, но и сифилис, о котором также упоминают многие авторы, пишущие о «Преобразователе». Причем, при выборе половых партнеров пол их ему был вообще без разницы:

«Он был подвержен, если можно так выразиться, приступам любовной ярости, во время которых он не разбирал пола» [31] (прил. 4 к с. 139).

То есть в наши уже дни к своему венерическому букету он безпременно приторочил бы еще и СПИД. Однако ж и двух уже перечисленных венерических заболеваний при тогдашнем уровне медицины ему оказалось вполне достаточно: за что боролся, на то, в конце-то концов, и напоролся. Так что Петр умер вовсе не от какой-то там простуды, что на сегодня изобретено в попытке его оправдания, но от доконавшего его целого букета венерических заболеваний.

Кстати, среди экспонатов питерских музеев имеется даже серебряный катетер, через который, в конце дней своих, он только-то и мог опоражнивать свой огромный живот, от постоянного переизбытка спиртного извечно непомерно раздутый. Ему разрезали мочевой пузырь и через этот катетер сливали из него собирающуюся там мочу.

А как же его пассия? Неужели же к ней от него никакая зараза не передалась?

Такого, что прекрасно известно, в природе не бывает. И выйти замуж за сифилитика, ко всему прочему хронически больного еще и гонореей, дело слишком небезопасное. А потому вот что сказано уже о смерти самой Екатерины I:

«Царица была больна непонятной болезнью» [57] (с. 27).

Название же этой болезни, что и естественно для венерических заболеваний, ею тщательно скрывалось. И лишь исключительно ее личный врач:

«…и князь Меншиков одни только знали болезнь царицы, причину которой она сама им открыла» (там же).

Почему такая удивительнейшая таинственность над заболеванием?

Да потому что это заболевание являлось заболеванием венерическим. Иного смысла секретничания по поводу болезни, весьма благополучно сведшей полового партнера Петра, в конце концов, в могилу, нет и быть не может.

А все почему? Петр, являясь врожденным алкоголиком, сильно пил и заставлял не просто пить, но пить вплоть до смертных коликов, все свое окружение. Не исключая и свою пассию. То есть и сам он от постоянно цепляемых венерических болезней как следует не лечился, и ей не давал.

Вот в итоге, что получается, как его, так и ее безславный конец обусловлены безславностью их образа жизни.

А ведь антихрист Петр своим предсмертным заболеванием копирует и двухсотлетней давности своего идейного потомка. Того самого, который, по словам Ванги, выпорхнув из Петра, забрался в идола большевиков и в нем и по сию пору обитает. И не где-нибудь, а на Красной площади в сооруженном в его честь, по образу вавилонского капища, мавзолее (подробно см.: «Бункер Ленина» [готовится к печати]).  Вот что сообщает о причине смерти вождя мирового пролетариата Дора Штурман:

«О болезни и смерти Ленина написано много. Тему сифилиса стараются обойти…» [58] (с. 151).

Однако:

«Определение прогрессивного паралича слишком категорично — “сифилическое поражение мозга”…» (там же).

Вот что сообщает о его последних днях Н. Брешко-Брешковский:

«Пухлый, обрюзглый, с лицом дегенеративного азиата, Ленин никогда не был красавцем, но сейчас изгрызаемый, точнее, догрызаемый последней, судорожной хваткой сифилиса, он был отвратителен. Он, желавший, чтобы вся Россия ходила на четвереньках, сам превратился в животное, в разлагавшуюся падаль. Печать чего-то тихого, идиотского, заклеймила весь его облик. Он улыбался, как идиот, и левый, перекошенный угол рта все время точил слюною, цеплявшеюся вожжою за реденькую, ледащую калмыцкую бороденку. Он уже не мог говорить по-человечески. С губ срывалось какое-то бульканье, и нельзя было разобрать ни одного слова. Ни одной человеческой мысли, и, вообще, ничего человеческого в узеньких, мутных, заплывших глазках» [60]; [59] (с. 356–357).

«Бог лишил его разума и языка. Оставил этому чудищу лишь несколько слов: “вот-вот”, “иди”, “вези”, “веди”, “аля-ля”, “гут морген”. С таким лексиконом уже нельзя было отдавать людоедских приказов» [59] (с. 357).

Такова общая закономерность конца обоих зачинателей этих очень темных дел, названных историками «славными». И как бы масонство не пыталось заретушировать сам момент завершения их деятельности, подрывающей устои русского государства, но факт остается фактом: их жизнь закончилась совершенно одинаково безславно — под воздействием осложнения венерического заболевания.

Но что они все-таки успели натворить?

Указ Петра о сносе часовен так реализован и не был. Русский народ тогда не позволил ему выполнить задуманное. А потому-то он этот самый народ, ему не подчинившийся, и стремился побыстрей сжить со свету. Стройки века — прекрасное прикрытие для зверских расправ над русским человеком. Забить в колодки, следуя «мудрому» опыту Европы, судам фем, можно было практически любого. А в особенности тех, которые что-либо имели (или же, наоборот, не имели) против «чести и достоинства». Вот зверь и свирепствовал, принуждая «птенцов, товарищей и сынов»: больше «слать воров», не особо при этом и шутя. Ведь за неисполнение отпускаемой нормы колодников, обреченных на смерть царем-антихристом, комиссара, приставленного следить «за добрым порядком», ждала лютая кара…

Вот лишь маленький пример. Во время своей экскурсии по городу где-то в конце 20-х годов XVIII столетия француз де ла Мотрэ, указывая на одну из площадей Петербурга, сообщает:

«Там на трех столбах были головы троих продовольственных комиссаров, которых Петр I… приказал обезглавить после чрезвычайно сурового наказания кнутом» [30] (с. 230).

Так что и комиссарам, если они не достаточно свирепо наблюдали «за добрым порядком», то есть за проявленную ими жалость к титульной нации государства, русской, понятно дело, грозило более чем суровое наказание — такая провинность каралась «Преобразователем» с максимальной жестокостью. Головы же казненных, в назидание их сменивших комиссарам, были воткнуты на колья, дабы и отображать собою как происходящие здесь события, так и владельца данной местности. И этот забор из воткнутых на колья человеческих голов мы уже знаем, кого нам напоминает из сказочных персонажей русского народного фольклора.

И вот неосуществившуюся мечту Петра по уничтожению народа-богоносца, два столетия спустя, пытался реализовать наследник всех его «дел». Но и вновь, несмотря на полный казалось бы успех его предприятия, все та же позорная болезнь преграждает дорогу к власти над поверженным миром и этому претенденту на трон антихриста.

Но с помощью каких средств нашим ненавистникам обычно так легко удается влезать к нам на шею?

Чтобы наиболее безнаказанно можно было человека убить, его сначала надо как следует оболгать. Ведь выступать против применения высшей меры наказания к какому-нибудь Чикатило не станет никто. По такому принципу всегда и действовали наши враги. И если сам процесс убийства проходил гладко не совсем, то в помощь ему запускали целую науку по оболганию памяти убиенного. Именуется же эта столь удивляющая своей вероломностью наука — официальной историей. То есть той частью версии, которая устраивает убивающее Святую Русь повествование о неких самоедах-головотяпах, которых Запад, в лице Петра и Наполеона, Ленина и Гитлера, исключительно якобы из человеколюбия, приходил-де немножечко чем-то таким особенным просветить.

Мы попались на закинутый для нас крючок — проглотили изобретенную нашими убийцами байку. Потому и оказались ввергнуты в бездну, которая теперь не выпускает нас к свету из теснин мрачных ущелий, закрывающих от нас Солнце Правды.

А Солнце Правды — это и есть Слово. И То самое, Которое и было в начале.

 

 

 

 

Русский порядок

 

 

Так что собой все же представляет этот взрастивший титанов и атлантов, богатырей и монахов, а, в конечном счете, нацию (язык), несущую в мир Слово Божие, столь невозможный пониманию инородцев и иноверцев, — РУССКИЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ?

Постараемся определить.

Самой неотъемлемой его частью, а точнее его основой, является нестяжание земных временных благ. И вот по какой причине:

«ПРИИДИТЕ НЫНЕ, БОГАТИИ, ПЛАЧИТЕСЯ И РЫДАЙТЕ О ЛЮТЫХ СКОРБЕХ ВАШИХ ГРЯДУЩИХ НА ВЫ.

БОГАТСТВО ВАШЕ ИЗГНИ, И РИЗЫ ВАШЯ МОЛИЕ ПОЯДОША.

ЗЛАТО ВАШЕ И СРЕБРО ИЗОРЖАВЕ, И РЖА ИХ В ПОСЛУШЕСТВО НА ВАС БУДЕТ И СНЕСТЬ ПЛОТИ ВАШЯ АКИ ОГНЬ: ЕГОЖЕ СНИСКАТЕ В ПОСЛЕДНИЯ ДНИ.

СЕ, МЗДА ДЕЛАТЕЛЕЙ ДЕЛАВШИХ НИВЫ ВАШЯ, УДЕРЖАННАЯ ОТ ВАС, ВОПИЕТ, И ВОПИЕНИЯ ЖАВШИХ ВО УШИ ГОСПОДА САВАОФА ВНИДОША» [Иак 5, 1–4].

И понимание ответственности за взимание излишеств со своих подданных шло, в первую очередь, от самого правителя Русского государства. А потому и все ему иные подчиненные прекрасно знали то, что плата с подданных взимается лишь по минимуму — за охрану государственных границ. Каждая излишне взятая копейка могла перевесить ржавчиной внутреннего содержания червоточины и утащить своею тяжестью в тартар неправедно нажившего ее господина, поставленного для руководства вверенными ему русскими людьми. Потому господа прекрасно при этом понимали, что: се мзда делателей, делавших нивы ваша!..

Вот по какой причине:

«…в старину многие люди считали Божьим наказанием не бедность, а богатство» [61].

А потому и отношение просматривается много иное, нежели в те же самые времена в иных странах у иных народов.

«Ведь человек, получающий благодаря богатству огромные возможности творить добро и не делающий этого, — во сто раз больший грешник, чем тоже не делающий, но и не имеющий соответствующих возможностей» [62] (с. 262).

«Надменный боярин, богатый гость, разжившийся посулами дьяк… — все заискивали в нищем; всем нищий был нужен; все давали ему крохи своих богатств; нищий за эти крохи молил Бога за богачей; нищий своими молитвами ограждал сильных и гордых от праведной кары за их неправды. Они сознавали, что бездомный, хромой или слепой калека в своих лохмотьях сильнее их самих, облеченных в золотные кафтаны. Подобно тому царь… в неделю мясопустную приглашал толпу нищих в Столовую палату, угощал их и сам с ними обедал» [35] (с. 423).

О том свидетельствовали и иностранцы. Австрийский посол Иоанн Фабр в 1528 году писал своему императору в донесении о Московии:

«…раздавая не секундную, но щедрую милостыню, не вынужденно и сжавши сердце, но со всем доброхотством и всею ласковостию, они сеют покаяние, окропляя оное постом, молитвою и всем, что его питает, возвращает и соделывает совершенным, дабы некогда обильно пожать спасение, отпущение грехов, благодать и жизнь вечную, к чему все мы всегда и всеми силами сердца должны стремиться» [65] (с. 58–59). 

А вот как жил русский человек в еще более древние времена:

«Славяне создавали племенные союзы, нанимали князей для охраны, в общем, жили достаточно неплохо. На селищах находят, например, венецианское стекло. Представьте, сколько должен был стоить стеклянный сосуд, если его в XI веке нужно было привезти из Италии? И это поселение, то есть деревня, даже не город! Здесь же попадаются и раковины каури. А это Индийский океан, между прочим. Бусы из Сирии, украшения с Кавказа и из Византии — у жителей Подмосковья все было» [63] (с. 70).

И какие же сумасшедшие деньги нужно было зарабатывать рядовому жителю нашей деревни, чтобы иметь в своем деревенском обиходе предметы промыслов аж с Индийского океана?!

Окунемся в небольшое исследование причин нашего удивительнейшего достатка, не встречаемого ни в одной стране мира. Вот как, например, оценивался труд переписчиков и переплетчиков книг:

«Несмотря на большое число переписчиков по ремеслу, цена книги была очень высока; Евангелие XIV в., написанное плохо и на дурном пергаменте, стоило около 200 руб. Это, однако, не останавливало спроса на них, так как книга в Древней Руси пользовалась большим почитанием» [64] (с. 1386).

А ведь это стадо из трех сотен коров!

Так что готовая книга — это целое состояние.

Но грамотными-то, до прихода к власти в стране масонских династий, были у нас поголовно все. Именно на это указывают обнаруженные в Новгороде, Старой Русе и Смоленске берестяные грамоты.

Но не только владение письменностью могло приносить столь удивляющие своей значительностью доходы в допетровской Руси, где еще и после смутных времен уровень жизни долгое время оставался очень высок:

«Имеющиеся сведения, относящиеся к 1674 г., говорят о том, что средний заработок в день рабочих-металлистов составлял для мастера 57 коп., для подмастерья — 38 коп., для работника — около 10 коп… По тем временам, учитывая дешевизну продуктов, такая оплата была… одной из самых высоких в мире. На эти деньги даже работник мог купить в день не менее 50 кг ржи, а уж мастер был очень зажиточным человеком» [66] (с. 275).

И это даже в те времена, когда предшественниками Петра I позиции русского мастерового были уже достаточно изрядно поколеблемы необыкновенно к тому времени возросшим количеством иноземцев Кукуевой слободы, которым на откуп иностранным купцам ушедшими в подражание Западу правителями были к тому времени отданы многие наиболее доходные сферы деятельности русского мастерового человека. Да и крепостное право было уже юридически оформлено «Тишайшим». Но видимость свободы пока оставалась. Потому, во избежание бунтов, заработная плата еще оставалась прежней — привычной русскому человеку.

Но вот какие доходы долгие годы приучался иметь от своей трудовой деятельности русский человек. При постройке Георгиевской церкви в Киеве Ярославом Мудрым в середине XI в. было предложено каменщикам:

«…“за труд по наготе в день”. За наготу в те времена можно было купить целого барана. Подобный уровень оплаты подтверждается и в “Русской Правде”… Однако не только квалифицированные работники получали такую высокую оплату. Батрачка в деревне XII в. получала за сезон (обычно с конца апреля и до октября), кроме содержания на хозяйских харчах, гривну кун или 20 ногат, то есть могла купить 20 баранов…

В псковской летописи сохранились сведения о постройке каменной стены в г. Гдове. Зарплата работников на этой стройке составляла 1,5 новгородских деньги в день. По ценам новгородских писцовых книг XV в. за эти деньги можно было купить полбарана или 24 кг ржи» [66] (с. 275).

А теперь перекинем-ка эти деньги уже на наш, столь родной, советский заработок рядового инженера семидесятых-восьмидесятых годов.

Он начинался со ста рублей и не превышал своими размерами, к завершению трудовой деятельности, двухсот. В среднем же он равен 150 руб.

Пробуем найти древнерусский эквивалент этой заработной плате. Для этого необходимо совместить разложенного по косточкам барана с расценками времен социализма на получаемые из него продукты питания и элементы одежды — бараньи шкурки.

Бараний вес, как известно, равен сорока килограммам. Отбросим вес головы, внутренностей и шкурки, что никак не превысит и 10 кг. То есть 30 кг чистого мяса (правда, все же с костями) умножаем на его цену — 2 руб. 00 коп (официально эта цена была ниже, но только достать такое мясо в реальной жизни было достаточно непросто). Выделанная шкурка в Москве стоила 70 руб. Отнимем 20 руб. за ее выделку. Получим 50 руб. выручки после ее продажи. Однако ж и «рожки с ножками», и внутренности также шли в дело. То есть тоже чего-то да стоили. Потому прибавим по минимуму — 5 руб. Итого: 115 руб. 00 коп.

Такова цена нашего барана.

Такова же и начальная зарплата молодого специалиста, выпускника вуза или техникума, только поступившего на работу! И лишь много позже, уже к завершению своей трудовой деятельности, его зарплата несколько приблизится к возможности приобретения двух баранов. Однако не в день, но в месяц…

Батрачка в деревне XII в. получала, живя на всем готовом, в сравнении со средней зарплатой инженера (150 руб.) — втрое больше (20 бар. : 5 мес. = 4 бар./мес. [115 руб. ; 4 бар. = 460 руб. : 150 руб. = 3 раза])!

И это еще не все прелести поглотившей наши рабочие руки так называемой «цивилизации». Это в Москве и Ленинграде можно было позволить себе приобрести мясо по 2 руб. 00 коп. за 1 кг. В иных местах такое неслыханное лакомство можно было купить только на рынке, где оно стоило как минимум втрое дороже. Итак: (5 руб. х 3 = 15 руб.) + 50 руб. + (6 руб. х 30 = 180 руб.) = 245 руб. х 4 бар. = 980 руб. : 150 руб. = в 6,5 раз.

То есть пасти гусей на Святой Руси, живя весь летний сезон на всем готовом, оказалось в шесть с половиной раз выгоднее, нежели вести строительство даже не в роли рядового каменщика, но инженера в столь некоторыми и по сию пору любимой до слез социалистической державе где-нибудь в Рязани или Куйбышеве, Новосибирске или Нижнем Тагиле.

Рядовой же каменщик на Руси в эпоху Ярослава Мудрого, по нашим выкладкам, получал в 36 раз больше (245 руб. ; 22 бар. = 5390 руб. : 150 руб. = в 36 раз)!

А вот уже мастер-металлист эту цифру перекрывал (36 раз ; 5, 7 [10 коп. к 57 коп.] =) в 205 раз!

Данных о том, сколько мог зарабатывать по тем временам инженер, просто не имеется. Однако же предположить можно и такое. Ведь кто-то рассчитывал фундаменты, коль они простояли по тысяче лет, а где-то, по некоторым данным, даже и много более.

Вот что сообщает по этому поводу Адама Олеарий. В Астрахани:

«Мы… купили две больших лодки, каждую в 12 сажен [25 м] длиной и 2 1/2 шириной [5 м]. Они стоили в готовом виде до 600 рейхсталеров; для каждой послы наняли 30 рабочих для гребли; из них каждый от Астрахани до Казани получил 6 рублей или 12 рейхсталеров» [67] (с. 441–442).

Лодки, заметим, что-то типа а-ля Стенька Разин — ничего особенного. Тем более что покупателям они нужны были на плавание лишь в один конец (они их в Казани подарят воеводе). А вот цена на их постройку, уплаченная немцами, обычно жадными на каждую копеечку, впечатляет — 300 руб.

А ведь 10 коп. — это 48 кг ржи (учитывая инфляцию между 1638 г. и 1674 г. — 50 кг) или баран. То есть или 150 т ржи (что-то из разряда — на всю оставшуюся жизнь), или стадо в 3 000 баранов.

И если корабельные плотники ударно соберут, скажем, вдесятером эти пару стругов за пару-тройку месяцев, то получат уж никак не менее просто астрономически в те же времена оплачиваемого металлиста!

Кстати, и все это в «тюрьме народов»: за несколько лет до описываемых Олеарием событий в Московии действовало уже пресловутое, всю нам с подачи Репиных-Некрасовых до печеночных коликов «плешь» проевшее, — «крепостное право»!

При смене вывески так называемой экономической формации (президент Путин назвал наш нынешний строй капитализмом) зарплата изменилась отнюдь не в лучшую сторону. Ведь если в городе Москве бюджетный работник и получил возможность покупки барана в месяц (однако ж половину его он теперь должен отдать в уплату за свою квартиру), то в упомянутых нами областях этот пересчет просто невозможен по той простой причине, что люди там сегодня вообще неизвестно на что существуют. При недавней поездке из Москвы в Дивеево, например, на всех огромных просторах удалось увидеть лишь одно засеянное поле. В деревнях люди живут продажей проезжающим по дорогам москвичам грибов, ягод из леса, фруктов и овощей со своего огорода. Никто нигде не работает, потому как и работать-то негде. Все разваливается и приходит в полное запустение. На заработки приходится ездить в Москву и Московскую область: строить особняки для «новых русских». И считается, что им еще не так пока и плохо — ехать не совсем далеко. А как добраться в Москву на заработки из Новосибирска, Томска или Владивостока?

Так что теперь вообще никакого разговора о баранах быть не может. Ведь чтобы их разводить, их сначала надо на что-то купить. А люди нынешней так называемой «экономической формацией» обобраны начисто — до нитки. Потому избы разваливаются, деревни пустеют — все идет по кем-то заранее обдуманному плану. Но чисто формально — вроде бы как-то само собой…

Но если нынешнюю деревню кормит лес, то каким образом сегодня сводят концы с концами люди в провинциальных городах России — вообще не понятно. Они давно обязаны были все умереть. Но как-то все еще живут…

А до появления звезд над Кремлем и мумии под его стенами в нашей стране, где якобы жилось плохо. Вот что пишет о своей зарплате до революции, например, Хрущев:

«Я женился в 1914 году, двадцати лет от роду… я смог сразу же снять квартиру. В ней были гостиная, кухня, спальня, столовая. Прошли годы после революции и мне больно думать, что я, рабочий, жил при капитализме гораздо лучше, чем живут рабочие при советской власти. Вот мы свергли монархию, буржуазию, мы завоевали нашу свободу, а люди живут хуже, чем прежде. Как слесарь в Донбассе до революции я зарабатывал 40–45 рублей в месяц. Черный хлеб стоил 2 копейки фунт (410 граммов), а белый — 5 копеек. Сало шло по 22 копейки за фунт, яйцо — копейка за штуку. Хорошие сапоги стоили 6, от силы 7 рублей. А после революции заработки понизились, и даже очень, цены же — сильно поднялись» [70] (с. 191, 247); [68].

И вот как зарплата дореволюционной России сопоставляется с зарплатой на 2017 год:

«Средняя зарплата рабочего по России составляла 37, 5 рублей. Умножим эту сумму на  1282, 29 (отношение курса царского рубля к современному) и получим сумму в 48 085 тысяч рублей на современный пересчет» [69].

При этом цены на домашнюю живность были вполне доступны. В Московской губернии они были таковыми:

«Рабочая лошадь — 73 рубля. Дойная корова — 59 рублей» [71] (с. 543).

В Сибири эти цены и еще много ниже: лошадь стоила 46 руб., корова — 32 руб. [72] (с. 310).

Так что год работы рядового гражданина страны — это 2 лошади и 5 коров. Для ведения домашнего хозяйства в деревне человеку больше и не нужно. Причем, вернувшийся из столицы сибиряк приобрел бы для своего хозяйства: 4 лошади и 9 коров. Куда ж больше то еще?

Такая вот у нас на поверку была в ту пору «тюрьма».

Но для заработков не обязательно было куда-то уезжать. Ведь и в деревне в ту пору можно было зарабатывать ничуть не менее чем в городе. Человек с лошадью, а безлошадных в ту пору в деревнях и не проживало, мог зарабатывать до 2 руб. в день. То есть в той же Сибири, в своей же деревне, русский человек за каких-нибудь 2–3 недели имел возможность приработать по корове.

И что предлагаемые выплаты существовали в те времен не только на бумаге свидетельствуют и поистине грандиознейшие результаты труда русского человека в ту пору:

«Около 10 000 человек… построили Великую Сибирскую железную дорогу за 10 лет артельным [исконно русским — А.М.] методом работы, в 2 раза быстрее, чем железная дорога от Атлантического до Тихого океана была построена в Америке» [74] (с. 88).

То есть более чем вдвое б;льшая по протяженности железнодорожная трасса русским человеком построена вдвое быстрее, чем аналогичная в Америке. И все благодаря истинно русской системе коллективного труда, именуемой артелью. Производительность труда в подобного рода трудовых коллективах затем не сможет повторить ни одна инородная система кооперации: ни капитализм, ни фашизм с коммунизмом с их концлагерями, собаками и рядами колючей проволоки.

Но может быть, в той царской России хорошо оплачивался лишь физический труд, а труд интеллектуальный был в страшном загоне?

Вот как до революции «бедствовала» попавшая в ссылку интеллигенция:

«По прибытии на место ссылки интеллигентные люди в первое время имеют растерянный ошеломленный вид…» [73] (с. 39).

Однако же впоследствии:

«…мало-помалу пристраиваются к какому-нибудь делу и становятся на ноги; они занимаются торговлей, адвокатурой, пишут в местных газетах, поступают в писцы и т.п. Заработок их редко превышает 30–35 руб. в месяц» [73] (с. 40).

То есть в ссылке (!) наша интеллигенция, уж такая бедолажливая, получала от 360 до 420 р. в год! А это будет более 12 коров (см.: [72] (с. 310)). Здесь только одного мяса при таком заработке можно приобрести что-то порядка трех с половиной тонн! А это даст возможность горемычному интеллигенту — ссыльному, то есть государственному преступнику, обычно по политическим мотивам, откушивать ежедневно более 10 кг свеженького аппетитного мясца!

Не лопнет ли при этом наш герой от переедания-то?

Эдак вот через каких-нибудь полгодика такой вот «ужаснейшей» царской ссылки он будет сильно напоминать квадратного кота из «Возвращения блудного попугая». И эти подробности сообщает нам не страж закона и царского порядка, то есть махровый какой такой ультраправый «реакционер», но самый что ни есть демократ тех времен, что-то вроде нынешних Ковалева-Сахарова, — А.П. Чехов. Ведь он аж на Сахалин отправился в то время, когда еще железной дороги в Сибири не существовало, лишь затем, чтобы поведать «прогрессивной общественности» обо всех творящихся там злоупотреблениях, о которых всегда так надрывно завывала либеральная пресса.

А вот сообщение о том, как прирабатывали каторжники на острове Сахалин при сезонном сборе морской капусты:

«На этом промысле в период времени с 1 марта по 1 августа поселенец зарабатывает от 150 до 200 рублей; треть заработка идет на харчи, а две трети ссыльный приносит домой» [73] (с. 295).

А ведь Чехов отправился на Сахалин еще в ту пору, когда железная дорога туда не была проложена — в 1890 г. Корова в дореволюционной России стоила 60 руб. на европейской территории и 30 руб. на территории Сибири. Понятно, 25-тью годами ранее цены были вдвое и еще ниже. То есть в описываемой Чеховым местности корова могла стоить порядка 15 руб.

То есть и здесь, даже на краю земли, неквалифицированная работа каторжника предоставляла ему за летний сезон сумму денег, достаточную для приобретения  от 10 до 13 коров.

 

 

Итак, вернемся к нашим баранам. И их подсчет нам незачем вести среди высших сословий общества. Ведь это столь странно ведущее себя общество само себя к смерти и приговорило. Потому о нем разговор не идет.

 

 

Что выиграл от революции русский мужик?

Не ведя долгих и утомительных расчетов, здесь достаточно отметить наличие того простого факта, что возмутившись разумом, иными словами — обезумев, эти самые выбравшиеся из ночлежек якобы голодные рабы, а на самом деле обыкновенные не желающие работать тунеядцы,дорвавшись до государственной кормушки, вместо уже к тому времени отживших свой век пиявок, то есть Чичиковых со Коробочками, с таким  недюжинным упорством присосались к нашей шее, что от дореволюционных четырех с половиной коров, сбитому с толку большевицкой пропагандой русскому населению России, были оставлены ровно по три барана на душу населения. Такова цена этой подмены.

Но если прикинуть поточнее, то все же здесь можно разглядеть и иное: среднестатистический русский крестьянин за год подработки в городе, при обезпечении своего рациона питания из привезенных им с собою съестных припасов, за год работы мог обзавестись хозяйством из двух – четырех лошадей и четырех – девяти коров! Вот почему русский крестьянин, несмотря на не слишком-то и привлекательные условия жизни в городах, так настойчиво тянулся туда: он хотел сравнительно быстро обзавестись необходимой домашней живностью для безбедного ведения сельской жизни. Но в городе его поджидали густо раскинутые мировым капиталом сети дочерних «Мемфис Мицраим» революционных организаций. Где профессиональные международные аферисты, состоящие в подавляющем большинстве из хананейского племени кровных родственников Петра, убеждали их в необходимости не зарабатывать в поте лица столь требующийся для ведения крестьянской жизни домашний скот, но просто — отобрать у кровососов. Вот и все: так проще — и работать не надо.

Но может, городскому пролетарию питаться досыта, как уверяет советская пропаганда, было действительно не по зубам? Может, потому он так легко и откликнулся на лозунг «грабь награбленное»?

440 руб. : 1,5 коп. за 1 кг картошки = 17 тонн 600 кг! Так ведь столько не съесть не только за год, но и за семнадцать лет!

В нынешние же странные времена, почему-то поименованные капиталистическими, когда в Москве бюджетный работник зарабатывает целого барана, половину которого отдает теперь за квартиру, а от остальной отрезает и еще немалую часть для неимоверно подорожавшего проезда в транспорте, чисто теоретически можно покуситься на четырех баранов в год. Но ведь это сказано лишь о тех регионах страны, где вообще что-то можно заработать. То есть где работой обезпечены практически все.

Во сколько раз имел более этих самых баранов, нами столь усердно подсчитываемых, мастер-металлист при Алексее Михайловиче?!

22 бар. самого низкооплачиваемого металлиста ; 12 мес. = 264 бар. в год. ; 5,7 = 1504,8 бар. в год мастера : на 4 бар. повышенного из «товарищей» в «господина» бюджетного работника, превращенного в донора Запада, — обитателя развалин уничтоженного его созидателями трупа советского голема = удивительная цифра — в 376, 2 раза меньшая, нежели во времена сохи и кайла…

В 370 раз!!!

А ведь в году 22 раб./дня ; 12 мес. = 264 раб./дн. — 22 дня отпуска = 242 раб. дня.

То есть: один неполный день работы высококвалифицированного специалиста на Святой Руси равноценен двум годам БАРЩИНЫ при столь теперь знакомом этом странном образе управления нашей страной (при не снимаемых с Кремлевских башен звездах и мавзолее) в созданной для нас резервации, ранее именуемой СССР, а ныне — РФ!

Сверяем наш ответ с зарплатой, установленной Русской Правдой Ярослава Мудрого. Баран (ногата) в день каменщика ; 242 = такое стадо баранов, которое вряд ли и за всю свою жизнь удастся вырастить. А чтобы его съесть, потребуется лет тридцать! Но ведь двести дней в году у нас на Руси мясо и малые дети не ели. В таком случае этих баранов, как ни жарь из них в разрешенные дни ежедневные шашлыки в любых количествах, и за всю жизнь просто не съесть!

То есть в наших расчетах все сходится: в древности благосостояние русского человека было несравненно выше, нежели теперь — при «стальном коне», доменных печах, механизации и автоматизации производства и т.д., и т.п.

Так кто же теперь жирует за наш счет, присваивая себе наши денежки?! Какой процент от нами зарабатываемой суммы финансовых средств мы получаем сегодня на руки?!

Так ведь понятно какой. Если предположить, что кустарное производство за все это время ничуть вперед не продвинулось, то 0,38%. Если же все-таки учесть, что лошадей заменили паровозы, парусные утлые лодчонки — океанские с многотысячным водоизмещением корабли, то еще пару нуликов справа от запятой здесь было бы приписать отнюдь не излишне…

Вот теперь и получается, что за целый месяц неустанных трудов в нашем «раю», теперь уже демократическом, мы имеем возможность получать ровно столько, сколько не самый лучший специалист во времена святорусской государственности с кайлом в руке зарабатывал за каких-нибудь 20 минут работы на СВОЕЙ земле. Которая являлась ему матерью родной, а отнюдь не той злобной мачехой, которой мы позволили взамен нами брошенной лихо влезть себе на шею и погонять нас теперь кнутом ранее коммунистического, а теперь так и вообще без всякого названия какого-то странного режима, когда все вроде бы и можно, но ничего не сделаешь…

Тут, казалось бы, все понятно. И давно уж пора возвращать все на круги своя: выбираться из болота режимов, каких-то там непонятных строев и диктатур. Пора возвращаться в лоно своей родной матери — Русской Православной Церкви. Ведь лишь в таком случае вместо бытующих у нас жандармских диктатур способна восторжествовать иная диктатура — диктатура совести. Но народ-то вместо того, чтобы увидеть, наконец, истинного виновника их бед и прекратить попадаться во все расставляемые ловушки, продолжает нескончаемую склоку о том, что раньше (при Советах), мол, селедка была все же аж на целых тридцать две копеечки подешевле, нежели теперь…

И пока они будут определять, кто все-таки лучше, социалисты или демократы, их карманы все так же беззастенчиво будут опустошаться шайкой грабителей, не знающей поистине никакой меры в стяжательстве.

А скоро уже и на селедку не хватит.

Что делать? Будем сосать лапу, как медведь в берлоге.

Говорят — свобода того стоит…

 

 

И не следует думать, что за границей с этим вопросом много лучше. Пусть там и получают в десяток раз более нашего, но это все равно будет отнюдь не выше 0,2% от действительно ими зарабатываемого. И налоги там за тот же воздух берут, и всемирная корпорация банкиров и там от своих сверхприбылей отказываться отнюдь не собирается, устанавливая для рядового обывателя такие условия, чтобы вся жизнь его превратилась в сплошные тараканьи бега, где прессой расхваливается на все лады насекомые, лидирующие на данном ристалище. Однако этого тараканьего счастливчика еще никто не видел и в глаза. Зато все остальные, его преследующие, являются последними.

И вот как к концу времен эти последние все увеличиваются в числе даже в самой богатой стране мира — в США:

«Быстро увеличивается количество тех американцев, которые выживают только за счет получения продовольственных талонов. В 2005 году их было 25,7 миллиона, а сейчас в талонах нуждается уже 45,8 миллиона человек. И это число растет год от года. В ближайшее время, по оценкам Министерства сельского хозяйства США, число нуждающихся в продовольственной помощи достигнет рекордной цифры — 68,3 миллиона человек» [75] (с. 163).

Таким выглядит на сегодняшний день завершение тараканьих гонок у них.

Но все остальные тараканы, то есть люди Запада, не оглядываясь назад, но только видя чьи-то «счастливые» спины впереди, продолжают свой бег «за счастьем».

Их тараканьи бега у нас при коммунистах заменили стоянием в вечных очередях, а при демократах — стоянием в качестве несметного полчища продавцов на густо заполонивших всю страну рынках. Другая же сторона — покупатели — для самой мизерной покупки обязана весь этот громаднейший базар обойти. Так устроена эта система убивания времени.

И теперь: и те, и другие, и даже третьи — заняты «делом», которое должно привести душу, весьма успешно живущую такого вот рода «делами», прямиком в ад. Таков скрытый смысл всех вышеописанных систем экономических формаций.

Так при какой же экономической формации можно всего этого избежать? Как можно избежать участи оказаться среди той несчастливой многомиллионной «прослойки», которой пока, за ее несчастливость на бегах, дают еще еду, но будут ли ее давать завтра — никто не знает?

Сначала об основах устроения того общества, где мы пытаемся отыскать нами некогда утерянную эту самую «формацию».

 

 

 

 

Русская Правда
 
 
«“Славянские племенные союзы IX в… были государства, построенные снизу вверх” (А.Г. Кузьмин. В сб.: Русский народ… с. 28–30, 35)» [76] (с. 161).

И вышепоименованные так называемые «низы» даже в эпоху крепостничества, на самом деле, в плане своей духовности так и остались наверху. Лишь они одни и позволили оставить в сохранности нашу исконно русскую культуру:

«“Все народные начала, которыми мы восхищаемся, почти сплошь выросли из Православия” (Ф.М. Достоевский)» [76] (с. 161).

Да и сам русский характер, который столь разительно напоминает собою образец человека именно Святой Руси, мог быть выпестован лишь Православием. А не произойти из каких-то там серых да темных масс, которые, вопреки утверждениям русофобов, автографами своей общенародной грамотности буквально завалили все центральные улицы нынешнего Новгорода еще в XI веке [77]!

Однако ж эта исследованная часть Новгорода, некогда являвшегося центром огромной торговой республики, выглядит поистине просто песчинкой в городе, мало чем уступающем своей территорией и нынешней Москве.

Но именно наш характер подтверждает наше же генетическое тому самому древнему народу несомненное соответствие. Вот, например, что сообщает об особенностях, присущих лишь нам, итальянец Альберт Кампензе — католик до мозга костей (1523–1524 гг.):

«…они, кажется, лучше нас следуют учению Евангельскому. Обмануть друг друга почитается у них ужасным, гнусным преступлением; прелюбодеяние, насилие и публичное распутство также весьма редки; противоестественные пороки совершенно неизвестны, а о клятвопреступлении и богохульстве вовсе не слышно» [78] (с. 35).

И не могло нас Православие одномоментно якобы полностью перекроить, а грекам, оставя примитивизм в наследство, предоставить возможность и до сего дня все также оставаться готовыми в любой момент вернуться к занятию, вполне соответствующему их национальному менталитету — обгладыванию бивней мамонта. На самом же деле, они всегда были дикими, а потому дикими и остались. Мы же всегда жили по Божьей Правде. И никакими ГУЛАГами ее из нас никому до сих пор вышибить не удалось! И наш возврат к Православию — это и есть подтверждение того самого СЛОВА, которое сообщил Архангел Гавриил Богородице. Он поведал, что рожденный ею Сын:

 «…ВОЦАРИТСЯ В ДОМУ ИАКОВЛИ ВО ВЕКИ, И ЦАРСТВИЮ ЕГО НЕ БУДЕТ КОНЦА» [Лк 1, 33] [83].

И только среди нашего народа и мог воцариться Христос! И именно потому, что лишь у нас: «ЦАРСТВИЮ ЕГО НЕ БУДЕТ КОНЦА»!Именнонаша страна, несмотря ни на что,являетсяподножиемПрестолаГосподня!А потому только к нашему народу и могла быть обращена эта фраза! То есть именно мы являемся этим самым домом Иаковли, о котором здесь идет речь (Подробно см.: [79], [80], [81], [82]).

Потому и существует такой исключительно на генном уровне сконструированный специфически наш характер, не похожий ни на один из имеющихся у множества иных народов мира, который и называется русским!

И если этот стержень изымается, то и смысл существования у этого человека тоже изымается. Ведь он не немец и совершенно безсмысленно прибавлять к пфенежке пфенюжку не сможет. Да и не захочет. А раз так, то его путь станет пролегать через кабаки и трущобы, бунты и острожные кандалы.

Вот потому-то и считал Достоевский, что: «без Православия русский человек — дрянь».

Наша вера является стержнем построения русского менталитета. А потому: выдерни ее из русского человека и обнаружишь тот самый генотип, который нашел Горький в ночлежках. В них мы найдем и пьяницу, и лентяя, и душегубца, и вора.

Вот потому совершенно безполезно: созывать новых парламентариев, которые нам показались бы на сегодняшний день лучше прежних, чтобы они выдумывали нам законы, якобы жизненно на сегодня необходимые, а затем обвинять всех и вся в  неисполнении этих законов. Ведь будь они трижды совершенны персонажам горьковского «Дна» их не соблюсти никогда.

И лишь возврат к корням исконной веры русского человека способен вернуть и исконный вид его государственности, исключительно у него испокон века и существующий, где наши отдельные административные единицы, входящие в Русскую Землю, всегда были построены снизу вверх.

И вот каковы основы этого землеустроения:

«…от сельской общины и до всероссийского представительства — должна взвешиваться правота доводов, а не число голосов; особые мнения не должны быть просто подавлены голосованием…» [76] (с. 193–194).

И если для отдельных групп населения требуются отдельные нормы восприятия моральных ценностей, то к положительным результатам такая форма управления никогда не приведет. Ведь если мусульманину требуется десяток жен, то узаконивать на государственном уровне эту их привычку и у нас, то есть в среде народа православного, приведет к полному уничтожению народа нашего в пользу ставшего с нами вроде как бы вровень народа иного. Ведь для нас иметь несколько жен — непростительнейший грех. Но и их обычное отношение к «неверным», где за кровь гяура мусульманин не только не наказывается, но и поощряется, настораживает не менее.

А вот и еще пример полной невозможности такого консенсуса, где подобные же противоречия выглядят и еще более вызывающе:

«По учению Шулхан Аруха, гои не должны считаться людьми… на гоях можно испытывать любые лекарства и яды, еврею нельзя на суде быть свидетелем в пользу гоя, неевреи хуже собак (Х. Мишнат, 227) и т.д.» [84] (с. 146).

«“…еврей имеет полное право безнаказанно отбирать у христиан всякое имущество, прибегая при этом к всевозможным уловкам, обману и плутням”.

…Талмуд разрешает в отношении христиан всевозможные преступления, но последние должны быть хорошо замаскированы. Можно обманывать и сколько угодно лгать, причем “Баба-Кама” (113а) говорит: “Имя Божие не профанируется, если гой не замечает, что ты врешь”… Талмуд не только прощает евреям преступления, направленные против христиан, он разрешает и даже более того — предписывает их…

Мы думаем, что евреи — люди одной с нами души, между тем в действительности тут такая же вечная разница, как между четвероногою овцой и четвероногим волком» [85] (с. 247–253).

И если ортодоксальному хасиду непременно требуется к его празднику кровь христианского мальчика (Андрюши Ющинского, например), то убедить православных родителей этого мальчика согласиться с отдачей их сына в жертву — вещь достаточно не простая. А потому столь требуемого здесь консенсуса может и не случиться.

И вот зачем столь требуется им христианская кровь:

«В пасхальные дни жиды должны есть опресноки, а именно маленькие хлебцы, приготовленные одними хахами, в которые влита христианская кровь. Все, знатные и простые, старые и молодые, даже не имеющие еще зубов, должны вкусить этого хлеба, хотя бы кусочек величиной с маслину…» [86] (с. 753–754).

А вот что говорится о системе взаимоотношений с христианами мусульман. Иоганн Шильтбергер (XIV в.):

«Нужно знать, что Магомет, пока был на земле, имел сорок учеников, которые составляли особенное общество против христиан, на следующем основании. Каждый, кто желал вступить в это общество, должен был присягнуть, что он ни под каким видом не оставит в живых или в плену христианина, с которым встретится в сражении; а если бы этот так ему не удалось, то купил бы одного и умертвил его. Члены сего общества именуются they; их много в Турции и они преследуют христиан, в исполнение своего закона» [87] (с. 100).

Но как же, спрашивается, аж до начала XX века турки каким-то весьма странным образом не трогали проживающих в их стране армян?

А все дело в том, что Магомету помог утвердиться во власти один христианский священник. По национальности же он был армянин. Вот что он предсказал Магомету, тогда еще тринадцатилетнему мальчику, и вот какую просьбу за это испросил:

«Ты будешь знаменитым учителем и основателем новой религии, твоя власть будет тягостна для христиан, и твои потомки станут весьма могущественными. Тебя я прошу только об одном — не тревожь моих соотечественников армян» [88] (с. 58).

Потому Магомет заповедал своим последователям:

«…чтобы они постоянно преследовали христиан и всех противников его учения, за исключением армян…» [88] (с. 63).

То есть Магомет сделал для армян исключение: мусульмане, вырезая христиан десятками и сотнями тысяч, соотечественников священника, предсказавшего ему возвышение, не трогали. Что продолжалась более тысячелетия.

Но вот несколько шатанулась в Турции, в связи с произошедшей там масонской революцией, вероисповедательная ориентация, итог которой на лицо — несколько миллионов безжалостно вырезанных турками армян. Так что зверь не рвал ягненка лишь потому, что некоторое время, в силу устоявшейся традиции, введенной еще Магометом, не чуял его запаха. Однако ж, стоило появиться маленькой царапинке на теле клятвенно заверенного в безопасности агнца, как у ислама проснулся естественный для него инстинкт хищника и несчастный народ, весьма опрометчиво доверившийся клятве Магомета, был тут же растерзан. И горе всем тем, кто не в курсе этого весьма странного тысячелетнего дремания монстра, изводящего всех иных национальностей христиан под корень. Что прекрасно заметно на сегодняшний день, когда кроме армян в Турции иных христиан уже практически не осталось — всех пожрал зверь, людоедствующий вовсе не из своей природной злобы, но лишь выполняя букву предписанного ему Магометом закона.

А вот некоторые особенности вероисповеднических традиций мусульман описывает средневековый хронист Роберт из Осера:

«По четвергам они постятся до самого вечера, а на протяжении всей ночи подкрепляют свои силы, и так они поступают во время любого поста. По пятницам у них праздник — ибо это день Венеры, которой они поклоняются, как язычники. Они обрезаются и не едят свинины, как иудеи. Носят рясы, бреют головы и отбивают поклоны, как монахи. Они могут иметь по семь жен и больше и, когда не хотят их больше видеть, то дают развод, как язычники. И поэтому многие [жены] из ненависти травят друг друга ядом. Точно так и мужи у них слабы и похотливы, употребляют мужчин, не в силах одними женами удовлетвориться в исполнении своего долга, однако желают иметь столь многих, что частенько жены травят и их самих. По этой причине они идут на убыль, ибо похоть многих опорожняет. Всему этому их обучил и наставил вероломный, презренный и нечестивый Магомет. К тому же магометане настолько робки духом, что едва ли за сотню лет произойдет один случай, чтобы один убил другого или нанес ему рану, в состязаниях, в боях с шестами или борьбе они выступают друг против друга, словно женщины. А если когда и одолевают христиан, то добиваются этого скорее хитростью, чем силой, ибо неисповедимы пути Господни, и никому не известно, в чем заключена справедливость суда Его» [89] (с. 163–164).

Здесь, по части обмана, — да: они короли — дурят сегодня русских баб, презревших веру свою, как хотят. И те, вместо себе подобных, плодят ублюдков. За счет чего количественно сегодня мусульмане, угрожая своим очередным нашествием, уже превосходят людей всех иных вер и вероисповеданий. Но вот качественно… На скорости за 120 км толпа мусульман, словно наизлейшие спущенные с цепи собаки, лаются с водителем, даже презрев страх перевернуться посреди Синайской пустыни на битком набитом людьми автобусе, тем превратив водителя, себя, остальных пассажиров и сам автобус — в братскую могилу. А предмет этого собачьего просто не человеческого лая тривиален — всего-то не должным образом (ночью!) работает кондиционер (больше на вентиляцию при недостаточном охлаждении). Вот еще пример. Уже на скорости 140 км в час двое мусульман (это уже днем — на улице все +50; С), водитель и переводчик (всего-то не поделили отданные им дурные деньги) сцепились, визжа много громче самых крикливых базарных баб с лужеными глотками, на трассе между Асуаном и Луксором (а кругом тоже, между прочим, пустыня…). На что хорошо знающий их схимник замечает: «Не жди, все равно не подерутся. Будут лаяться, визжать, кулаками размахивать, но никто никого никогда не ударит — проверено временем». Да, а владыка Арсений наблюдает эту братию уже на протяжении десятка лет — знает, что говорит. Так что не бойцы они. Но нас побеждают сегодня лишь своим единственным имеющимся у них оружием — ложью.   

А вот что собою представляет их духовенство:

«Когда умирает знатный или богатый сарацин, его жена, желающая остаться вдовой, отправляется к кади и говорит: “Господин, мой муж умер и из любви к нему я желаю остаться вдовой, но сначала я охотно рожу от Вас сына, чтобы он молился за умершего!” Он не может отказать ей в этом, и они совокупляются по ночам над могилой мужа до тех пор, покуда эта женщина не родит сына, который выучивается грамоте и становится пресвитером. Если же она родит дочь, то та выходит за пресвитера замуж. А мать остается вдовою и после того, как ею овладел кади, будет вдовою навсегда. После смерти кади ему наследует один из его сыновей, ибо он зачал детей со многими женщинами. Некоторые соглашаются на то, чтобы он овладел ими тайно, с целью зачать и родить от него потомство. Стыдно описывать все то, что эти жалкие люди считают добродетелями» [89] (с. 164–165).

У нас, напомним, вдова в течение года не имеет никакого и морального права не то что там замуж выходить, но и помышлять о новом замужестве. Здесь же, когда душа умершего не успела отлететь даже в причитающуюся ему геенну, совокупление с мусульманским священником происходит у мужа, буквально, прямо на глазах…

Ну, не скотство ли это?

Вот еще фрагмент описания исполнения своих законов мусульманами. На этот раз свидетельствует в 1537 г. попавший в турецкий плен португалец Фернан Мендес Пинто:

«Толпа, видя плененных и беспомощных христиан, набросилась на нас и стала бить нас по лицу с таким ожесточением, что я, право, до сих пор не могу понять, как мы остались живы. Дело в том, что касиз объявил народу, что все те, кто будет нас бить и поносить, получат полное отпущение грехов» [91] (гл. 5, с. 44).

Бывало ли в Христианстве, пусть и в западном, отпущение священнослужителями грехов за убийство человека?

Но не только турецкие мусульмане своими религиозными обязанностями считают убийство ненавистных им христиан, за что им обещают отпущение грехов их священники. Все то же следует сказать и о чеченах, ворующих и торгующих живыми людьми: и они преследуют христиан, во исполнение своего закона:

«Убивая русского, мы знаем — Аллах прощает нам грехи» [92] (с. 214).

Вот еще их очередная заповедь:

«Для сохранения веры уничтожай врагов закона!» [90] (гл. 10).

То есть убийства русских мусульманами не только не ставятся ими в грех, не только приветствуются, но и просто предписываются!

И такая вопиющая разнородность населения России уже в XIX в. никогда бы не позволила Александру II, даже при всем его на то неуемном желании, восстановить порушенное Петром наше самоуправление.

Не случится этого самого консенсуса и теперь: наш исконно русский образ правления ни в коем случае такой разношерстности народных представителей не предусматривает. А потому: пока русский народ не докажет что он действительно русский, то есть пока не вернется в лоно своей Матери, Русской Православной Апостольской Церкви, ни о каком возврате к нашему исконному государственному устроению и речи быть не может!

Здесь хотелось бы сказать, что не о разрушенной большевиками империи идет речь. Ведь та странная так называемая империя была построена даже не как самая задвохлая рядовая страна. Эта территория была сконструирована масонами с целью последовательного обирания центра его придатками. То есть не центр обирал колонии, как то делалось Англией или Португалией, но, наоборот, имеющие более благоприятный климат колонии обирали центральные области России. Николай II за свое скоротечное царствование успел лишь несколько уменьшить эти противоречия. Например: каждому православному храму, что бытовало тысячелетие назад, он вернул школу. Это позволяло русскому человеку и на нашей холодной части империи приобрести профессию, способную кормить его соразмерно затрачиваемому им труду. Но и не только будущая программа высвобождала русского человека от необходимости собою кормить окраины. Уже и на своем теперешнем поприще русский человек получил возможность стать на ноги: налоги крестьянству были уменьшены до минимума.

Но государственный переворот свел все его усилия на нет. Потому нам следует начинать все сначала: то есть со времен еще той древней старины, когда на Святой Руси исполнялись лишь русские законы.

Возможно ли такое сегодня произвести в нынешней Москве?

Тут следует ответить совершенно однозначно: нет. Ведь сегодня этот город на 60% перезаселен инородцами и иноверцами.

Но что ж в таком случае делать, если голова России безнадежно больна и практически неизлечима? Ведь это пусть и столица России, но уже не с преобладающим русским населением. Ведь одних азербайджанцев, то есть иностранных граждан из бывшей советской республики, в ней, по некоторым источникам, насчитывается больше миллиона. Да и Подмосковье теперь перенасыщено представителями Кавказа и Средней Азии. Так что Москва, растеряв этническую однородность, для воссоздания Святой Руси на сегодняшний день совершенно не подходит.

Но пути восстановления нашей государственности все же нащупываются: восстанавливает порушенные большевиками святыни Дивеево, которое, во исполнение пророчеств, должно стать новой столицей Третьего возрождающегося Рима.

Путь этот, правда, судя по складывающейся обстановке, легким не будет. Нашей стране, опутанной на сегодня по рукам и ногам страстью потребления, предстоит быть разорванной и еще на множество кусков.

Но унывать  и здесь не следует: пусть от России останется уезд, или даже село, но и оттуда пойдет Русская Земля. Ведь если за нами останется главное — наши русские святыни, наш русский менталитет, наше русское самоуправление — единственная и ничем незаменимая форма правления Русской Земли, то самая маленькая еще точка на планете станет впитывать в себя разрозненные частички, чудом сохранившиеся после прошедшей бури. Именно из них и станет вновь на ноги наш русский исполин. Исполин духа богатырского — Православная страна — Святая Русь.

Так что все идет сообразно целям возвращения русского человека на пути, некогда имеющиеся у Святой Руси. И чтобы воссоздать государство русских, нужно вернуть населяющим его людям их общую точку соприкосновения, которая лишь единственная и способна их объединить. И лишь в таком единственном случае они смогут все вопросы решать сообща — соборно.

Глас же безликой толпы, что нам теперь пытаются привить, — это, по сути, суд Линча, что соответствовало всегда менталитету совсем не нашему. И этот их способ общежительства мы теперь можем наблюдать на международной арене: вооруженная интервенция в Ирак и Югославию — суть этой примитивистской и ущербной системы именно Западом изобретенного управления. То есть мнение Ирака и Югославии никто учитывать вообще не стал, но было учтено мнение стороны, пожелавшей произвести нападение. И нападения эти они производили, как принято у них, по-волчьи: всем скопом на одного, как именно у них и водится.

Но такое нам дико: ведь мы — другие люди. Потому и государственность нам требуется другая: лишь добрый человек способен понять доброго — злой не поймет:

«КОЕ БО ПРИЧАСТИЕ ПРАВДЕ К БЕЗЗАКОНИЮ; ИЛИ КОЕ ОБЩЕНИЕ СВЕТУ КО ТЬМЕ;

КОЕ ЖЕ СОГЛАСИЕ ХРИСТОВИ С ВЕЛИАРОМ; ИЛИ КАЯ ЧАСТЬ ВЕРНОГО С НЕВЕРНЫМ;

ИЛИ КОЕ СЛОЖЕНИЕ ЦЕРКВИ БОЖИЕЙ СО ИДОЛЫ» [2 Кор 6, 14–16] [83].

«Некоторые утверждают, будто надо уметь “уважать веру другого”. Но как человек, живущий в истине, может уважать ложь? Это глупость и отступничество! Бог говорит: “Горе тем, кто зло называет добром, и добро злом, тьму почитают светом, и свет тьмою, горькое почитают сладким, и сладкое горьким!” [Ис 5, 20]. Это проклятие падает на соглашателей» [93] (с. 43)!

Вот потому нашу открытость и доверчивость не просто можно, но и совершенно необходимо использовать лишь там, где мы вправе рассчитывать на полную взаимность. И лишь взаимная Правда способна закрепить справедливые условия договора между людьми: ложь во благо нами всегда отвергалась.

Потому только в среде русских людей можно было услышать на проявленные по какому-либо поводу сомнения:

— Вот те Крест!

И следующее затем подтверждение сказанного Крестным Знамением для русского человека всегда являлось полной гарантией правдивости полученной информации. Что подтверждается и побывавшими на Святой Руси иностранцами. Например, швед Петр Петрей об этом свидетельствует:

«Когда они дают обещание и должны сдержать его, у них в обычае целовать крестик, который носят на шее: тогда вполне можно положиться, что они сдержат свое слово и обещание без всякого коварного обмана» [94] (с. 431).

И все лишь оттого, что русский человек всегда знал главное:

«…ложной клятвы не любите, ибо все это Я ненавижу, говорит Господь» [Зах 8, 17].

Святая Русь представляла собой очень набожный народ. А потому:

«В традиционном русском обществе воровства не существовало» [95] (с. 65).

И все это наблюдается с древнейших времен, о чем сообщают даже иностранцы. Оттон Бамбергский свидетельствует об основных особенностях русского общества той поры (1124–1127 гг.):

«Честность же и товарищество среди них таковы, что они, совершенно не зная ни кражи, ни обмана, не запирают своих сундуков и ящиков. Мы там не видели ни замка, ни ключа, а сами жители были очень удивлены, заметив, что вьючные ящики и сундуки епископа запирались на замок. Платья свои, деньги и разные драгоценности они содержат в открытых чанах и бочках, не боясь никакого обмана, потому что его не испытывали. И что удивительно, их стол никогда не стоит пустым, никогда не остается без яств. Каждый отец семейства имеет отдельную избу, чистую и нарядную, предназначенную только для еды» [96].

Но менталитет мусульман стоит на иных позициях:

«…все те, которые имели случай познать их хорошо, ведают, что они… малодушны, грубы, жестокосерды и в своих обещаниях не токмо неверны, но и обманчивы, и когда в войне от неприятеля своего весьма отягощены бывают, то для получения времени к приведению себя в лучшее состояние всегда прибежище имеют к перемириям и, таким образом проводя его, стараются между тем всячески привесть силы свои в надлежащее состояние и потом часто среди самого перемирия врасплох на него нападают; история исполнена таковых примеров, да и сам их пророк Магомет, учиня мир с жителями города Мекки, собрался на другое лето, когда они наименее ожидали, с большею силою и овладел оным городом; но дабы несдержание слова не помрачило ею святости ложью и бесчестием, позволил он последователям своим нарушать мир противу неверных, когда только из того некоторая польза быть может. (Сие его завещание находит в книге, называемой “Китап-Хадая”)» [97] (письмо №1, с. 40–41).

И Магомету было, у кого заимствовать эту систему надувательства. Вот что сообщается на данную тематику в самой священной для них книге:

«“вводит в заблуждение Аллах, кого захочет…” [Коран 74, 34]… Он “замышляет хитрость” [Коран 86, 16], ибо “Аллах лучший из всех хитрецов” [Коран 47 (54)]. “Он обманывает” [Коран 4, 141 (142)]» [93] (с. 65).

Очень терпимо относящийся к национальному вопросу Владимир Высоцкий, попав впервые на Восток, был просто ошарашен царящими там нравами:

«…как тут обсчитывают! Точность обсчета невообразимая. Попросишь пересчитать три раза — все равно на счетах та же неимоверная сумма. И ты, восхищенный искусством и мастерством, с уважением отходишь. Наверное, существуют профессора и кафедры…» [98] (с. 109).

А вот и еще вариант отношения к нам Востока, не менее густо расселившегося теперь среди нас, нежели увиденный некогда в его метрополии Высоцким. Мало того, влияние уже данной диаспоры Востока общепризнано, что пытаются примирить нас с данным имеющимся фактом даже анекдоты. Вот какими законами пользуется теперь еще и этот осевший у нас гость:

«“То, что еврей получает воровством от нееврея он может сохранить” (Talmud. Sanhedrin (1935). Soncino Edition. 57a. P. 388)» [99] (с. 98).

Очень премило и прелюбезно…

«По отношению к нееврею не существует обмана… обмануть его при расчете или не заплатить ему дозволено, но лишь под условием, чтобы он не подозревал этого… деньги акумов суть как бы добро безхозное и каждый, кто пришел первым, завладеет им» (Der “Judenspiegel” im Lichte der Wahrheit, — eine wissenschaftliche Untersuchung. Paderborn. 1984; [100].

Вот еще выдержка:

«“Неевреи находятся вне защиты закона, и Бог отдает их деньги Израилю”. “Евреи могут использовать ложь (увертки) для того, чтобы перехитрить нееврея” (Talmud. Baba Kamma. (1935). Soncino Edition. 37b. P. 664–665)» [99] (с. 98).

Вот к чему просто обязаны приводить на сегодняшний день столь модные братания после мусульман еще и с талмудистами. А мы-то, дураки, все никак в толк не возьмем: откуда берутся деньги у Абрамовичей и Березовских. Так ведь им же просто предписывается обманывать и дурачить нас. Ведь в противном случае они, как получается, не исполняют буквы своего закона. За то и подлежат суровому наказанию…

Такому наказанию как-то подвергся и один из них, у кого проснулась простая человеческая совесть, за что этот человек и загремел в ГУЛАГ. Фридман Ю.А., работавший до своего ареста в Наркоминделе, вот какими словами обрисовывает смысл отношения захвативших Россию комиссаров к народу, оказавшемуся после государственного переворота им подвластным:

«Враждебное отношение к христианам сложилось исторически — с момента почитания христианами Иисуса… в качестве Мессии — Христа. Наши ученые раввины записали в Талмуде обязанность каждого иудея искоренять все христианские храмы, а самих христиан даже не считать за людей: “собака лучше христианина”. Посему и бить их иудею не грех» [101] (с. 149).

И обворовывать, и убивать, ломать Православные храмы — все не грех. Чем, собственно, большевистский голем, СССР, созданный раввинами, и занимался в течение всех 70-ти лет своего правления. То есть нас им предписывалось и предписывается убивать и облапошивать, ломать наши храмы или теперь вот забираться в качестве ряженых волчиков в нашу Церковь и крушить теперь ее изнутри.

Хорошо бы нам, Иванам, подзабывшим свое родство, все-таки поусвоить вышеизложенное: принять к сведению и намотать на ус. Ведь:

«Дети Божии и дети дьявола узнаются так: всякий, не делающий правды, не есть от Бога…» [1Ин 3, 10].

А потому заповедано нам апостолами:

«Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными, ибо какое общение праведности с беззаконием?» [2 Кор 6, 14].

И это исключительно о нас в честь нашего Богом усыновления  было сказано:

«…вы храм Бога живаго, как сказал Бог: вселюсь в них и буду ходить в них; и буду их Богом, и они будут Моим народом» [2 Кор 6, 16].

Вот что собой означает вселившийся в нас Святой Дух, именуемый Русским.

И лишь чистота души народа Иаковля способна вместить в себя то самое сокровенное, о чем иные народы, верующие в иных богов, если и имеют какое-то представление, то очень и очень уж смутное. А потому Его обращение относится именно к нам:

«…выйдите из среды их и отделитесь, говорит Господь, и не прикасайтесь к нечистому; и Я прииму вас. И буду вам Отцем, и вы будете Моими сынами и дщерями, говорит Господь Вседержитель» [2 Кор 6, 17–18].

 

 

И лишь очистив дом своей души от преизобильно льющейся в миру скверны можно говорить о возможности появления мельчайшей частицы столь необходимой для построения порушенного реформаторами и большевиками общества, которое некогда именовалось русским. Ведь лишь подобных мельчайших частиц сложение и способно возродить основу устроения нашего общества, являющегося подножием Престола этого мира Создателя, единственно придающего смысл существования человека на земле.

И русский человек непобедим лишь тогда, когда дом его души чист, когда сам он стремится к святости. И лишь из совокупия таких людей и могло состоять то общество, теперь исчезнувшее с лика планеты, где существовало истинное народоправие в единственно правовом во всем свете государстве — Святой Руси.

И красота взаимоотношений человека с человеком в этой стране, лелеемой теперь лишь в сладких грезах, только одна единственная и способна спасти мир!

 

 

 

 

Метастазы опухоли
 
 
И чтобы наше стремление к красоте человеческих взаимоотношений не выглядело плодом лишь фантазии, попытаемся припомнить и законы, бытовавшие у нас в те далекие времена, когда наемная работница на полном пансионе зарабатывала в несколько раз больше советского инженера, лишь пытающегося извечными разъездами по командировкам этот пансион в какой-то степени компенсировать. Для начала уточним  — чем это наш менталитет столь серьезно отличен от западного:

«Древние славяне не признавали судьбу, а верили в “единого Бога”.

Корни русского самоуправления уходят в глубокую древность. Еще в VI в. император Византии Маврикий писал: “Племена славян и антов сходны по своему образу жизни, по своим нравам, по своей любви к свободе, их никоим образом нельзя склонить к рабству или подчинению… Находящихся у них в плену они не держат в рабстве, как прочие племена, но предлагают им на выбор: желают ли они за известный выкуп возвратиться восвояси или остаться там (где они находятся) на положении свободных и друзей”» [66] (с. 753).

Чему не противоречит и Геродот:

«Славяне всегда проявляли отеческое отношение к земле и с добром отпускали пленных домой. Тогда как все остальные убивали пленных или превращали в рабов» [102] (с. 400).

Прокопий Кесарийский:

«…славяне обходились с пленными человеколюбивее всех других народов и питали отвращение к набегам на соседей. Те же черты видим и в наше время у русских: феноменальное человеколюбие русского солдата в отношении побежденных врагов поражает иностранцев в наше время не менее, чем поражало Прокопия человеколюбие славян» [103] (с. 226).

«“Эти племена… — рассказывает Прокопий Кесарийский, — не управляются одним человеком, но издревле живут в народоправстве, и поэтому у них счастье и несчастье в жизни считаются делом общим…”… Эти же черты нашего народа выразились в обычае — вече…» [66] (с. 753).

Но и впоследствии, когда племенные образования сменяют княжества, порядок самоуправления продолжает оставаться в них прежним. В этих государственных древнерусских образованиях:

«…высшая власть была не у князя, а у веча — народного собрания, которое стояло над княжеской властью и контролировало ее» [104] (с. 131).

Разберем основу этого инструмента исконно нашего отеческого народоправия несколько подробнее.

Ну, во-первых, что на сегодняшний день подтверждено даже нашей исторической наукой, данная форма управления существовала не только в Новгороде, но и вообще в любом ином населенном пункте Русской Земли, включая и деревенские поселения наших пращуров. Во-вторых, сама структура выборности на эти собрания делегатов в корне отличается от наших сегодняшних представлений. Ведь нам долго и упорно внушали:

1)          что на вече сходилась огромнейшая пестрая толпа горожан из всех сословий и решения принимались либо криком, либо большинством голосов;

2)          сравнительно невеликие размеры вечевой площади, обнаруженные в Новгороде, позволили предположить, что на вече приглашались лишь самые богатые люди Новгородской Республики.

Но на самом деле вот на чем всегда основывалось наше народное самоуправление:

«На собрании были старейшины. А почему они названы “вече”? Подумайте. Слово  “вече” — вечерняя слава народа — люди, пришедшие к вечеру своей жизни, имеющие ум, опыт жизненный» [84] (с. 89).

«Судя по захоронениям, старейшины родов и вообще старые, пожилые люди пользовались особым авторитетом. Подобный уклад в русских  селениях хранился достаточно долго и прекратил свое существование только в наше время» [105] (с. 367).

«…в среде простых людей очень сильна была христианская традиция, причем именно в той ее части, что касается сурового Ветхого Завета. Согласно ему, служение отцу и матери уподоблялось служению Богу, а оскорбление родителей и непослушание приравнивалось к оскорблению высших сил. Детям сызмальства прививали такие понятия как сыновий/дочерний долг, уважение к старости, и осознание того, что семья — это самое главное в жизни, а любой труд на ее благо был уважаем» [107].

«Новгородцы бо изначала, и Смольняне, и Кыяне, и Полочане, и вся власти, яко же на думу, на веча сходятся, на что же старейшии сдумають, на том же пригороди стануть» [106] (с. 27).

Именно по этой причине и страна наша всегда именовалась — Отечество. И вот как просто объясняется этот исключительно нам столь свойственный уклад жизни:

«Младенцев, детей воспитывала бабушка дома. У отца 5, 6, 7 сыновей, все женятся — под одной крышей живут, и никто не хочет уходить. Почему?» [84] (с. 89).

И действительно. Какая причина заставляет жить в тесноте?

А вот в чем тут дело. Нам на сегодняшний день, когда, наконец, ужаснулись скотообразием выросших без воспитания людей, густо заполонивших сегодняшние улицы, по которым и ходить-то теперь крайне опасно, слишком наглядно показано, что детей надо начинать воспитывать еще тогда, когда они пока поперек кроватки лежат: когда вдоль лягут — будет уже поздно. Нашим пращурам, имеющим опыт выращивания детей еще начиная с детей Адама и Евы, «польза» кем-то выращенных безпризорников была прекрасно ясна. Потому самым главным для молодых родителей были не удобства личного проживания, но возможность наиболее качественного воспитания своих детей. Молодым матерям, что и понятно, и иных дел по дому более чем хватало. Потому маленького ребенка старались доверить бабушке.

«Сповит ребенок, лежит. Младенец заплакал, а бабушка над ним молитвочки, да песенки поет. А ребенок уже запоминает и с этим спит» [84] (с. 89).

Кто может подменить собою такое воспитание? Никто и никогда. Потому бабушка среди взрослых детей была всегда нарасхват:

«И сыновья, и невестки слушались одного слова, никакого пререкания, чтоб только не отправили с этого жилища. Вот такую давали возможность, что у детей с самой юности дар речи развивался, и песни пели. Был правильный уклад для развития личности» [84] (с. 89).

Понятно, каким уважением пользовался и сам глава дома, которому было чему научить подрастающих внуков, которых он принимал на воспитание после бабушки: накопленная веками память поколений передавалась по наследству. Отцу, что и понятно, было некогда. Он поле пахал, сеял, урожай собирал.

А вот деду доставались лишь интеллектуальные виды деятельности: руководство домашними; прочтение молитв, псалмов и глав из Евангелия; вынесение решений по каким-либо хозяйственным вопросам. А ведь самый пик развития умственных способностей мужчины приходится на 60 лет! Так что руководство доверялось не просто старшему мужчине в доме, но самому на тот период умному.

Вот из какого контингента формировался древнейший наш инструмент самоуправления — вече.

А ведь заграница всеобще принято своих стариков кончала. Примерно так. Клавдий Элиан:

«На острове Косе господствует обычай, согласно которому дряхлые старцы, как только замечают, что не могут более приносить пользу отечеству, так как ум их от груза лет потерял остроту, приглашают друг друга как бы в гости или на праздничное жертвоприношение и, увенчав венками голову, выпивают яд» [108] (гл. 37).

То есть самоубиваются. И это еще что — у многих иных западных народностей своим родителям, коль те на себя руки накладывать все не желали, принято было помогать уйти из жизни. Вот лишь один из примеров:

«На острове Сардинии — так там принято — сыновья дубинами убивают своих состарившихся отцов и предают их тела земле, полагая, что дряхлым старикам постыдно жить, поскольку от возраста тело их лишилось силы… Дербикки убивают проживших более семидесяти лет сограждан: мужчин закалывают, женщин вешают» [109] (гл. 1).

То есть для них старики — лишние рты. Для нас же — совсем другое дело — общепризнанные всеми уважаемые учителя до самого последнего своего вздоха.

Но что старики? Запад так и вообще повально увлекался борьбой с «лишними ртами». А что это являлось делом повсеместным, требуется лишь краешком глаза взглянуть в предшественницу повести о Ромэо и Джульетте книгу античного автора Лонга «Дафнис и Хлоя». Эти будущие влюбленные сразу после своего неудачного рождения в среде западных людоедов были выброшены своими «примилейшими» родителями на смерть. Но, в чем удивительность сюжета, вскормлены животными, оказавшимися все же милосерднее той породы людей: овцой и козой. Вот исповедь одного из них:

«Очень рано женился я, дети, и вскоре стал я, как думал, счастливым отцом. Первым сын родился у меня, затем дочь, и третьим Астил. И подумал я, что довольно уже детей у меня, и ребенка вот этого, последним на свет появившегося, я решился покинуть, положивши с ним эти вот вещи, — не как приметные знаки, а скорей как дары погребальные» [110] (гл. 24).

Так вышвырнули на помоечку будущего Ромэо этой повести — пастуха Дафниса. А вот второй сюжетец, когда подобная же нелюбовь к «лишним ртам» побудила и иного папашу вышвырнуть на помойку уже будущую Джульетту — Хлою:

«Беден я был в прежнее время; все, что имел, я истратил тогда на устройство празднеств народу, на постройку военных судов. Так было дело, когда дочка у меня родилась. Боясь воспитать ее в бедности, я покинул ее» [110] (гл. 35).

То есть, аналогично Дафнису и вообще по милой привычке западноевропейцев по борьбе с лишними ртами, вышвырнул из дома на верную смерть…

Это у них самая счастливая сказочка вообще из всего античного репертуара. Но и в ней радоваться-то особо не чему: родители выкинули своих детей из дома только за то, что на тот момент имели некоторые проблемы с финансовыми средствами. И те выжили лишь за счет сердобольных диких зверей, вскормивших этих младенцев своим молоком. То есть звери оказались много человечнее той самой породы людей, на которую нам сегодня предлагают ориентироваться.

Так  что лишь мы, сохранившие облик человечности, которой Бог одарил Свой народ, имеем полное право именовать себя людьми, наследующими своему Творцу, за что по праву и именуемся народом Божьим:

«И никогда Бог не оставлял славян, потому что они по естеству жили… Сама природа, сам уклад жизни им давал развитие, возможность формирования для вечной жизни. И это формирование, это благочестие не с юга, не с запада. Это осталось еще, я не сомневаюсь, от Ноя, от Адама» [84] (с. 89).

Принадлежность нашего народа к самому древнему на земле этносу, то есть к единственному на земле народу, не подвергнутому вавилонской мутации, теперь доказывается и генетиками [111] (с. 7–10). Так что наши корни, что не может не отметить и сегодняшняя наука, являются и действительно самыми древними на планете. И уходят в седую древность к нашим прародителям: Адаму, Ною, Симу, Палеку (Палеху)…

Потому и впоследствии именно наш жизненный уклад являлся единственным наиболее приемлемым для выращивания человека, достойного своего Создателя. И никто во всем мире не имел никогда ничего даже и в самой малой степени приближенного к нему.

Вот, например, что сообщает о нас итальянец Вимена да Ченеда, посетивший нашу страну в 1657 году. То есть чуть ли ни десятилетие спустя затеянных Алексеем Михайловичем «преобразований». То есть отмены Юрьева дня и последующего введения западного образца «прогресса» — крепостничества. Собственно, само это слово не являлось никогда чем-то уничижительным для русского человека:

«Крепостные — от слова крепость, то есть воины-пограничники, служащие при крепости для защиты Отечества. Они не имели права оставить крепость без защиты. Разрешалось перейти служить в другую крепость на праздник Георгия Победоносца (Юрьев День. Отсюда и народная поговорка: “Вот тебе бабушка и Юрьев День”. Перенос крепостного права на крестьян (тружеников земли) явился грубой подменой истины» [112] (с. 31).

Но и сами формы закрепощения крестьян были несколько иными чем те, которые нам пытается навязать большевицкая пропаганда. Вот пример, когда не ознакомленный с Уложением 1648 г. человек никакой разницы в отношениях между русскими людьми за прошедшее после официальной отмены Юрьева дня десятилетие не ощутил:

«…простой народ, уважая земледельческое звание и не претерпевая недостатка в вещах, нужных к своему пропитанию и одеянию, и, напротив того, имея оные в излишестве, не завидует людям высшего сословия. Те же, которые занимаются торговлею, если товары у них сходят выгодно с рук, не простирают далее желаний своих. Всякое  жилище для них выгодно; они не мечтают ни о чем выше своего состояния; не гоняются за украшениями и достоинствами, коими могли бы возвысить свою фамилию… Дворяне же, именуемые Боярами и Боярскими детьми владея имениями, полученными от щедроты Государя, и не видя, чтобы кто-либо превосходил их в достоинстве, считают себя счастливыми, и довольны уважением, какое оказывается их сословию.

Между светскими людьми нет других сословий, кроме трех помянутых, т. е. крестьян (к ним также должно причислить ремесленников), купечества и Бояр. Из первых, одни служат Великому Князю, другие же монастырям, которые очень богаты. Те и другиеживут, некоторым образом, как люди вольные: ибо от них требуются только обыкновенные подати и умеренная работа; но Боярские крестьяне бывают более отягчены. Впрочем и между сими последними находится много богатых, от того, что они могут производить некоторую торговлю, заниматься рыбною ловлею и развозом разных вещей, что доставляет им значительные выгоды, ибо хотя Бояре и имеют над ними высшую власть, однако ж не дозволяется им отнимать что-либо насильно у крестьян или поступать с ними слишком жестоко. Господа должны довольствоваться тем, что утверждено обычаем, и если бы захотели обременять крестьян, то хотя сии последние и не имеют права жаловаться на них, однако ж могут оставить землю. Посему Бояре, опасаясь подобной крайности, которая была бы несовместна с их чecтию и выгодами, остерегаются обременять крестьян до излишества. Cиe удивляло меня тем более, что я заметил у Литовцев и у Поляков совсем иное обхождение с крестьянами, которые достигают там крайней нищеты, от того, что владельцы их имеют неограниченную власть над жизнию и имением крестьян, и, кажется, обходятся с ними, как с безсмысленными тварями» [113] (с. 29–32).

Вот о чем плачется сегодня наша украинская Западенька и Прибалтика — жить по-людски вовсе не в их обычаях — им больше подходит жить под бичом надсмотрщика: поляка или немца, шведа или откупщика жида. Вот по каким временам у них столь удивляющая нас сегодня эта столь странная ностальгия. Им хочется вернуться к временам, когда с ними поступали как с безсмысленными тварями.

И вот как «бедно» было население той еще допетровской России:

«…нет ни одного крестьянского семейства, которое не имело бы у себя какой-либо серебряной вещи, креста, который носят на шее, колец и пребольших серег, употребляемых женщинами» [114] (с. 435).

То есть в глаза иностранцу бросалось в России то, что было всегда на виду — драгоценные металлы, которые одевал на себя русский человек даже самого низкого сословия. О чем жителям заграницы тех времен, не относящимся к верхушке их общества,  что и понятно, не приходилось и мечтать.

Но и традиции взаимоотношений между людьми у нас всегда бытовали много иные, чем на Западе:

«Традиция земского самоуправления, оформленная юридически в сер. XVI в., пронизывает общественную жизнь Древней Руси. Земские соборы — съезды всех сословий государства — проходили в то время, когда по всей Западной Европе царил холод абсолютизма.

Русская монархия вплоть до XVIII в. носила сословно-представительный характер. Россия XV–XVI вв. обладала единственной в то время среди других стран мира системой управления, основой которой было самоуправление на всесословной основе…

Согласно Судебнику 1550, представитель центральной государственной власти (воевода и т.п.) не имел права арестовать человека, не предъявив доказательств его вины представителям местного самоуправления — старосте и целовальнику. Если этого не происходило, то староста и целовальник, по требованию родственников арестованного, могли освободить его и взыскать с представителя администрации штраф за “безчестье”.

Таким образом, первый закон о неприкосновенности личности впервые был принят в Древней Руси, а не в Западной Европе, где он появился только 120 лет спустя» [66] (с. 753–754).

Однако же, судя по содержанию новгородской грамоты № 531 [77], этот срок смело можно отнести как минимум еще на пару-тройку столетий вглубь веков. Судя же об удивительнейшей нашей привычке жить свободно, этот ни у какой иной нации в древности не встречающийся закон и составляет основу нашего русского менталитета, накрепко увязанного с поклонением Богу истинному, близкое общение с которым только-то и могло воспитать в человеке такое чувство.

«Хотя наши князья и вели воинственный образ жизни, но в обращении с народом они нередко проявляли черты истинно отеческой заботливости, добродушия и кротости. В народных песнях не слышится ни малейшей жалобы на притеснения со стороны бояр и князей, на худую, тяжелую жизнь, — значит, жить было хорошо [ровно в 370 раз лучше, чем теперь! — А.М.]. За самые тяжелые преступления виновный платился лишь своим имуществом, отдавая определенную законом пеню. К телесному наказанию не прибегали. Слова “да будет мне стыдно” служили порукой в верности и нерушимости принятых на себя обязательств… Все государственные расходы главным образом ограничивались издержками на содержание князя, его семейства и двора, которые не могли быть тяжелы для населения, так как для покрытия их князья обыкновенно имели свои княжеские села, доставлявшие им все необходимое, свои заповедные леса, рыбные ловли и т.п.» [115] (с. 388–389).

А вот чья была искони земля, на которой проживал в древние времена русский человек:

«…существовала областная земская обособленность, по которой не уступали, не продавали земель жителям других областей. Черные земли принадлежали городским и сельским обществам; они составляли собственность государства, и сами князья не вмешивались в них… Земля в Древней Руси была собственностью всего народа и всякий имел право пользоваться ею» [116] (с. 52).

Достоянием же народа являлось избрание монарха, если прерывался царский род. Вот что об этом свидетельствует краковский дворянин Станислав Немоевский, посетивший Москву в 1606 г.:

«На запад, в одной миле от города… Красное Село. Тут живут крестьяне (хлопство), которым наравне с боярами принадлежит заведование всяческими управлениями (рады) в целом государстве равно как избрание государя, если бы не оказалось потомства у великого князя» [117] (с. 207).

Причем, вот какой ответ дает русский человек поляку, столь гордящемуся в те времена видимостью свободы в своей стране, именуемой по тем временам всеобщих монархических порядков республикой. Самуил Маскевич:

«В беседах с Москвитянами, наши, выхваляя свою вольность, советовали им соединиться с народом Польским и также приобресть свободу. Но Русские отвечали: “Вам дорога ваша воля, нам неволя. У вас не воля, а своеволие: сильный грабит слабого; может отнять у него имение и самую жизнь. Искать же правосудия, по вашим законам, долго: дело затянется на несколько лет. А с иного и ничего не возьмешь. У нас, напротив того, самый знатный боярин не властен обидеть последнего простолюдина: по первой жалобе, царь творит суд и расправу. Если же сам государь поступит неправосудно, его власть: как Бог, он карает и милует. Нам легче перенесть обиду от царя, чем от своего брата: ибо он владыка всего света”» [118] (с. 57).

Вот чем является для русского человека монархия.

«Народный характер российской монархии становится очевиден, если вспомнить, что именно ее народ восстановил в Смутное время» [119] (с. 169).

Потому-то и добилась вовсе не Польша, но Россия обладанием шестой частью суши на земле. Так что:

«История доказала, как здраво мыслили наши предки: где Польша с ее волею и что теперь Россия с ее неволею?» [118] (прим. 55, к с. 57).

Но когда объявилось у нас столь не свойственное нашему народу некое такое «общежительство», именуемое крепостничеством?

В нашей стране эта форма межлюдского общения завелась лишь после того, как густо окружившим троны наших монархов масонам удалось внедрить систему попугайничания у невежественного Запада. Ведь крепостничество в безграмотной Западной Европе бытовало еще за три века до искусственного введения этого вида мракобесия, то есть некоего такого «прогрессивного» вида взаимоотношений между людьми, теперь еще и у нас:

«…законы, капля в каплю напоминавшие отмену русского “Юрьева дня”, появились в Англии гораздо раньше, в 1349 г.» [120] (с. 382).

С тех пор их мужик, лишенный земли, а, следовательно, и собственного жилья, не знал покоя: вплоть до самого последнего времени он был совершенно безправен, имея в этой жизни только одни долги, за которые сиживал в тюрьмах, лишался рук или головы, бывал порот кнутом и выгоняем отовсюду на улицу. Где его и поджидал итог модной по тем временам в Западной Европе их успешной борьбы с перенаселением: петля за бродяжничество.

Но вот, ровно три века спустя, эта мода на мракобесие, благодаря усиленной работе внедренных к нашему двору масонов, была взята за основу общежительства теперь и у нас. Началась же эта ушедшая от нашего взора «бескровная» (кровно родственная бесам) революция, как это ни странно выглядит теперь, еще задолго до реформ Петра. Сначала законодательство наше подправила ввалившаяся к нам армада непрошеных пришельцев — татаро-монголов:

«До тех пор князья наши волею-неволею должны были разделять власть с народною властью веча или подбирать себе сторонников в рядах народа. Собственно, они были только правителями, а не владельцами, не вотчинниками, не государями. Монголы, как по своим понятиям, так и по расчету, естественно, усиливали власть и значение князей насчет веча: легче и удобнее им было вести дело с покорными князьями, чем с непостоянными собраниями веч. Вот отчего все русские князья, побивши челом хану, получили тогда свои княжения в вотчину, и власть их в большей части русских земель очень скоро подавила древнее вечевое право» [35] (с. 85).

Дальше — больше. И вот некогда совершенно свободного человека, наконец, связала по рукам и ногам Лжедмитриями и масонством сплетенная для него петля:

«В 1648 году был отменен Юрьев день, и для крестьян была закрыта возможность уйти от помещика. Указ 1648 года запрещал обращаться с жалобами к царю помимо низших инстанций» [119] (с. 167–168).

То есть онемечивание русского мироустройства, как теперь выясняется, начинается еще со времен правления Алексея Михайловича. Так что и его слишком уж чрезмерно разрекламированное почитание отеческих законов, когда он якобы отбивал за раз по тысяче земных поклонов, с его делами что-то уж не слишком вяжется. Ведь именно он создал предпосылки для полного переиначивания наших древних порядков — самых совершенных на тот день во всем мире.

Но тут следует заметить, что отмена Юрьева дня была произведена не в первый раз. Первую попытку закабаления русского человека следует отнести еще к царствованию безвольного Федора, сына Ивана Грозного. Но такая совершенно невяжущаяся с русским образом жизни зависимость просуществовала недолго: это в ту пору еще не имеющее под собой почвы модное закордонное новоизобретение, спустя лишь несколько лет, при восшествии на престол Бориса Годунова, за еще полной невозможностью его в ту пору исполнения, пришлось упразднить.

Но вражьи силы не дремали: столетие шла подготовка к закабалению русского человека. А потому при Петре лишь уже чисто юридически оформляется этот отказ от традиции соблюдения Алексеем Михайловичем «Русской Правды» Ярослава Мудрого:

«…в царствование Петра Первого, который указом о единонаследии (1714 г.) вообще закрепил крестьянина за помещиками» [119] (с. 168).

Но лишь одним изобретением для русского человека застенка, с тех пор раскинувшегося на огромные расстояния, вся эта эпопея не закончилась:

«Петр закрепостил крестьян, а Екатерина раздала казенных крестьян в частные руки» [119] (с. 168).

За такие «подвиги» их и принято называть «великими».

Но даже в лютую годину крепостнического безвременья, спровоцированную усаженным нам на шею царем-антихристом, русский народ, относительно других народов Европы — «свободных», имел куда как много более предпочтительное положение:

«Пушкин присоединяется к мнению Фонвизина, что судьба русского крестьянина счастливее судьбы французского земледельца. Пушкин утверждает, что русский крепостной счастливее даже английского (тогдашнего) рабочего. Описав “ужасы” (не исключая отвратительных истязаний) английских рабочих, Пушкин говорит: “У нас нет ничего подобного. Повинности вообще не тягостны. Подушная платится миром, барщина определена законом; оброк не разорителен… Крестьянин промышляет, чем он вздумает, и уходит иногда за две тысячи верст вырабатывать себе деньгу… В России нет человека, который не имел бы собственного жилища. Нищий, уходя скитаться по миру, оставляет свою избу. Этого нет в чужих краях. Иметь корову везде в Европе есть знак роскоши, у нас не иметь коровы знак ужасной бедности» [85] (с. 208–209).

Кстати, Рейтенфельс, еще полутора столетиями ранее Пушкина, при описании «ужасающей нищеты» московитов, замечает:

«Будучи обречены на тяжкую работу и прикрепощены к земле… Тяжелыми податями они доведены до такой бедности, что ничего не имеют кроме… коровы…» [121] (гл. 6, с. 343–344).

В наши времена этот иерихонский вопль очередного правозащитничка, перейдя на ценности нынешние, можно было бы перефразировать следующего вида словосочетанием: ничего не имеют, кроме машины и дачи. То есть этот вражий у нас лазутчик, без обиняков сообщая нам о наличии в каждой наибеднейшей русской семье коровы, которую не всегда имел в своем хозяйстве самый богатый англичанин, лишь все по той простой причине, что мало кто из англичан по тем временам и хозяйство-то свое имел, просто с потрохами себя же и во лжи изобличает.

 

 

 

 

Но и это еще не все. Ладно там — с коровами определились: без молока у нас не сидели самые беднейшие слои крестьянства. Это усвоили.

Но, вопрос, а имел ли русский мужик лошадь?

Вот что на эту тему сообщает уж самый из самых врагов крепостничества — Радищев. Ярко и красочно описав свои измышления по поводу безпросветности труда русского крестьянина, он вот какую оставляет нам деталь разговора своего с крестьянином, якобы нищим из нищих, каковых и была, что по Радищеву, вся Россия:

«Видишь ли, одна лошадь отдыхает; а как эта устанет, возьмусь за другую; дело-то и споро» [122] (с. 12).

То есть мужик имеет сразу двух лошадей. Да и детей этот крестьянин имеет шесть человек — поди ты в нашу некрепостническую пору прокорми столько. Напомним, здесь «прокалывается» о двух лошадях у крестьянина сам Радищев — предшественник всех нам затем на голову свалившихся правозащитников всех времен и народов: Ковалевых-Сахаровых. И не где-нибудь, но в своем знаменитейшем памфлетце всех времен и народов: «Путешествие из Петербурга в Москву».

Вот еще достаточно показателен и о существовавших в ту пору порядках рассказ Радищева о том, как мужики деревенские за попытку обезчестить крестьянку поубивали четырех бар. Это, между прочим, чтоб понятно было — каково сравнение крестьянина нашего и крестьянина европейского, где барин вполне законно имел право первой брачной ночи с девицей из своих дворовых, выходящей замуж:

«Я приметил из многочисленных примеров, что русский народ очень терпелив… но когда конец положит своему терпению, то ничто не может его удержать…» [122] (с. 56).

Так начинает свой рассказ Радищев, где сообщается, что барствовал в бытность исполнения им обязанностей судьи в одной из русских деревень асессор со своими взрослыми тремя сыновьями:

«— В деревне его была крестьянская девка, недурна собою, сговоренная за молодого крестьянина той же деревни. Она понравилась среднему сыну асессора, который употребил все возможное, чтобы ее привлечь к себе в любовь; но крестьянка верна пребывала в данном жениху ее обещании… В воскресенье должно было быть свадьбе. Отец жениха, по введенных у многих помещиков обычаю, пошел с сыном на господский двор и понес повенечные два пуда меду к своему господину. Сию-то последнюю минуту дворянчик и хотел употребить на удовлетворение своей страсти. Взял с собой обоих своих братьев и, вызвав невесту через постороннего мальчика на двор, потащил ее в клеть, зажав ей рот. Не будучи в силах кричать, она сопротивлялася… и уже сие скаредное чудовище начинал исполнение умышленного, как жених возвратившись из господского дома, вошел на двор и, видя одного из господчиков у клети, усумнился о их злом намерении. Кликнув отца своего себе на помощь, он быстрее молнии полетел ко клети. Какое зрелище представилося ему. При его приближении затворилась клеть; но совокупные силы двух братьев немощны были удержать стремления разъяренного жениха. Он схватил близлежащий кол и, вскоча в клеть, ударил вдоль спины хищника своея невесты. Они было хотели его схватить, но, видя отца женихова, бегущего с колом же на помощь, оставили свою добычу, выскочили из клети и побежали. Но жених, догнав одного из них, ударил его колом по голове и ее проломил.

— Сии злодеи, желая отмстить свою обиду, пошли прямо к отцу и сказали ему, что, ходя по деревне, они встречались с невестою, с ней пошутили; что, увидя, жених ее начал их бить… отец вскипел гневом ярости. Немедля велел привести пред себя всех трех злодеев, — так он называл жениха, невесту и отца женихова» [122] (с. 56–57).

Отца с сыном он велел пороть, а невесту вознамерился не отдавать жениху, а увести ее к себе в дом, чтобы сын асессора, в отместку за проломленную голову, все же получил свою награду. Однако же, что распрекрасно известно всем о характере русского человека, — русские никогда не сдаются. А потому, когда барин вознамерился привести в действие свое обещание, жених ни на секунду не замедлил продолжить борьбу за честь своей невесты:

«В одно мгновение выхватил он из рук, ее похищающих, и освобожденные побежали оба со двора. Сие видя, барские сыновья… побежали за ними в погоню. Жених, видя, что они его настигать начали, выхватил заборину и стал защищаться. Между тем шум привлек других крестьян ко двору господскому. Они, соболезнуя о участи молодого крестьянина и имея сердце озлобленное против своих господ, его заступили. Видя сие, асессор, подбежав сам, начал их бранить и первого, кто встретился, ударил своею тростью столь сильно, что тот упал безчувствен на землю. Сие было сигналом к общему наступлению. Они окружили всех четверых господ и, коротко сказать, убили их до смерти на том же месте. Толико ненавидели они их, что ни один не хотел миновать, чтобы не быть участником в сем убийстве, как то они сами после призналися» [122] (с. 58).

В общем-то, в нашей стране, где полицейских было в пять раз меньше, чем в Англии, а территории России в сотню раз большими, — дело обычное. Если барчук думал, что все ему здесь позволено, то такого барчука просто убивали. В данном случае убили сразу четверых. Да, чуть ни полдеревни готовы были идти на каторгу за совершенное преступление. Ведь барчук, пусть и инородный для русской деревни элемент, но все же тоже человек. Потому, будучи людьми все же православными, своей вины крестьяне с себя и не снимали — все готовы были понести за совершенное смертоубийство наказание.

Но вот интересный момент. Оставшаяся вдовой:

«…асессорша за мужнину смерть мстить не желала, а, сопровождаемая своею корыстию… желала крестьян избавить от наказания, дабы не лишиться своего имения» [122] (с. 60).

Мало того, свое мнение она старалась закрепить еще и материально — подкупив судей. Ведь они, в начале следствия требующие для крестьян положенной при смертоубийстве каторги:

«…начинали колебаться в своих рассуждениях, к чему, однако же, не твердость и убедительность моих доводов способствовали [этого на посту демократии предшественника Сахарова-Ковалева, выступавшего, между прочим, за то, чтобы данное групповое убийство осталось вообще безнаказанным — А.М.], но деньги асессорши» [122] (с. 61).

То есть очень интересная складывалась ситуация в этой «стране крепостников»: не то что там убивать за убийство ясновельможного господина самому этому крепостнику было не выгодным, но не выгодным было даже лишать убийц своих кровных родственников свободы! То есть кончать своих господ, не опасаясь, крестьяне могли почти безнаказанно, уверенные, что как бы вина их ни была велика, единственное, что могли себе позволить их «хозяева», так это просто выпороть их за проступок нещадно. Причем, не так больно, так как крестьянину требуется еще после этого и поле пахать.

То есть, как это ни выглядит вопиюще парадоксально, зависимость русского крестьянина от господина, что уже на самом деле, развязывала ему руки для посягания, причем, по большей части случаев совершенно безнаказанного, в  том числе и на жизнь своих господ. Вот почему в данном, например, случае крестьяне вообще все, кто присутствовал при избиении своих господ — как один заявили о своей причастности к преступлению. И здесь им нечего было и бояться. Ведь чем большее их количество объявит себя виновными, тем больше шансов, что им за это вообще ничего не будет. Ведь если асессорша пожелает мести за убийство своих близких, отправив на каторгу половину деревни, то она сама себя при этом и разорит.

А потому отношения между барами и крестьянами вовсе, как правило, не выходили за рамки обыкновенного подчинения лицам, которым предназначено собирать с них налоги, чтобы передавать эти налоги в казну. Ведь именно на разнице самой суммы, выплачиваемой за крестьянина государству, а выплачивалась она исключительно с мужчин, и той, которую он мог дать барину своей работой, и строилась выручка господина. И если барин переборщит в попытке приработать лишнего, или еще как попытается вести себя неуважительно по отношению к приставленному к нему крестьянину, то либо останется нищим, когда крестьяне от него разбегутся, а вместо них на барине останутся выплаты за них налогов государству, либо рискует своей собственной головой. Ведь крестьяне, не найдя иного выхода, просто порешат такового супостата — поступят с ним как с выше описанным асессором и его детьми.

А вот как поступали с настоящими рабами, к которым наши доморощенные и иностранные борзописцы пытались приравнять русских крепостных крестьян:

«В 61 г. префект Рима Педаний Секунд был убит своим рабом. Столкновение произошло на личной почве, но старинный обычай требовал казни всех рабов, находившихся в это время в доме. Население Рима протестовало против массовой казни невинных людей, и даже в сенате раздавались голоса в пользу отмены старого порядка. Тацит не высказывает своего собственного мнения, но, рассказывая о прениях, не дает слова защитникам рабов, а только приводит обширную речь сторонника казни. Вывод оратора: такой сброд людей нельзя обуздать иначе, как страхом» [123] (с. 231).

А ведь убито было за это 400 человек [124] (гл. 43). Причем, не просто присутствующих в этот момент, но и вообще — проживавших в этом злосчастном доме!

Можно ли сравнивать это буквально высасываемое из ничего правозащитничками всех мастей якобы бытовавшее на просторах России XVIII начала XIX вв. «рабство» с рабством настоящим, когда за убийство одного человека приговаривают к смерти не только преступника, но и вместе с ним и еще 399 ни в чем не повинных людей?

Кстати, похоже, что казненных было и еще много больше. Тому сопутствует и достаточно туманная фраза Тацита:

«Цингоний Варрон внес предложение выслать из Италии проживавших под тем же кровом вольноотпущенников, но принцепс воспротивился этому, дабы древнему установлению, которого не могло смягчить милосердие, жестокость не придала большую безпощадность» [124] (гл. 45).

Так что и вольноотпущенников, то есть вчерашних рабов, а на сегодня вроде бы как уже и свободных, коль не выслали, как это получается, следуя тексту, тоже убили?

А вот у нас — напротив: мужики забили насмерть четверых бар — и им за это ничего…

Причем, уже самим барам за убийство крепостного грозило наказание практически такое же, как и за убийство дворянина. Вот что сообщает досконально изучившая эту тему Елена Марасинова, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН:

«За последние месяцы мне пришлось просмотреть сотни следственных дел второй половины XVIII века, связанных с таким преступлением, как убийство. Поразили выносимые приговоры, которые определялись статусом убийцы, однако не зависели от социального положения жертвы. Подобный вывод может показаться неожиданным для устоявшихся представлений о крепостнической России, но за отнятую жизнь соседа-помещика, священника, канцелярского копииста и беглого крестьянина, умершего даже через три дня после побоев, дворянина ожидали примерно одинаковые наказания: конфискация, покаяние в монастыре, ссылка в Сибирь или действующую армию… Для детального выяснения обстоятельств гибели крепостных создавались специальные следственные комиссии, а в случае необходимости вызывались лекари, выражаясь современным языком, патологоанатомы, и проводилась эксгумация тел.

 Особенно удивили судебное дело и приговор по нему, не вызвавшие никакого резонанса в середине XVIII века, но сейчас представляющиеся опровержением низкой стоимости жизни крепостного в России. В 1762 году имущество вахмистра драгунского полка дворянина Петра Жукова было конфисковано, а сам он был разжалован в солдаты. Вина Жукова состояла в том, что у его человека Андрея Матвеева на груди образовалась „болезнь”, которую вахмистр, привычный к лечению ран в походных условиях, попытался сам удалить ланцетом. Операция доморощенного хирурга оказалась неудачной, и, несмотря на все усилия Жукова, крестьянин умер. В приговоре было сказано: “Хотя то от Жукова без намерения к смертному убийству последовало, однако ж смерть оному крестьянину приключилась”.

Вводя неотвратимость одинаковой меры наказания дворянина за любое убийство, власть сама невольно задавала внесословный стандарт отношения к человеческой жизни. Ни в одном деле не встречалось даже намека на возможность смягчения приговора лишь на том основании, что убитый был крепостным крестьянином» [125].      

Так что никогда не представляла собою России того самого бантустана, якобы тюрьмы для русских, в который нас и по сию пору истории историков так настырно столетиями все пытаются поместить. Не было здесь того беззакония, которое в то же самое время творилось в Западной Европе. Причем, и достаток русского человека с западным не идет ни в какой пример. Ведь уж без коровы, что выясняется и что подтверждают практически все писавшие о тех эпохах, не обходилось ни одно русское семейство. Да и с лошадьми, над чем ерничает Радищев, было так безпроблематично, что уставали в первую еще очередь не они, так как их было много и их часто меняли, но сам пашущий на этих многочисленных лошадях человек. Так-то у нас «худо» по тем временам жилось.

А вот как «жировали» англичане, причем, тогда, когда их еще не согнали с их собственной земли. Когда овцы еще не успели съесть людей:

«В средние века существовал своего рода промысел отдачи на прокат плуга бедным крестьянам, которые не имели средств приобретать сельских орудий в собственность» [126] (с. 650).

То есть тут разговор ни о корове, ни о лошади не шел. Корова для них просто неслыханнейшая роскошь, а про лошадей они даже не заговаривают — это вообще атрибутика хозяйства богача. Разговор идет о самом необходимом — об всеобыкновенном кайле. Которого, что выясняется, и был лишен изначально этот самый свободный от вообще наличия хоть каких–либо финансовых средств в своих карманах среднестатистический средневековый англичанин. И если он этот достаток все-таки получал, то лишь исключительно напрокат. То есть за деньги, которых у него не было. Потому даже работал он — и то в долг.

У нас же, сирых-де и убогих, в те самые времена, все 34 удовольствия — вплоть до коровы на каждую не то что среднестатистическую, но на беднейшую из беднейших семью включительно. И с лошадями — без проблем, о чем пробалтывается даже Радищев в своем знаменитейшем «Путешествии из Петербурга в Москву». Он же, противореча своему совершенно предвзятому взгляду на русского крестьянина, сам здесь же себя и опровергает:

«…мучить людей законы запрещают» [122] (с. 13).

Вот какие законы бытовали в той России, которую он с такой ненавистью пытается поливать помоями. Но, отметим, вместо этого отметает всю напраслину, наговариваемую самим же на нее: самый неимущий человек имеет двух лошадей, содержит шестерых детей и при этом его государство, в отличие от той же Англии, имеет такие законы, которые мучить людей категорически запрещают. Причем, когда крестьяне производят массовое убийство помещиков, помещица, теперь вдова и мать убитых крестьянами ее детей, всеми силами старается смягчить выносимый законом приговор — ей не выгодно лишаться работников. И даже таких, которые убили троих ее детей…

Вот еще пример нашего этого их вида «альпийского нищенства». Андрей Болотов, например, когда был отправлен обучаться в Петербург наукам, вот что сообщает о том, что ему это обучение стоило:

«…дядьке моему поручено было сыскать для другого моего слуги какое-нибудь место и работу, чтоб не было нужды кормить его по-пустому. Дядька мой и нашел ему работу на канатном дворе столь выгодную, что он мог не только сам себя пропитать, но вырученных денег довольно оставалось и на зарплату за меня учителю моему: итак оно мне почти ничего не стоило» [7] (письмо 17-е).

А происходило это в 1750 году. Двумя же годами ранее, здесь же в Петербурге, отцу Андрея, приходилось выплачивать учителю по 100 рублей. На такие издержки, что затем оказалось, не мог раскошеливаться даже его отец, полковник, а потому учебу эту быстренько пришлось свернуть. А вот крепостной крестьянин, обезпечить в ту пору столь дорогостоящее обучение своему этому «рабовладельцу», смог. Причем, если обратим внимание, совершенно безвозмездно. То есть ему просто доставило удовольствие заменить мальчику умершего отца и обезпечить его деньгами на обучение.

А вот чем эти «рабы» занимались зимой. Вспоминает все тот же Андрей Болотов, выучившийся на деньги, заработанные лишь одним из его крепостных крестьян:

«…ребятишки на дворе играли в так называемую “килку”… Все играющиеся разделились на две партии, и одна партия старалась килку, или маленький и кругленький отрубочек от деревянного кола, гнать в одну сторону… а другая партия старалась ей в том воспрепятствовать и гнать килку в другую сторону двора…

Чтоб удобнее было сию килку гнать, то каждый человек имеет палку с кочерешкою на конце» [7] (письмо 22-е).

То есть играли наши крепостные ребятишки, некие такие «рабы», объект, по-некрасовски, оптовой и розничной распродажи, что происходило еще в 1753 году, самыми настоящими клюшками в самый настоящий «канадский» хоккей с шайбой. Который «изобретут» как-то так затем, в чем уверит нас вражья пропаганда, некие такие канадцы. Однако ж самой этой Канады, в описываемые Болотовым времена, еще не существовало и в самом своем зачатии. Она появится лишь столетием позже:

«В 1867 Брит. Сев. Америка была преобразована в федерацию, получившую название “Доминион К[анада]”» [127] (т. 4, с. 61).

Причем, чтоб затем про хоккей байку свою изобретать, назвать эту территорию Америки канадцам Канадой было все же маловато, так как на этой американской земле, по тем временам, проживали еще индейцы. А попытка их оттуда изгнать:

«…сопровождавшаяся экспроприацией земель индейцев и сгоном их в резервации, вызвала восстание индейцев и метисов в 1869–1870 и в 1885» (там же).

Так что и сама эта Канада, причем, пока еще в качестве доминиона, то есть полуколонии, появляется на картах мира лишь в самом конце XIX века. Не поздновато ли, чтобы присвоить себе изобретение исконно русской игры — хоккея с шайбой?

Но не только дети «рабов» занимались в ту пору не слишком рабским занятием — спортом. Но, что куда как и еще более существенно, и их отцы. То есть уже взрослые «рабы» — крепостные крестьяне самого рассказчика — Андрея Болотова:

«Впрочем, была игра сия у нас в деревне в таком обыкновении, что в зимнее досужное вечернее время игрывали в нее не только ребятишки, но и самые старые и взрослые люди вместе с ними… и те не меньше бегали… как и ребятишки, и веселились до крайности, когда случится победить…» [7] (письмо 22-е).

И Андрюша, впервые за свою по крайней мере сознательную жизнь оставшийся на зиму в своей родовой деревне, а потому впервые ознакомившийся с этой замечательнейшей исконно мужицкой русской игрой, что и понятно, всю ту зиму предавался исключительно этому развлечению — «канадскому», как затем уверит нас заграница, хоккею с шайбой. В модном же Петербурге, где он живал до этого, как и во многих западных областях, куда ни кидала его в те времена судьба-злодейка, о такой игре он и слыхом не слыхивал. Но узнал лишь в русской глубинке, где после рабской работы своей, то есть барщины, отбатрачив и еле приползя чуть живыми домой (как нас уверяет некрасово-репинская пропаганда), наши крестьяне увлеченно шайбу клюшками гоняли.

Такое-то вот «рабство» бытовало в ту пору на безкрайних просторах России — крепостные бородатые мужики Тульской губернии клюшками (от русского слова клюка) гоняли шайбу — играли в теперь лишь считающуюся исконно западной игру — хоккей с шайбой. Килка же, судя по всему, происходит от нашего же слова коло. То есть круг. Что собой и в действительности представляет «канадская» шайба, «изобретенная» веком позднее. Причем, и сами коньки для игры в килку у нас к тем времена давно имелись. Вот, например, что сообщает на эту тему в своих реляциях в Англию побывавший в 1663–1664 гг. в Москве англичанин Гвидо Монт:

«Зимой они имеют (как и голландцы) коньки, которые они употребляют, когда воды покрыты льдом, но не для путешествия, но только для упражнения и согревания на льду. Эти коньки сделаны из дерева, внизу с длинным и узким железом, хорошо полированным, но загнутым спереди; для того, чтобы железо могло бы лучше резать лед…» [128] (с. 25).

То есть даже не деревянные коньки мы имели для развлечений при игре в «канадский хоккей», но именно железные. И еще за два с половиной века до появления на картах мира самой этой Канады!

Кстати, а вот кто изобрел уже прекрасно известный нам — русский хоккей. Тот же Болотов в том же письме сообщает:

«Все сии обстоятельства и возбудили во мне желание испытать поиграть вместе с ними» [7] (письмо 22-е).

Однако ж в хоккей, что и в песне поется, играют лишь настоящие мужчины. Болотов же был, что ни единожды и сам признается, несколько трусоват. Ну, барчук, что с него возьмешь?

А потому:

«…приметя единую опасность, сопряженную с сею игрою, что деревянная палка [деревянная шайба — А.М.], попав в человека, может зашибить, велел я вместо оной сшить кожаный мяч и употреблять при игре сей, а людей собрать как можно более, дабы она была веселее» (там же).

То есть увеличить количество полевых игроков до используемого сегодня в русском хоккее.

Вот что, как выясняется, было в действительности. Оказывается, что не канадцы изобрели хоккей, в который «играют настоящие мужчины». Но изобрели его эти самые настоящие, то есть бородатые, русские мужичины. «Русский» же хоккей, как то ни покажется теперь удивительным, изобрел лично — русский барин, дабы не пораниться деревянной шайбой, — Андрей Болотов.

Вот такими примерно мероприятиями, что удивительно — спортивными, и что еще более удивляет — существовавшими даже во времена царящего в стране лютого «слово и дело», были всецело поглощены «рабы» и их господа в русской деревне. Они были заняты изобретением русского хоккея. И лишь по той простой причине, что канадский хоккей в России тех времен (1753 г.) давно уже существовал (а коньки для него — так и еще ранее обнаружены имеющимися — с 1664 г.). И зрители на трибунах, такие же «рабы», как и сами хоккеисты, скандировали, вместо нынешнего, «шайбу-шайбу!»: «килку-килку!»

Но и даже в СССР, когда промышленность еще не выпускала «канадских» резиновых шайб, тоже играли в хоккей. Причем, как свидетельствуют старожилы (в 30-е годы XX века), в точности такими же, какими играли в тульской деревне XVIII в. при Андрее Болотове: обрезанным от деревянного кола кружочком — килкой.

Пушкин продолжает эту историю о рабовладельческом строе в России:

«“Наш крестьянин опрятен по привычке и по правилу: каждую субботу он ходит в баню, умывается по несколько раз в день”…

…Пушкин справедливо находил, что на Западе (даже в Англии) отношения между высшими и низшими сословиями отличаются гораздо большей унизительностью, доходящей до подлости. Вспомните таких “рабов”, как живая Арина Родионовна, и сочиненный, то есть списанный с натуры Савельич» [85] (с. 208–209).

Не меньшей удивительностью отличаются воспоминания об этих самых неких якобы «рабах» у Н.В. Гоголя. Когда он ехал в очередной свой вояж по России:

«…попалась навстречу девочка с миской земляники. Гоголь хотел купить, а девочка отдала ягоды даром, сказав: “Разве можно брать деньги со странников”» [129] (с. 459).

То есть с людей, идущих по миру с сумой: вот за кого девочка-крестьянка приняла путешествующего барина. Русская девочка, очевидно, еще не зная, в какую одежду одеваются зажиточные люди, подала барину милостыньку. Подала земляничкой, но отдала бы, думается, все то, что у нее на тот момент было под рукой: ведь странникам на Святой Руси, где и проживала эта девочка, всегда было принято подавать. Проезжий же барин жил в совершенно другой стране, хоть и в той же казалось бы самой. Вот тогда-то, думается, Николай Васильевич и задумался: а кто же из них двоих является нищим? Ведь торгующие чужими душами Плюшкины со Коробочками, что просто непревзойденнейше он отобразил в своей «поэме», с высоты своего блошиного взгорка всерьез считают себя хозяевами тех людей, чьи дети им самим готовы подать милостыньку, напрочь при этом отказываясь принять хоть какую-либо компенсацию. И им невдомек, что кто-то там порешил считать их своею собственностью: этих засевших на их теле инфузорий они просто не замечают, хоть и понимают, что какая-то мелочная душонка все ж попивает их густую сочную кровушку. И давно пора бы стряхнуть с тела эту присосавшуюся надоедливую вошь, да все как-то пока руки не доходят.

Девочка не разбиралась в одеждах. Ей было еще неизвестно, какой покрой платья предпочитают высшие слои общества. А встретился ей проезжий человек на дороге, ведущей в Оптину пустынь. Потому, очевидно, он и был ею легко принят за странника, которому русский человек всегда дает приют и кормит безплатно. Но жизнь таких людей, как тогда, вероятно, понял Гоголь, он знал слишком плохо. А потому был так сильно поражен поступком девочки.

А вот что сообщается по части российского на период «крепостничества» законодательства:

«…именно в Императорской России, и притом в XVIII веке, в царствование императрицы Екатерины II (1762–1796), в первый раз во всем мире были изданы законы касательно условий труда: был запрещен ночной труд женщин и детей, на заводах был установлен 10-часовой рабочий день и т.д.

Характерно, что кодекс Императрицы Екатерины, регулировавший женский и детский труд, отпечатанный в России для заграницы на французском и латинском языках, был запрещен для обнародования во Франции и в Англии как “крамольный”» [74] (с. 44).

То есть само извещение о законах наших западных «свободных» каких-нибудь рудокопов фабричных рабочих Западом было поставлено под строжайший запрет.

Так кто из нас жил в свободной стране, а кто в застенке?

То-то и оно.

 

 

Так как же вдруг случилось, что приписанное нам «тысячелетнее рабство» самими нами оказалось вдруг не обнаружено?

Сначала о неких якобы «перепродажах» русских людей — оптом и в розницу.

Любой, так сказать, «перепроданный» русский человек, если ему такое не пришлось бы по вкусу, мог взять да и уйти.

Вот пример, над которым и сами коммунисты, не понимая, что роют себе при этом яму, будут рукоплескать просто взахлеб:

«Сравнительно недавно вполне точно, по документам, установлено, что дед Ленина, Николай Васильевич Ульянов (1764–1836), был крепостным крестьянином деревни Андросово Сергачского уезда Нижегородской губернии. Отпущенный в 1791 году помещиком на оброк… спустился вниз по Волге до устья, уже не захотел вернуться и в конце концов стал “вольным” астраханским мещанином» [130] (с. 199).

То есть ушел просто так — надоело на кого-то батрачить. А потому с барышом и не воротился — присвоил его себе: дело, судя по всему, в те времена обыденное.

И ни о каком возможном конфликте с барином этого крепостного крестьянина нам не известно. То есть не вернулся он с барышом не из чувства мести или недовольства, а просто так.

Но если был бы еще какой-либо конфликт, то и разговору о невозвращении вообще никакого не было бы. Потому пробовать помещикам выказывать какие-то там свои особые права на судьбу русского человека было просто безполезно: он мог уйти в любой момент, если ему что-либо здесь, на месте своего изначального обитания, не слишком понравится. Ведь пойти по миру с сумой никому запрету не было! А значит, любой, так сказать, «перепроданный» крестьянин, даже обмененный на борзую, что было особо модно смаковать в Репино-Некрасовских кругах, мог просто собрать пожитки, да и уйти, куда ему вздумается! Поиск же беглого стоил, думается, денег немалых. Ведь и полиции у нас было в восемь раз меньше, чем во Франции.

Причем, самым простым уходом крестьянина от барина было обыкновенное переселение его в город. И вот по какой простой причине:

«Полицейские наблюдения за городскими жителями, в то время, были ничтожны — паспортов не требовалось — всякий давал по себе запись домохозяину и жил спокойно» [131] (с. 194).

А ведь здесь идет разговор о самых жутких временах за всю нашу историю — эпохи Петра I! Причем, что следует из этого же источника, и при передвижении по России всякий мог сослаться, что идет на богомолье и назваться при этом любым именем. И с него также никакого паспорта при этом никто не потребует. Так что даже в ту пору, самую жестокую в нашей истории, сыскать беглого, если его местонахождение никто не знает, даже имея такой страшный инструмент давления, как тайная канцелярия и Преображенский приказ, было практически невозможно. Без контакта со своими земляками такой человек просто растворялся, называя себя любым именем, какое ему понравится, и мог спокойно жить в любом городе России, благо на расстояния она была уже тогда достаточно велика.

Но и век спустя, имея в виду процитированную историю о предке Ленина, все оставалось также. Чему, судя по всему, и желали поставить конец, но неудачно, декабристы.

Так откуда же возникла эта ни с чем не сообразующаяся легенда о перепродажах русских людей оптом и в розницу?

Эта странная версия, судя по всему, могла возникнуть только после захвата власти в нашей стране большевиками. Ведь исключительно им одним и была необходима легенда о некой «тысячелетней рабе», которую именно они якобы от чего-то особенного затем и освободили. Потому мнения Репино-Некрасовского образца, по запланированной программе невероятно раскрученные пропагандой захвативших власть в стране интернационалистов, им оказались в самый раз. Но достаточно серьезные нестыковки этих версий с действительностью слишком заметны и просматриваются невооруженным глазом за версту.

Вот что нам на эту тему сообщает Ключевский, и в мыслях не имея как-либо скрасить создавшуюся тогда ситуацию:

«…безтолковые поборы, какими помещики обременяют своих крепостных, вынуждая их на долгие годы бросать для заработков свои дома и семьи и “бродить по всему почти государству”» [132] (с. 523).

То есть вот отчего, как теперь выясняется, страдал некими изобретателями «тысячелетней рабы» чуть ли ни колючей проволокой притороченный к барскому полю русский крепостной: он полжизни где-то шлындал по своим делам,  даже в самых кошмарных сновидениях не представляя, что за его душу какие-то там баре ведут какой-то там такой торг. Он мог в любой момент оказаться в любой точке своей огромнейшей страны: от Чукотки до Польши и от Финляндии до Сахалина. Никаких ограничений в передвижении по своей стране он, как теперь выясняется, вовсе не испытывал. Ведь даже в самые страшные времена, бироновские, Ломоносову, например, доводилось часто видеть:

«…крестьян, которые, по тогдашнему выражению, “скитались стадами”» [133] (с. 121).

То есть даже и тогда, когда мужское население России, Петром уменьшенное наполовину, стараниями его «птенчиков» все так и продолжало уменьшаться, что сопровождалось голодом и эпидемиями, русский человек, не связанный никакими удавками, лишь теперь, как получается, для него и изобретенными, скитался по свету «стадами». То есть в количестве слишком немалом, чтобы его миграций в хлебные волости можно было как-нибудь попытаться не заметить, объявив его накрепко прикованным к не принадлежащей ему барской земле.

А шатались-то, между прочим, крепостные:

«Указы за указами следовали против нищенства, все было напрасно. В 1734–1736 годах шатались по дорогам толпы помещичьих людей…» [35] (с. 909).

То есть беглых от помещиков. Им предлагали воротиться к этим их самым крепостникам:

«…давались беглым милостивые сроки, в которые дозволялось воротиться с побега и остаться без наказания. Но охотников на такие милости и при Анне Ивановне, как и при прежних государях, являлось немного» [35] (с. 909).

Понятно дело, в надежде все ж заставить крестьян воротиться к их «хозяевам» государство ежегодно проводило огромное количество беглых русских людей через Тайную канцелярию. После чего из наотрез обратно не желающих возвращаться крестьян набралось слишком много изувеченных палачами так называемых колодников, которых государство никак не желало кормить за свой счет. Это понудило правительство издать указ:

«…отдавать их в работы частным лицам с платою им по 24 рубля в год…» [35] (с. 909).

Но если учесть, что они, так сказать, «срок мотают» и все это заработанное должно предназначаться им исключительно на пропитание, то их ежедневный рацион должен был бы составить до 7 кг мяса. Для колодников — нормально. Праздно же по всей стране шатающиеся, что и понятно, могли за свою работу запросить много более того.

Однако ж произвол господ, пытавшихся выбить из русского человека больше, чем он мог произвести, и бремя непомерных налогов, узаконенных еще Петром, понуждали крестьянина покидать земли своих пращуров и скитаться на чужбине в поисках лучшей доли. А смог бы взять да и уйти со своей фабрики считающийся свободным извечно ходящий в должниках у работодателя англичанин?

Да тут полиция на следующий же день с ног бы сбилась, разыскивая правонарушителя! И уж не в удивление увидеть испоротого в кровь, чуть живого этого самого «свободного»! Мало того, не только не освободившегося от своих долгов, но и рискующего после этого попасть так и вообще — на каторгу.

И это все потому, что из англичанина работодателю требовалось выжать денег еще, а потому забить до смерти или искалечить парочку из каждой дюжины беглецов — дело обыкновенное и отнюдь не разорительное. Ведь своей земли у англичан, именуемых «свободными», все равно нет. То есть ни у кого из этих самых «свободных» нет ни кола и ни двора! Потому и жить-то им зачастую просто негде: жилье приходится снимать. А потому завтра эту парочку покойников заменят пятеро вновь и исключительно лишь по собственной инициативе нанявшихся на работу. Ведь другой формы заработка, кроме как найма к мироеду, у них вообще не имелось и в помине!

У нас же каждая живая душа — денег стоила. То есть тех самых денег, которые барину, к которому она была приписана, требовалось ежегодно сдавать государству.

Кстати, и вот в каком количестве. В 1738 г., например, как свидетельствует французский дипломат Шетарди:

«В России считается 13 млн. душ, из которых 6 — мужеского пола… Мужчины одни платят подать, в ревизские сказки вносится каждый ребенок, явившийся на свет, и господа за каждую мужескую душу платят…, что составляет сумму в 21 млн. руб.» [134] (с. 23).

То есть что-то порядка 3 руб. 50 коп. в год во времена бироновщины выплачивалось за каждую попавшую в этот пересчет русскую душу. Налог, как видим, вовсе не мал. А потому по тем же временам находим следующую обрисовку сложившейся на границах России ситуации:

«Деньги чрезвычайно редки в России. Большая часть полей остается необработанными по 5 и 6 лет. Жители пограничных областей спасаются к соседям (Это известие вполне подтверждается тремя манифестами 1734 г., которыми приглашались бежавшие из России снова возвратиться туда. 31 июля того же года, в кабинет министров докладывали однако, что  “надеяться не можно, чтобы все оные беглецы возвратились”)» [134] (с. 56).

Потому-то при ограблении Екатериной II Русской Церкви, а потому и возникновения уже в центральных районах России Пугачевщины, государственный налог с 3 руб. 50 коп.  был снижен до 1 руб. 50 коп. Так что и став более чем вдвое меньшим, если учесть, что взимался этот налог в том числе и с новорожденных детей, то общая сумма, которую должен был уплатить русский крестьянин через барина государству, оставалась все же не малая. А потому, если у какого-нибудь полудурка, порешившего выказать свое «законное» право на подвластных ему людей, вдруг возникало желание как-либо понукать ими и если половина из них при этом разбегалась, то вторая половина уж никак не могла обезпечить ему сдачу положенного налога.

Так откуда, после такого, этому супостату брать деньги, чтобы заплатить налоги за разбежавшихся от него мужичков?

Только из своего собственного кармана. Если же их там нет, то уж извините, как требуют петровские артикулы: на правеже дворян и дворянских детей бить будут до тех мест, пока с должниками не расплатятся. А в особенности, если они задолжали не кому-нибудь там еще, но государству. То есть самому карательному аппарату, изобретшему правеж, который будет отменен лишь с воцарением Александра I. И бить будут вовсе не крестьян. Ведь исключительно сами господа за каждую мужескую душу платят.

Так что какое-либо недоразумение, связанное с опрометчивым решением барина, что он в отданной временщиками на откуп деревне является господином, могло слишком дорого ему обойтись лишь еще в финансовой области. Мало того, непонятливый новоявленный этот нувориш мог заполучить за такое уже и в области физической. И, причем, не только от властей за недоимку. Ведь крестьяне не только разбежаться могут, то есть проявить пассивное сопротивление явившемуся на их головы супостату. Могут и возмутиться куда как более активно — оттяпают, в запале, супостату этому самому башку — и вся недолга. А затем, возможно, что тот, кто лично к этому руку приложил, явится все же в полицию — ведь лучше еще здесь на каторге пострадать, чем затем за смертоубийство вечность маяться. То есть исключительно совесть являлась главным атрибутом нашего судейского всенародного закона, определяющего русскость нашей земли. Потому и полиции у нас требовалось, несмотря на огромнейшие наши территории, в пять раз меньше, чем в той же Англии. Б;льшее же ее количество, что опять же отмечалось, вело лишь к увеличению разбоев на дорогах: мужик, вместо чтоб становиться на колени, брал в руки топор и уходил в леса.

 

 

 

 

Попытки обуздания

 

 

А ведь и законов об этом самом нам всю плешь либералами проевшем крепостничестве, что уже на самом деле, никогда в России и не существовало. Ключевский, например, сообщает:

«…в законодательстве первой половины XVIII в. о крепостных крестьянах более пробелов и недомолвок, чем ясных и точных определений» [40] (с. 126).

А потому дворяне, что называется, под шумок, стали потихоньку присваивать себе никогда не принадлежавшие им права на крестьян. Лишь ловко:

«Пользуясь недомолвками закона…» [40] (с. 126).

Так что и сама манера приписывать крестьянские души к своим собственным владениям происходила как раз таки:

«…вопреки закону, смотревшему на крестьян, как на государственных податных плательщиков» [40] (с. 126).

 И такое утверждение вовсе не взято Ключевским с потолка. Ведь русский:

«…крестьянин нес государственное тягло, а рабы не подлежат тяглу…» [40] (с. 127).

То есть призывался в войска. А рабы, что и естественно, ни в какие войска никогда не набираются.

Так что даже чисто юридически никаких особых прав у помещика на крестьян, на самом-то деле, никогда и не было.

А русский крестьянин, испокон веков, был грамотным. А потому, распрекрасно зная свои права и обязанности лучше самих господ, в случае нарушений ими существующих законов, против произвола протестовал двояко: либо сам уходил со своей земли, в поисках лучшей доли становясь скитальцем, либо вконец зарвавшегося барина удалял из этого мира земного. Но бывал и третий вариант протеста. Он заключается в коллективных действиях крестьян против творимого в то время безпредела со стороны дворянства. Эта форма протеста исконно наша — русская.

Вот один из примеров таких коллективных действий русского человека, протестующего против произвола:

 «В 1735 году, после двухлетних неурожаев, обеднел везде народ, и повсюду умножились разбойничьи шайки…» [35] (с. 910).

Воевать с ними было достаточно опасно. Потому приставленный для войны с русскими людьми полковник Редкий полностью бездействовал, лишь беря взятки с тех лиц, с кого можно было их взять. А потому:

«…разбойники в следующем 1738 году самым безобразным способом давали о себе знать на Волге и на Оке: они грабили плававших по этим рекам торговцев, нападали на помещичьи усадьбы и мучили жестокими истязаниями владельцев и их дворовых, не давали также спуска казенным таможням и кабакам, убивали целовальников и голов и забирали казенные сборы. Они как будто не сознавали большого греха в своих поступках, жертвовали церкви материи, награбленные у купцов, покупали колокола и нанимали священников служить панихиды по умерщвленным на разбоях» [35] (с. 910).

То есть когда ввиду тяжелейшего в ту пору налогового бремени обыкновенный отказ русского человека от не приносящих необходимого дохода работ успеха не приносил, тогда он брался за оружие. И громил, прежде всего, государственные учреждения, терзавшие его непосильными налогами. Не менее спокойно и рассудительно он изводил и усаженного ему на шею паразита, убийство которого теперь даже за грех не считал. Так что когда терпенью приходил конец, тогда приходил конец и терзающим народ нововведениям, которые либо полностью игнорировались, либо просто-напросто физически истреблялись все те лица, которые пытались отстаивать право государства на обирание русского человека до нитки. Тут все становилось на свои места: страшен русский бунт!

Но и в армии, где указами царствующих особ, следуя модам заграницы, производились попытки введения физического наказания солдат, русский человек применил вновь столь свойственную ему форму протеста: стал самовольно покидать ряды таких странных воинских формирований. И это понятно: русский человек по природе своей не жандарм и не каратель. Ведь подобного рода части, состоящие именно из добровольно поступивших на службу к царю-антихристу лиц, могли существовать в качестве карательного органа лишь в долгие годы все ведущейся им нескончаемой войны. Ведь лишь:

«…его молодая регулярная армия почти на 2/3 состояла из вольницы, т.е. навербованных солдат» [136] (с. 149).

И вот по какой причине его армия пополнялась вовсе не защитниками Родины, но всякой сволочью, которой и кишел весь петровский двор. Вот как обрисовывает эту систему набора петрушечного образца аника-воинства Чарльз Уитворт:

«…те из крестьян, которые хотят завербоваться в армию волонтерами, немедленно объявляются свободными и на равном положении со своими хозяевами» [135] (с. 68).

То есть тем, кто не желает работать и ломать шапку перед кем-либо еще, но сам желает, чтобы шапку ломали перед ним. А потому в армию, изобретенную Петром для убийств, насилия и грабежей:

«…вольницы было прибрано больше, чем даточных» [137] (с. 112).

Причем:

«Крестьяне и холопы могли определяться в армию без ведома помещиков» [135] (прим. 40 к с. 68).

То есть основу этого набора составляли те, которые просто рвались встать под знамена петровской революции под красным знаменем свободы, равенства и братства. Потому именно этому штрейкбрехерскому воинству и следует приписать Петра самое главное «творенье»: уничтожение половины мужского населения России.

Но эта его армия, что и естественно, к моменту смерти зачинателя «славных дел» уже выслужилась из рядовых и разбогатела в грабежах, а потому благополучно уже и осела в верхах созданного Петром самого настоящего, что на поверку, воровского общака. А для набора подобного же нового войска не хватало самого главного — Петра. Набираемый же исключительно по призыву, то есть в приказном порядке, а не как вольнонаемный, русский человек жандармских функций выполнять совершенно не желал. И заставить его убивать себе подобных не мог никто.

Но вот попробовали заставить его работать палачом насильно — ввели палочную дисциплину. Однако ж вот лишь что из этого только вышло:

«…сухопутное войско не состояло в своем надлежащем комплекте, постоянно в бегах считалось тысяч до двадцати и более» [35] (с. 910).

То есть изобретенное для истребления собственного народа воинство, предназначавшееся для ведения войны с массово разошедшимися по лесам крестьянами, и само на одну треть постоянно находилось в бегах, требуя дополнительных усилий для своего же обуздания. Что и не позволяло воплотиться задумкам масонства по усмирению этого столь непокорного народа.

Но вот интересный момент. Советская историография с поразительным восторгом сообщает о декабристах, которые в ту пору русского человека так страстно желали осчастливить: от чего-то там такого особенного освободить. Вот теперь и посмотрим — от чего.

Идеолог декабризма Пестель, как теперь выясняется, ратовал не за отмену крепостничества, но за создание некоей новой структуры, способной-де обезпечить эту самую якобы нам слишком на тот день все еще недостающую «свободу», которую должны поддерживать не памфлетики, лозунги и стишки, но усиленная служба безопасности, именуемая им «Высшим благочинием». И вот как Пестель желал обустроить свое фискально-палаческое детище:

«Естественно, чины “внутренней стражи” должны получать самое высокое жалованье: “Содержание жандармов и жалование их офицеров должно быть втрое против полевых войск…”» [120] (с. 460).

И вот к чему вообще затеивалась ими такое защитников Отечества уничижение:

«…одно из их требований было таким: ликвидация российской регулярной армии» [138] (с. 229).

С полицейскими же войсками, в чем упорствовал Пестель, напротив:

«…численность “ревнителей благочиния” предполагается огромная: “Для составления внутренней стражи, думаю я, 50 000 жандармов будут для всего государства достаточны”.

Для сравнения: тогдашний Корпус внутренней стражи, в который входили и жандармские части, к 1825 г. насчитывал всего около пяти тысяч человек…» [120] (с. 460).

А между тем:

«…к 1842 г. штаты многократно руганного и предаваемого анафеме III отделения составляли… 40 человек…» (там же).

Вот почему как крепостной крестьянин, например, Николай Васильевич Ульянов, так и практически любой иной житель нашей земли имел полную возможность уйти туда, куда ему заблагорассудится. Ведь на всю нашу страну, самую огромную в мире, которая своей территорией раз в 100 превышала пределы той же самой Англии, приходилось всего 5 тыс. жандармов и 40 человек охранного отделения!

Пестель, для обезпечения этой самой своей «свободы», требовал увеличить количество только жандармов, как минимум, в десяток раз. Мало того: требовал своим жандармам многократного повышения жалованья.

Для чего же ему понадобилось такое резкое усиление карательного аппарата?

Так ведь все эти самые их «демократии» только и держатся на чрезмерно раздутом репрессивном аппарате, совершенно однозначно  указывая нам: для чего они вообще затеваются.

Причем, если сегодня принято все им изудуманные нововведения сваливать на него лишь на одного, как преступления большевицкого режима сегодня принято списывать единственно на Сталина, то тому имеются более чем серьезные возражения. Ведь еще задолго до попытки государственного переворота, в начале 1817 г.:

«…устав Тайного Общества был готов и принят членами его. Общество получило название Союза Спасения… Общество получило строго определенную организацию» [138] (с. 10).

Так что никакой самодеятельности, что нам теперь пытаются внушить (мол, Пестель один из всех из них был отъявленным негодяем). Все вышеприведенное приняли все: и Трубецкой, и Долгоруков, и Муравьевы, и Лунин, и Новиков, и Глинка, и Шаховской, и Илья Бибиков, и В.А. Перовский, и князь Лопухин, и все иные нижестоящие члены этой масонской организации, являвшейся орудием тайных закулисных сил для проведения в России государственного переворота. Причем, в этом обществе:

«…председателем был избран князь Трубецкой, надзирателями — князь Лопухин и Александр Муравьев, а секретарем — Никита Муравьев» [138] (с. 12).

Так что приписывать изобретение жандармского государства исключительно Пестелю — не следует. Он, что выясняется, играл в этой компании вовсе не первую скрипку. Однако ж и названые лица, стоящие во главе этой организации, изобретателями данного проекта тоже не являются. Ведь подобный политический режим, что также не возможно не отметить, на нашей памяти уже был. И в исполнении, что также не утаилось, все тех же масонов, которым идеи декабристов удалось провести в жизнь уже в октябре 1917 г. И всю не шуточность намечаемого тогда еще декабристами режима нам, к сегодняшнему дню, уже «посчастливилось» поизведать на собственном горбу. Потому все эти иллюзии, что они де вовсе не хотели того, чего планировали, следует отбросить и забыть: реальность приведения в действие кровавого режима диктатуры — у нас перед глазами. Причем, и в области отношения к цареубийству эти масоны ничем не отличались от масонов Ленина, выполнивших намечаемое злодеяние в подвале Ипатьевского дома:

«В 1823 году в Киеве состоялся тайный съезд “союза Благоденствия”, где решено было совершить ряд убийств и ввести в России временное правительство. Декабристы порешили убить не только императора Николая I, но и всю его семью (!)… Крови взалкали аристократы, запамятовав, что Франции подобный эксперимент обошелся…» [140] (с. 131)

А обошелся он:

«…по разным оценкам, от 3,5 до 4,5 млн. человеческих жизней» [130] (с. 103).

Где сами зачинщики и были уничтожены в самую еще первую очередь.

«Кажется удивительным следующий психологический феномен. Многие из представителей интеллигенции жили весьма недурно, печатали противоправительственные сочинения и безконечно жаловались на тиранию царизма, на деспотию власти. Сами же при этом со спокойной совестью планировали зарезать в случае прихода к власти кто 100 000 человек, кто больше. Князь Щербатов рисовал в своем государстве будущего (“Путешествие в страну Орифскую”) такую идиллию, которая очень напоминает нашу страну в 30-е годы. Даже Белинский бредил гильотиной и горой отрубленных голов. Молодой Пушкин полагал необходимым зарезать как раз 100 000 человек ради светлого будущего…» [147] (с. 185—186).

Вот для каких нужд Пестелем было предложено, и это для начала, увеличить численность жандармских частей хотя бы в десяток раз.

«Движение декабристов выросло из масонского ордена иллюминатов… Основными целями движения были:

— уничтожение царской власти путем убийства всей царской семьи (Пестель) либо устранения от власти (Н. Муравьев);

— уничтожение Церкви;

— введение республики;

— обезземеливание крестьян при ликвидации крепостного права (Муравьев);

— расчленение России на 15 “держав” с центром в Нижнем Новгороде (Муравьев);

— предоставление иудеям равноправия» [163] (с. 103–104).

Так по какой же причине отъевшиеся на русском дереве жизни короеды столь яростно подгрызали сук, на котором сами же и сидели? Зачем вообще потребовалось вроде бы и нужды ни в чем не ведающим Коробочкам-Собакевичам, второе столетие кряду благополучно пропивающим на пирах бьющуюся через край энергию русского человека, во все эти сомнительные революции играться?

Да их попросту надули! И поймали, что самое смешное, на ту же глупую уловку, из-за которой затем найдут свою Иудину петлю их последователи в 1917 году. Ведь из представителей расстрелянного большевиками Временного правительства, так же — полностью масонского, избежал смерти лишь один — Керенский!

И вот каковы мотивы их упорного не замечания итогов тогда еще только что прошедшей, буквально у них на глазах, революции во Франции, устроенной иллюминатами же:

«…две трети дворянских имений состояли в неоплатных долгах казенным учреждениям… Собственно говоря, освобождение крестьян можно было бы совершить чисто финансовой операцией, назначив срок для уплаты долгов, и потом конфисковать имения…» [40] (с. 256).

Вот чего столь тогда боялось давно обанкротившееся дворянство. Потому, что и естественно:

«…основным мотивом, подвигнувшим декабристов на мятеж, было желание освободиться от своего кредитора, то есть — императорской фамилии. Шеф жандармов Дубельт так и пишет: “Самые тщательные наблюдения за всеми либералами, за тем, что они говорят и пишут, привели надзор к убеждению, что одной из главных побудительных причин, породивших отвратительные планы “людей 14-го декабря”, было ложное утверждение, что занимавшее деньги дворянство является должником не государства, а императорской фамилии. Дьявольское рассуждение, что, отделавшись от кредитора, отделываются от долгов, заполняло главных заговорщиков, и мысль эта их опережала…”» [120] (с. 460–461).

Тут с шефом жандармов следует не согласиться лишь в одном: отнюдь не главные заговорщики питали себя иллюзиями лишь чисто экономического характера. Дело обстояло с точностью до наоборот: поддержавшее главных заговорщиков дворянство  требовало «продолжения банкета». Не хотелось ему, уже давно прокутившему свои капиталы и находящемуся по уши у государства в долгах, садиться в долговую яму или хотя бы, в лучшем случае, заканчивать свои пиры. Руководители же этого самого «восстания», типа Пестеля, прекрасно знали: чем заманить в революцию наиболее влиятельных людей светского общества. Потому и в планах намечаемого переворота просто обязаны были отразиться интересы лишь тех лиц, которые принимали участие в заговоре, организованном тайным масонским обществом. Основным же пунктом в этих планах являлась четко прослеживаемая теперь параллель: масонство–еврейство.

«Было что-то мазохистское, суицидное в поведении дворянства и интеллигенции. Евреев еще было не видать, но судя по “Конституции Пестеля”, даровавшей им равноправие и учреждавшей в России Синедрион, они были рядом, в суфлерской будке» [140] (с. 132).

То есть организацию, курирующую планы Пестеля, правильнее называть не просто масонской, но жидомасонской.

Но и здесь нет ничего особенного. Ведь подобные же планы вынашивал и Наполеон, принявший в Египте от масонов чин императора. Причем, именуется сегодня эта организация, в прошлом — братство Луксор, организация Ротшильдов-Рокфеллеров, — «Мемфис-Мицраим». А ведь Мицраим — это кровный брат Ханаана, проклятого Ноем.  И именно на этом наречии потомка Хама, заклейменного проклятьем, и совершают свои мессы как колдуны и чернокнижники, масоны и астрологи, так и адепты ортодоксального иудаизма.

Вот в чем заложена основа этого столь странного требования Пестеля о создании в России Синедриона.

А в основу плана декабристов входило не что иное, как обуздание русского народа слишком в ту пору, как получается по Пестелю, чувствующего себя в своей стране вольготно.

И исключительно против этого народа выстраивались всегда планы масонов, руководящих Пестелями. В их планы входило устроить этому ну никак не желающему сходить с дороги своих пращуров народу кровавую баню, которая либо выбьет из-под ног этого извечного упрямца его столь враждебное братьям вероисповедание, либо просто изничтожит его физически.

А самым простым способом подкосить русскую нацию на корню являлось отобрание самого главного, что пока так все и продолжало оставаться в его владении, — землю. Для этого русского крестьянина требовалось:

«…открепить от лица землевладельца, но при этом не прикреплять к земле, следовательно, это было бы безземельным освобождением крестьян. О таком освобождении мечтали либеральные дворяне времен Екатерины, но такое освобождение едва ли было возможно, по крайней мере оно внесло бы совершенный хаос в народнохозяйственные отношения и, может быть, повело бы к страшной политической катастрофе» [40] (с. 132—133).

То есть неизбежно привело бы к русскому бунту. То есть бунту того человека, который практически безоружным умудрился лишь в несколько месяцев голыми руками уничтожить огромную армию Наполеона Бонапарта, вторгшуюся в пределы его страны в 1812 г.

Так что сначала, перед попыткой вышвырнуть русского человека с его земли, требовалось очень серьезно укрепить репрессивный аппарат. Вот для чего Пестель и потребовал в 10 раз, и это, понятно дело, как минимум — лишь для начала, увеличить количество имеющихся на тот момент в России жандармских формирований. Ведь в ту пору вероятность возможности выловить ушедшего от «хозяина» крепостного крестьянина, по отношению к «свободному» англичанину, при учете нашего на тот день от них в этом вопросе «отставания» 1:5, равнялась 1:500!

То есть на каждые 500 выловленных и отправленных на каторгу, высеченных или повешенных «свободных» англичан, в лучшем случае с вырванными ноздрями и обрубленными конечностями, мог приходиться лишь один русский человек! Но при этом не только убивать его, но даже и как-либо строго карать за проступок являлось делом зачастую просто невозможным. А потому хоть, например, и сообщает о якобы-де существовавшем у нас рабстве англичанин Чарльз Уитворт:

«Крестьяне — настоящие невольники» [135] (с. 69),

однако тут же приводит достойную удивительности, ввиду вышесказанного выше заявления, совершенно с ним несообразующуюся фразу. Когда русским крестьянином:

«…запасено немного хлеба и дров на год, они считают главное дело своей жизни выполненным, а остальное время бездельничают или спят» (там же).

Вот в чем повинны, с точки зрения Уитворта, эти самые невольники — они бездельничают или спят. И это, заметим, даже не когда-нибудь там еще в этой стране «тысячелетнего рабства», но во времена самые жестокие к коренному населению России — Петра I. Как раз в ту самую пору, когда жандармского войску в стране было ничуть не менее чем веком позже мечтал иметь декабрист Пестель.

Фоккеродт:

«…войско доведено до 40 полевых полков пехоты и 35 конницы, да еще 53 полков внутренней стражи…» [14] (с. 45).

И не смотря даже на такое эти самые объявленные Уитвортом невольники — бездельничают или спят.

А вот что сообщают, в противоположность нашим — рабам, о быте уже своего народа, свободного, англичане:

«Прочтите жалобы английских фабричных работников, — волосы встанут дыбом; вы подумаете, что дело идет о построении фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичом египтян. Совсем нет: дело идет о сукнах г-на Шмидта или иголках г-на Томпсона. Сколько отвратительных истязаний, всевозможных мучений! Какое холодное варварство с одной стороны, с другой — какая страшная бедность! В России нет ничего подобного» [141] (с. 87).

Да, мы другая страна — не чета «старушечке Англии».

Так ведь и в случае самоуправства барчука самому ему башку отхватить могли все в те же 500 раз проще, нежели в той же «старушке Англии»! Поди еще доберись сначала из какого-нибудь захолустного Урюпинска до этого самого столь спасительного для барчука жандармского отделения! Ведь сама огромность территории нашей страны спастись от самосуда предоставляет самодуру в 100 раз шансов меньше, чем все в той же старушечке Англии! Но ведь и количество самих этих жандармов, способных упасти барчука от самосуда, и еще куда как меньше: в 5 раз! И если кому просто даже сказал чего не того, то «ты барин того, смотри»: кругом дебри и мужичины бродят с топорами, да и глядят на тебя все косо — не приучены они здесь получать плетей по ягодицам, как все в той же старой доброй Англии: выпоротый мужик, со товарищи, встретит тебя на узкой глухой дороженьке! Так что ты, барин, того, не балуй: смотри — башку свернут в пять секунд — ойкнуть не успеешь…

А ведь во Франции, в сравнении со все той же «старой и доброй», жандармского войска, на душу населения, было и еще вдвое больше! Каковы шансы выживаемости у нашего самодура в сравнении еще и с ними?!

Так что никаких цепей, которые попытался набросить на него Петр, русский человек не носил. И пусть не сладко ему жилось в те лютые эпохи последователей Петра и введенной им государственной системы обирания до нитки, но работать в качестве раба, ничего за свой труд не получая, он тоже не соглашался. Потому толпами и скитался, бродяжничая. И его хватали, били, рвали ноздри, но работы задарма от него добиться так и не смогли. Когда же наступал предел народному терпению, кровососу барчуку начинали пускать кровь буквально в массовом порядке. Чем и стало знаменито начало правления очередной на русском троне сороки-воровки:

«Царствование Екатерины началось многочисленными местными восстаниями крестьян, которые скоро слились в один огромный пугачевский мятеж. Напуганное этими мятежами, дворянство долго после все жалось по городам к своей властной братии — губернаторам и исправникам» [40] (с. 135).

Однако ж поводом к пугачевщине, что Ключевский пытается оттеснить все же на задний план, является даже не новая волна закабаления русского человека, но, на самом деле, ограбление этой вторгшейся на русский трон немкой русских монастырей.

Потому, под угрозой начавшегося тогда просто грандиозного народного бунта, ей и пришлось пойти на радикальные уступки русскому крестьянству, уменьшая бремя налогов до разумных пределов. Так что не благодетельство Екатерины позволило русскому человеку тогда вновь вернуться на свою землю, но лишь неслыханное нахальство этой сороки-воровки, покусившейся на богатства Церкви, в тот самый момент обезглавленной Петром и напрямую управляемой масонами.

Но и попытка ввести ею в нашей стране рабство, отпустив с государственной службы дворянство для конструирования из него сельского рабовладельца на западный образец, также окончилась полным крахом:

«Изучая сельскохозяйственную жизнь в начале царствования Екатерины, замечаем, что в селе происходило как раз наоборот тому, чего можно было ожидать. Оброчная система не только не исчезла в помещичьем хозяйстве, но все более распространялась; на это указывают как позднейшие статистические исследования, так и свидетельства современников. Екатерина в “Наказе” жаловалась, говоря: “Почти все деревни на оброке”» [40] (с. 135).

Оброк же, как отмечалось несколько выше, был не столь велик. Потому жить стало можно русскому человеку лишь после ограбления Русской Церкви Екатериной II и, что после вполне естественно, из страха распространения бунта на центральные губернии уменьшения налогового бремени до разумных пределов.

Понятно дело, раны зализывать нашему крестьянину, после полувека правления Петра с его «птенцами», пришлось достаточно долго. А никто о необыкновенном процветании русского человека в XVIII веке и не говорит — его просто терзать перестали. И с того самого момента он жил сам по себе: в достаточном отдалении от верхних слоев общества, которые в ту пору жили в каком-то параллельном обособленном мирке, рядовому жителю страны становящемся все более непонятным. Баре проживали в каком-то невообразимом спектакле, на который русский человек весьма охотно хаживал поглазеть. Но отнюдь не завидовать этой их странной жизни, как может нам теперь на первый взгляд показаться, но подивиться чудачествам, которые тем приходится над собою выделывать, чтобы успешно нести свою нелегкую службу при дворе. То есть корчить из себя шутов, по мнению русского крестьянина, являлось нелегкой работой барина, обремененного несением государственной службы.

И здесь закрадывается вопрос: а как у нас обстояло дело с возможным в те времена подобием «первой брачной ночи» в странах Западной Европы?

Ответ в сущности Отечественной войны 1812 года, когда лишь за месяц сидения в Москве войска французов от руки безоружных подмосковных крестьян потеряли более 30 тыс. солдат. Сколько сотен тысяч солдат революционной Франции они, только лишь под ударами «навозных вил», потеряли до этого и после этого, если обратно через Неман перешло лишь несколько тысяч обмороженных «шер ами», то есть шаромыжников, из числа некогда Великой армии неприятеля?

С самого первого дня вторжения к нам 666-тысячного воинства врага и дня не проходило без потерь десятков, сотен и даже тысяч вражеских солдат на нашей территории. И это в тот момент, когда наша армия, вообще-то предназначенная для защиты мирного населения своей страны от вторжения неприятельских войск, полностью бездействовала:

Мы долго молча отступали:

Досадно было — боя ждали.

Боя, после которого, в полной независимости от его исхода, можно будет в полон к неприятелю сдать и столь ненавистную масонам обеих армий столицу русских — Москву. Сдать неожиданно: вместе с ее святынями, позволив предать их мерзости запустения. А тогда главнокомандующие обеих армий: масоны Кутузов и Наполеон, а также сам российский император Александр I, масон же, провозгласят общее замирение всех воюющих в ту пору стран и объединят их под общим руководством Наполеона Бонапарта. Ведь именно его, императора от братства Луксор, и должны были в тот момент объявить мировым диктатором. И именно он мировой масонской закулисой, как и несколько ранее до того Петр, был подготовляем для принятия на себя титула антихриста. То есть лжехриста.

 

 

 

 

Но никто, судя по всему во исполнение вышеуказанных действий, особых зверств на территории проживания русского человека творить в ту пору вовсе и не намеревался. Ведь врывавшиеся в западнорусские селения мародеры вели себя точно так, как вели они себя несколько ранее — в захвачиваемых ими странах Запада.

Но у них захватчикам полагалось творить все. Ведь отдавание чести их девиц там считалось делом вполне естественным и никто против этого не выступал. Ведь не выступал же никто в тех рядовых и чуть ли ни повседневных «случаях», когда выданная замуж невеста, вместо законного своего супруга, в момент расставания со своей невинностью, обязана была, по их законам, сожительствовать с господином, в чьих рабах числилась эта так сказать «свободная» жительница этого «белого» континента?

А в Чухонии, о чем свидетельствует голландец Витсен, такое право застало и петровские времена:

«…здесь еще действует древнее право хозяина на первую ночь невесты» [164] (с. 43).

Так что если у них, на Западе, подобное сходило с рук, будучи даже узаконенным, то уже у нас такой номер не проходил. Мы, за честь своих девиц, что резко менталитет русского человека отделяет от менталитета Запада, оказывали в подобных же ситуациях слишком серьезное сопротивление. Сами же девицы, в момент безвозмездной передачи нашими войсками наших территорий врагу, вели себя много иначе, чем фрейлины Запада — у нас нет такой западной привычки: отдаваться не по любви, но по прихоти насильника. Потому путь врага был устлан трупами. Трупами, что и понятно, с обеих сторон: война с самого первого дня приняла характер народной.

И здесь в поведении русских людей ничего особо нового не прослеживается. Ведь если на Западе прелюбодеяние поддерживается даже их законами, например, «правом первой брачной ночи», то уже в наших законах, являющихся неотъемлемой частью сводов правил, взятых из жизни по Евангелию, такая вольность является преступлением и наказывается вполне сурово. Ведь законная супруга этого господина может вполне обоснованно подать в суд на своего мужа, уличенного в измене, после чего может выходить замуж повторно. Он же, после случившегося, жениться права не имеет: ни один священник уличенного прелюбодея, если его, уличенного, отвергла после этого и жена, венчать повторно не будет! И его естественным путем, после случившегося, на Святой Руси является лишь дорога в монастырь… В противном случае — он преступник рецидивист, за что и ответит соразмерно своим преступлениям.

Так что просто животные порядки заграницы, где богачи буквально узаконивали свои права на беззаконие, лишь подтверждают, что их религией никогда не являлось Христианство, основной свод законов которого, Евангелие, прелюбодеяние среди своих приверженцев наотрез отвергает. Потому порядки святоотеческие — наши — от их диких порядков отстоят достаточно далеко.

И в отличие от ныне изобретаемых версий по истории, нам всегда было ясно, что лишь на Руси может существовать настоящий порядок. И исключительно в силу нашей ментальности, полностью основанной на Православии.

У них же человек человеку всегда был волком. Потому право богатого на безчестье невесты бедняка у них являлось законом. Потому приход иноземного войска, грабившего и насиловавшего все что шевелится, для них тоже — норма поведения над завоеванными: «Горе побежденным»!

И если облеченный властью или имеющий деньги человек у них имел право обтирать ноги обо всех остальных, то вот какова участь в странах Запада всех этих несчастных «остальных». Вот как, например, в середине XVIII в. поживал «свободный» немец:

«Горожане, даже не работающие непосредственно в рудниках, приветствовали друг друга словами “gluckauf” (“Счастливо выбраться наверх!”). Несчастные случаи в рудниках и гибель шахтеров были постоянными спутниками рудокопов, получавших мизерную плату за свой поистине каторжный труд. Недельный заработок рудокопа был 18–27 грошей, из которых несколько грошей уходило еще на свечи для шахты, которые рабочий приобретал за свой счет» [133] (с. 175).

Ломоносов, попав в это царство безпросветного примитивизма, просто не мог не обратить внимания на:

«…черты отсталости иностранной техники, которые она влачила за собой как наследие неизжитого средневековья» [133] (с. 180).

То есть такой дремучести с использованием механизмов, что даже масон Ломоносов не может не сообщить, на Руси в ту пору не отмечалось.

 «В своих “Первых основаниях металлургии” Ломоносов вспоминал виденных им в Саксонии “малолетних ребят”, которые, “несмотря на нынешнее просвещение, еще служат на многих местах вместо толчейных мельниц”, то есть толкут и растирают насыщенную серой и сурьмой руду. Тогда как, замечает Ломоносов, легко было бы сделать для этого механические приспособления наподобие мельниц: “для лучшего ускорения работы и для сбережения малолетних детей, которые в нежном своем возрасте тяжкою работою и ядовитой пылью здоровье тратят и на всю жизнь себя увечат”… Чем дольше жил Ломоносов за границей, тем отчетливей видел он повсюду проявления косности, невежества, нищеты и рабства» [133] (с. 180).

Но у немцев были еще только цветочки той самой западной цивилизации, которую столь упорно хотел усадить на тело России Петр. Ведь и во всех иных даже самых теперь наиболее расхваливаемых странах Запада их пещерный примитивизм распространял и пещерные порядки:

«…в той самой “цивилизованной” Британии всего двести пятьдесят лет назад шотландские шахтеры работали в рабских железных ошейниках, а за кражу вешали детей лет 12–14» [120] (с. 535).

А вот в каких домах, в сравнении с домами наших русских крестьян, жили шотландцы:

«английский путешественник, Роберт Бремнер, в своей книге “Экскурсии по России”, изданной в 1839 г., писал, что “Есть области Шотландии, где народ ютится в домах, которые русский крестьянин сочтет негодными для своей скотины”» [168].

Вот вам и крепостной…

Но и в самой Англии борьба с «перенаселением» велась никак не менее кровожадно. Вот чем отмечен там момент поворота к этому самому их сегодняшнему «прогрессу», когда, по их же выражению, «овцы съели людей»:

«Крестьяне, лишенные земли, превратились в пауперов-нищих, согласных работать на капиталистических предприятиях за гроши, лишь бы не сдохнуть с голоду. Тех, кто не хотел работать на новых хозяев и продолжал бродяжничать, казнили безжалостно. Англичане в пору первоначального накопления вешали детей за украденную булку…» [166] (с. 15).

Так что в «старой доброй» Англии при убийствах с их точки зрения «воров» законы не скупились.

Законы Турции все в те же времена ничем особым от общеевропейских не отличались:

«В Цареграде воровства и мошеньчества отнюдь не слышать: там за малое воровство повесят» [165] (л. 53–54).

То есть размер украденного власти даже не интересует. Таким образом выясняется, что и на восточную часть тех времен Европы распространялось убийство за самое малое правонарушение.

Однако ж и сами судьи при этом находились в большом страхе:

«А кой у них судья покривит или что мзды возм;т, так с него кожу и здеруть да, соломою набив, в судейской полат; и повесят» [165] (л. 60–61).

Так что их плана «правосудию» за малое несоблюдение законов судьями следовала кара для иных нашей стран обыкновенная — сдирали с живого кожу и, набив соломой, вешали.

Все то же наблюдается в рассматриваемые нами времена и по всей их «просвещенной» Западной Европе. Вот, например, как удивляется нашей русской с их точки зрения «пещерности» тех времен законов шведский священник Седерберг:

«…воровство строго запрещается в России, однако ж ни одного вора не вешают, как бы велика ни была его кража» [167] (с. 27).

То есть шведский священник сильно сетует на такого вот рода безобразие в законодательстве этой сиволапой с его точки зрения России, где даже взрослого вора повесить ну никак не желают. В то время как у них самих вздергивают за украденную булочку даже ребенка.

И вот где лежат истоки их жизнеустроения, столь выглядящего для нас непривычным. Ведь Запад принято теперь только расхваливать на все лады:

«В царствование Генриха Восьмого (1509–1547) более 72 тысяч человек (около 2,5% всего населения страны) было казнено за “бродяжничество и воровство”… эти “бродяги и воры” — согнанные с земли крестьяне…

И стратегическая задача была выполнена — созданы огромные поместья “нового типа”, где на чужой земле работали наемные батраки (До сих пор в Англии более 95% тех, кто непосредственно работает на земле — арендаторы)» [120] (с. 536).

Не размягчились их нравы и к «просвещенному» XIX веку:

«…по тогдашним британским законам смертная казнь полагалась по 69 статьям уголовного кодекса, в том числе за кражу любой собственности стоимостью больше 6 пенсов, и за действия, которые мы сейчас назвали бы “мелким хулиганством”, а тогдашний британский закон называл иногда “угрозой общественному спокойствию” [ну это вновь фем — уже в XIX веке! — А.М.]. Само представление о том, кто такой “преступник” и “уголовник”, весьма своеобразно в государстве, где 20-летнего парня могут приговорить к смертной казни за то, что он украл овцу (стоимостью в шиллинг, то есть в 12 пенсов), чтобы сварить бульон умирающему отцу; где девушку 16 лет, дочь боевого офицера, погибшего в Индии, публично секут плетьми и приговаривают к 25 годам каторги…

Парень не взошел на эшафот только потому, что его отправили в Австралию (его отец тем временем умер, так и не поев перед смертью горячего).

А его будущая жена, совсем молоденькая девушка, офицерская дочь, попадается на том, что вместе с двумя подружками украла у богатой старухи шаль стоимостью 10 пенсов. Девушки умоляют судей снизойти к ним: всем трем, дочерям вполне почтенных, но умерших родителей, стало буквально нечего есть. Они не могли найти никакую работу и несколько дней до “преступления” слонялись по улицам без кола и без двора, не имея и куска хлеба. “Порядочные девушки работают! — обрывают их присяжные, и их вердикт звучит: — Виновны по всем пунктам!” Судья буквально набрасывается на девушек, стучит на них кулаком и ведет себя так, словно к нему привели самых страшных рецидивистов со всей Англии, а не перепуганных голодных девчушек. Единственное, о чем спорят судьи и присяжные: украли они на десять пенсов и подлежат смертной казни! Но, с другой стороны, их трое… Значит, каждая украла всего на три и три десятых пенса, так? Значит надо не казнить, надо избрать другое наказание. Только эта формальная логика, а вовсе не объяснение их обстоятельств спасает девушкам жизнь (А. Где ты, рай? М., 1989)» [33] (с. 219–220).

Таковы их нравы. И не окажись у них на тот момент уймы незаселенных территорий, передушили бы другу дружку почище всяких фем — лишь пользуясь своими законами якобы самыми среди всех иных передовыми: конституцией.

«Вот что пишет о рабочих в современной Пушкину Англии английский историк Гиббенс в исследовании “Английские социальные реформы”:

“Рабочих морили голодом, и часто они состязались из-за корма с хозяйскими свиньями. Они работали в сутки шестнадцать и восемнадцать часов и даже больше. Иногда они пытались бежать. Поймав, их приводили на фабрику и заковывали в цепи. Они носили свои цепи во время работы, носили их день и ночь.

Заковывали в цепи даже девушек, подозревавшихся в намерении сбежать с фабрики. Во всех отраслях английской промышленности мы находим те же ужасные условия. Всюду, в Ланкашире, Иоркшире, Шеффильде царили необузданное рабство, жестокость, порок, невежество.

В 1842 году было констатировано, что большая часть рудокопов не имеет и тринадцати лет. Они часто оставались в шахтах целую неделю, выходя на свет только в воскресенье. Женщины, девушки и дети перетаскивали уголь в вагончиках, ползая на коленях в сырых подземельях.

Выбившись из сил, эти несчастные работали совершенно голые”» [141] (с. 88–89).

Однако ж смена вопиющего примитивизма внедряемыми новшествами рядового «свободного» англичанина тоже радовала не особо. Ведь использование 13-летних детей на их добровольной каторге — еще не придел. Вот как на деле выглядел их старо-добро-английский «прогресс»:

«…произошел “промышленный переворот” — в производстве начали применяться машины. Один человек теперь мог наткать столько ткани, сколько раньше ткали несколько десятков. Ребенок лет восьми теперь мог работать там, где еле справлялся взрослый мужчина» [33] (с. 222).

И что ж вы думаете, в свете данных технических новшеств теперь ввели у себя в обиход представители этой старой как западный мир и такой же просто до убийственности «доброй» Англии?

«Жутковатая деталь — на многих фабриках специально использовали станки, приспособленные к росту ребенка…» [33] (с. 222)!!!

Так что этот их просто сумасшедший по нашим русским меркам мир губила и погубит выгода  (эти нравы сегодня пытаются привить и нам). Ведь как только эти культуртрегеры смекнули, что с работой на усовершенствованных станках справится и ребенок, так тут же и оборудовали этот станок исключительно: лишь для ребенка!

И здесь остается только удивляться, как им не взбрендило подобным образом использовать труд, скажем, детей ползункового возраста? А что? Ему все равно куда ползать, так пусть ползает по какому-нибудь особому заданию. Или вот грудничковому, например. Орет себе самопроизвольно. Так пусть орет для какой-либо особой необходимости: родителям не в обузу — деньги прирабатывает — и всем хорошо…

Тут что-то они не все до конца продумали. Но то было давно. Сегодня, например, они освоили изобретение, позволяющее пользоваться даже не трудом, но телом убиенных ими чуть еще зародившихся детей…

А такое уже следует рассматривать никак не иначе, чем возврат к узаконенному людоедству. Так что этот просто пещерный регресс Запада — на лицо.

В нами же рассматриваемые времена в их, как теперь нам преподносят — «раю», наблюдалась еще в данном вопросе некоторая «отсталость»: не все производители станков поддерживали эту «здоровую» инициативу фабрикантов-передовиков. Из-за таких недотеп Западу приходилось, в сфере обезпечения своих граждан рабочими местами, даже пользоваться некоторыми «усовершенствованиями»:

«…к большим станкам приставляли ящики — чтобы работники лет 8–10 могли бы дотянуться до рабочей части станка» [33] (с. 222).

А что? Удобно и выгодно: детям платить меньше. Рабочий же день для всех один: от 12 до 18 часов. Притомился ребеночек — пальчик ему резаком, видите ли, отхватило — не беда: покалеченных — на свалку истории. Новых набрать, еще не изуродованных, — только свисни. И, опять же, изысканнейший вид борьбы Британского местечкового джентльменства с очень опасным по тем временам явлением: перенаселением собственной страны. Причем, перенаселением вполне здоровыми людьми! Такое «безобразие» срочно требовалось устранить. Тому более чем «здоровая инициатива» «усовершенствований»: «к большим станкам приставляли ящики…»

Так прогрессировала и в модном XIX в. извечная борьба Запада с перенаселением своих территорий, давно и безнадежно зараженных болезнью аборигенов Карибских островов — людоедством.

Но и XX век, еще более прогрессивный, лишь указал на то, что представители этой хваленой арийской расы прогрессируют лишь в одном — во все большем изощрении в своем излюбленном занятии — убийстве людей. Всем еще сомневающимся Адольф Гитлер это теперь доказал более чем внятно.

 

 

Но что мы все о Британии, Франции да Германии, где выбор бродягам был двояк: либо в солдаты, где палки капрала, несмотря на утверждение короля Фридриха, все же несколько лучше пули неприятеля, либо ближайший сук и петля, чем заканчивали там, в солдаты поступить не успевшие. То есть, как теперь их именуют, — бродяги. Потому-то и наши такие же вот якобы «бродяги» за границу что-то уж не слишком устремлялись подрабатывать: там, пожалуй, «подработаешь»… О том они не знать не могли.

А вот какая картина предстала взору наших солдат, когда под предводительством Суворова они попали в самые благодатные края в Европе — на юг континента:

«Русские солдаты в походе рассуждали о богатстве итальянской земли и бедности ее жителей. Орошенная безчисленными каналами, густо населенная, плодородная земля эта казалась истинным раем. Но поселяне… довольствовались лапшой из кукурузной муки, редко приправленной каплей оливкового масла. Мясное и рыбное было для них недоступно. Маленький стаканчик красного домашнего вина из остатков винограда, смешанных с водой, довершал их обед. На вино настоящее имел право лишь старший в доме. На базаре все было дорого, особенно лакомство — лягушки, привозимые живыми в салфетках и покупаемые только вельможами.

— Даже зелено-золотистые жуки, называемые у нас хрущами, рассказывал офицер, составляют их любимую пищу, как для нас земляника или клубника» [142] (с. 382).

Сюда следует добавить и наличие в каждом городке, через который наши солдаты на тот момент проходили, толп голодных ободранных детей, выпрашивающих у них кусочек хлебушка.

Так что и здесь была такая страшная нищета, которая никак не могла не поразить русского человека, увидевшего этот их западный «рай» воочию. И, самое во всем этом странное, что ведь именно его, то есть русского человека, ужаснувшегося увиденной здесь дикостью порядков, но никак не нищего, ободранного, изголодалого, бездомного попрошайку-итальянца, вопреки здравому смыслу, именуют теперь в историях историков неким таким «рабом».

 

 

Однако же и до сих пор превратить нас в рабов, несмотря на все потуги масонства, так никто и не смог, даже большевики. Ведь пусть и покуражились они поначалу, превратив нашу общину в отображение ее в уродливом зеркале, именуемом колхоз, но не совсем полностью удалось им охомутать русского человека своею лживой пропагандой. Ведь оставшийся у нас менталитет, столь помогший нам победить в пору суровой войны, все равно со временем подточил и разрушил их над нами владычество.

В крепостной же еще России на защите интересов русского крестьянина всегда стояла чисто русская способность жить миром, то есть сообща. Эта ячейка нашего общества, известная еще с незапамятных времен, защитила русского человека и в этот раз.

«В повседневных делах даже община помещичьих, т.е. крепостных, крестьян обладала значительной самостоятельностью, тем более общество государственных крестьян или бывших помещичьих после освобождения. Секрет определенной независимости в том, что помещик или государство были заинтересованы взять с деревни свою долю, а как именно эта доля будет обезпечена, все связанные с этим трудности считали выгодным переложить на самих крестьян. Правда, бывали во времена крепостного права и такие помещики, которые вдруг грубо вторгались в хозяйственные дела своей деревни, но их было немного, и печальный опыт их собственного разорения — в результате разорения крестьян — служил предостережением для других…» [66] (с. 872–874).

Но не только в деревне, но и в городе никакие злоупотребления, когда из зависимого человека работодатель пытался вытянуть последние жилы, ни к чему хорошему для работодателя не приводили:

«…на суконных фабриках не обходилось без важных столкновений между хозяевами и наемными рабочими. Первые жаловались, что рабочие от них убегают, последние, что хозяева их дурно содержат и притесняют. В таких недоразумениях виноватыми чаще признавались рабочие: их били плетьми и ссылали в Рогервик, но фабриканты от этого не выигрывали, а лишившись рабочих, не скоро находили новых, и дело их останавливалось» [35] (с. 1010).

Так что вышибание из человека последних физических ресурсов при попытке наименьшей оплаты его труда у нас никак не прививалось — мы не заграница — и за произведенную работу требуем соответственной произведенным затратам оплаты труда. В противном случае для русского человека лучше в каталажке пересидеть, чем работать задаром.

А вот, к примеру, каким был в ту пору рабочий день у русского человека.

Еще в самом начале XIX века вот до каких пределов он у нас, по нежелании русского человека работать с утра до ночи, опускался. В Красном Селе, например:

«В 1802 году на фабрике был заключен чрезвычайный, “неслыханный”, как говорится в архивных документах, договор между владельцем фабрики и рабочими. По этому договору хозяин предприятия, видимо боясь нового бунта [страшен русский бунт!], соглашался ввести 10-часовой рабочий день (вместо 12-часового), обязался отдавать в пользу рабочих 1/5 годовой прибыли…» [143] (с. 28).

И это в то самое время, когда даже дети в той же Англии работали по 14–16 часов!

Русский же человек всегда от работодателя старался быть независимым. Потому землю себе стремился, в конце концов, выкупать и работать на ней свободно:

«Нередко землю покупала община в целом. Помещики, владевшие общиной, как правило, не препятствовали этому — ведь это укрепляло хозяйство крестьян и соответственно гарантии дохода помещика… Случалось, что крепостные крестьяне, купив сообща землю в соседнем уезде, полностью туда переселялись. Но продолжали платить оброк своему помещику…

Из хлеба, собранного миром для общественной запашки, “общество назначает месячину за службу мужей солдаткам с их детьми… так же престарелым и одиноким, пережившим свои семейства, дабы оные не скитались по миру”» [66] (с. 872–874).

Общественная защита бедных, нетрудоспособных, вдов, стариков, сирот гарантировалась всем крестьянским миром.

История доносит до нас голоса очевидцев из разных губерний России:

«“Когда же какого-либо крестьянина постигнет несчастье, например выгорит у него дом, то крестьяне из сострадания к нему помогают в свободное от своих работ время, возят ему задаром дрова, с катища — бревна на новый дом и пр., преимущественно в воскресенье” (Вологодская губ.)…

“В случае постигшего домохозяина несчастья, например пожара, мир дает безплатно лес для постройки, если кто заболеет, то мир безплатно исправляет его хозяйственные работы: убирает хлеб, сено и т.п.” (Новгородская губ.)…

“Каждый член общества трудится, выходя на работу для вспашки поля или уборки урожая захворавшего домохозяина или бедной вдовы, вывозит лес на постройку сгоревшей у кого-либо из своих членов избы, платит за участки, отведенные беднякам, больным, старым, сирым, за отпускаемый им безплатно лес на починку избы, материал на изгороди и отопление, хоронит за свой счет, вносит подати за разорившихся, поставляет лошадей для обработки поля хозяину, у которого они пали или украдены, несет хлеб, холст и прочее погорельцу, поит, кормит, одевает сирот, поселенных в его избе, и мн. др.” (Тверская губ.).

Крестьянская община была одной из главных стабилизирующих основ русской жизни. О необходимости ее сохранения говорили лучшие умы России» [66] (с. 611–612).

Но разрушение общины было неизбежно. Ведь главным составляющим жизнеспособность русской взаимоподдержки друг друга был наш русский менталитет, полностью основанный на единстве и крепости веры. К началу же ХХ в., вследствие ужасающего безверия, охватившего умы подавляющей части общества, участь русской общины была предрешена. Это был итог двухвековой антицерковной кампании, семена которой были в свое время щедро рассеяны на русской почве царем-антихристом.

 

 

 

 

Между тем настоящим закабалением русского человека, как ни парадоксально это звучит, было именно его так называемое царем-либералом «раскрепощение», то есть якобы от чего такого «освобождение». На самом же деле:

«…огромное большинство крестьян уже были заложены в казне и фактически принадлежали ей… крепостная реформа являлась, как впоследствии крестьянский банк, на выручку поместному банкротству… большинство оскудевших помещиков спало и видело откупные…» [85] (с. 211).

Так что этот царь-демократ выручал из неволи вовсе не народ русский, как принято почему-то считать, а барина, к тому времени давно благополучно прокутившего свое состояние. Но это вовсе и не удивительно: введенный Петром в совершенно свободной стране этот дикий феодализм и обязан был закончиться только тем, чем и закончился — банкротством. Ведь именно в нашей стране он был явлением совершенно инородным.

«Когда выяснилось, что крестьяне отойдут не даром, большинством дворян реформа была встречена сочувственно, как ликвидация неудачного хозяйства с угрожающим впереди разорением…

…Государь с благородной откровенностью объявил дворянам, что “нужно делать революцию сверху, не дожидаясь, когда она явится снизу”. В самом деле… неизбежна была анархия снизу, и, стало быть, дворянам надо было выбираться из развалин прошлого подобру-поздорову…» [85] (с. 211–212).

И если в старушечке Англии в определенный период ее истории «овцы съели людей», то у нас людей вытряхнули на улицу эти реформы царя-демократа. Промышленность Москвы, собственно, исключительно за счет их принятия и получила возможность «не отстать от Запада»:

«Если до реформы 1861 г. город вытягивал из деревни наиболее зажиточные и предприимчивые элементы, пополнявшие ряды буржуазии, то после реформы в города потянулся пролетариат, рекрутировавшийся из бывших дворовых людей и из пашенных крестьян, обделенных землей при освобождении… Прилив рабочих рук сделал свое дело: на окраинах Москвы образуются огромные промышленные районы…» [144] (с. 44).

То есть нищие в наших городах появляются лишь благодаря усилиям царя-демократа. Так выглядела сложившаяся тогда ситуация.

А вот, между прочим, какова была цена за провоз груза по России. Причем, в самую кошмарную для русского человека эпоху — от Петра I и по Анну Иоанновну включительно:

«…перевозка на колесах [на самом деле на санях — А.М.] в России далеко не так дорога, как в других европейских государствах [там перевозят на колесах — А.М.], и от Москвы до Петербурга за 757 верст расстояния зимою платят с пуда или с 40 русских фунтов не больше 4, а по самой уже высокой цене 5 грошей» [14] (с. 58).

То есть при обыкновенной оплате труда за перевозку, то есть в 4 гроша за пуд, на самом деле получается достаточно серьезная сумма. Ведь лошадь зимой везет 2 тонны груза. То есть что-то порядка 120 пудов. А получит перевозчик за это 480 грошей или 2 рубля 40 коп. И если обратно он отправится тоже не порожняком (а в противном случае он за поездку запросит все же не 4 гроша с пуда, а все 5), то трех быков за одну ходку в Питер он таким образом «отобьет». А за зиму, совершив  парочку таких ходок, их можно заработать под шесть. Ведь цены в те времена на продукты питания, домашнюю живность и дичь были вот какими. В Чухломе, например, как свидетельствует пленный швед Густав Пипер:

«…бочка ржи стоила 30 коп., бык 80 коп. (за продажею кожи и сала одно мясо стоило 30 коп.), 40 яиц 1 коп., 6 цыплят 1 коп., 1 баран 7 или 8 коп., 4 зайца 1 коп., и проч.» [145] (с. 143).

Так что зимний заработок перевозчика, во внесезонье, то есть в период отсутствия полевых работ, и даже в самые мрачные времена нашей истории, простирался где-то до шести быков (или 16 бочек ржи; или 60 баранов = 2 т баранины + рожки с ножками + шкура). Так что зарабатывал русский человек даже в самую мрачную в своей истории эпоху, в сравнении с совковыми условиями некоторыми и по сию пору лелеемой эпохи застоя, достаточно не хило. Лишь на приработанные за зимний период бараньи тушки мог откушивать затем по 6 кг баранины в день в течение целого года. А за сколько лет ему удастся справиться с 16-ю бочками ржи? И вот еще удивительнейшая деталь: за какое время можно слопать заработанные им за зимний сезон 20 000 яиц? Если откушивать по паре, как принято было в совке при цене на это в те времена просто недосягаемое для простого смертного яство 1 руб. 30 коп. за десяток, то такого удовольствия особо нуждающимся в подобного рода ностальгии будет достаточно в течение что-то порядка 30-ти лет. И эдакое богатство, повторимся, можно было «накалядовать» всего за один зимний сезон — так называемый нерабочий. То есть для живущего на земле человека фактически бросовый.

Однако ж у русского крестьянина впереди была еще летняя пахота, где он, что и понятно, прирабатывал и куда как прибыльнее — в противном случае ему незачем было бы и поле пахать — лузгал бы семечки себе на лавочке да поплевывал в потолок. Но он пахал поле. Значит, все же имелся смысл его пахать.

Вот что, как сообщают очевидцы тех лет иностранцы, зарабатывали наши предки на главной болезни страны России — болезни ее снегами.

Понятно, если таких денег работодатель платить не желал, русский человек от такой работы отказывался. За что при Петре и Анне Иоанновне его били и гноили в Рогервике. Так что рабства, несмотря на все потуги, и даже на истребление его, буквально, миллионами чисто физически, в его повседневный обиход так никто внести и не исхитрился.

 

 

Но как же все вышеизложенное состыковать со столь целенаправленно внушенной нам версией «о тысячелетней рабе»?

«Что в России не было рабства, а держалось крепостное право, это свидетельствуют не только наше законодательство и русская наука, но и европейские ученые (например, Ингерм, автор “Истории рабства”)… Народ русский — один из величайших в свете, и приравнивать к неграм его могут только люди злонамеренные или невежественные» [85] (с. 213–214).

Не менее невежественной и злонамеренной будет являться попытка приравнять русского человека и к иному виду в те времена существовавшего «рабочего скота» — к простолюдинам Западной Европы. Ведь если наше «крепостное право» означает собою лишь прикрепление человека к земле, то немецкий термин Leibeigenschaft несет в себе много иной смысл: «полная личная собственность». И «право первой брачной ночи» просто пальцем указывает, что это обладание телом своих крестьян у них являлось более чем всеобъемлющим. И тела своих молоденьких крестьянок он мог не просто отыметь чисто теоретически, но и имел их взаправду на протяжении многих сотен лет, что являлось даже не желанием отдельных самодуров, но буквой закона. То есть портить девок, за что у нас просто прибьют и фамилии не спросят, то есть в полной независимости от чинов и званий поганца, западный барин имел полное право по их западноевропейскому законодательству.

Так что положение крестьян Западной Европы, что выясняется, было ничем не лучше положения негров в Америке. Ведь исключительно по отношению к ним творился полный безпредел. В том числе и по части этих самых «брачных ночей». От того вся Америка теперь, как Северная так и Южная, перезаселена мулатами.

А вот как выглядела уже русская деревня во времена крепостного права «пика эскалации “несвободы”, “выжимания последних соков” из крестьян»:

«Приведем свидетельства англичанки Марты Вильмот, написанные ею в 1804 г., о России и русских:

“…На большом лугу против моего окна около 150 мужчин и женщин косят траву. Все мужчины в белых льняных рубахах и штанах…, а рубахи подпоясаны цветным поясом и вышиты по подолу ярко-красной нитью. Вид у них очень живописный; лгут те иностранцы, кои изображают русских крестьян погруженными в праздность, живущими в нищете. Дай Бог нашим Пэдди… наполовину так хорошо одеваться и питаться круглый год, как русские крестьяне. Конечно, противоречия имеются в каждом государстве, но если, сравнивая два народа, посчитать основными вопросами те, что относятся к условиям жизни (достаточно ли еды, есть ли жилище, топливо и постель), то русские, вне всякого сомнения, окажутся впереди… в интересах самих господ хорошо обращаться со своими крепостными, которые составляют их же богатство; те помещики, которые пренебрегают благосостоянием своих подданных и притесняют их, либо становятся жертвами мести, либо разоряются” [60] (c. 277).

М. Вильмот провела в России несколько лет и знала, что она пишет. Просветительская литература, введшая идею разделения народа на два лагеря — тиранов и народ в рабском состоянии, который должен быть освобожден “избранным” меньшинством, — заставляла видеть либералов то, чего не было…

Им нужен был забитый мужик, и они его видели. Иногда, правда, сбрасывали с себя эту сонную одурь лжи предвзятых идей, и тогда действительность являлась им так же непосредственно, как Марте Вильмот.

Вспомним любопытный эпизод, происшедший с А.С. Пушкиным. Он ехал в дилижансе из Москвы в Петербург и в беседе с англичанином “обратился к нему с вопросом, что может быть несчастнее русского крестьянина”. Англичанин ответил: “Английский крестьянин”. “Как! — удивился Пушкин, — свободный англичанин, по вашему мнению, несчастнее русского раба?.. Неужто вы русского раба почитаете свободным?” Англичанин ответил: “Взгляните на него: что может быть свободнее его обращения с вами? Есть ли и тень рабского унижения в его поступи и речи?”

Через некоторое время Пушкин уже от себя пишет: “Взгляните на русского крестьянина: есть ли тень рабского унижения в его поступи и речи [146] (с. 365—368)?”

Что же, изменилось так резко положение крестьян? Отнюдь. Изменился взгляд. Пушкин увидел действительность не глазами Радищева и “освободительной” литературы, а трезвым и непредубежденным взглядом» [147] (с. 228—229).

То есть, как освободился от внушенного ему мифа, так рабство сразу куда-то и запропастилось. Для Пушкина — навсегда. И он что-то стал в этой жизни понимать.

А понимать было что. Ведь если в Западной Европе рабочие имели возможность отдыхать лишь в воскресные дни, которых в году не более 50, то русский человек отдыхал на месяц больше — порядка 85 дней в году. Так что стоило лишь оглядеться по сторонам непредвзято, чтобы навсегда расстаться с внушаемым из суфлерской будочки мифом. Пушкин, наш величайший поэт, сумел оглянуться. Но для подавляющего большинства всех остальных пропаганда продолжала делать свое дело: необходимость кого-то от чего-то освобождения все продолжала сотрясать воздух вплоть до того момента, когда эти сотрясания и вылились в масонский переворот. А уж затем ленинские Демьяны Бедные это Репино-Некрасовское бурлачество так раздули, что мы долгое время никак не могли понять того, что именно нам пыталась внушить советская историческая наука. Даже будучи малыми детьми, мы подспудно понимали, что никакими рабами наши предки никогда быть не могли. Это сидит у нас в крови — на генетическом уровне. Там же находится и наше несомненное перед любыми инородцами превосходство.

Потому Пушкин, видя всю лживость инородческой о нас версии, писал, что:

«русский народ составляет “вечный предмет невежества и клеветы писателей иностранных”» [133] (с. 275).

Однако не только, иностранных, но и своих же доморощенных — каменщики своих «работ», пусть и уйдя на время в подполье, ни на миг не прекращали. Потому либеральное «общественное мнение» так все и продолжало требовать крови:

«Если бы в “Русской женщине” Некрасова герой, вместо того чтобы работать в руднике, ловил для тюрьмы рыбу или рубил лес, то многие читатели остались бы не удовлетворенными» [73] (с. 144).

И это и понятно — критика дореволюционной России существовала не для того, чтобы поддерживать правду в пересказе той обстановки писателями, но лишь для того, чтобы удовлетворить вкусы либералов, ратующих за изменение существующих порядков. А порядки эти, даже на Сахалине, то есть в те времена на острове-тюрьме, существовали следующие:

«…начальник отделения департамента полиции исполнительной, коллежский советник Власов, пораженный всем, что он встретил на каторге, прямо заявил, что строй и система наших наказаний служат развитию важных уголовных преступлений… исследование каторжных работ на месте привело его к убеждению, что их в России почти не существует… каторга перестала быть высшею карательною мерой» [73] (с. 144).

Мало того: «Устав о ссыльных разрешает жить вне тюрьмы…» [73] (с. 96).

Ну какая же это каторга? Все это указывает на непрогляднейшую:

«Отсталость нашего устава о ссыльных» [73] (с. 144).

Оно и понятно: ведь где-нибудь «в старой доброй Англии» этим каторжникам так доставалось, что время от времени долетающий на свободу об этом слух вмиг исполнял свою воспитательную программу. Он нагонял на «свободных» англичан такой ужас, что смерть могла считаться более предпочтительна, нежели каторжные работы. Здесь же:

«…на Сахалине немало семейных каторжников, мужей и отцов, которых непрактично было бы держать в тюрьмах отдельно от их семей…» [73] (с. 96).

А потому жили они с самого первого дня этой самой столь нам на все лады расписываемой большевиками страшной царской каторги со своими семьями в отстроенных им за счет государства избах, мало того, получая от него же немалые субсидии, на которые лишь на одни вполне можно было жить!

Да узнай англичане о том, какой их ждет за совершение преступления курорт, что б сталось с «доброй старой Англией» за какие-нибудь считанные десятилетия?

Недоверчиво настроенный к царскому правительству Антон Павлович Чехов, решивший совершить дальний вояж на остров Сахалин, являющийся в то время островом-тюрьмой, с целью выявления возможных беззаконий, о чем ему было внушено либералами, жалуется на суровое отношение властей к добровольно отправившемуся за своим отцом семейству:

«…дети и подростки… получают от казны кормовые, которые выдаются только до 15 лет…» [73] (с. 82).

Так ведь в прежние времена в шестнадцать уже женили. Так что ж, до гробовой доски теперь государство обязано детей каторжников на своем счету содержать?

Расскажи про такое шведам, у которых за срубленный в лесу сучок кишки к дереву прибивали, или немцу, который всю жизнь, считаясь при этом неким таким «свободным рудокопом», начиная с одиннадцати лет из рудника носа не высовывал, но пахал за краюху хлеба от зари и до зари, — засмеют…

Так что здесь следует все же согласиться с Антоном Павловичем, что виновато в том, что мы только теперь о себе узнаем:

«…полное отсутствие гласности» [73] (с. 145).

Которое он сам между тем приписывает царскому режиму, большевиками поименованному «кровавым», но отнюдь не тому режиму, который явился причиной нашего полного незнания о себе ничего.

А вот что говорят о порядках дореволюционной России сами личные дела отбывающих здесь каторгу преступников. Причем, список, о котором речь, составлял как раз-таки сам А.П. Чехов:

«Первым номером в чеховском списке каторжных, высадившихся на остров в 1858 году, числится “уроженец Вятки Иван Лапшин”. Больше о нем архивы не сохранили ни строчки. А вот №2, Павел Ерохин, стал на острове легендарной личностью. Почти двухметровый батрак из Полтавы был приговорен к безсрочной каторге за два убийства. Сначала в зале суда(!) он задушил прокурора, который требовал отобрать у бывшего крестьянина за долги его землю. А в тюрьме батрак надел на голову надзирателю “поганое ведро” за то, что тот ударил его железным прутом. Сплющенное арестантом ведро лишило жизни полицейского» [148] (с. 73).

Вот что за «тюрьму», на поверку, представляла собою дореволюционная Россия! Вот каким сортом преступности «запятнал» себя арестант под №2: прибил неправедного судью, тем и доказывая безтолковому Чехову, что русский человек в своей стране к издевательствам над собой не приучен. Поплатился жизнью за превышение власти и полицейский, попытавшийся уже в тюрьме указать русскому человеку на его-де рабское здесь положение.

Кстати, тому вторит и конечная судьба арестанта №2 каторжной тюрьмы-острова Сахалина. Павлу Ерохину, что сообщает его внук:

«“…безсрочную каторгу заменили поселением и дали лучшие земли”.

Документы о выделении поселенцу Ерохину пахотных земель в деревне Михайловка действительно сохранились» (там же).

Вот такая, на поверку, у нас была каторжная тюрьма…

Кстати, имеются и выкладки о наличии преступности за те годы в нашей стране в сравнении с преступностью «просвещенной» Европы. В 1887 году на 1 миллион населения было:

«Осужденных за воровство:

               В Германии           1840,

                Англии                1385,

                Франции             1128,

                России                482.

Наконец, приведем число осужденных за те преступления против нравственности, которые, по словам Монтексье, скорее приводят к гибели государства, нежели самое нарушение законов. Число преступлений этого рода на 1 миллион жителей приходится:

         Во Франции                21, 7,

               Италии                7,4,

               России                3,7.

В таких размерах выражается нравственное самосохранение славян в отношении главных видов преступлений.

Едва ли нужно говорить о том, что нравственное самосохранение не дается легко, что оно требует затраты сил, требует особенного напряженного труда. Оно представляет скорее подвиг, чем явление обыкновенного порядка.

Понятно, что народ, который живет согласно правилу: лучше смерть, чем нравственная уступка, — должен неминуемо затрачивать много физических сил, много энергии. Без сомнения эта энергия измеряется не количеством воздвигнутых зданий, не числом верст открытой железной дороги, не количеством материальных сбережений или иной материальной мерой, она не измеряется даже умственными приобретениями; она имеет значение и цену высшего факта и является в форме коллективного нравственного инстинкта, совмещающего в себе все стороны духовной жизни народа» [103] (с. 222–223).

Вот какое у нас было по тем временам государство. Вот как высоко, в сравнении с заграницей, стоял моральный уровень русского человека.

И вот как жилось ссыльно-каторжанам в этой самой так называемой «тюрьме народов» на «злой» царской каторге:

«Сахалинский ссыльный, пока состоит на казенном довольствии, получает ежедневно: 3 ф. печеного хлеба [1,2 кг], 40 зол. мяса [170 г], около 15 зол. крупы [64 г] и разных приварочных продуктов на 1 копейку [советские (1980 г.) 12–15 коп., постсоветские (2006 г.) 20–40 руб.]; в постный же день мясо заменяется 1 фунтом рыбы [409,5 г]» [73] (с. 297).

При таком харче «срок мотать» — истинное наслаждение! Ай-яй-яй, что б стало со старушечкой Англией, введи им такое хоть на самый малый период?

«Каторга — это хорошо, — говорит краевед Григорий Смекалов, — это когда заключенный выходит на поселение и начинает обезпечивать сам себя. Вот она — осознанная свобода. Единственное поражение в правах — запрет оставить остров» [148] (с. 74).

А вот как жилось нашим политическим ссыльным поселенцам в клятой большевиками Сибири в Шушенском, например. Ульянов Ленин:

«Вместе с Крупской они сняли половину дома, наняли девочку-домработницу. Крупская писала: “…одну неделю для Владимира Ильича убивали барана, которым кормили изо дня в день [безобразие, как плохо жили русские крестьяне и ссыльные — каждый день приходилось есть мясо — Ю.Т.]… как съест — покупали вновь на неделю мяса… молока и шанег было в волю”. Владимир Ильич держал породистую собаку, часто ходил на охоту. Жил революционер Ульянов как на курорте, набираясь сил для будущих подвигов» [74] (с. 259–260).

А вот как описывает свои «мытарства» по сибирским тюрьмам еще один правозащитник:

«П.Ф. Якубович пишет [149] (т. 1) о 90-х годах прошлого века [XIX в. — А.М.], что в то страшное время в сибирских этапах давали кормовых 10 копеек…» [150] (с. 351).

И если в среднем по Сибири на эти деньги можно было купить несколько килограммов хлеба и несколько литров молока, то в Иркутской губернии, по словам все того же Якубовича:

«…фунт мяса стоит 10 копеек, и “арестанты просто бедствуют”» (там же).

Этим их «бедствиям» сильно удивляется Солженицын, на своем горбу испытавший все прелести сталинских лагерей: фунт мяса на человека в день — таким умопомрачительным количеством съестного в стране победившего социализма и на свободе-то в те годы было не разжиться! А при «проклятом царизме», да и то в самых не богатых на кормовые местах, такою роскошью ежедневно потчевали даже в тюрьме…

Сравниваем с «доброй» заграницей, которую в отсталости устава о ссыльных не заподозришь никогда:

«…в саксонских и прусских тюрьмах заключенные получают мясо только три раза в неделю, каждый раз в количестве, не достигающем и 1/5 фунта [81,9 г]…» [73] (с. 297).

То есть в лучшем случае в количестве, ровно в пять раз меньшем! Да и то: лишь трижды в неделю!

Так что очень не зря считается,

«…что германские тюрьмоведы боятся быть заподозренными в ложной филантропии…» [73] (с. 297).

Вот теперь, вальяжно обгладывая косточки нами обнаруживаемых в русских тюрьмах избыточных мясных фунтов, выковыривая застрявшие косточки из десен, можно и пофилософствовать: по какую сторону нашей государственной границы находилась та самая пресловутая «тюрьма народов».

Но и это еще не все прелести сравнения жизни каторжан с жизнью арестантов западноевропейских тюрем. Ведь Антон Павлович сообщает не о скрученных бечевою по рукам и ногам несчастных арестантах, но о вынужденных поселенцах острова Сахалин, которые сверх вышеуказанного могут наловить рыбы, насобирать грибов, а картошки-то, картошки насажать… И которые, в подавляющем своем большинстве, вообще ничего не делают. А сидят на берегу и с грустной миной вглядываются вдаль — срок, так сказать, «мотают».

А вот что творилось в период «мрачного» царистского «мракобесия» в самой что ни есть «глубине сибирских руд». И все, между прочим, на том же самом ужаснейшем краю света — Сахалине:

«Рудничные арестанты в четыре летние месяца получают усиленное довольствие, состоящее из 4 ф. хлеба [1,6 кг] и 1 ф. мяса [400 г]…» [73] (с. 302).

Такую порцию, но увеличенную еще и килограммом крупы, подтверждает и иной свидетель такого вот не хилого пайка арестантов — такой же как и Чехов правозащитничек граф Альфред Кайзерлинг:

«Рацион у арестантов был отнюдь не скудный, а именно в день на человека килограмм хлеба, килограмм крупы, кислая капуста, горох и жир, 400 граммов мяса, вдобавок соль, перец и проч., а по праздникам — кирпичный чай» [151].

Что такое хотя бы этот самый килограмм крупы?

Ведь это с полведра каши! А к ней еще и горох, и жир, и хлеб, и 400 г мяса!

Так что очень не зря царские тюрьмы никогда с курортом не сравнивали: на курортах столько еды, которую просто и съесть-то за один всего лишь день не возможно, не отваливают. Там рацион все же несколько поскромней.

Вот как жилось каторжанину на много руганной большевиками царской каторге!

Но и это было еще не все:

«…сахалинские врачи… заявили, что, ввиду условий работ на Сахалине, сурового климата, усиленного труда… отпускаемого теперь довольствия недостаточно…» [73] (с. 302).

То есть с полкоровы на год — это, как теперь выясняется, нашей либеральной медициной забраковывалось. Требовалось нормы для особо опасных преступников особо увеличить!

Что здесь сказать? Такая вот у нас на поверку была тюрьма…

А вот как царское правительство одевало арестантов:

«Каторжным, как мужчинам, так и женщинам, выдается по армяку и полушубку ежегодно…» [73] (с. 303).

Ну, это просто Клондайк! Если бы имелась машина времени, то весь совок, в полном своем составе, прознав, где такой дефицит раздают, разом ринулся бы на царскую эту каторгу — за полушубками!

Но и по части обувки — там творился такой же «безпредел»:

«…в год четыре пары чирков и две пары бродней…» [73] (с. 302).

То есть и по этой части — кум королю…

Куда им такая прорва обувки?

А это чтоб шлындать по берегу взад и вперед, вглядываясь вдаль на чуть заметную полоску материка, и соленую слюну точить с извечными этими самыми воздыханиями об утерянной своей свободе горемычной.

И если принять на веру некрасовские завывания, то становится достаточно странным то обстоятельство, почему же это никто в этой самой ими столь усердно руганной переруганной царской России, столь якобы забитой и зашуганной, нищей и убогой, в каторгу угодить почему-то не слишком-то и стремился. Ведь у нас, в представляющей собой сладкие грезы демократической дореволюционной общественности России — свободной от царизма стране — стране Советов, даже телогрейка и та на два года выдавалась. Но это «на свободе». А у них, то есть в «тюрьме народов», даже на каторге (!), — ежегодно по полушубку! И по полкило мяса на день с двумя буханками хлеба — в рудниках…

Так как же питались и одевались русские люди в те руганные переруганные всеми времена на свободе?! Почему у нас никогда не считали каторгу местом привилегированным, местом отдыха от мирских проблем и забот, но, наоборот, местом отбывания исправительного срока?

А на острове Сахалин прекрасно помнят этот странный вояж сюда Сахарова позапрошлого века — А.П. Чехова. И удивляются выводам этого правозащитничка не в меньшей степени. Вот как отзывается о сделанном им выводах местный краевед Григорий Смекалов:

«Я не конкурент Антону Павловичу Чехову, но, обличая царские власти и требуя закрыть каторгу, он выполнил часть социального заказа» [148] (с. 75).

Ту самую часть, которая в те времена должна была высветить «злодеяния» царизма.

Но прошли годы. Мы уже на собственном горбу поиспробовали все те «прелести», которые нам на шею тянули все эти правозащитнички вкупе со Антоном Павловичем.  Именно по этой причине выкладки Чехова и вскрывают всю ту ложь, которую нам пытались развесить по ушам социалисты нынешние. Ведь если в его времена фунт говядины в день для арестанта являлся делом практически с точки зрения демократии и прогресса недопустимым, то во времена социалистические этот каторжный рацион всех нас, обманутых социалистами идиотов, не просто удивил, но и шокировал: у нас такими лакомствами никто не был выпестован вплоть до наступления последних времен, когда русского человека порешили вскормить (что б не ерничал) аргентинской говядиной (там она обходится по 5 центов за килограмм), иранской томатной пастой (там помидоры вообще как репей растут) и т.д. Однако ж и здесь своя выгода: русское сельское хозяйство, при этом, просто обязано развалиться. Что, собственно, мы и наблюдаем на сегодняшний день. Потому и вымираем, словно мамонты в период обледенения…

 

 

Но много ранее все обстояло совсем не так:

«В середине семнадцатого века четырнадцатимиллионное население России составляло лишь половину совокупного населения Франции и Англии (27 миллионов человек). К 1800 г. соотношение изменилось в пользу России (36 миллионов против 39 миллионов Англии и Франции). Соотношение еще более изменилось в пользу России к началу нашего века (129 миллионов против 79 миллионов)» [152] (с. 6).

То есть не слишком-то людские порядки, царящие в Западной Европе, обуславливали и достаточно невысокий процент прироста там населения. Таковы плоды бытовавшей у них этой всеми теперь воспеваемой якобы самой человечной из человеческих культур.

Кстати, вот чем к сегодняшнему дню может похвастать и действительно дикий этот самый Запад. На сегодняшний день в США находится в местах «не столь отдаленных»:

«2,4 миллиона человек. Сейчас по количеству заключенных Соединенные Штаты занимают 1-е место в мире. При том, что население США составляет 4% населения мира, на население американских тюрем приходится 25% всего тюремного населения мира (DeGraw David. American Gulag: Word`s Largest Prison Complex)» [75] (с. 182–183).

Вот где на самом деле, что выясняется, находится истинная тюрьма народов.

Но вот чем следует объяснять столь разительное несоответствие их системы общежительства с нашей. У нас:

«Преднамеренно никто зла не творил. А отдельные преступления потому и вызывали такой большой резонанс, что случались сравнительно редко. На чистой белой скатерти и пятнышко заметно» [153] (с. 54).

Это пятнышко и попытался размазать даже не в огромное пятнище, но практически в непролазную нигде невиданную грязь наш главный «правозащитник» XIX века — А.П. Чехов. Но результат его исследования, что и понятно, оказался совершенно противоположным задуманному и указывает теперь на полную абсурдность выдвигаемых желтой прессой тех лет обвинений в отношении правопорядков дореволюционной России. Но и по сей день в этом плане ничего не изменилось: богатый Запад, жирующий за счет всего остального мира, трясется за свою жизнь и жизнь своих детей, которых воруют и сажают на иглу. Мы — другое дело:

 «…русский менталитет, русское Православие, русская социальная защищенность — вот, пожалуй, единственная сила, которая еще может спасти мир» [153] (с. 54).

То есть наша способность противостоять агрессии что внешней, что внутренней является единственной альтернативой постоянно возводимой Западом тюрьмы, чей конечный смысл — воцарение антихриста.

 

 

 

 

Итоги преобразований
Вот теперь и постараемся подытожить все нами рассмотренные величайшие свершения, которые последовательно довели нашу страну до ее сегодняшнего состояния.

Самым великим из «творений» Петра является введение им даже не феодальных, но именно рабовладельческих отношений на единственной свободной от данного недуга части планеты — Русской Земле. И особенность внушенного нам мифа о «реформаторе» — полное никем непонимание смысла произведенных Петром реформ. Но всему виной его слишком ранняя смерть от дурной болезни. В противном случае, думается, Петр доказал бы, что с его нововведениями не только к рабовладельческим отношениям, но и к каменному топору можно было бы очень быстро и без задержек опуститься. А там и к людоедству приступить — ведь столько вкусных тел стрельцов он некогда без голов на площади без какого-либо применения побросал, да по кремлевским стенам поразвешал. Чувствуется, что дай ему Провидение времени до конца отточить намеченные им пыточно-палаческие мероприятия, то не ушла бы от его топора живой ни одна человеческая душа. Тогда бы он доказал, что отнюдь не зря в народе звался антихристом.

Однако здесь следует все же отметить, что страну он изуродовал достаточно искусно. Видать, учеба у Запада пошла ему впрок. Мало того, что начатые им процессы оказались совершенно необратимыми, созданный им раскол общества теперь просто обязан был вызреть в страшный и уродливый нарыв, который затем столетиями рос и увеличивался в размерах. И, несмотря на отчаянные усилия последних наших православных царей выправить ситуацию, устранив неотвратимо надвигающиеся бури и потрясения, так все же и прорвался, выплеснув всю созревшую в нем гниль в виде революций и революционеров на мостовые российских городов.

Так кто же изобрел эти байки, с детских лет столь упорно внушаемые нам, о некоем великом кормчем, якобы самом народном из всех царей: дивном бомбардире Петре Алексеевиче? Кто перекрасил и перештопал этого лютого душегубца и палача в идеального защитника Отечества от орд иноплеменных? Кто вручил ему титул основателя величайшей из империй и устроителя в ней справедливейшего на весь свет правопорядка? Кто объявил его величайшим за всю историю России воителем и первым флотоводцем? Кто навесил на этого Петрушку, ерника-кентавра, шутовски исполнявшего роль протодьякона во всешутейшем и всепьянейшем синоде, лавры устроителя в нашей стране художеств и ремесел, заводов и фабрик, солеварен и мануфактур, корабельных верфей и пресловутого «окна в Европу»?

Историки — вот кто истинный, но не единственный виновник. И первым из них значится сочинитель всем известной «Истории государства Российского», считающийся флагманом российской исторической науки, Николай Карамзин. И его версию, ничуть и не попытавшись вникнуть в суть разбираемой проблемы, подхватили и многие иные ему наследующие историки и сочинители.

Однако ж правду о Петре говорили уже давно. Но она всегда кем-то отодвигалась на задний план, и вновь ему пелись дифирамбы.

А ведь если как следует разобраться, то окажется, что не мирволили Петру самые влиятельные исторические личности своего времени: как Фридрих Великий, так и Вольтер; как Герцен, так и Лев Толстой. Но ведь и историки вполне свободно высказывали свои о нем мнения: как Ключевский, так и Мережковский; как Соловьев, так и Устрялов. Церковные историки Е. Поселянин, архимандрит Серафим (Соболев), митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев) — все обвиняли Петра в его беззаконных действиях относительно Русской Церкви.

Часто обвиняли Петра и близкие к временам его «дел» иностранные авторы, среди которых множество современников Петра. Сохранились о том вышеприведенные свидетельства: Корба, Гвариента, Фоккеродта (Германна), Вильбоа, маркграфа Байретского, Вокеродта, Лувиска, Бергмана, Пелльница (Барона Карла-Луи), Шерера, Герье, Бюрнета, Ливулля, Берхгольца, Моро-де-Бразе, Номена, Гилленкрока, Плеера, Гордона, Белла, Пипера, Мотрэ, Идеса, Бранда, Гельмиса, Перри, Гельбига, Боллесте, Вилардо, Алларта, Седерберга, Сен-Симона, Боди, Бассевича, Ришельё, Стрюйса, Тьеполо, Штеллина, Страленберга, Эренмальма, Роде, Шлейссингера, Юля, Сегюра, Эльзевира, Уитворта, Вилинбахова, Майерберга, Ченслера, Перштейна, Вебера и др. Не мирволят своему сюзерену и его подданные, свидетели этих весьма сомнительных «славных дел»: Нартов, Желябужский, Медведев, Сенявин, Бассевич, Матвеев, Куракин, Тверитин, Прокопович, Мордвинов, П.А. Толстой.

А больше всего компрометирующего Петра материала оказалось у Костомарова — казалось бы, наиболее мирволящего к затеям Петра автора исторического повествования о той кровавой эпохе: в вышеприведенном тексте употреблено более сотни отрывков, взятых из его работы «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей». Так что практически все сколько-нибудь значимые писатели и историки никак не могут обойти те из его дел, которые в славности заподозрить уж никак невозможно.

Вот и закончим данное повествование цитатами тех из них, которые в своих высказываниях обобщают деятельность Петра как не только не имеющую ничего в себе великого, но как страшную и кровавую череду пыточных застенков и казней, закончившуюся приходом временщиков, лишь продолживших лютую политику покинувшего этот мир зверя.

А.П. Ланщиков такими словами подводит итог деятельности царя-антихриста напомнившего о себе в клубах дыма рухнувших американских небоскребов:

«Действительно ли, что Петр I пробил “окно в Европу” и тем самым установил торговые и культурные связи с Европой?

Оказалось, что нет. Достаточно было ознакомиться хотя бы с таможенными тарифами, действовавшими при царе Алексее Михайловиче…

Действительно ли, что Петр I дал толчок развитию русской промышленности и русской торговли?

Оказалось, что тоже нет. Петр I организовал потешное войско… Точно так же он создал потешную промышленность…

Действительно ли, что Петр I дал простор наукам и образованию?

И на этот вопрос приходится отвечать отрицательно. Разумеется, крестьян, которых начали продавать на рынках, как скот или как негров в Америке, никто учить не собирался. Отсюда-то и ведет свою историю безграмотная русская деревня…

Кто же и когда снимет Россию с трехсотлетней дыбы, чтобы она могла спокойно исторгнуть свой последний стон и с облегчением испустить свой последний вздох?

России уже не суждено возродиться, снятые с креста или с дыбы уже не возрождаются.

Они или воскресают. Или не воскресают» [3] (с. 510).

В.О. Ключевский:

«…десятки тысяч рабочих гибли от голода и болезней на работах в Петербурге, Кроншлоте, на Ладожском канале, войска терпели великую нужду, все дорожало, торговля падала» [39] (с. 405).

В.М. Острецов:

«Петр не только не прорубил окно в Европу, а скорее закрыл его, и, как показала историческая практика, закрыл надолго» [147] (с. 40).

Он не прирастил к государству Российскому земли, как не верно до сих пор почему-то считается, но, наоборот, отдал в десятки раз наших исконных территорий больше, чем приобрел. Это прекрасно видно из высказывания в своей книге Бранда:

«…от реки Аргуни до деревни Цицикарской вся земля принадлежит Китаю, во владение к которому она перешла несколько лет назад» [154] (с. 172).

Вот когда конкретно эта передача наших земель во владения Китая состоялась:

«Еще несколько лет назад большая территория по знаменитой реке Амур находилась под властью московского царя. Однако же, в 1689 г. сюда приезжал великий посол Федор Алексеевич Головин, чтобы предотвратить возникающие здесь военные столкновения, по приказу его царского величества он уступил китайцам по договору эту территорию, на которой стоит укрепленный город Албазин» [154] (с. 169).

То есть огромнейшая излучина Амура-Аргуни, вплоть аж до стоящего теперь в полутысяче километров от нашей границы теперь китайского города Цицикара, что выясняется, была прежде нашей. И именно Петр, после победы над Софьей, передает эту огромнейшую часть нашей земли в руки сопредельного государства. По сравнению с этой территорией его приобретения в Прибалтике, причем, несмотря на их захват, купленные им за огромные деньги у Швеции, выглядят песчинкой.

Он не построил Петербурга, что нам внушено. Ведь от его строительства до наших времен не дожила ни одна постройка. Вот, например, что о строениях Петербурга сообщает современник Петра — посол Дании Юст Юль:

«Все здания адмиралтейской верфи, склады, дома и другие сооружения построены из дерева» [12] (с. 91).

То есть каменных сооружений, из которых состоит сегодняшний Петербург, современниками Петра в этом его имени городе изначально, что выясняется, не имелось.

Что же касается народного образования, то в период строек века оно было разрушено до самого основания. Школ он не только для народа, но даже для дворян, вообще, что выясняется, не строил. Но не только не строил новых но и не ремонтировал уже имеющиеся, но пришедшие в ветхость:

«В 1715 г. Стефан Яворский подал государю мемориал (Memoriale), в котором обращал его внимание на состояние школ: “О состоянии Славяно-латинских школ… Школы обветшалые и ворота разоренные и весь двор школьный исправления требует… Келлии учительские деревянные и весьма сгнили и жить в них не возможно… книги обветшали и учиться по ним не возможно” (Кабин. Дела, II, № 24, л. 364).

“Школы здешние, — писал Феофилакт к Мусину-Пушкину в 1716 г. 27 июля, — зело ветхи, и аще не будет к князю Петру Ивановичу (Прозоровскому) о скором подкреплении их писание, то невозможно будет и ученикам в школы ходить и учителям в кельях обветшалых жити” (Переписка гр. Мусина-Пушкина с разными лицами, в Гос. арх)» [155] (с. 31).

«“Слышал я, — писал в 1717 г. И.А. Мусин-Пушкин к Феофилакту, — что школы умаляются [то есть катастрофически уменьшается их число — А.М.). Прошу, не изволь их оставить…” Этим, кажется, и ограничивалось все правительственное участие к моск. школам» [155] (с. 32).

Что здесь говорить за школы деревенские, если даже в Москве, под самым носом «преобразователя», за обветшалостью зданий, школы, в самый разгар этих его все уши нам пробуравивших неких таких эпохальных «преобразований», одну за другой, за обветшалостью зданий, приходилось закрывать?

Вот с каких времен, что выясняется, ведет свое начало опустившаяся чуть ли ни в каменный век безграмотная Россия.

Он не построил и флот, как в том нас столь долго пытались убедить, но, что выясняется, лишь уничтожил давно до него существующий:

«…через6–7 лет после смерти Петра I уже не существовало и его знаменитого флота, он пришел в полный упадок и сгнил, а нового никто не строил» [156] (с. 32).

А потому до царствования его дочери не дожило вообще ни одного корабля: Россия таким образом превратилась в исключительно сухопутную державу.

И уже к 1737 г. прибывший в Петербург французский дипломат Шетарди обнаружил:

«…морские силы совершенно уничтоженные, мануфактуры в упадке, искусства и науки в небрежении, кредит потрясенный, казна истощенная… государство истощено роскошью, введенную при дворе, дурным управлением министров, переводом за границу сумм, которые делали и делают иностранцы и даже высшее дворянство, наконец безплодная распущенность, тщеславие и суетность разоряют государство. Я сам был тому свидетелем, и примеры приводить здесь будет очень долго» [134] (с. 25).

Но мы все-таки, в отличие от Шетарди, посчитавшего невозможным перечислить вообще все, связанное с разором им исследуемой страны, продолжим этих примеров  приведение.

Нововведения Петра подействовали на государственный организм России достаточно ощутимо. При этом:

«…капитально разорив страну — так, что по ряду губерний…» [147] (с. 40] «…за время правления Петра I убыль населения составила 40%» [157] (с. 262).

«…дальнейшее продолжение блестяще начатого преобразования грозило превратить страну в пустыню… масса народа умирала безплодно от эпидемий в местах “великих строек” — каких-нибудь каналов или кораблей, которые сгнивали еще быстрее, чем их строили, а главным образом масса русского народа гибла из-за то ли умышленного, то ли неумышленного хаоса во всех хозяйственных деяниях великого реформатора» [147] (с. 104).

Самое смешное, что даже систему спаивания пока остающегося в живых народонаселения России Петр так и не сумел поставить на поток. Не принесло ему пользы и издание указа «о винокурении» в 1716 г. (1ПСЗ. Т. V. № 2990. – Января 28. Именный, объявленный из Сената. О свободе винокурения для домашнего расхода и по подрядам, с уплатою пошлины с кубов), превращающее сельское хозяйство страны из снабжающего съестным производства в отрасль (по типу производства по выращиванию табака) по угроблению здоровья своих верноподданных:

«…царь впервые на Руси по примеру винной подати в Пруссии обложил всех отечественных винокуров специальным налогом… С этого времени винокурение становится частью сельскохозяйственной отрасли… Однако расширение винокуренного производства на всем пространстве империи не принесло казне желаемых результатов в смысле увеличения питейных доходов» [10] (с. 489).

А все почему? Воруют…

Так что даже и здесь, где чуть ли ни в обязательном порядке упаивай себе в удовольствие людишек чуть ли ни до смертных коликов да собирай в свой карман ими пропитое имущество, — у Петра, что называется, — не сложилось.

Так что же осталось в наследство от этого «дивного гения», наломавшего столько дров?

«Историки вообще замечают меланхолически на этот счет, что из всех промышленных предприятий после смерти Петра остались функционировать только те, которые существовали и до него» [147] (с. 105).

Но не так для России это и плохо. Вот что писал на этот счет Лев Тихомиров:

«…учреждения Петра были фатальны для России, и были бы еще вреднее, если бы оказались технически хороши. К счастью, они в том виде, как создал Петр, были еще неспособны к сильному действию» [2] (с. 322).

То есть если бы эти на первый взгляд необходимые на тот день стране фабрики и мануфактуры не развалились еще в самом своем зачатке, то каторжный труд, введенный на них Петром, стал бы нормой.

«…общество (уменьшившееся во время правления Великого… Палача на 25%) не очень-то понимало, куда вообще следует брести по болотине жизни и на какие кочки перескакивать, — вот единственный закономерный результат всей деятельности Петра» [26] (с. 123).

А самое-то главное заключалось в том, что на обществе этом был Петром образован гнойный волдырь:

«Русские образованные классы очутились как бы в положении “не помнящих родства”, а интеллигенция сделалась “наростом” на русской нации» [52] (с. 87).

«В результате вместо единого прежде народа, одинаково верившего, одинаково думавшего, имевшего одинаковые обычаи, возникло как бы два отдельных народа. Верхи стали европейцами, весь народ остался русским по своим верованиям, миросозерцанию и обычаям. В результате Петровской революции высшие европеизированные круги русского общества стали каким-то особым народиком внутри русского общества.

“Это, — писал Достоевский, — теперь какой-то уж совсем чужой народик, очень маленький, очень ничтожненький, но имеющий, однако, уже свои привычки и свои предрассудки, которые и принимаются за своеобразность. И вот, оказывается, теперь даже и с желанием своей собственной веры [158]”»[52] (с. 88).

«Гибельные последствия реформ Петра неисчислимы. В результате их в России вместо единого народа возникли как бы два особых народа: совершенно различных по вере, миросозерцанию, языку, одежде и быту» [52] (с. 130).

 «“Со времени европеизации высших слоев русского общества дворянство видело в народе дикаря… народ смотрел на господ как на вероотступников и полунемцев. Было бы преувеличением говорить о взаимной ненависти, но можно говорить о презрении, рождающемся из непонимания… Интеллигенция, как дворянское детище, осталась на той стороне, немецкой, безбожной, едва ли не поганой”…

Такие признания делает Г.Федотов, убежденный западник, интеллигент 96 пробы.

Яростный противник самодержавия А. Герцен и тот признался, что “крестьяне не приняли преобразований Петра Великого. Они остались верными хранителями народности” (А. Герцен. “Старый мир и Россия”)» [52] (с. 135).

Всю же доморощенную инородчину:

«…приучили к тобакокурению, на примере всешутейшего собора показали, что и над верой можно глумиться. А сами правители, ради приобщения к тайным знаниям, ринулись в масонские ложи» [159] (с. 56).

И этот слишком очевидный раскол, где высшая часть общества стала представлять собою антирусское общество, само подгрызающее под собою сук, мог закончиться лишь одним — революцией. Которая, собственно, исключительно этой промасоненой в духе реформ воспитанной частью общества была подготовлена и проведена.

«Безудержное чужебесие высших кругов, как предсказывал Юрий Крижанич, не прошло для России даром. Спустя два столетия оно привело к новому разгрому русской государственности» [52] (с. 88).

Так что спроектированный Петром волдырь перестал существовать лишь тогда, когда к власти в стране, и именно в результате безмерных в том усилий дворянства и интеллигенции, были допущены те, которые когда-то были никем. То есть хананеи. Именно их владычество и прекратило господство этой позабывшей свое родство публики, что самое удивляющее, самой очень охотно затянувшей на своей шее услужливо предоставленную ей петлю.

Но неужели же вообще ничего полезного не сделано для России «Преобразователем»? Ведь, например, скажет кто-то, ввез же он полезную и по сию пору используемую в пищу русским человеком картошку.

Однако ж и в этой области все обстоит совсем не так, как напели нам басенок восхвалители «чудесного гения». Вот что сообщает на эту тему В.Н. Черкасов, произведший серьезное исследование на тему истории появления в России картофеля:

«картофель, входя у разных народов в состав сельскохозяйственных культур, продвигался по земному шару с востока на запад, точнее с северо-востока на юго-запад» [160] (с. 71–72).

То есть из Архангельска в Лиссабон, а вовсе никак не наоборот! Кстати, в Западную Европу он завезен именно в эпоху разбираемого нами «по косточкам» Петра одним из побывавших у него в плену на территории Сибири шведских военнопленных. Картофель:

«…впервые в Европе появился… в Швеции в 1716 г., благодаря жителю селения Алинес Патрику Олстрему (Скорее всего, первая печатная работа о картофеле появилась в Швеции в 1727 г. в качестве дополнения к руководству Патрика Олстрема по разведению и содержанию овец [161] (ч. XXXI, № 56, с. 54))» [10] (с. 848).

Так что и здесь прокол: не из Америки вместе с золотом картофель завозится в Европу, но из России со взятыми нами в плен этими модными европейцами. То есть и здесь все, что выясняется, выглядит наоборот напетой нам немецкими неучами полностью фальшивой версии! Даже картофель, что выясняется, испокон веку выращивался именно у нас. Да все это прекрасно видно и сейчас — ведь в Сибири кроме как картофелем и сегодня, когда страна развалена и разграбляется иноземщиной, питаться больше нечем. Так, что выясняется, там было и до изобретений железной дороги, самолетов и т.д. Так что басня про «дивного гения» даже в случае с якобы ввозом им картофеля остается лишь ложью — больше-то и ничем.

А вот что пишет о Петре Лев Толстой:

«С Пера I начинаются особенно близкие и понятные ужасы русской истории. Беснующийся, пьяный, сгнивший от сифилиса зверь, четверть столетия губит людей, казнит, жжет, закапывает живыми в землю, заточает жену, распутничает, мужеложествует… сам, забавляясь, рубит головы, кощунствует, ездит с подобием креста из чубуков в виде детородных членов и подобиями Евангелий — ящиком с водкой… коронует ****ь свою и своего любовника, разоряет Россию и казнит сына… и не только не поминают его злодейств, но до сих пор не перестают восхваления доблестей этого чудовища, и нет конца всякого рода памятников ему» [19] (т. 26, с. 568).

Так вот относился к деятельности Петра I самый прославленный из русских классиков. И есть ли такие критики, желающие хотя бы попытаться оспорить мнение самого Льва Толстого, признанного лучшим в качестве мэтра мировой литературы не только в России, но и за ее рубежами?

Наконец приведем слова достаточно авторитетного для наших современников всех мастей (красных и зеленых, белых и коричневых) выдающегося историка середины XX столетия Льва Гумилева:

«При Екатерине II родилась петровская легенда — легенда о мудром царе-преобразователе, прорубившем окно в Европу и открывшем Россию влиянию единственно ценной западной культуры и цивилизации. К сожалению, ставшая официальной в конце XVIII в. легендарная версия не была опровергнута ни в XIX, ни в ХХ столетиях. Пропагандистский вымысел русской царицы немецкого происхождения, узурпировавшей трон, подавляющее большинство людей и по сию пору принимает за историческую действительность.

На самом же деле все обстояло не совсем так, а вернее, совсем не так» [162] (с.298).

И здесь стоит лишь подивиться тому весьма странному обстоятельству, что всего вышеперечисленного для верной оценки деятельности Петра даже в начале XXI столетия оказалось все еще почему-то недостаточно. А потому бум в деле прославления некоего такого царя-реформатора, воспетого в балладах чудесного гения-бомбардира Петра Алексеева, представляющего собой якобы величайшую чуть ли ни из всех сколько-нибудь известных в нашей истории фигур, уже к началу нового тысячелетия достиг поистине астрономических размеров. Таких, что правда о нем, гласящая о просто редкостном душегубце и клятвопреступнике, святотатце и злодее, как-то затерлась и затерялась среди безчисленного множества памфлетов хвалебных од. Средства массовой информации, как советские, так и постсоветские,  бравурно вещали о некоем колоссе — созидателе нынешнего нашего общественного устройства.

Но они, как это ни печально, все-таки правы: именно Петру I мы и обязаны тем страшным и уродливым устроением нынешней нашей государственности, которая, повторяя лютые годы правления «реформатора», ежегодно так все и выкашивает миллионы русских людей, производя из некогда многолюдной хлебосольной страны безжизненную пустыню.

Почему такое происходит?

История учит, что народ, позабывший свое прошлое, не имеет будущего. Потому, не определив от каких времен нам досталось то самое уродливое «разбитое корыто», у которого после всех перипетий судьбы народу страны России весьма закономерно довелось очутиться, совершенно не понять: в какую сторону следовало бы направлять свои стопы для отыскания нами утерянного истинного пути, ведущего в нашу древнюю страну — Святую Русь. Ту самую, при которой уровень благосостояния батрачки из деревни был много выше советского инженера.  Но именно она, нам ставшая теперь далекой, а нынешним нравам и совершенно чуждой, выпестовала: Никиту Кожемяку и Алешу Поповича, Пересвета и Александра Невского, Дмитрия Донского и Илью Муромца, чьи нетленные мощи, слишком выразительно указывая на менталитет их владельца, и по сей день покоятся в Антониевой пещере Киево-Печерской Лавры.

Но где, спрашивается, «мощи» нам разрекламированного Петра, топором, плахой и виселицей направившего путь нашей державы в сторону примитивистских людоедских культур и человеческих жертвоприношений?

Они давно сгнили.

Его флот, представляющий собою лишь на скорую руку наструганную корсарскую флотилию «а-ля Стенька Разин», сгнил очень быстро, не дожив даже до правления его дочери.

Фабрики и мануфактуры, в виду отсутствия обезземеленных нищих людей, готовых трудиться под кнутом надсмотрщика за самые жалкие копейки, продержались и еще меньше: русский человек не желал работать без соответствующего вознаграждения за  производимый труд. Не желал он и мириться с несправедливостями работодателя, за что бывал осуждаем судьями неправедными. Это, однако, желания работать задарма ему не добавляло.

Выпестованная Петром армия убийц, уничтожившая половину мужского населения России и половину населения русских западных земель (Белой Руси), а также немалую часть мирного населения Прибалтики и Швеции, полным своим составом ушла на повышение. Но заменившая эти жандармские части молодежь, набранная по призыву, функции своих предшественников выполнять отказалась. Так что и в военной области деятельность реформатора кроме как никчемной ломкой дров назвать не предоставляется возможным.

Но и о самих дровах сказать следует также вполне определенно: он из них всегда что-нибудь в астрономических масштабах «строил» лишь для того, чтобы поскорее эти «дрова» уничтожить. Но в России извести все леса под ноль оказалось просто невозможно: здесь их слишком много. А потому человек мог свободно в эти леса уйти и затеряться от петровских «прогрессивных» нововведений: рабского труда на фабриках и заводах, немыслимых поборов немыслимыми налогами, очередных наборов в жандармерию, именуемую армией, строительства чужеземного образца кораблей, совершенно неприспособленных для плавания в наших северных водах и т.д., и т.п.

То есть страна Россия реформам реформатора оказалась не по зубам. Что теперь, к счастью для нас, вполне определенно и выясняется. Так что Лев Тихомиров очень не зря утверждает, что реформы Петра оказались «неспособны к сильному действию».

Но вот появилась возможность оглянуться по сторонам и определить наше нынешнее положение, достигнутое с помощью революций и революционеров всех мастей.

Оглядываемся и видим: все то же — «разбитое корыто»…

 

Куда нам дальше? Кто знает? У кого спросить?

Оглавление
Самодержавие………………………………………..1

Русский порядок…………………………………….27

Русская Правда………………………………………35

Метастазы опухоли………………………………….43

Попытки обуздания…………………………………..60

Итоги преобразований………………………………82

Библиография………………………………………..89

 

 

 

 

 

Библиография
 
1. Боханов А.Н. Григорий Ефимович Распутин-Новый. Мифы и реальность. Русский издательский центр имени святого Василия Великого. М., 2014.

2. Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. М., ГУП «Облиздат», ТОО «Алир», 1998.

3.  Солоневич И. Народная монархия. Наша страна. Буэнос-Айрес, 1973.

4. Валишевский К. Петр Великий. «Современные проблемы». М., 1912.

5. Нартов А.К. Достопамятные повествования и речи Петра Великого. Цит. по: Записки Императорской Академии наук. Т. 67. СПб., 1892.

6. Петр Великий. Предания. Легенды. Анекдоты. Сказки. Песни. Издательский Дом «Азбука-классика». СПб., 2008.

7. Болотов А.Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. В 3-х томах. Т. 1: 1738–1759. ТЕРРА. М., 1993.

8. Толстой П.А. Путешествие стольника П.А. Толстого по Европе (1697–1699). Серия «Литературные памятники». «Наука». М., 1992.

9. Кара-Мурза А.А., Поляков Л.В. Русские о Петре I. Опыт аналитической антологии: «Фора». Иваново, 1994.

10. Рогатко С.А. История продовольствия России с древних времен до 1917 г. Русская панорама. Творческая мастерская «БАБУР-СТМ». М., 2014.

11. Валишевский К. Петр Великий. Книгоиздательское товарищество «Образование». М., 1909.

12. Юст Юль. Записки датского посланника в России при Петре Великом. Цит. по: Лавры Полтавы. Фонд Сергея Дубова. М., 2001.

13. Сенявин Н.А. Морские журналы Наума Акимовича Сенявина, 1705–12 годов. Цит. по: Записки гидрографического департамента Морского министерства. Ч. 10. СПб, 1852.

14. Фоккеродт И.Г. Россия при Петре Великом, по рукописному известию Иоганна-Готтгильфа Фоккеродта. Цит. по: Неистовый реформатор. Фонд Сергея Дубова. М., 2000.

15. Берхгольц Ф.В. Дневник. Цит. по: Неистовый реформатор. Фонд Сергея Дубова. М., 2000.

16. Джон Перри. Состояние России при нынешнем царе. Цит. по: Чтения императорского Общества Истории и Древностей Российских. № 2. М., 1871.

17. Вебер Ф.-Х. Записки о Петре Великом и его царствовании Брауншвейгского резидента Вебера. Цит. по: Русский архив. №6. М., 1872.

18. Расмус Эребо. Выдержки из автобиографии Расмуса Эребо, касающиеся трех путешествий его в Poccию. Цит. по: Записки Юста Юля, датского посланника при Петре Великом (1709-1711) // Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских, № 3. М., 1899.

19. Моро-де-Бразе. Записки бригадира Моро-де-Бразе (касающиеся до турецкого похода 1711 года). Пер. с франц. А. Пушкина // «Современник», т. VI, 1837, № 2] (с. 218–300. Цит. по: А.С. Пушкин. Собрание сочинений в 10 томах. Т. 8. ГИХЛ. М., 1962.

20. Куракин Б.И. Гистория о Петре I и ближайших к нему людях. 1682–1695 гг. Цит. по: Русская старина, 1890. Т. 68. № 10.

21. Герье В. Отношения Лейбница к России и Петру Великому по неизданным бумагам Лейбница в Ганноверской библиотеке. Печатня В. Головина. СПб., 1871.

22. Сборник выписок из архивных бумаг о Петре Великом. Том II. В Университетской типографии, (Катков и К;) на Страстном бульваре. М., 1872.

23. Боди А. Петр Великий на водах в Спа. Цит. по: Русская старина, 1896. Т. 86. № 4.

24. Берхгольц Ф.В. Дневник. Цит. по: Юность державы. Фонд Сергея Дубова. М., 2000.

25. Матвеев А.А. Записки Андрея Матвеева. Цит. по: Русский дипломат во Франции. Наука. Л., 1972.

26. Гофман О. Русская книга мертвых. Издательский дом «Питер». СПб., 2003.

27. Гельбиг Г.А. фон. Русские избранники. Издание Фридриха Готтгейнера. Берлин, 1900. Цит. по: Гельбиг Г. фон. Русские избранники. Военная книга. М, 1999.

28. Непомнящий Н.Н. Загадки истории. «Вече». М., 2007.

29. Конрад Буссов. Московская хроника. 1584–1613. АН СССР. М-Л., 1961.

30. Обри де ла Мотрэ. Путешествие по различным провинциям и местностям герцогской и королевской Пруссии, России, Польши и т.д. Цит. по: Петербург Петра I в иностранных описаниях. Наука. Л., 1991.

31. Вильбуа Ф. Рассказы о Российском дворе. Цит. по: Вопросы истории, № 12. 1991.

32. Анисов Л. Иезуитский крест Великого Петра. «Алгоритм». «Эксмо» М., 2006.

33. Буровский А. Петр Первый. Проклятый император. «Яуза». «Эксмо». М., 2008.               

34. Современные рассказы и отзывы о Петре [Извлечения из записок Х. фон Дона, Вильгельмины Байретской, Ж. Бюва, Записок французской академии надписей]. Цит. по: Русский архив, 1881. Кн. 1. Вып. 1.

35. Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. «Эксмо». М., 2006.

36. Измайлова И.А. Петр I. Убийство императора? «Нева». СПб., 2005.

37. Устрялов Н. История царствования Петра Великого. Т. 4. Ч. 1. Битва под Нарвою и начало побед. СПб., 1863.

38. Аграшенков А.В., Блинов Н.М. Бякина В.П. и др. Мир русской истории. Энциклопедический справочник. «Вече». М., 1997.

39. Ключевский В.О. Статьи. Сочинения в девяти томах. Том VIII. «Мысль». М., 1990.

40. Ключевский В.О. Курс русской истории. Сочинения в девяти томах. Том V. «Мысль». М., 1989.

41. Стюарт Х.Ф.Д. Донесение о Московии в 1731 году Цит. по: Хакобо Фитц Джеймс Стюарт, герцог де Лириа-и-Херика. Донесение о Московии в 1731 году // Вопросы истории, № 5. 1997.

42. Балыкина М.И. Нижегородские Карамзины в VII веке. 2013. Цит. по: Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского. 2013. № 4.

43. Сиповский В.В. О предках Н.М. Карамзина // Русская старина, 1898. – Т. 93. - № 2. – С. 431-435. – Сетевая версия – И. Ремизова 2006.

44. Ранкур-Лаферьер Д.. Россия и русские. Научно-издательский центр «Ладомир». М., 2003.

45. Фомин С.В. Правда о первом русском Царе. Русский издательский центр. М., 2012/7520.

46. Фомин С. Россия перед вторым пришествием. Т. 1. СПб., 1998.

47. Тимощук В.В. Пастор Виганд. Его жизнь и деятельность (1741–1808). Цит. по: Русская старина. 1892. № 6.

48. Халиков А.Х. 500 русских фамилий булгаро-татарского происхождения. Казань, 1992.

49. Географический словарь под редакцией Е. Щекатова 1804 г.

50. Манягин В.Г. Правда Грозного царя. «Алгоритм». «Эксмо». М., 2006.

51. Овчинников Н.В. Вдохновитель побед русского оружия. ООО «Луч». М., 2012.

52. Башилов Б. История русского масонства. Книга 2-я. Выпуск 3-й и 4-й. МПКП «Русло» ТОО «Община». М., 1992.

53. Вебер Ф.-Х. Записки о Петре Великом и его царствовании Брауншвейгского резидента Вебера. Цит. по: Русский архив. №9. М., 1872.

54. Мардефельд А. Записка о важнейших персонах при дворе Русском. Цит. по: Франсина-Доминик Лиштенан. Россия входит в Европу. Императрица Елизавета Петровна и война за австрийское наследство 1740–1750. ОГИ. М., 2000.

55. Прокопович Ф. Краткая повесть о смерти Петра Великого императора и самодержца Всероссийского, сочиненная Феофаном Прокоповичем, Архиепископом Новгородским и Св. Синода Первенствовавшим Членом. Тип. Глазунова. СПб., 1831.

56. Кашин Н.И. Поступки и забавы императора Петра Великого (Запись современника). Цит. по: Памятники древней письменности. Т. 110. Типография И.Н. Скороходова. СПб., 1895.

57. Виллардо де. Краткое описание жизни графа Петра Андреевича Толстого. Сочинение французского консула Вилардо. Цит. по: Русский архив. Кн. 1. Вып. 1. 1896.

58. Солоухин В.А., Збарский И. Под «крышей» мавзолея. «Полина». Тверь. 1998.

59. Воробьевский Ю. Соболева Е. Пятый ангел вострубил. Издательский дом «Российский писатель». М., 2003.

60. Брешко-Брешковский Н. Мировой заговор. София, 1924.

61. Белов В.И. Лад. Православное Свято-отеческое общество. 1982.

62. Медведев В.С., Хомяков В.Е., Белокур В.М. Национальная идея или Чего ожидает Бог от России. Издательство «Современные тетради». М., 2005.

63. «Огонек-регионы» 2003 № 1. ООО «Издательство “Огонек-пресс”». М., 2003.

64. Полный богословский энциклопедический словарь. Том II. Издательство П.П. Сойкина. «Возрождение». С.-Пб.,1992.

65. Фабр И. Донесение д. Иоанна Фабра его высочеству Фердинанду, Инфанту Испанскому, Ерцгерцогу Австрийскому, Герцогу Бургундскому и Правителю Австрийской Империи, о нравах и обычаях Московитян//Отечественные записки, Часть 27. № 75. 1826.

66. Платонов О. Святая Русь. Энциклопедический словарь русской цивилизации. Православное издательство «Энциклопедия русской цивилизации». М., 2000.

67. Олеарий А. Адам Олеарий. Описание путешествия в Московию. Русич. М., 2003.

68. (200) При каком советском руководстве жили богаче всего
69.  (197) Оболганный Царь. Факты и цифры
70. Хрущев Н.С. Воспоминания. Ч. II. Вагриус, 1997.

71. Николай II: Венец земной и небесный. «Лествица». М., 1999.

72. Россия накануне Первой мировой войны. Статистико-документальный справочник. «Самотека». М., 2008.

73. Чехов А.П. Из Сибири. Остров Сахалин. Издательство «Правда». М., 1985.

74. Тарунтаев Ю. А. Никто как Бог. «Издательство Алгоритм». М., 2012.

75. Грачева Т.В. Последнее искушение России. Зёрна-Слово. Рязань, 2013.

76. Солженицын А.И. Россия в обвале. «Русский путь». М., 2002.

77. Янин В.П., Арциховский А.В. Новгородские грамоты на бересте из раскопок 1962–1976 годов. «Наука». М., 1978.

78. Кампензе А. Письмо Альберта Кампензе к его святейшеству папе Клименту VII о делах Московии. Цит. по: Библиотека иностранных писателей о России. Т 1. СПб., 1836.

79. Мартыненко А.А. Противостояние. Имя Бога. ЭЛИА-АРТО. М., 2006.

80. Мартыненко А.А. Противостояние. История народа Русы — история мировой цивилизации. ЭЛИА-АРТО. М., 2007.

81. Мартыненко А.А. Противостояние. Слово — оружие Русы. М., 2008.

82. Мартыненко А.А. Противостояние. Исследуйте Писание. ООО «НИПКЦ Восход-А». М., 2008.

83. БИБЛИЯ — книги Священного Писания ВЕТХОГО и НОВОГО ЗАВЕТА на церковнославянском языке. Российское библейское общество. М., 1997.

84. Игумен Симеон. Россия, пробудись! Старцы о глобализации и об антихристе. ООО «Империум пресс». М., 2005.

85. Меньшиков О.М. Письма к русской нации. Издательство журнала «Москва». М., 2002.

86. Платонов О.А. Терновый венец России. Тайна беззакония. Иудаизм и масонство против Христианской цивилизации. «Родник». М., 1998.

87. Шильтбергер И. Путешествие Ивана Шильтбергера по Европе, Азии и Африке, с 1394 года по 1427 год // Записки императорского Новороссийского университета. Том 1. 1867.

88. Шильтбергер И. Путешествие по Европе, Азии и Африке. Элм. Баку, 1984.

89. Пестрая армия Христова. Цит. по: Царствие Небесное: Легенды крестоносцев XII–XIV веков. Издательский Дом «Азбука-классика». СПб., 2006.

90. (209)Жан де Жуанвиль, Жоффруа де Виллардуэн. История Крестовых походов
91. Фернан Мендес Пинто. Странствия. Художественная литература. М., 1972.

92. Николаев В. Живый в помощи. Записки «афганца». М., 2013.

93. Священник Даниил Сысоев. Брак с мусульманином. Церковь. Каноны. Общество. Издательство пророка Даниила на Кантемировской. М., 2007.

94. Петрей П. История о Великом княжестве Московском. М., 1997.

95. Иванов А.А. Что необходимо знать русским. Справочник русского человека. «Самотека». М., 2008.

96. Оттон Бамбергский. Путевые заметки католического епископа Оттона Бамбергского после посещения славян в 1124–1127 гг.

97. Левашов П.А. Цареградские письма о древних и нынешних турках и состоянии их войск, о Цареграде и всех окрестностях оного… и о многих иных любопытных предметах. Цит. по: Путешествия по Востоку в эпоху Екатерины II. Восточная Литература. М., 1995.

98. Крылов А., Тырин Ю.. Старатель. Еще о Высоцком. «Аргус». М., 1994.

99. Священник Горбунов А. Тайна зверя. Опыт истолкования пророчеств Апокалипсиса. М. 2005.

100. Эккер К. “Еврейское зерцало” в свете истины. Научное исследование. Перевод А.С. Шмакова. М., 1906.

101. Труханов М.В. протоиерей. Воспоминания: первые сорок лет моей жизни. «Лучи Софии». Минск, 2010.

102. Славянорусский корнеслов. Язык наш — древо жизни на земле и отец наречий иных. СПб., 2005.

103. Авдеев В.Б., Ешевский С.В., Сикорский И.А. и др. Русская расовая теория до 1917 года. «ФЭРИ-В». М., 2004.

104. Фроянов И.Я. Загадка крещения Руси. «Алгоритм». М., 2007.

105. Петухов Ю.Д. Тайны древних русов. Вече. М., 2011.

106. Самоквасов Д. Я. Северянская земля и северяне по городищам и могильникам. М., 1908.

107. (83) Что умела 10-летняя девочка 100 лет назад на Руси
108. Клавдий Элиан. Пестрые рассказы. Книга III. Цит. по: Элиан. Пестрые рассказы. Перевод с древнегреческого, статья, примечания и указатель С.В. Поляковой. Издательство Академии Наук СССР. М.–Л., 1963.

109. Клавдий Элиан. Пестрые рассказы. Книга IV. Цит. по: Элиан. Пестрые рассказы. Перевод с древнегреческого, статья, примечания и указатель С.В. Поляковой. Издательство Академии Наук СССР. М.–Л., 1963.

110. Лонг. Дафнис и Хлоя. Книга IV. Цит. по: Античный роман. «Художественная литература». М., 2001.

111. «Русский Вестник», №21, 2008.

112. Потомок С.Н. Бог создал человека для жизни. Издание храма Спаса Нерукотворного Образа Андроникова монастыря. М., 2005.

113. Ченеда А. Известия о Московии, писанные Альбертом Вимена да Ченеда, в 1657 году. Цит. по: Отечественные записки, Часть 37. № 105. 1829.

114. Ченеда А. Известия о Московии, писанные Альбертом Вимена да Ченеда, в 1657 году. Цит. по: Отечественные записки, Часть 38. № 107. 1829.

115. Святой Александр Невский. Православный Свято-Тихоновский Богословский институт. М., 2001.

116. Аристов Н. Я. Промышленность Древней Руси. С-Пб., 1866.

117. Немоевский С. Записки. Цит. по: Иностранцы о древней Москве (Москва XV–XVII веков). Столица. М., 1991.

118. Маскевич С. Дневник 1594–1621. Дневник Маскевича. Цит. по: Сказания современников о Дмитрии Самозванце. Т. 1. СПб. 1859.

119. Захаренков В., Шутов М. Русская бездна. ТОО «Природа и человек». М., 1997.

120. Бушков А. Россия, которой не было. ОЛМА-ПРЕСС. ОАО ПФ «Красный пролетарий». М., 2005.

121. Рейтенфельс Я. Сказание светлейшему герцогу Тосканскому Козьме Третьему о Московии. Книга III. Цит. по: Утверждение династии. Фонд Сергея Дубова. М., 1997.

122. Радищев А.Н. Путешествие из Петербурга в Москву. Издательство «Правда». М., 1979.

123. Тронский И.М. Корнелий Тацит. Цит. по: Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах. Том II. «История». Науч.-изд. центр «Ладомир», М., 1993.

124. Корнелий Тацит. История. Книга XIV. Цит. по: Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах. Том II. «История». Науч.-изд. центр «Ладомир», М., 1993.

125. Марасинова Е. (доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН). Цена жизни крепостного крестьянина https://cont.ws/@antoni77/187024

126. Матфей Парижский. Великая история Англии, или хроника. Цит. по: История средних веков в ее писателях и исследованиях новейших ученых. Том III. СПб., 1887.

127. Советская Военная энциклопедия. Тт. 1-8. Военное издательство МО. М., 1976.

128. Монт Г. Описание Московии при реляциях гр. Карлейля // Историческая библиотека. № 5. 1879.

129. Солоухин В.А. Время собирать камни. Издательство «Правда». М., 1990.

130. Кожинов В. Правда сталинских репрессий. ООО «Алгоритм-Книга». М., 2006.

131. Есипов Г. Раскольничьи дела XVIII столетия, извлеченные из дел Преображенского приказа и тайной розыскных дел канцелярии Г. Есиповым. СПб., 1861.

132. Ключевский В.О. О русской истории. «Просвещение». М., 1993.

133. Морозов А. Ломоносов. «Молодая гвардия». М. 1961.

134. Шетарди. Маркиз де ла Шетарди в России в 1740–1742 годов. Депеши французского посольства в Петербурге. Цит. по: Маркиз де-ла-Шетарди в России 1740–1742 годов. М., 1862.

135. Чарльз Уитворт. О России, какой она была в 1710 году. Цит. по: Россия в начале XVIII в. Сочинение Ч. Уитворта. АН СССР. М., 1988.

136. Кутищев А.В. Армия Петра Великого: европейский аналог или отечественная самобытность. Компания спутник. М., 2006.

137. Епифанов П.П. Очерки из истории армии и военного дела России (2-я половина XVII — 1-ая половина XVIII веков). М., 1969.

138. Сидоров Г.А. Тайный проект вождя. «Родовичъ». М., 2012.

139. Довнар-Запольский М.В. Тайное общество декабристов. Типография товарищества И.Д. Сытина. М., 1906.

140. Пранов В. Закон выживания подлейших. Издательство «Десница». М., 2002.

141. Башилов Б. История русского масонства. Выпуск 14-й и 15-й. Масонские мифы о петербургском периоде Русской истории. Пушкин и масонство. «Русло». М., 1995.

142. Михайлов О. Суворов. «Молодая гвардия». М., 1973.

143. Змеев И.А., Плаксин А.А., Сорокин Н.И. и др. Города Ленинградской области. Ломоносов. Лениздат. Л., 1968.

144. По Москве. Издание М. и С. Сабашниковых. М. 1917. «Изобразительное искусство». М., 1991.

145. Пипер Г.А. Извлечение из записок прапорщика Густава Абрама Пипера впоследствии генерал-маиора и губернатора. Цит. по: Грот Я.К. Труды Я.К. Грота из русской истории. СПб., 1901.

146. Пушкин А.С. Мысли на дороге. Собр. соч. под ред. Морозова, 1903 г.

147. Острецов В.М. Масонство, культура и русская история. Издательство «Крафт+». М., 2004.

148. Русский мир. Февраль № 12.

149. Якубович П.Ф. В мире отверженных. М., 1964.      

150. Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛАГ. ИНКОМ НВ. М., 1991.

151. (79) Кайзерлинг А. Каторга http://nethistory.su/blog/43719495488/KATORGA

152. Уткин А. Забытая трагедия. Россия в Первой мировой войне. «Русич». Смоленск, 2000.

153. Минин Ю.П. Разгадка русской азбуки — смысл жизни. Издатель Воробьев. М., 2001.

154. Избрант Идес и Адам Бранд. Записки о русском посольстве в Китай (1692–1695). Цит. по: Избрант Идес и Адам Бранд. Записки о посольстве в Китай. Глав. Ред. Вост. Лит. М., 1967.

155. Чистович И. Феофан Прокопович и его время. СПб., 1868.

156. Епископ Митрофан (Баданин). Духовные истоки русской революции. Издательство «Отчий дом». М., 2018.

157. Грачева Т.В. Когда власть не от Бога. Издательство «Зёрна-Слово». Рязань, 2010.

158. Достоевский. Дневник писателя за 1876 год.

159. Ерохин В.М. Тайные механизмы войны 1812 года. Цит. по: «Деловой Подольск». № 2 (26). Подольск, 2012.

160. Черкасов В.Н. Об истории картофеля. М., 1953.

161. Олстрем П. «Экономический магазин». М., 1787.

162. Гумилев Л.Н. От Руси до России. М., Издательство «ДИ-ДИК», 1993.

163. Иванов А.А. Что необходимо знать русским. Справочник русского человека. «Самотека». М., 2008.

164. Витсен Николас. Путешествие в Московию. Symposium. СПб., 1996.

165. Лукьянов И. Хождение в святую землю московского священника Иоанна Лукьянова (1701–1703). «Наука». М., 2008.

166. Калашников М. Геноцид русского народа. Что может нас спасти. «Яуза». М., 2005.

167. Седерберг Г. Бывшего полкового священника, магистра Генриха Седерберга, заметки о религии и нравах русского народа, во время пребывания его в России с 1709 по 1718 год. Цит. по: Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских. № 2. М., 1873.

168. (81) Фонвизин Д.И. во Франции
169. Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. М., 1936.

 

 

 


Рецензии