4. Пассажир декабря. Встреча

Главы из книги Пассажир декабря
Повесть о любви и психотерапии
Тимофей Ковальков
18+
ISBN:
978-5-4496-4556-2

https://ridero.ru/books/passazhir_dekabrya/
-------------------------------------------


                Встреча

       Перелет запомнился только чтением занятной заметки о древних мифах Средиземноморья, попавшейся в журнале.

       Однажды, проделками Зевса, обычный камень на берегу реки зачал ребенка и родился андрогин Агдистис, существо мужской и женской природы одновременно, наделенное привлекательностью и даром вызывать вожделение у представителей обоих полов. Бесчинства Агдистис обеспокоили богов, и те посылают на землю Вакха, бога виноделия. Вакх наполняет вином источник, и беспечный Агдистис засыпает, напившись в стельку. Вакх обвязывает гениталии несчастного петлей из тончайшего и острейшего волоса, а другой конец привязывает к его ноге. Агдистис просыпается и, дергая ногой, лишает себя признаков мужского пола. Агдистис остается только женщиной, но капли его крови питают землю и вырастает цветущее и благоухающее миндальное дерево. Красавица Нана, дочь речного бога, пробегая мимо, сорвала цветущую ветку. Этого оказалось достаточно — нимфа забеременела и родила младенца Аттиса, выросшего вскоре прекрасным, как бог.

      Агдистис, ставшая женщиной, влюбилась в Аттиса, а юноша ответил взаимностью, но, в конечном итоге, по политическим соображениям предпочёл брак с дочерью местного царя. Во время брачного пира в чертоги ворвалась Агдистис. Ужас обуревает пьяных гостей, и они впадают в исступление. Царь-отец оскопляется, невеста отрезает кухонным ножом груди. Обезумевший Аттис бежит в лес и тоже оскопляется, с криком осуждения бросая отсеченные гениталии к ногам Агдистис, после чего умирает, истекая кровью. Терзаемая раскаянием Агдистис умоляет Зевса воскресить Аттиса и сделать его вечно юным и нетленным. Воскресший Аттис вместе с Агдистис возносятся на небеса, где брак их становится вечным.

     Пирогов дремал в кресле, а я все размышлял о прочитанном. А что если мне стать женщиной? Идиотская мысль, но в этом определенно что-то есть. Более всего любопытен комментарий историка, приложенный к мифу. Оказывается, несмотря на примитивность мифа и непривлекательный образ слабого Аттиса, культ посвященный смерти и возрождению последнего охватил население нескольких стран и отличался трёхдневными мистериями. То были многолюдные, жестокие и психопатические действия — жрецы резали себе вены, юноши оскоплялись, переодевались в женские платья, толпа заходилась в крике и трансе. Глубокий смысл и неистребимая привлекательность культа, по мнению историка[1], коренилась в перинатальной матрице Грофа, о которой рассказала вчера Валентина. Здесь не что иное, как преодоление конфликта с образом матери и возвращением в ее океаническое лоно путем принесения в жертву собственного эго. Преодоление конфликта с образом матери — не это ли мучает меня?

      Вот и снова серая Москва, такси и отель. Все отели мира внутри одинаковы, если не придираться к мелочам и не всматриваться в цвет обивки. Кажется, что живешь в одном и том же номере. В полумраке Пирогов и не в состоянии был особо всматриваться, и вообще, если бы не я, бедняга так не заполнил бы ничего. Да и я, увлеченный причиной пироговской экзистенциальной тоски, запомнил немногое. Помню, что наблюдалось богатство форм и противоречивость содержания. Недостатка ни в чем не ощущалось, где-то даже излишек энергии, чувств, интеллекта.
Пока горький миндальный аромат спокойно витал над паркетом рядом с брошенными брюками и белой рубашкой, тело Пирогова успело ощутить холод шелков покрывала, нервную дрожь прикосновений, трепет дыхания, влажность губ, тепло кожи. Сознание Пирогова, несмотря на эндорфины, бившие фонтаном, оставалось в стороне и ворчало. Я, как всегда, оценивал промелькнувшую сцену холодным беспристрастным умом. А пролетело время на удивление быстро и событие, будучи запитым «Грей гусем», не оставило почти никакого следа, кроме длинной смс в телефоне:

      «Привет, я проснулась и весь день улыбалась. Просто так. Не могла не улыбаться, просто потому, что хорошо. Мне было чудесно с тобой, и даже не сама близость, а вообще всё: какой ты на ощупь, твой запах, вкус. Это так удивительно. Раньше мне нравились действия, но мешало осязание. И я привыкла просто не обращать внимания. А с тобой всё наоборот. Неожиданно. И ещё твои объятья, тоже абсолютно нехарактерная для меня вещь, тронули меня. Я ненавидела, старалась свернуть этот процесс и дистанцироваться. Шла курить или есть, пить. С тобой наоборот. Мне так было комфортно и спокойно. И мне так хорошо до сих пор. И ощущение тепла внутри позвоночника, полное умиротворение и удовлетворение. Твое тепло я унесла с собой. Спасибо тебе. Сегодня был замечательный вечер. Я очень счастлива сейчас. Люблю тебя и желаю тебе хороших снов. Мне кажется, будто бы мы как родные друг другу люди. Для меня на этот день выключился весь мир, остался только ты. Целую».

       Утром, когда Пирогов еще спал, телефон Пирогова обрабатывал своими цифровым сознанием еще одну длинную смс:

      «Я хочу любить только тебя. Пиши мне почаще, пожалуйста, мне, оказывается, этого не хватает. Я не знала этого про себя, впервые такое выпрашиваю у мужчины. Люблю, люблю, люблю. Хочу сейчас оказаться у тебя на коленях. Ты самый потрясающий мужчина, как будто и не было никого раньше. Мне с тобой необыкновенно хорошо. Я растворяюсь в тебе, когда ты был со мной, я как бы перестают существовать. Но знай, если ты, дрянь, ко мне охладеешь, то и я, наверное, тоже сразу отряхнусь как кошка и пойду дальше. Мы вернемся в рамки нашего терапевтического формата. Мое единственное желание — это максимально соответствовать твоим желаниям и быть единственной».

      Пирогов не мог осмыслить сумбурное содержание смс в такой час. Хотя я заранее угадал текст своим мощным аналитическим холодным интеллектом и вместо радости испытал новый отчаянный, ни с чем не сравнимый приступ одиночества. Лишь горький запах миндаля, вползший в кровать, был компанией Пирогову в затворничестве и страдании духа. Я же решил в этот момент не тревожить Пирогова.


                Трамвай


       Мы с Пироговым знали достоверно, что Москва — не круглый, а вытянутый город. Но в уме не укладывалось, что кривое пятно может быть выпуклым до бесконечности как клякса чернил, стекшая с плоскости стола на пол. Шел снег хлопьями, скрывая всё происходящее за плотной молочной пеленой. Заиндевевший трамвай громыхал по рельсам. Ду-ду-ду-ту-ду. За окнами темнота и снег. Домов не видно, одни заборы. Пассажиров почти нет. Трухлявая бабка с искаженным, надтреснутым лицом завернулась в старомодное пальто с каракулевым воротником и выглядывала жабьими глазами. Плотный полувоенный, лоснившийся дядечка в плаще с зеленоватым болотным отливом вынырнул из-под воротника, как бегемотик из мутной реки. Пирогову временами казалось, что пассажиры — не живые люди, а восковые фигуры из американского музея ужасов.

      Сколько можно громыхать проклятому трамваю? Куда он едет? Похоже, мы с Пироговым трясемся здесь уже второй час. Определить направление трудно — бесконечные промзоны вдоль трамвайных путей. Но в любой ситуации есть намек. И в любой ситуации есть подсказка друга «Грей гуся», согретого боковым карманом чешуйчатой курточки. Надо только поискать, порыться в закоулках памяти и прикинуть массивным интеллектом, что да как. Вот, точно. В рыбьей куртке, за пазухой, лежит пластиковый конверт. Там копии билетов на самолет и туристический ваучер. В билетах два имени: Александр Пирогов и Мария Бах. Пирогов — это типа я, как я успел заметить раньше. А вот кто эта Мария?

     Ах, да! Черт, черт, черт, черт! Это наша психиатриса. Роман Пирогова! Была же вторая незабываемая, но бесповоротно забытая встреча. Клочки, клочки моей памяти, соберитесь, вынырните из закоулочков, спойте мне песенку. Трамвай, трамвай, повернись ко мне передом, к Москве задом. Трамвай запел: «Ду-ду-ду-ту-ду…» А я запел внутри Пирогова мрачную песенку:


На этой улице нет фонарей,
Здесь не бывает солнечных дней,
Здесь всегда светит луна.
Земные дороги ведут не в Рим.
Поверь мне, и скажи всем им:
Дороги, все до одной, приводят сюда,
В дом вечного сна, крематорий…[2]

     Боже! Я схожу с ума, а Пирогов невменяем. Когда же приедет мистический трамвай, где у него остановка?

— Бабушка, бабушка, миленькая, которая следующая? — спрашивает испуганный Пирогов.

— Кладбище, детка, — отвечает бабушка, выпучив бельма мертвеца.

— Ведь было что-то там, в доме, за желтыми гардинами? — спрашивает меня Пирогов.

— Было, было, много чего было, родной, в доме за желтыми гардинами. Она, между прочим тебя любила, обормот, — отвечал я Пирогову, сохраняя холодный ум.

— Что же там было? Уж не махровый халат ли, кофе и пироги и диваны? — не унимался Пирогов.

— Да кто ж его теперь знает? Пить надо было меньше, родной, — успокаиваю я его.

— А теперь что? Что теперь? — впадает в ужас Пирогов.

— Теперь у тебя есть только этот трамвай, старуха есть, бегемот полувоенный, а следующая остановка — кладбище.

— Но еще не поздно, я могу вернуться к своей Марии? — хнычет Пирогов.

— Попробуй, пьянь, — отвечаю я ему.

                Разрыв

      Сегодня, будто видение, приезжал Пирогов. Ночью пришел, пьяный, весь в слезах, несчастный такой. Я открыла, а он стоит в дверях и плачет, в руках нелепый оранжевый чемодан. Что он, жить приехал? Стоит, прижимает мою голову к себе, будто меня у него забирают. А я так удивилась. Думаю, куда его теперь девать. Такой несчастный. Повела в спальню.
Еще утром я поняла, что мне его очень не хватает. Хочется встреч с ним у меня дома за чаем. Завтраков, ужинов, объятий. Престало складываться. Психотерапия за деньги или любовь — это как-то сложно. Пока не могу внутри себя это принять, всё время скатываюсь в разные позиции, то я любовница, то психотерапевт, то просто женщина, которой одиноко. Я теперь вся в ролях, сомнениях и внутренних колебаниях. Сегодня пришло в голову: хочу его на машине покатать и в кино сводить на последний ряд. Хочу, чтобы был у меня дома, скажем, хотя бы раз в неделю. У меня усиливается эффект разрыва в голове.

     Меня травмирует быть с Пироговым только в определенные часы. Я хочу иметь с ним реальные отношения. Мне вчера понравилось с ним дома вечером, только к ночи Пирогов окончательно окуклился. Пусть пьет теперь без меня. Я в общем не против алкоголя в малых дозах и обоюдно, скажем, бутылку шампанского на двоих — и всё. У меня вчера было ощущение, что Пирогов собрался из окна прыгать. Взгляд такой был дикий.

      Он умудрился меня поранить. Не учусь я на ошибках. Иметь любые личные отношения — любовные, дружеские — с человеком в суицидальном состоянии — ошибка. А лечить такое как? Я не волшебник, а психотерапевт, скорее ранимая женщина. Наверное, у Пирогова снова вчера активизировалась родовая травма. Это как если бы он не должен был родиться, а должен был умереть ещё в утробе. По моим ощущениям вчера случился возврат к травмирующему воспоминанию. Пирогов не в силах построить отношения с миром и пытается возвратиться в состояние перинатального периода, к максимальному уровню психологического слияния с образом матери. Угрозу собственной жизни он воспринимает как аргумент в пользу усиления опеки со стороны окружающих. Пирогов не в состоянии самостоятельно принимать решения и находить зону комфорта. У меня возникает такое дурацкое ощущение, что он — мой не родившийся ребенок, не способный еще к самостоятельной жизни. Это включает мои материнские инстинкты и одновременно усиливает влечение. Но как способствовать его выходу в прямое общение с миром?

     Здесь мало могут помочь разговоры. Главное, с моей точки зрения, — это отношения, любовь, принятие его несмотря ни на что, с его неадекватными поступками и словесным поносом. Могу ли я ему подобное предложить? Совместную жизнь? Наверное, да. Я не знала глубины своего поражения, поняла только вчера. Мне нужен он, но помочь ему может человек, умерший сам, готовый выдерживать смерть. Вчера ты меня убил, Пирогов.

                Спираль

       Спираль «Финляндии» никак не закручивалась, и в горло попадало мало, приходилось стоять, как журавлю, уставившись в небо, придерживая правой рукой бутылку. Часть проливалась на белую шелковую рубашку, брюки и чешуйчатую рыбью куртку. Задача усложнялась тем, что одновременно требовалось левой рукой придерживать нелепый оранжевый чемодан и не забывать ловить такси. При этом следовало постоянно уклоняться от мчавшихся одурелых московских «не такси», стоя на середине проспекта. Таковы правила игры.

      Куда на этот раз поедет такси, хотел спросить я у Пирогова. Это и есть самое сложное в жизни Пирогова — ответить мне правдиво, зачем этот придурок ловит такси. Хорошо, что у Пирогова есть я. А моя память, как это ни странно звучит, резко прояснилась в тот критический момент. Я начал прозревать. Не хватало только несколько деталей, чтобы собрать мега-пазл.

— Давай-ка поедем к Лидии, родной, — предложил я Пирогову.

— А то, — ответил он бодро.

Прикатили по адресу, встали у подъезда, Пирогов нацарапал идиотскую смс: «Выходи на смертный бой» — и сунул в рот леденец от кашля.

    Ждать пришлось долго. В конечном итоге из подъезда, стесняясь соседей, выскочила фигурка в шубе и мгновенно оказалась на заднем сиденье. Странное дело: сколько Пирогов ни всматривался в спутницу, обернувшись назад, никак не мог разобрать лица. Шуба видна отчетливо, каждая шерстинка, а вот вместо лица — расплывчатое пятно. Дефект резкости восприятия. Да и разговор не клеился. Тем временем такси быстренько подкатило к отелю.

    Шуба, пропахшая фруктово-ванильным запахом, упала на паркет, рядом легла рыбья куртка. Из кармана выпал пластиковый конверт и три заграничных паспорта. В конверте — билеты на самолет и туристический ваучер на остров Тенерифе. Лидия с нескрываемым интересом рассмотрела паспорта, билеты и ваучер.

— Ну и как там на Тенерифе? Может, и мы с Пироговым слетаем на недельку? Ой, откуда у тебя паспорт Пирогова? — внезапно воскликнула Лидия, открыв паспорт Пирогова. — Неужели это я обронила в прошлый раз вместе с шубой?

— Пирогов — это я, — пьяно промямлил Пирогов.

— Дурашка, не придуривайся, ну иди скорее сюда, мне холодно…

Пока шуба, пропахшая фруктово-ванильным запахом, мирно отдыхала на паркете рядом с рыбьей курткой, а Пирогов отдыхал на простынях, Лидия беседовала со мной:

— Я чувствовала, что ты не приедешь второй раз после этой дурацкой твоей истерики. Я тебя понимаю, конечно, тебе непросто перестроиться. В этом есть что-то запретное, извращенное. Как у тебя вообще тогда хватило смелости приехать? Меня тогда это возбудило до обморока. И еще эта твоя смс идиотская: «Выходи, надо поговорить…» Надо же так написать. Я уж думала ты насчет Николая выяснять…

— Какого Николая?

— Ну не придуривайся, дурашка. Всё ты понимаешь.

— Не понимаю, правда…

— Хватит валять дурака! Ты знаешь, я так хочу родить девочку. Почему все мужчины такие идиоты? Может, Пирогов согласится? Или мой непутевый доктор? Как ты думаешь?

— Пирогов — это я, — упрямо промямлил Пирогов.

— Ну хватит уже, не смешно. Не пей больше. Кстати, его паспорт я у тебя заберу.

— Чей?

— Ну Пирогова, хватит уже.

— А как же я?

— Зачем тебе паспорт Пирогова, у тебя же свой есть? Сколько же надо выпить, чтоб так назюзюкаться, дурашка?

— Я немного, только «Грей гуся», — поканючил Пирогов.

— Знаю я тебя. Я так хочу быть единственной, просыпаться по утрам…

— Я тоже хочу просыпаться…

— По утрам со мной? — удивилась Лидия.

— Я имею в виду вообще, проснуться как-нибудь утром…

— Ну дурашка. Ты как ребенок. Ох, как ты меня возбуждаешь, мне прямо плохо, дыхание перехватывает. Ну, иди сюда…

     Что-то было режущее сознание в словах Лидии. У меня возникло ощущение, что на мою голову обрушилось тринадцать боевых американских вертолетов с полным боекомплектом. Ракеты полетели, раздался взрыв и наступила полная тишина. Ни Пирогов, ни я не заметили, как Лидия тихо поднялась, оделась, забрала заграничный паспорт Пирогова и ушла.


                Дом


       В ту минуту я ощутил себя вытолкнутым на темную сцену улицы одиноким существом в роли пассажира. Что принадлежит мне в мире? Ничего, ни один атом, включая те, что составляют тело и мой беспокойный ум. Я ощутил всей глубиной сознания режущую взгляд иллюзорность окружающей реальности и виртуальность того, кто переживает ощущение иллюзорности. Я превратился в свидетеля собственного существования, воспринимающего как сон всё, что вокруг, и всё, что внутри меня.

        Опустошенный и растерянный, я совершенно не осознавал, где нахожусь. Но это меня совершенно не пугало. Вопрос заключался в том, куда направиться. Для начала я оглянулся по сторонам, вонзился взглядом в темноту улицы. Пронизывающий холод резал острыми лезвиями по голым ногам сквозь тонкие брюки. Сырая морозная ночь покрыла асфальт и деревья льдом, хрустевшим под ботинками, как битое стекло. Ветер остервенело обдувал лицо, мешая вдохнуть. Улица пустынна, как бывает в Москве только под утро, перед тусклым зимним рассветом. Ведь я в Москве? Где же еще можно найти такие наросты липкой серости? Незнакомый райончик, старый. Кирпичные дома с черными глазницами окон казались вымершими. Легкая рыбья курточка нараспашку не только не согревает, но и сама дрожит от холода каждой чешуйкой. В правой руке зажата пластиковая ручка нелепого оранжевого чемодана на колесиках. С такими принято путешествовать на самолетах.

         Ага, значит мне предстоит лететь! В минуты прозрения по косвенным признакам понимаешь, чего требует от тебя судьба. Ощупав карманы, я обнаружил два заграничных паспорта и прозрачный пластиковый конвертик с распечатками билетов и туристических ваучеров на две персоны. Первый паспорт, по-видимому, мой, хотя глупая фамилия Семенов интуитивно никак не подходила к теперешнему состоянию внутренней нервной дрожи. Открыл второй — с размытой фотографии улыбалось красивое и беззащитное женское лицо, имя и фамилия Мария Бах мне напоминало что-то. Судя по счастливому, любящему взгляду чья-то жена, но вряд ли Семенова. А почему бы и нет? Во всяком случае, Семенов, если допустить, что он — это я, пока явно не в курсе. Загадка природы. Но не это сейчас важно. Телефон с кредиткой, спрятанной в чехле, на месте, в кармане. Определиться бы с движением, а там всё наладится, по обыкновению. Но я почему-то уже догадывался, что лететь мне никуда не надо.

       Не хочу я никуда лететь. Это некий Пирогов — летун, всё летает, и пусть себе летает. Ведь я-то не Пирогов! Вот в чем всё дело. И мне наплевать на его пьяные выходки, раздвоенное сознание и конфликтный разум. Я — не он. Я вчера сквозь сон тела мнимого Пирогова, в котором пребывал мой холодный аналитический ум, пытливо анализировал слова хозяйки фруктово-ванильной шубы и уловил эхо ее скрытых мыслей. Я не Пирогов! А кто я? Я — Николай Семенов! А значит, я еду домой, ведь у меня есть дом, я это смутно помню.
Грязноватый автомобиль с шашечками на крыше как по волшебству возник в предрассветной мгле. Старая «девятка», стекло в трещинах, значительный кусок бампера отгрызен силами мирового зла. Я поднял руку, машина остановилась. Открыл дверь и заглянул внутрь.

— Куда едем? — хриплым голосом спросил водитель.

— Домой, — ответил я.

— Адрес-то помнишь?

— Нет, но место покажу, — уверенно произнес я.

— Садись, подвезу, я такси, — гордо произнес водитель.

Я закинул чемодан назад, а сам опустился на переднее сиденье, захлопнул дверцу, в боковой полке загромыхала литровая бутылка «Смирновки». Отпито где-то на треть.

— Ты что, всё квасишь за рулем? — спросил я.

— Нет, это я так, на случай, если прижмет к обочине, — пояснил водитель, — пока покурил только, — добавил он, улыбнувшись, — покурил и поехал себе, а бутылка — если заколбасит.

Я присмотрелся. Водила одет не по погоде: салатовая поношенная пижамка, войлочные тапочки. Лицо небритое, синее, уставшее. Руки с татуировками. Хорош бродяга. Но и пассажир не прост.

— Так куда жмем? — уточнил водила.

— Пока прямо, — сказал я весело. — А пижама розовая вроде раньше у тебя была? — спросил я.

— Да, забрали упыри. Я им так и сказал тогда: хочешь пижаму бери, а больше нету ничего — первый клиент. Так они пижаму забрали, представляешь! — радостно сообщил он, подмигнул и добавил, — водяры хлебнешь, за компанию, а то меня уже прижало к обочине?

— А то, — сказал я.

      Холодненькая «Смирновка» влилась ровно, видимо, не паленая. Дрожь унималась, утро манило к себе в объятья, пахнущие свежим дыханием мороза. Я знал, пить больше не надо. Я же не Пирогов. Я наполнен мощнейшей силой, как никогда. Я свободен. Я не тот слабый, ноющий, мечущийся в запое путешественник, лазающий по юбкам, как таракан. Да я и не Николай Семенов. Я — океан.
Мои чувства лежат в бордовом чемодане рядом с нижнем бельем, которого там, кстати, нет и никогда не было. Мои эмоции ждут наступления подходящего случая.
 
      Мое настроение — совершенная пустота. Я парю в пространстве, ничто не захватывает сознание. Чтобы исчезнуть, нужно перестать фокусироваться как на внешнем, так и на внутреннем процессе и обратить внимание в центр сознания. Там и спрятана пустота, в пустоте живет океан душ — Бог, туда требуется нырнуть. Но нырнуть нужно не с головой, как обычно, а оставив ум снаружи. Я отсоединяюсь от окружающего мира, отсоединяюсь от мира мыслей, чувств, и нищий с протянутой рукой исчезает во мне. На самом деле, занудного попрошайки никогда и не было, он лишь снился. Моя сила в умении отсоединяться и вовремя присоединяться, если таков сознательный выбор. Я свободен.

     Отсоединение дает необычайный прилив энергии. Возникает ощущение силы и превосходства. Я приобретаю практически любую психологическую или эмоциональную форму в зависимости от желания. Требуется лишь небольшое усилие, напряжение внутри для конструкции формы. Я могу стать Николаем Семеновым, а потом, если требуется, снова возвратиться к океану. В этом моя сила.


Примечания:

[1] Евгений Торчинов. Религии мира: Опыт запредельного. Психотехника и трансперсональные состояния. 2007.
[2] Песня группы «Крематорий».

----
Продолжение следует... http://www.proza.ru/2019/03/09/145


Рецензии