Милосердие против зла. Глава 4

В рюкзаке у Бабая слабенько трепыхалась тощая курица. Ощипывать и выпускать кровь было не с руки. Придавил чуть, чтобы не квохтала, и сунул в рюкзак.
Сколько пыли у дорог съедено в каше, сколько портянок сношено… Третий год войны шёл. Ладно, у Бабая семьи нет, а Егорка по Ольке с ума сходил. Надо же, как получилось – брат Гриньки, мужа Анны. И, с ума сойти, тоже по Анне долго сох, если и сейчас не так! Душе не прикажешь, есть она, живая и своевольная. Война научила, что не только животом жив человек, но и что-то плачет кровавыми слезами внутри, когда города превращаются в развалины, люди мрут без счёта. Есть душа, съёживается под пулями, и редко на войне поёт под гармонь. Эх, да и, честно сказать, всегда Бабай человеком был, не оскотинивался.
Их группу приладили к артиллерии. Солдатики – подай, принеси. Намудрила судьба, командир Семёнов у них – родной брат Анны! После училища в Хуштокухе!
Не успел вспомнить, он тут уже:
– Рядовой Бобоев!
– Я!
– Земляк? Из Хуштокуха?
– Так точно!
– Да, земля мала, правду говорят. Ты со свояком моим воевал, с Егором Нефёдовым?
– Так точно. По ранению в госпитале он, уже полгода назад увезли. Ногу у него оторвало, похоже. Герой парень.
– Так ты его и вынес, говорят.
– Не помню, бой шёл. Много что делал.
– Я бы с тобой и побрататься не отказался, земляк. К награде бумагу я отправил. Служи. А там посмотрим.
Курица задергалась в рюкзаке, Михаил незло ухмыльнулся и, козырнув, ушёл.


А в это время Олька шла через проходную и дрожала: в котомке лежал кусок казённого заводского мыла. Да и не кусок вовсе, а так, остаточек почти.
– А иди-ка сюда, милая! – охранница нахмурилась и поманила Ольку рукой.
Олька увидела тёмные круги перед глазами и осела на пол.
– Что такое? Чего боимся?
– Не знаю, плохо что-то.
– Сама отдашь, или акт составлять?
Олька зарыдала:
– Деток помыть хотела, ничего больше.
– Да уж, видно, не наглая, и опыта нет. Так и не берись, коли не могёшь. Давай сюда – чего без спросу взяла. Спрашивать надо у хороших людей. В следующий раз поговорим. А сейчас скажи, что от голода обморок.
– Да кто ж поверит? Все же знают, что я с детьми у Гриньки с Анной живу. А он хозяйственный. И ремонтирует всё, и кукурузу в поле посадил.
– Гриньке спасибо и скажи, что акта нет. Дура. Беги отсюда! – охранница резко хлопнула в ладоши.
Олька шла и рыдала: хотела всем лучше сделать, детей накупать обмылком в выходной, а теперь воровкой могут обозвать. А Гриньке рассказать надо. Олька подумала: «Если остались бы в Елани, труднее было бы! Там фронт сейчас. А здесь и абрикосы, и хлеб Гринька где-то достаёт. Не голодаем».



«Никогда язык не повернётся рассказать Анне о гибели её брата», - думал Бабай. «А уж что побратимы мы с ним, так и не поверит никто. Лучших, что ли, война забирает? Пусть бы я погиб. Никто не ждёт». Иногда в мыслях он называл сестру Михаила Аннушкой. Надо же, чем дальше, тем ближе! О многом говорили с Михаилом, а про Бошчой никогда и намёка не давал Бабай по понятным причинам. И про то, что Анну знает, не говорил. Больше слушал. Много слушал. Нравилось ему. И письма от родных Михаил вслух читал. Новости про жизнь в Хуштокухе рассказывал. Теплом веяло, и виделись горные вершины. Письма часто читали вслух. Кто-то сначала уходил, бывало, плакал в сторонке, а потом делились – кто чем. Проблемы и проблемочки, горе и радость прилетали на фронт с письмами. Только от любой новости, от любого слова в письмах люди становились сильнее, злее к врагу. Спасти от беды, защитить то доброе, что пока ещё ожидало дома. Не будет писем читать Мишка.  Не уберёг.


Рецензии