ДЕЛО УФТИ

Главы из неопубликованной книги Игоря Гарина "Ангелы библиотек", 1999, 600 с. Примечания и ссылки даны в тексте книги.

УФТИ - Украинский физико-технический институт, ныне ННЦ ХФТИ (Национальный научный центр "Харьковский физико-технический институт")

В 30-е годы, когда наш институт насчитывал несколько сот сотрудников, он стал одним из самых крупных центров физической науки в СССР. Это поразительно, но феерический взлет института произошел менее чем за десятилетие после создания в 1928 году и был признан всей мировой физической наукой. Свидетельства тому — многочисленные международные конференции с участием лидеров мировой физики, работа в институте многочисленных иностранных специалистов, выдающиеся научные результаты сотрудников института А.В.Шубникова, Л.Д.Ландау, Д.Д.Иваненко, И.В.Обреимова, А.И.Лейпунского, А.А.Слуцкина, В.С.Горского, Л.Ф.Верещагина, Ф.Ф.Ланге, Ф.Г.Хоутерманса…
Этот взлет был трагически прерван кровавыми чистками 1937–1938 годов, в деталях описанными моим другом Юрием Николаевичем Ранюком *, а также иностранными сотрудниками УФТИ — А.С.Вайсбергом ** и Ф.Г.Хоутермансом в соавторстве с узником совести К.Штепой ***. С обстоятельствами «Дела УФТИ» можно также познакомиться по многочисленным воспоминаниям очевидцев и историков науки — физиков-теоретиков В.Я.Френкеля, М.И.Каганова, А.В.Воронеля, моего друга В.В.Воробьева. 
Еще одна темная сторона трагической истории заключается в том, что внутренний и внешний официоз до сих пор отказывается вспоминать как разрушительные чистки, так и выдающихся иностранцев, работавших в УФТИ до войны и составивших честь и славу института.
Увы, в многочисленных деталях и подробностях происходившего в ту мрачную годину утоплена глубинная суть проблемы, так сказать, ее метафизическая природа. Хочу познакомить читателя с собственным видением происходящего в институте «абсолютного зла», как ныне физики именуют проблему исчезновения Вселенной, — зла, даже и сегодня вызывающего мучительную боль.
Чем были сталинские репрессии? Каков их смысл и какую цель они преследовали? Для самого Сталина это была сатанинская составляющая борьбы за укрепление личной власти, усиливаемая садистским наслаждением мести. Как известно, Сталин обладал змеиным норовом и комплексом неполноценности и всю жизнь копил и «откладывал в ящик» дьявольские обиды на всех, кто переходил ему дорогу на разных этапах борьбы за абсолютную власть. Увы, обид у недоучившегося семинариста накопилось очень много. Поэтому и торжество «победы» стало грандиозным. Это, так сказать, вид сверху и первопричина всего происходящего: сатанинская борьба за власть, в которой никто из участников не «стоял за ценой».
При виде снизу картинка получается несколько иной: рядовые участники массовых репрессий на местах не знали и не ведали о тайных замыслах «великого вождя», а просто исполняли «патриотический долг» по «уничтожению врагов народа», то есть миллионов людей, никакого отношения к личным обидчикам Сталина не имевших. Если вверху борьба имела конкурентную или — реже — идеологическую подоплеку, то внизу одни «строители коммунизма» с коммунистическим же энтузиазмом уничтожали других «строителей коммунизма», часто гораздо более «идейных», чем их палачи.
Что я имею в виду? В тридцатые годы в чекисты повалила, главным образом, полуграмотная чернь из шариковых и швондеров — тысячи и тысячи Верных Русланов, блистательно описанных в одноименной повести Г. Вадимова. Культурный уровень «врагов» и «предателей», которых они «искореняли», был, как правило, значительно выше жалкого убожества палачей. Жертв и палачей уравнивал только коммунистический энтузиазм и ослепленность большевистской идеологией, говоря языком штампов — затурканность «светлыми идеалами коммунизма».
Я не хочу сказать, что такой ослепленностью страдали только советские люди: раковая хворь коммунизма и фашизма, как известно, поразила многих высоколобых Запада, которые в самом настоящем угаре сознания доверяли Сталину, Гитлеру, а иногда и им обоим. Это была самая настоящая пандемия духовной самокастрации, описанная Эженом Ионеско в «Носорогах».
Тот факт, что в УФТИ повалили западные ученые, не случаен: задуренные примитивной и пафосной сталинской пропагандой, антифашисты бежали «строить коммунизм» от одного диктатора-некрофила к другому. Как и у Ионеско, только немногие, единичные «уроды» оказались невосприимчивыми к вирусу носорогерита или самооносораживания, но в СССР после изгнания Лениным цвета нации и постреволюционного террора таковые оказались в ничтожном меньшинстве.
Я хочу повторить мысль о том, что и чекистские садисты, и их  жертвы вербовались приблизительно из одинаковой среды с той разницей, что одни «кухаркины дети» упивались неожиданно упавшей на них властью и безнаказанностью, а другие — чаще всего тоже «от сохи» — были неисправимыми идеалистами материалистического толка.
В харьковском ЧК служил настоящий некрофил Саенко, одно имя которого у многих вызывало физические колики в животе от страха: в двадцатые годы он не просто пытал «врагов народа» бессонницей или многосуточными допросами «большого конвейера», но защемлял им пальцы и половые органы дверью, ломал руки и ноги, сдирал кожу, явно наслаждаясь страданиями человеческими в духе испанца Торквемады или русского царя Ивана. Страна скатывалась в Средневековье, и «Молот ведьм» Шпренгера и Инститориса становился для чекистов инструкцией к действию.
Трагический символ: пыточный дом чекистов позже перешел в собственность УФТИ, в нем жили многие сотрудники института и я что-то не слыхивал, чтобы кто-либо из них хотя бы раз встречался с призраками уничтоженных в подвалах этого дома, из которого чекисты сбрасывали трупы «врагов народа» в соседний яр, так что в последующие годы УФТИ буквально строился на засыпанном котловане, где земля буквально нашпигована человеческими костями…
После войны институт заполонили бывшие сотрудники СМЕРШ’а и заградотрядов * — по окончанию институтов кадровики УФТИ отдавали им явное предпочтение.
Одно время заместителем директора УФТИ по режиму служил начальник СМЕРШ’а авиационной дивизии Михаил Михайлович Николаев, надо признать, отличавшийся от своего предшественника И.И.Савеленко в лучшую сторону — видимо, сказалась его «опаленность» войной, гибелью огромного количества братьев по оружию.   
Есть такой не вполне справедливый афоризм: «палачи и жертвы — одно», понимаемый в том смысле, что палачи часто вербуются из жертв, а жертвы, в свою очередь, слишком часто становятся палачами. Я не считаю это всеобщим законом, хотя в мировой истории случалось и не такое. В чем я уверен, так это в том, что к 1937 году народ СССР был уже полностью подготовлен к репрессиям как с одной, так и с другой стороны. Если бы это было неверно, то 1937 года просто не было!
Под готовностью к репрессиям я понимаю полную ликвидацию инакомыслящих и оппонентов, почти абсолютную идеологическую «промывку мозгов», принятие народом лозунга «гуманиста» Горького «Если враг не сдается — его уничтожают», а также «любую цену» за «строительство социализма в одной отдельно взятой стране». Даже сегодня, после краха коммунизма и всей обрушившейся на страну информации, среди моих коллег, физиков старшего, чем я поколения, есть такие, которые высоко чтят некрофила Сталина и считают breakdown СССР трагической случайностью и несправедливостью истории. Не буду называть имен несчастных профессоров и академиков, тяжко ушибленных самой этой историей…
Только одна яркая иллюстрация вышеуказанной «промывки мозгов», засвидетельствованная профессором Александром Воронелем *. Вот это свидетельство:
«1975 году, после заседания попечительского совета Тель-Авивского университета ко мне подошел пожилой джентльмен и в небрежной манере спросил, был ли я в России знаком с профессором Ландау. Я сказал, что знаком, конечно, был, но не настолько близок… Тут он перебил меня и азартно закричал: “Ну и как он до конца остался таким же дураком, как в 50-е годы?!..” Я смущенно забормотал что-то про его гениальность и “Курс физики”, но он отмел всё это взмахом руки: “Я не о физике говорю. Я говорю, что он был фанатично предан советской власти и верил всем их выдумкам…”»
Этот факт можно понять, лишь учитывая, что Ландау, активно не принимавший диалектический материализм как основу физики и советской власти, как наследия Маркса, долгое время считал себя марксистом и придерживался просоциалистических взглядов, «чистоты идеалов», как было принято говорить со времен Лютера.
«Пожилой джентльмен» оказался прозорливым отцом водородной бомбы Эдвардом Теллером, на собственной судьбе испытавшим дьявольщину «великих идей» и «передовизны» **. Э.Теллер не мог уразуметь устройство сознания другого гения, получившего нобелевские результаты в области физики, но долго, по крайней мере до середины тридцатых, так и не раскусившего очевидное шулерство «отцов-основателей», в работах которых в свертке находилась вся некрофилия и бесчеловечность ленинизма и сталинизма…
Кстати «дураком» Ландау называл не только Э.Теллер, но и А.И.Ахиезер — об этом прямым текстом написано в книге «Ахиезер. Очерки и воспоминания», с. 207. Дословное цитирование: «Ландау порой вел себя как дурак (его слова), усложняя жизнь и себе, и другим… К сожалению, при всей своей гениальности Ландау нельзя было назвать мудрым». Однако, мотивы для такой характеристики Ландау у них были разными, взаимоисключающими: Теллер ругал Ландау за прокоммунистические взгляды, Ахиезер — за открытое выражение прозревшим ученым антисталинских и антипартийных настроений.
Эмигрировавший в США профессор М.И.Каганов позже засвидетельствовал, что Л.Д.Ландау корил себя за то, что суть советского режима понял только тогда, когда сам был арестован. Но здесь важно иное: даже если наивный Ландау прозрел, а он действительно прозрел после чекистских побоев (см. раздел этой книги, посвященный Ландау), то большинство его коллег и ученых, которые меня окружали уже в совсем иные времена, когда после доклада Хрущева ни у кого не могло оставаться сомнений в преступности большевистского режима, — по-прежнему считали СССР «надеждой всего человечества», а бьющие по глазам непотребства советской реальности — трагическими отклонениями от «чистоты идеалов». Многие из них продолжают так считать по сей день.   
Я не утверждаю вслед за А.Воронелем, что вина за 1937 год лежит на тех, кто искренне верил советской власти и принимал всерьез ее лозунги, но прихожу к выводу, что политическая зашоренность и склонность к суггестии и гипнабельности в равной мере присуща гениям и «малым сим» — и это действительно трагично, ибо абсолютное большинство физиков разного калибра в моем окружении — люди предельно зашоренные и тоскующие о «благословенных советских временах» или завидующие белоруссам с их «батькой»…
Здесь более важно не то, что крупнейших ученых репрессировали малограмотные служаки-чекисты с голубыми ромбами или кантами, но то, что обвинительные показания давали люди масштаба Пятигорского, соавтора всемирно известного курса физики Ландау, что Верным Русланам из НКВД споспешествовали «энтузиасты» из УФТИ, поборники тех же «высоких идеалов» коммунизма (на моем языке — людоедства), что и убогие во всех других отношениях, кроме пыток, «опера».
Высоколобых гениев и малограмотных чекистов часто уравнивала фанатичная преданность советской власти, которую трудно объяснить «духом времени» или «конфликтом цивилизаций». А, может быть, тут уже сказывалось естественное человеческое чувство самосохранения и самозащиты? Ведь голодомор на Украине, унесший жизни многих миллионов крестьян, в том числе крестьян Харьковской области, происходил в те же годы, о которых прекрасно информированный человек Запада А. С. Вайсберг, позже получивший от власти «по полной программе», писал, что «институт развивался в обстановке полной свободы… Здесь не интересовались политикой, жили замкнуто в домиках на территории института и мало общались с людьми вне его». Что это — абсолютная слепота, чувство самосохранения, нечувствительность, наивность?..
Конечно, многое в поведении физиков-«совков» объяснялось животным страхом перед «всевидящим оком» политической полиции, вполне естественным опасением за собственную жизнь, свободу, карьеру. Этот страх существовал на генетическом уровне: многие мои знакомые, уфтинцы старшего поколения, пережившие ужасы 1937-го и всё прекрасно понимавшие, до конца жизни прятались в кокон «верных ленинцев», защитников «высоких идеалов»…
История сохранила правдивую притчу, согласно которой могучий Б.И.Веркин собственноручно арестовал и отвел в милицию пьяницу, костерившего советскую власть на троллейбусной остановке около ФТИНТ’а: Борис Иеремеевич не был стукачем, и в этой ситуации поступил совершенно инстинктивно — на том стоял и не мог иначе, если выражаться словами Лютера. При всем том Веркин был душевным человеком, множество раз делавшим все мыслимое и немыслимое, дабы помочь своим сотрудникам в сложных жизненных ситуациях.
Кстати, в отличие от УФТИ, из которого лучшие ученые изгонялись, Веркин не просто «подбирал» изгнанных, но создал много прекрасных коллективов ученых, во главе которых стояли первоклассные специалисты и авторитеты в своей области: Марченко, Погорелов, Косевич, Гуржи, Есельсон, Старцев, Еременко, Манжелий, Григорьев, Дмитренко, Сухаревский, Свечкарев, Фуголь и другие.
Может быть, я чрезмерен в своих обвинительных констатациях? Может быть, в конце ХХ века негоже давать субъективные оценки давним трагическим событиям? Может быть, сам обвинительный уклон неприемлем для «блудного сына»? Возможно, всё это именно так, но в своих книгах я постоянно развиваю идею холизма — единства всего существующего и персональной ответственности каждого за разрушение целостности существования. В метафизическом плане не было ли «Дело УФТИ» ответной реакцией целостного мира на идиллический сон сознания ученых, о котором свидетельствуют эти строки? Не было ли всё случившееся с СССР неадекватной реакцией человека-массы на социальное оболванивание?
Когда после 13-летней работы в Англии Петру Леонидовичу Капице грубо, подло, исподтишка запретили возвращение в созданную им Мондовскую лабораторию и он фактически оказался не у дел, трагедия одиночества усугубилась абсурдом непонимания: к 1934 году сознание его коллег уже стало вполне «совковым» — асфальтные катки тоталитаризма прошлись по мозгам близких друзей, вполне смирившихся с полной утратой свободы. Поэтому Капица не мог уразуметь, зачем его человека, в Англии работавшего на благо России, всеми силами старавшегося помочь своей стране и отечественной науке, лишили прав и свобод. Но когда он жаловался своим друзьям, скажем А.И.Лейпунскому, то всегда получал одинаковый ответ: «Так считают [вверху], так, значит, надо поступить».
В отличие от моего коллеги Ю.П.Степановского, я не уверен в том, что Сергей Иванович Вавилов был противен самому себе, когда произносил следующие слова: «Миллионы советской интеллигенции глубоко взволнованы недавним выступлением в дискуссии по языкознанию нашего великого вождя и учителя, гениального ученого и друга науки товарища Сталина»…
Увы, уже в середине тридцатых большинство ученых в СССР были зомбированы и не просто пошли в услужение преступному режиму, но делали это с энтузиазмом «строителей коммунизма». Я полностью отдаю себе отчет в том, что это обвинение вызовет яростное негодование и бурный протест наших, но для меня само это негодование является наглядным свидетельством указанного зомбирования: ведь и тогда все всё понимали, и сам Петр Капица засвидетельствовал явное присутствие в глазах своих коллег страха и опаски, возникавших от одного присутствия свободного человека, каким он приехал из Англии. Ведь уже в 1929–1931 годах Академия наук успела подвергнуться разгрому за то, что не захотела безропотно принять в свои ряды первых красных выдвиженцев с партийным билетом, рекомендованных ЦК ВКП(б). То был первый акт противоестественного отбора, который вскоре станет главным принципом формирования научной и иных элит страны.
Вот что по этому поводу засвидетельствовал П.Е.Рубинин: «Капица многое знал, он был далеко не наивен, но все-таки до конца понять, что же случилось с людьми, с его друзьями, с его коллегами, оказавшимися под прессом диктатуры партии и прожившими под этим прессом долгие годы, он не мог. Он был свободным человеком. И он чувствовал себя на родной земле и воспринимался “нормальными” советскими людьми как инопланетянин, как пришелец из другого мира» *.
Еще одно свидетельство такого рода — из «Образованщины» А.И.Солженицына: «В теплых светлых благоустроенных помещениях НИИ ученые-«точники и техники», сурово осуждая братьев-гуманитариев за “прислуживание режиму”, привыкли прощать себе свою безобидную служебную деятельность, а она никак не менее страшна и не менее сурово за нее спросится историей. А ну-ка, потеряли б мы завтра половину НИИ, самых важных и секретных, — пресеклась бы наука? Нет, империализм… Полный рабочий день ученые (с тех пор как стала наука промышленностью — по сути квалифицированные промышленные рабочие) выдают вещественную если не “культуру”, то цивилизацию (а больше — вооружение), именно вещественно укрепляют ложь, и везде голосуют и соглашаются и повторяют, как велено, — и как же такая культура спасет всех нас?».

Смотрите, как дельно и бодро,
Организованно держится
В нашем столетии ненависть.
Какие берет высоты,
Выполняя с ходу задания:
Бросок — попадание!.. **

Я готов принять любые обвинения, но ведь книги пишутся для того, чтобы выносить уроки. А, как мне кажется, выводы не только не сделаны, но многие жаждут не выводов, а молчания — молчания ягнят…

Люди сметки и люди хватки
Победили людей ума —
Положили на обе лопатки,
Наложили сверху дерьма.

Люди хватки, люди сноровки
Знают где что плохо лежит.
Ежедневно дают уроки,
Что нам делать и как нам жить. 

Кстати, мысль, выраженная поэтом Борисом Слуцким, для России отнюдь не нова. Когда я — снизу вверх — взираю на моих «звездных» коллег, в голову так и лезет проклятая «достоевщина»: «Мне нравилось ужасно представлять себе существо, именно бесталанное и серединное, стоящее перед миром и говорящее ему с улыбкой: вы, Галилеи и Коперники, Карлы Великие и Наполеоны, вы Пушкины и Шекспиры, а вот я — бездарность и незаконность, и все-таки выше вас, потому что вы сами этому подчинились». Это верно! Когда верх в государстве и науке брала бездарность и незаконность, то виновата была не она, виноваты были все мы, «потому что сами этому подчинились»…
Возвращаясь к «Делу УФТИ» я авторитетно заявляю, что это совершенно нетипичное, наверное, даже исключительное дело во всей истории массовых репрессий большевиков и чекистов. Что я имею в виду? В большинстве подобных дел одни «патриоты» репрессировали других «патриотов», следуя спущенным выше преступным разнарядкам и буквально высасывая дела «из пальца». В нашем случае всё обстояло несколько иначе: за доносами одних физиков на других физиков скрывался реальный конфликт, который в те годы разыгрался в стенах института.    
Чекистско-большевистским погромам института предшествовало назначение в 1934 году нового «красного директора» Давидовича из все тех же «кухаркиных детей». Давидович попал в УФТИ по протекции другого мерзопакостного типа и стукача Гея, служившего тогда заместителем директора *. Видимо, не без оснований А.И.Ахиезер в своих воспоминаниях назвал обоих «швалью». С появлением этих подонков в институте начались интриги, провокации, бюрократические «новации» — всё то, что неизбежно сопровождает правление бездарных сволочей. Началось с мелких междоусобиц, а кончилось доносом Давидовича в НКВД о том, что в институте возник заговор под руководством Ландау и Вайсберга для саботажа военных работ. 
Именно при пособничестве Давидовича и Гея в конце 1934 года в УФТИ проводилась первая партийная чистка. Вопреки огромным научным успехам, идеологическое состояние парторганизации института было признано нездоровым. Тогда был снят с должности парторг Заливадный, а нескольких сотрудников института хотели исключить из партии, но затем помиловали. Самым печальным стало то, что уже тогда многие сотрудники поддержали партийный «накат»… Среди них явно выделялась «великолепная шестерка»: Гарбер, Гусак, Шпетный, Герф, а также два будущих академика, тогда числившихся инженерами УФТИ — Верещагин и Рябинин. Их имена фигурируют в докладной записке от 21.12.1936 года заведующего отделом науки ЦК КП(У) Кровицкого на имя Косиора, Постышева и Попова.
Вторым ударом по институту стало введение тогда еще непривычного режима секретности и связанная с этим режимом борьба властей с «засоренностью» института «классово-враждебными и контрреволюционными элементами». В основном, под последними подразумевались приглашенные для укрепления отечественной науки немецкие, австрийские  и другие иностранные специалисты, позже почти поголовно объявленные шпионами и террористами. 
Впрочем, уже тогда досталось и евреям. Первым в конце 1935-го по доносу директора института Давидовича облыжно арестовали 27-летнего физика-теоретика Моисея Абрамовича Кореца, который в 24 года стал заведующим кафедрой физики в Комвузе им. Сталина. В УФТИ М.А.Кореца пригласил Лев Давидович Ландау, который первым очертя голову бросился выручать своего коллегу. Впрочем, слово «облыжно» здесь, наверное, неприемлемо: М.А.Корец был идеалистом и Дон Кихотом, борцом за правое дело, абсолютно не приемлющим советскую власть и почти не скрывающим своего к ней отрицательного отношения. «Облыжность» обвинения против него состояла в том, что к моменту ареста он, не скрывая своего отношения к власти, выступал не против нее, но против ее жалких ставленников — давидовичей и геев, режима секретности, обрыва международных связей, снижения научного уровня, той «оборонной тематики», которую они навязывали институту.
Кстати, а что это была за тематика, о которой молчат почти все книги? Речь шла о работах Рябинина, Кравченко и других по невоспламеняющемуся горючему для аэростатов, маслу как взрыв-веществу и приборах для высотных полетов. Мне не удалось разыскать каких-либо материальных следов этих работ, так что есть основания полагать, что их «выдающимся» поборникам удался только тот пшик, с которым часто встречаются в науке, когда за нее берутся, с позволения сказать, такие «ученые».   
К слову, Ландау и Корец боролись даже не с «оборонщиками», хотя прекрасно понимая потенциал этих людей и их пшиковые способности, но — за то, чтобы свободно развивать свою тематику и сохранять тот мировой уровень результатов, который был достигнут в УФТИ к 1934 году во многом благодаря работам теоретиков. Более того, они предлагали для обеспечения свободы творчества разделить институт, отделив забором «оборонщиков» — и пусть те занимаются под сень режима своими обманами государства. С нынешних позиций можно ретроспективно констатировать, что в споре о тематике правда оказалась на стороне Ландау и Кореца: «забор», «секретность», «оборонка» не принесли УФТИ и 1% той славы, которой институт обязан Ландау и его ученикам, действительно став тем надежным прикрытием для посредственностей и неучей, которые в конце концов пришли к власти в институте и которым не нужны были ни научная свобода, ни обмен информацией, ни общение с иностранными коллегами — всё то, что могло бы вывести их «на чистую воду».   
В дурно пахнущей книге Горобца «Круг Ландау» Моисей Абрамович Корец представлен чуть ли не провокатором, попом Гапоном УФТИ, главным виновником репрессий против сотрудников института. Я не случайно упомянул попа Гапона: на стр. 113 этой мерзкой книги Горобец — «в силу принципа плюрализма!» — упоминает версию связи Кореца (и не его одного — жены Ландау в их числе!) с «органами». Человек, задолго да Андрея Дмитриевича Сахарова бросивший вызов тоталитарной власти, предстает со страниц позорной книги как мелкий бес, совративший «группу Ландау» на борьбу с советской властью и ставший первопричиной расстрелов. Хороша логика, следуя в русле которой надо оправдать и Сталина, и охранку, делавших единственно для них возможное — защищавших государство от его истинных врагов вроде Кореца и Ландау. Я не сгущаю красок: Горобец открыто выступает против феномена Прометея и Дон-Кихота в защиту прямо противоположного: тихо сиди в своей вонючей норе и молча сопи в обе ноздри. Не будь «беса» Кореца, сидели бы и сопели и все целы остались! Горобец так и пишет: «пассионарный Корец, подвергавший сотрудников Ландау чрезмерному риску». Погром УФТИ тоже оправдан автором из нынешних «наших»: кто поверит, что в передовом институте страны, буквально кишащем иностранцами, не было агентов загнивающего империализма? Да здравствует славная наша охранка, бдительно боровшаяся с врагами родины!..       
Это может показаться немыслимым, но в 1935 году коллективными действиями Л.Д.Ландау, И.В.Обреимова, Л.В.Шубникова и других удалось не только вытащить Кореца из тюрьмы, но и «повалить» директора-стукача. Новым директором вместо бездарного Давидовича был назначен А.И.Лейпунский. Тогда же из института уволили некоторых приспешников бывшего директора и свидетелей по делу Кореца, помогавших охранке засадить его в тюрьму.
Как оказалось, то была пиррова победа…
Местные партийцы и чекисты затаили обиду, не простив ученым того, что тем удалось отбить «своего» через их голову с помощью московских покровителей (Ю.Пятакова, Н.Бухарина, С.Ратайчака и др.). Последующее «Дело УФТИ» — в чем-то результат этой мести и обиды, хотя не меньшую роль в его «раскрутке» сыграл конфликт, разгоревшийся в институте с появлением «красного директора» Давидовича, санкционированной им «оборонной тематики» и попытки потеснить «чистую науку».
Дабы понять суть конфликта, необходимо разобраться в том, что представлял собой УФТИ в середине тридцатых годов. Это было совершенно необычное научное учреждение: с одной стороны, редкостное соцветие rara avis, «белых ворон» — высокообразованных молодых дарований с западным образованием и природной гениальностью (Обреимов, Ландау, Шубников, Корсунский, Лейпунский, Курчатов, Синельников, Слуцкин, Померанчук, Лифшиц, Горский, Хоутерманс, Ланге, Вайсберг — всем, кроме Обреимова, 27–36 лет), к ним, конечно, примыкали другие «короли» и «валеты» из колоды Ландау *. А с другой стороны — недоучившиеся беспризорники, полуграмотные «инженеры», рабочие-аспиранты, пэтэушники, «практики», как тогда называли людей, не имевших систематического образования, но получивших некий набор практических навыков.
Эта разнокалиберность не просто бросалась в глаза, но была в чем-то шокирующей: Ландау уже вынашивал идею сдачи теорминимума, а большинство сотрудников, таких, как заместитель директора Гей, Кравченко, Заливадный, Шавло, Музыкантский, сам директор Давидович, позже энкаведист, начальник первого отдела Певный были «минималистами» от роду — по глубинному своему интеллектуальному сиротству. На подсознательном уровне институтские шариковы, швондеры и «сыновья железного Феликса» понимали, что повышение научного уровня института угрожает их пребыванию в нем: к науке такие люди были совершенно непригодны и именно из «босяков» постепенно формировался весь «стукаческий корпус», раковой опухолью медленно, но верно разрушавший институт.
Видимо, не случайно в донос Пятигорского, датированный летом 1935 года, попали слова оклеветанного им А.С.Вайсберга: «коммунисты тянут УФТИ вниз» **. Здесь можно добавить, что стукачем был и парторг УФТИ тех лет, мерзопакостная личность, некто Заливадный. О том, насколько институт тянули вниз его босяки, чекисты и коммунисты, свидетельствует еще одна фраза из того же доноса Пятигорского: «Хоутерманс определил продолжительность жизни нашего УФТИ в 2 месяца». Так считал и Ландау, не скрывая того, что давидовичи и им подобные ведут институт к краху. Впрочем, здесь прогноз высоколобых не оправдался: в последующие годы всё это — босячество и стукачество — вошло в повседневную норму жизни «флагмана советской науки», и на тебе — жив курилка и сегодня…
Еще более колоритной личностью был некто Шавло, на протяжении многих лет с коммунистическим энтузиазмом разоблачавший «врагов народа». Как и Заливадный, под давлением дирекции ставший кандидатом наук, он многие годы читал лекции по одному и тому же конспекту, постепенно пожелтевшему и начавшемуся крошиться. Шавло с большевистской откровенностью признавался:
— Я прижал там одного в 37-ом, вот он мне этот конспект и написал. Что я теперь буду делать, когда бумага рассыплется?
Доносы были частью его натуры. В одном из них он написал в Академию Наук о ротозействе и угодничестве перед Западом академического издательства: мол, зачем во всех выпускаемых книгах по физике время обозначается иностранной литерой «t» — разве не хватает букв русского алфавита? Академия не отреагировала. Тогда Шавло написал донос в НКВД, что и в самой Академии — засилье врагов. Говорят, искренно верил в то, о чем доносил…
Естественное противостояние «верхов» и «низов», тех, кто «стучал», и тех, на кого «стучали», этим не исчерпывалось: представители «чистой физики» и, прежде всего, Л.Д.Ландау, считали опасными для престижа института не только «оборонные работы», но даже технические разработки с явным практическим уклоном. Ландау не скрывал своего мнения о том, что оборонные работы в институте будут провалены, потому что препоручаются проходимцем Давидовичем другим неучам и шарлатанам, а само их  появление вызвано служивостью и карьерными соображениям малограмотного руководства. Впрочем, физики-экспериментаторы и теоретики резко критиковали и талантливого «прикладника» А.А.Слуцкина, занятого созданием радиолокатора — источника радиоволн (магнетрона) и антенн к нему. Предлагалось весь коллектив радиофизиков отделить от УФТИ, тем самым усилив фундаментальные работы. Особенно на этом настаивал Ландау, боявшийся, что оборонная и тематика приведет к понижению общего уровня физики в институте (что в конце концов реально и произошло).
В 1935 году в институте разгорелась бурная, но совершенно естественная дискуссия о тематике УФТИ: одни считали, что институт должен заниматься исключительно фундаментальными физическими исследованиями, выводящими страну на высший уровень мировой науки, другие — во главе с малограмотным  и далеким от физики директором Давидовичем — что главная задача института заключается в решении задач, поставленных партией и правительством, прежде всего, в оборонной отрасли. Правыми оказались первые, потому что УФТИ действительно «проморгал» все крупнейшие открытия в физике ядра, приведшие к использованию атомной энергии. Но здесь совершенно не важна правота какой-либо одной из сторон: важно то, что чисто профессиональные разногласия были использованы партийными органами и НКВД для репрессий, приведших к деградации как фундаментальной науки, так и прикладных разработок института.
В чем специфика «Дела УФТИ»? В том, что внутриинститутская дискуссия о грядущем развитии института стала предметом разбирательства партийных органов и привела к беспрецедентным арестам всемирно известных ученых и иностранцев, работавших тогда в УФТИ.
План погрома института фактически сформулирован в уже цитированной выше докладной записке от 21.12.1936 года заведующего отделом науки ЦК КП(У) Кровицкого на имя Косиора, Постышева и Попова. В ней четко перечислены «свои» и «чужие», то есть подлежащие репрессиям, прежде всего названы имена практически всех иностранцев. Естественно, не забыты Обреимов, Ландау, Корец и Лейпунский. О тщательности подготовки этого погромного документа свидетельствует не только анализ «подрывной деятельности» ряда уфтинцев, но и все «порочащие» их связи, в том числе — удравшие за границу родственники. Этот документ нуждается в публикации, и я надеюсь, что рано или поздно мой друг Ю.Н.Ранюк его опубликует.
В книге бывшего сотрудника института А.С.Вайсберга есть следующая таблица, охватывающая все 8 лабораторий тогдашнего института. Вот она:

Лаборатория кристаллов, рук. Обреимов арестован
1-ая криогенная лаборатория, рук. Шубников арестован
2-ая криогенная лаборатория, рук. Руэманн  выдворен
Ядерная лаборатория, рук. Лейпунский арестован          
Рентгеновская лаборатория, рук. Горский арестован
Отдел теорфизики, рук. Ландау арестован               
Станция глуб. охлаждения, рук. Вайсберг арестован               
Лаборатория УКВ, рук. Слуцкин еще не арестован

Что вменялось в вину ученым? За что уцепились чекисты? Внутриинститутская дискуссия и свободный обмен мнений были объявлены «органами» «контрреволюционным заговором» и «вредительской деятельностью». Кроме перечисленных выше лиц, были арестованы К.Вайсельберг, Л.Розенкевич, В.Фомин, Ф.Хоутерманс, Л.Ландау, Д.Иваненко, П.Комаров, Николаевский, И.Гусак и М.Корец (вторично). Некоторые из них вскоре были расстреляны, в том числе самые выдающиеся ученые УФТИ Л.В.Шубников, В.С.Горский и Л.В.Розенкевич. Главным свидетелем обвинения против многих уфтинцев выступал заместитель директора УФТИ и стукач по совместительству Гей.
Кстати, «чистка» УФТИ не была исключением из правила. В каком-то смысле она была даже «мягкой». Скажем, с 1931 по 1938 год было подряд арестовано тринадцать секретарей Академии наук и шесть из семи руководителей Киевского университета. Седьмого просто не успели репрессировать — умер собственной смертью. На самом деле процессы над «спецами» начались в СССР гораздо раньше — с 1924 года, года прихода Сталина к власти, они стали перманентными. В частности, в 1924–1925 годах в Харькове и Екатеринославе начались процессы над старой интеллигенцией, пошедшей в услужение к большевикам. Уже тогда их обвиняли во «вредительстве» и «саботаже». С конца 20-х гг. такого рода гонения уже вошли в систему: «Шахтинское дело» (1928), дело украинской «Спилки визволення Украины» (академик С. А. Ефремов, всего 45 человек) *, процесс над «Промпартией» (1930) с его острой антиинтеллигентской направленностью, дело «Украинского национального центра» (50 человек), «академическое дело» (академик Е.В.Тарле, всего около 100 человек), «Бухаринская школа (Слепков, всего 38 человек, многие из которых были выпускниками Института красной профессуры), Д.С.Лихачев,  А.Ф.Лосев, О.Э.Мандельштам, на Украине — исторические школы М.С.Грушевского и        М.И.Яворского, институт истории имени Д.И.Багалея, институты литературоведения,  языковедения, востоковедения, сельскохозяйственная академия со всеми ее институтами, школа изобразительных искусств М.Бойчука, театр «Березиль», Л.Курбас, С.Пилипенко, М.Равич-Черкасский, М.Попов, Н.Хвылевой, В.П.Перетц, А.В. Крымский, Н.Г.Холодный, В.П.Затонский… Список репрессированных в 1929–1941 гг украинских деятелей культуры и ведущих ученых включает многие тысячи человек… Воистину «черный ураган»…
Совершенно невозможно перечислить всех ученых-физиков, попавших под ежовскую гильотину. Вот далекий от полноты список выдающихся ученых, репрессированных во время террора 1937 и последующих годов: М.П.Бронштейн, Ю.А.Крутков *, Ю.Б.Румер, П.И. Лукирский, В.Р.Бурсиан, В.А.Фок, П.П.Лазарев, Л.Я.Штрум,  В.К.Фредерикс, группа пулковских астрономов **. По оценкам Ф.Ф.Перченкова, около 100 академиков в разное время находились в заключении и еще около 100 были избраны академиками после отсидок. Но в тюрьмы и на костры ученые шли не как Джордано Бруно — за убеждения, а — большей частью — в качестве щепок при рубке леса. Уроки страха, судя по всему, пошли впрок: нынешняя генерация «универсальных искусников» уже не умрет за науку, как умирали пуританин, гугенот или католик за свою веру. Сбылось шовианское пророчество о том, что именно наука откроет перед бесстыжими негодяями научную карьеру, буде они окажутся достаточно прилежными.
Я бы обобщил: сталинизм репрессировал не отдельных ученых, но ученость как таковую, ученость как базу для миропонимания, ученость как ментальность, позволяющую свободно смотреть на мир. У меня есть основания для такого обобщения, ибо итогом репрессий стала полная утрата учеными свободы, хуже того — жуткое зомбирование ученого сообщества, включившегося в индустрию восхвалений своего тюремщика и убийцы. Как зловещая ирония, как босховская сатира, как вершина мыслимого цинизма звучат слова из обращения участников Всесоюзной конференции по физике ядра, состоявшейся 20–26 сентября 1937 года — в пиковый момент репрессий против выдающихся ученых страны, — слова, обращенные к главному их палачу:
«Успешное развитие советской физики происходит при общем упадке науки в капиталистических странах, где наука фальсифицируется и ставится на службу усилению эксплуатации человека человеком, грабительским войнам и так называемому «научному» обоснованию идеализма и поповщины.
Подлые агенты фашизма, троцкистско-бухаринские шпионы и диверсанты, выполняя волю своих хозяев, не останавливаются ни перед какой гнусностью, чтобы подорвать мощь нашей родины, вырвать у великой семьи народов СССР завоевания Великой Октябрьской социалистической революции. Враги народа проникли и в среду физиков, выполняя шпионские и вредительские задачи в научно-исследовательских институтах, пытаясь нарушить налаживающуюся связь с практикой и протаскивать под видом физических теорий всякий идеалистический хлам.
Сокрушительный удар, уничтожение фашистских гнезд явилось ответом всех трудящихся нашей страны на гнусные преступления врагов.
…Да здравствует великий вождь!».
Принято, как во всех подобных случаях, единогласно…
«Общий упадок науки в капиталистических странах» вскоре выльется в поток выдающихся научных открытий западных ученых именно в той области физики, которую представляли подписанты. 
Есть историческая правда, а есть объективные последствия исторической правды, о которых, кстати, больше писали иностранцы, чем наши.
После разгрома института сидящий в холодногорской тюрьме А.С.Вайсберг задался вопросом: «Кто же теперь будет работать?».
— Найдутся другие, — отвечает ему сокамерник.
— Другие не найдутся… Бесспорно работа в институте будет продолжаться, но ничего нового там уже не сделают… Их заменят люди никчемные.
Свидетельствует Д.Холловей: «Последствия проведенной в институте чистки были разрушительными: потенциал УФТИ резко снизился, и он утратил то положение исследовательского центра, о котором мечтали ведущие ученые несколькими годами ранее. Накануне открытия деления ядер советские руководители разрушили один из самых важных физических институтов Украины» *.
Кстати, плачевные результаты «чистки» УФТИ в конце тридцатых были задокументированы и в нашей стране. В Постановлении заседания Бюро отделения физико-математических наук АН СССР от 26 мая 1939 года, подписанном Сергеем Ивановичем Вавиловым, нахожу: «Обратить внимание на состояние научных кадров в Харьковском физико-техническом институте, которые не отвечают его техническому оснащению, и принять необходимые меры относительно их усиления силами Академии наук»…
Когда вплоть до сегодняшнего дня в писаниях наших разгром института в 1937-м представляется началом подъема, мне это представляется подлостью, или, в лучшем случае, лизанием задниц нового начальства, сменившего Шубникова и других репрессированных. Это не только мое мнение — так считали почти все крупные ученые, работавшие в УФТИ до войны.
С позиции этих писак — «активных строителей коммунизма» — в тридцатые годы не было ни «морального распада общества», ни «массового доносительства», ни вообще темных красок — была многоцветная жизнь, в которой большинство было счастливо, довольно и даже благополучно. Я могу согласиться с тем, что понятия счастья и благополучия весьма растяжимы, но общество начинает «загибаться» именно тогда, когда интеллигенция «нового образца» поет осанну вождям-людоедам и государству, ими построенному для облегчения людоедства. Мы были довольны, пишет В. С. Коган, потому что «шли по главному шляху со всем народом, со всей страной. Довольны потому, что главные вехи истории нашего государства были вехами и наших биографий и в главных свершениях нашего народа есть капли и нашего труда». Я тоже там шел, но почему-то испытывал не чувство довольства, а исключительно горечи, печали, страдания, темной ночи души…
Я не ставил себе задачу дополнительного разбирательства тонкостей «Дела УФТИ», ибо важны не конкретная последовательность событий, а их плачевные результаты:
— репрессии были направлены, прежде всего, против ученых первой шеренги и фактически обезглавливали тело науки (сказанное относится и ко всем иным сферам деятельности, в том числе — к военной);
— отъезд, изгнание, депортация или физическое уничтожение почти всех иностранных специалистов УФТИ (Ф.Г.Хоутерманс, К.Б.Вайсельберг, А.С.Вайсберг, М.З. и Барбара Руэманны, Т.Ласло, Г.Плачек, Ш.Шлезингер, Г.Кон-Петерс) резко ослабило научный потенциал института;
— на многие годы прекратились живительные контакты с зарубежными учеными; отрыв от мировой науки привел к значительному отставанию как в темпах развития науки, так и в открытии фундаментальных закономерностей: тело оказалось без головы. Прервалось научное общение, ибо большинство ученых в одночасье стало невыездным. Только один пример: в 1957 году на кембриджскую конференцию по физике низких температур правительство и АН СССР запретили выезд представительных делегаций двух крупнейших научных центров — УФТИ и ИФП, в том числе П.Л.Капицы. Хрущев, только что заявивший об «оттепели» позже признал: «…У нас не было уверенности, что Капица в разговоре своем не проговорится с учеными, среди которых у Капицы много знакомых за границей. Поэтому мы отказали выдать разрешение на поездку». О чем мог «проговориться» Капица? О своем фактическом отказе участвовать в разработке атомного оружия?
Когда в том же году в Москве была организована альтернативная конференция с приглашением англичан, имя репрессированного и расстрелянного Шубникова продолжало оставаться под запретом. На конференции присутствовала большая делегация харьковчан. Интересно, какие чувства они испытывали, встречая на конференции О.Н.Трапезникову или слушая работы, развивавшие идеи ее мужа?
Невыездными стало абсолютное большинство выдающихся ученых УФТИ, включая Лифшица и Ахиезера. Зато была создана не без поддержки КГБ своеобразная группа «посланцев», в шестидесятые и семидесятые годы представлявших УФТИ в международном сотрудничестве. У меня в сейфе до сих пор хранится пачка приглашений на различные международные форумы, но ни на одном из них мне не довелось побывать, главным образом, «по болезни» своей или жены — предлог был совершенно бездарен и однообразен…               
— аресты или физическая ликвидация лучших ученых института (Корец, Шубников, Розенкевич, Горский, Фомин, Лейпунский, Обреимов, Ландау, Иваненко, Николаевский, Комаров, Гусак). Тогда 8 человек было расстреляно, причем репрессиям подверглись три первых директора УФТИ (Обреимов, Лейпунский и сам инициатор случившегося Давидович);
— замещение выдающихся ученых второразрядными исследователями на руководящих должностях, в частности выдающегося ученого А.И.Лейпунского, в лаборатории которого было осуществлено искусственное расщепление атомного ядра, на посту директора заменил партийный функционер Шпетный, не имевший ни одной научной публикации, но пользовавшийся полным доверием обкома партии и областного управления НКВД;
— возникновение в институте значительной группы стукачей, доносчиков и «свидетелей обвинения», дававших обвинительные показания (Давидович, Гей, Шавло, Кравченко, Заливадный, Пятигорский, а впоследствии — организованной «органами» большой группы, лучше сказать — службы, осведомителей из научных работников;
— создание в институте атмосферы страха, недоверия, взаимодоносительства, стукачества, служивости, подобострастия перед вышестоящими начальниками; все довоенные годы прошли в институте в этой смрадной атмосфере;
— появление во взаимоотношениях ученых недоверия, подозрительности и отчужденности;
— репрессии сказались на развитии исследований по физике атомного ядра и далеко отбросили страну от переднего края физической науки. Выдворение из СССР только одного Хоутерманса означало утрату ученого, способного возглавить разработку атомного оружия в любой стране мира. Устранение «зубров» и разбавление коллектива института «верными ленинцами» не могло не привести к деградации и резкому снижению уровня работ, что и случилось на практике;
— при последующем развитии института всё это привело к возникновению своеобразного «феодализма», негласной синьории, при которой начальники всех уровней считали себя полновластными хозяевами всех научных результатов, получаемых в их подразделениях. Достаточно часто заслуги приписывались не исполнителям работ, а начальству. Скажем, восстановление из руин криогенной техники всей тяжестью легло на Ивана Королева и Володю Химченко, но приписывалось всецело начальнику отдела. Вакуумную технику создавал А.Ямницкий с женой Ольгой Калентьевой, а лавры пожинал К.Д. Синельников, имевший к этим работам во многом административное отношение. Многочисленные юбилейные книги пестрят почти исключительно фамилиями больших и маленьких уфтинских начальников, но скороговоркой говорят о Корсунском, Пинесе, Старцеве, Фогеле, Пивоваре… Вам вряд ли удастся найти там имена талантливейших Липы Розенцвейга и Марка Азбеля, настоящих создателей «Ван Граафа» Димы Улезко и Арона Ульницкого, блестящих механиков и лаборантов с золотыми руками и светлой головой И.Королева, И.Фишмана, А.Тютюнника, Н.Близнецова… Имя им — легион. Отнюдь не случайно у нынешнего директора института количество научных работ приближается к тысяче, а у начальства всех уровней — статей на порядок больше, чем у каждого конкретного исполнителя…
Ярким подтверждением феодализма в советской науке является книга-комментарий А.Филатова «Академик Иванов», в которой буквально всё, что сделано в УФТИ в период директорства Иванова, приписано одному человеку — директору. Дабы не быть голословным, процитирую один фрагмент этой книги: Иванов, пишет автор, был не только выдающимся администратором, но и не менее выдающимся ученым, имевшим непосредственное отношение к понятию «первый». Далее идет длинный перечень работ, ни в одной из которых Иванов не только не принимал непосредственного участия, но некоторые из них тормозил, о чем свидетельствует, например, недавно вышедшая из печати биографическая книга В.Т.Толока «Жизнь моя…» Есть в этом списке и мои работы, связанные со сверхпластичным бериллием, о которых Иванов имел самое отдаленное представление, а список его трудов неизменно открывает монография «Чистые и сверхчистые металлы», написанная мной в соавторстве с Г.Ф.Тихинским, которую директор даже не удосужился прочитать. У меня нет ни одной работы, полностью написанной моими сотрудниками: они — полноправные соавторы экспериментальных результатов, но я либо писал эти работы, либо ставил задачу, либо анализировал полученные результаты. Вместе с тем я — свидетель огромного количества самых бессовестных «прихватизаций» — книг, научных работ, изобретений, даже ученых званий и степеней.
Следствием феодальной системы стало получение Государственных премий начальниками за работы, выполненные подчиненными или идейными вдохновителями. Пример подал тот же В.Е.Иванов, получивший Госпремию по закрытой бериллиевой тематике, выполняемой в его отделе Г.Ф.Тихинским и И.И.Папировым с сотрудниками. Позже приписывание начальников к авторским коллективам вошло в систему, и я сам неоднократно присутствовал на обсуждениях работ, выдвигаемых на Государственную премию, когда шла настоящая торговля за то, какого академика лучше взять в соавторы для повышения «проходимости»…
Феодализм в науке имел множество иных негативных последствий. Ученым воздавали не по заслугам, а по должностям, царил принцип: я начальник — ты дурак, ты начальник — я дурак, шариковы от науки окружали себя себеподобными и создавали соответствующий климат во взаимоотношениях, выдающиеся ученые чувствовали себя в этом климате лишними и опасными для начальства, научная атмосфера становилась затхлой и непригодной для творчества, шариковы делали все мыслимое и немыслимое, дабы «задвинуть» таланты, вертикальное движение становилось возможным почти исключительно для подхалимов и прилипал, в системе стимулов все большее место занимали деньги, а не достигнутые результаты, наука быстро заскользила под горку…
— развитие карьеризма, основанного ни на научных заслугах и достижениях, а на услужливости, удобстве для начальства, соглашательстве, поддержке любых глупостей, исходящих сверху. Люди такого типа, как правило, являются двуликими Янусами: они неизменно улыбались, глядя вверх, и грозно сводили лоб и надували щеки, опуская глаза долу;
— еще одним результатом «Дела УФТИ» стала попытка руководства замолчать, отправить в небытие трагические для института события 1937–1938 гг. Есть такое понятие «квасной патриотизм» — речь идет о «патриотизме местечковом»: мол, зачем пятнать память прошлого, выставлять напоказ «грязное белье», заниматься мазохизмом — институт растет и развивается, а «темные пятна» снижают его авторитет…
Я всегда остерегался «патриотов», благими намерениями прокладывающими дорогу в ад. Диссиденты — Сахаров, Солженицын, Буковский, Войнович, Григорянц, Подрабинек, Лукьяненко, Черновол, Григоренко, Стус, Марченко, Черновол, Горинь, Алтунян были для меня примерами настоящего патриотизма, диагностами и врачевателями, пытающимися спасти страну от «красной чумы», а записные пафосные патриоты — Верными Русланами, то есть цепными псами, прислуживающими преступному режиму.
Я твердо убежден в том, что замалчивание пусть даже трагической правды разрушительно катастрофически быстрым размножением нечисти, паразитирующей на трупах. Когда Ю.Н.Ранюк опубликовал «Дело УФТИ», абсолютное большинство «заслуженных» и «маститых» даже не пыталось скрыть своего негодования. В юбилейной книге-панегирике «50 лет ХФТИ» вам вряд ли удастся разыскать информацию о трагедии института — только поток славословий авторов, каждого — в свой собственный адрес. Довоенные  работы, составившие славу института, представлены поверхностно и тонут в море второ- и третьеразрядных результатов авторов книги, среди которых, увы, самым молодым был ваш покорный слуга. В те далекие годы я не ведал, что подлинную славу института составляли совсем иные люди, многие из которых даже не попали на страницы этой позорной книги «иванов, не помнящих родства» — мои старшие соавторы никогда бы этого не допустили. Одни, как я, сделали это по неведению, другие — по подлому умыслу.

Давно наука разложила
Всё, что возможно разложить.
К чему же это послужило,
И легче ли на свете жить?
Умней и лучше мы не стали,
Как ни плевали на алтарь,
И те же дикие печали
Тревожат сердце, как и встарь.
Холодный дождь нас так же мочит,
В лицо нам также веет снег,
Глупец по-прежнему хохочет,
Осмеивая все и всех.
Вновь повторяем шутку ту же
При каждой новой смене дней:
«Бывали времена похуже,
Но не было подлей».
 
В тоталитарном обществе наука тоже становилась тоталитарной, монопольной, номенклатурной, бесправной. Ее партийность означала полную подчиненность партии, захватившей и узурпировав¬шей право определять, какие науки и результаты нужны, а какие — нет.
Последнюю мысль необходимо усилить: наука в СССР была зеркалом тоталитаризма и ярко отражала процессы, идущие в обществе — от феномена научного «фюрерства» до «трудового героизма» масс на «научном фронте», от «шарашек» до «почтовых ящиков», от феодальных порядков до абсурдной секретности, от системы стукачества и фискальства до «желтых билетов» уволенных, от контроля научных результатов до строжайшей цензуры, от постоянного гебистского присутствия до сотрудничества научных работников с «органами», от вербовки «избранных» для поездок за гараницу до «невыездных»… Список можно продолжать и продолжать: в науке тоталитарные тенденции были выражены даже более рельефно, чем в обществе в целом. Впрочем, всё это не удивительно: если даже отдых и развлечения в тоталитарном обществе находились под строжайшим контролем, то разве можно было ожидать иного в науке с ее армейскими порядками?
Академия стала центром консерватизма, ведомственного эгоизма, диктата, подавления инакомыслия, одним из управлений госбезопасности. Управляемая из ЦК, руководимая проверенными людьми, спутанная системой распределения привилегий, как она могла проявлять свободу? Не случайно создание атомного оружия было поручено главному палачу страны Берия… Жесточайшая иерархически-номенклатурная система науки строилась, исходя не столько из научных достижений, сколько из принципов «верности» и «круговой поруки». В этом отношении красные директора, генералы от науки ничем не отличались от литературных или армейских генералов, а «тайными советниками» они стали в буквальном смысле — благодаря беспрецедентной системе секретности и доносительства.
Важными элементами запретительства стали милитаризация науки и режим секретности. Перечень сведений, не подлежащих публикованию в открытой печати, — это малая энциклопедия знаний, включающая в себя почти всё — до историй болезней, выездных дел ученых и открываемых законов природы. Возникла гигантская армия профессиональных бездельников — «секретчиков» и «охранников», для прокорма которых секретность в основном и была необходима.
Кризис науки, как и кризис общества, — естественный результат противоприродности, порочности, безнравственности, вытеснения людей науки янычарами от нее. Монопольная наука, руководимая «номенклатурой», как и экономика, руководимая идеологами, малоэффективна. Она в основном перешла из рук подвижников, для которых, по словам Гёте, наука — священная богиня, в руки дельцов, для которых она — дойная корова. Монополия на истину, сама марксистская теория восхождения к «абсолютной истине» исключили важнейшие движущие силы науки — конкурентность знания, его персональность, личностность, заинтересованность, подвижность. Вместо состязания истин, вместо главного научного принципа «всё дозволено» стал действовать прямо противоположный: «всё запрещено».
Фальсификация статистики и научных данных, пренебрежение политиков рекомендациями ученых исключили возможность социометрического руководства наукой и обществом, оборвали обратные связи с жизнью. Деградация интеллигентности, порядочности, совестливости привела к деморализации науки, к образованию мощной прослойки циников, выполняющих правительственный заказ и не задумывающихся о последствиях.
Как тут не вспомнить диагноз, поставленный Ф.М.Достоевским в «Бесах»:

Полунаука — самый страшный бич человечества, хуже мора, голода и войны. Полунаука — это деспот, каких еще не приходило до сих пор никогда. Деспот, имеющий своих жрецов и рабов, деспот, перед которым все преклонилось с любовью и с суеверием, до сих пор немыслимым, перед которым трепещет сама наука и постыдно потакает ему.

Вплоть до сегодняшнего дня вы не найдете никаких материальных следов тех трагических событий — даже мемориальных досок на домах, где творили и жили безвинно уничтоженные выдающиеся ученые. Да и понятно: в свете крупных звезд маленьких не увидать, а «новой генерации» очень уж хотелось предстать перед потомками в звездном сиянии. Они просто не понимали, что к своей бездарности добавляли бесчестность и бессовестность. Это я отношу к критикам книг Юрия Николаевича, маскирующим внутренний цинизм охранными функциями — нежеланием выносить сор из избы. Моя жена прокомментировала этот пассаж очень точно: на воре шапка горит…
Чистка УФТИ не ограничилась довоенными сталинскими репрессиями. Перманентно она продолжалась многие годы, правда без посадок и расстрелов — ограничивались увольнениями неугодных с «волчьими билетами». Вторая волна чисток пришлась на начало пятидесятых, когда из института планировалось изгнать всех евреев, составлявших тогда значительную долю советских ученых. В качестве повода для увольнения чаще всего служило «нарушение режима», сопровождавшееся лишением допуска к секретным работам.
В 1951–1953 гг. Сталин по отношению к евреям фактически продолжил антисемитскую кампанию Гитлера: хотя до печей крематориев дело не дошло, «охота» принимала все более зловещий характер: в планы «великого вождя» входило полное переселение лояльного власти еврейского населения на дальние окраины страны и физическое устранение масштабных фигур типа Михоэлса.
Увольнение из института таких «зубров», как Б.Я.Пинес, М.И.Корсунский, Я.Г.Джиан, Д.Н.Улезко, В.Г.Хоткевич, В.И.Старцев, Л.И.Лифшиц, А.Г.Манов, В.М.Цукерник, А.Н.Ямницкий, Е.Левиант, А.Маркус, Финкельштейн, Цирлин, Дейч, Белосельский (позже — Н.Я.Фогель и Я.М.Фогель), перепуганность оставшихся расчищали путь людям «новой генерации» — прихвостням и прилипалам, на мимикрии и протеизме которых строится любая авторитарная власть. Тогда мало кто понимал, что подобная кадровая и научная политика противоестественного отбора, когда лучших изгоняют и ущемляют, а худших двигают вверх, смертельно опасна для науки и разрушительна для государства…
Я написал о перепуганности оставшихся, но были исключения. В опытно-производственном отделе института работал герой войны Александр Евгеньевич Рыскинд — защитник Сталинграда, вся грудь в орденах, член парткома института. На одном из партийных собраний, на котором роль партбосса выполнял Б.И.Веркин, А.Е.Рыскинд неожиданно для всех присутствующих выступил с гневной и обличительной речью: «Когда мы воевали и пролитая кровь смешивалась в едином потоке, никому не приходило в голову разделять ее по национальному признаку. Почему же ныне, после победы, кровь одних причисляют ко «второму сорту» и людей изгоняют из института по одному-только национальному признаку?». Зал онемел, но Борис Иеремеевич немедленно взял инициативу в свои руки:
— Это клевета на советскую власть, это оскорбление интернациональной политики горячо любимой партии, несовместимое с пребыванием в ее рядах! Из института увольняют нарушителей режима, но никак не евреев. Предлагаю исключить товарища Рыскинда из партии за антисоветчину, за возводимую на партию напраслину, за злостный поклеп на сталинскую национальную политику! Кто за? Поскольку никто не поднял руки, Веркин сразу нашелся:
— Кто за? Вы, Рувин Иосифович, за?
Ориентир был взят правильно: к тому времени перепуганный чуть ли не от рождения Р.И.Гарбер уже боялся собственной тени. Последовало еле заметное поднятие руки, которую товарищ Гарбер тут же опустил.
— Вы, товарищ Зейдлиц, за?
Так одного за другим позорно принудили голосовать всех, хотя все равно нашлись воздержавшиеся. Единственным, кто тогда попытался защитить смельчака, стал А.Я.Усиков, который как член парткома, отказался подписать позорное решение. Это был единственный случай открытого и громогласного протеста, в котором Веркин сыграл роль партийного карателя… 
Я изучил личное дело Александра Евгеньевича — сплошные панегирики, благодарности, перечни заслуг: герой войны, дослужившийся до капитана, командира роты, командира батареи, четыре боевых ордена, семь ранений под Сталинградом и Ленинградом, участник боев в Польше, Германии, Чехословакии, парторг отдела, высококлассный  специалист — об этом десятки страниц личного дела. И вдруг — тотчас после выступления на злополучном собрании — такая вот характеристика, подписанная Шпетным: «…В своей практической работе товарищ Рыскинд плохо руководил партгруппой, допуская ряд срывов в организационной работе, а также в своих выступлениях обобщил отрицательные факты деятельности советских органов… За антисоветские выступления парторганизацией ФТИ АН УССР был исключен из рядов ВКП(б)». Последняя бумага в деле — приказ № 662 от 24.12.1951: уволен по сокращению штатов…

РОЛЬ ОХРАНКИ

В своем многотомнике «Йехуизм» («Тоталитаризм») я попытался показать, что одной из причин распада СССР стала гибельная политика коммунистических вождей и созданных ими органы охраны страны от «происков империализма». Выпестованная большевиками  как инструмент устрашения и террора, охранка стала страшным символом большевизма и главными растлителем страны, ибо страх разрушителен как для отдельного человека, так и для общества в целом. Террор «органов» привел к физическому уничтожению лучших, духообразующих страт общества, к подавлению свободного творчества, нонконформизма, конкуренции идей и — главное — естественного отбора лучших из лучших, на котором держалась социальная жизнь человечества на всех этапах его развития. Зачем это делалось? Ответ совершенно ясен: коммунизму требовались не ученые как свободные творческие личности, но «винтики», «работники умственного труда», покорные и податливые разработчики оружия. Собственно, главной целью большевистской охранки и стало создание человека «нового типа», манкурта, выполняющего приказы. Малограмотным и убогим большевикам и чекистам было невдомек, что для развития здорового общества необходимы свободномыслящие люди, ученые-мудрецы, творцы нового мышления, а манкурты могут создать оружие, но не вести к общественному процветанию. Главная идея моего десятитомника «Йехуизм» («Тоталитаризм») и значительной части моей публицистики — демонстрация причин гибели СССР, главными могильщиками которого стала партийная элита и КГБ.
Советское общество утратило иммунитет и начало развиваться не как здоровый социальный организм, но как раковая опухоль, выбрасывающая метастазы. Коммунизм из «надежды человечества» превратился в социальный СПИД, лишивший государственный организм всех видов самозащиты. Этот саморазрушительный процесс происходил во всех странах так называемого социалистического лагеря, главными разрушителями которого стали силы, призванные к его сохранению.
Укрепив личную власть, Сталин непрерывно наращивал как идеологический, так и силовой прессинг, так что уже к концу 20-х годов моральный, интеллектуальный и психологический климат страны стал резко ухудшаться, причем роль главного пугала играли силовые структуры государства.
Академии наук утратили остатки автономии, попав под полный государственный контроль. Отныне партия требовала от ученых не только лояльности, но и преданности марксизму-ленинизму — читай персонально Сталину. Была объявлена настоящая война всем проявлениям «идеализма», под который малограмотные большевики подверстывали всё новое в науке (квантовую механику, теорию относительности, космологию, генетику, языкознание, новые идеи в педагогике, психологии, социологии и т. д.). На повестку дня встал вопрос: «Всё ли хорошо у наших физиков с философией?» (слова Кржижановского). Мало-помалу идеологический прессинг перерастал в силовой — страна взяла курс на 1937 год.
Я рано осознал опасность большевизма для страны — потому очень остро переживал славословия крупных ученых в адрес коммунистической партии и ее карательных органов, тем более, что инициатива исходила от них даже в тех случаях, когда можно было бы просто промолчать. В моем сознании не укладывалось, как можно быть крупным ученым и круглым дураком одновременно, но, увы, оказалось, что такой феномен действительно существует и встречается буквально на каждом шагу.
Многие ученые в моем окружении открыто декларировали «беззаветную преданность» то ли преступному режиму в целом, то ли своим непосредственным начальникам. Вступивший в возраст Мафусаила профессор К. даже после краха коммунизма еще долго клялся верностью его идеалам и лишь тяжко кряхтел, когда я делился с ним своими впечатлениями об уровне американской науки и медицины, еще — о жизни рядовых американцев: у умного человека после 90-летней прокатки мозгов просто не укладывалось в сознании, что в свободном и демократическом обществе можно жить по-человечески, а не так, как ему на его жалкую, разрушающую человеческое достоинство пенсию, заработанную за 70 лет (!) трудовой жизни в науке.
Профессор С., видимо, ностальгирующий по советским порядкам, восторгался белорусским «батькой»: вот как следовало бы выстраивать жизнь в новой Украине!
Академик Национальной академии наук П. не скрывал своих просталинских симпатий и на одном из юбилейных банкетов провозгласил тост в честь Иосифа Виссарионовича Сталина — создателя советской науки. Это происходило не в 1948 или 1953 годах, а в свободной Украине 2005 года… Самое удивительное, что большинством этот тост был поддержан — профессора и академики не могли простить новым властям сокращение финансирования науки по сравнению с «вольготными» бериевскими годами, когда деньги на проекты по созданию атомного и термоядерного оружия текли полноводной рекой…
Я имею основание утверждать, что с момента своего образования УФТИ находился под бдительным оком не только партийных, но и чекистских органов. Заместитель директора по режиму и полковник КГБ по совместительству — далеко не послевоенное изобретение. Уже в 1935 году заместителем А.И.Лейпунского был осведомитель НКВД некто Кравченко, засвидетельствовавший на суде над М.А.Корецом: «Я, Кравченко, состою на учете в НКВД, как чекист» * (см. примечание к стр 208). Откровенным стукачом и провокатором был и энкаведист, начальник первого отдела некто Певный, после ареста Ландау в Москве пытавшийся разоблачить его «банду» в УФТИ.
Спецотделы в научных институтах, армии, государственных структурах были «тайной властью», с которой власть явная должна была согласовывать свои решения.
После войны и приблизительно до 1948 года начальником 1-го отдела УФТИ служил майор Иосиф Григорьевич Волчок. Это был совершенно нетипичный для «органов» человек, проницательный и умный, хорошо понимающий всё происходящее в стране. Он не реагировал на доносы и содействовал приему в институт талантливой молодежи — например, с его легкой руки в УФТИ поступили В.Цукерник и М.Каганов. В его времена институт иронически называли ЕФТИ — из-за обилия евреев. Их покровитель не мог задержаться здесь надолго, его сняли с формулировкой «за мягкотелость» и даже уплотнили квартиру. Его сын рассказал мне, что с отцом такое случилось не впервые — он проявлял «мягкотелость» и на другой чекистской работе.
Самой зловещей фигурой даже на фоне всех других Верных Русланов от «охранки» был сменивший терпимого Волчка заместитель директора института по режиму некто Савеленко Иван Иванович. Огромная гориллообразная туша, столь же обширная красная рожа с глазами навыкате, вдобавок — пьяница, глушивший водку пивными кружками. Это был достойный сын Феликса Эдмундовича, наводивший на сотрудников института настоящий животный страх. Иван Иванович мог встретить человека во дворе института и бросить ему: «что-то мне не нравится твоя физиономия» или «зайдешь в отдел кадров за увольнением» — это был приговор. Как правило, человека действительно увольняли на следующий день с «волчьим билетом». Поэтому работники института всех рангов панически боялись попадаться Ивану Ивановичу на глаза, буквально разбегаясь каждый раз, когда зловещая фигура появлялась в поле их зрения. Антисемит, он особенно третировал евреев. Штейнварт пострадал за свое имя «Зяма», не понравившееся Ивану Ивановичу, а Саша Рейнблат, брат директорского водителя, — за очень уж типичный семитский облик. Во время антисемитской кампании начала пятидесятых евреев из института изгоняли десятками, была даже создана очередь на увольнение, в которой «стояло» свыше 100 (!) человек.
К тому же Иван Иванович слыл бабником, и многим красивым сотрудницам приходилось с этим считаться. Правда, он рассчитывался за «любовь» с монаршьей щедростью: в институте было несколько общежитий-коммуналок, в которых сотрудники с семьями получали по комнате.  Некоторых особо понравившихся женщин, не имевших жилья, Иван Иванович приводил в коммуналку и показывал ей жилые комнаты — бери, какая понравится, было чужое — станет твое! Это означало, что семья, жившая в комнате, понравившейся любовнице, становилась коллективной жертвой сатрапа — муж в течение нескольких дней вылетал из института, что автоматически означало немедленное выселение из коммуналки, нередко — под открытое небо. Приходил воровитый комендант Федор Антонович Бац и выбрасывал жалкие пожитки на улицу… 
Старослужащие рассказали мне о многих случаях, когда людей выбрасывали из общежития холодной зимой, под дождем или снегом… Один из изгнанных Дейч какое-то время с женой и трехлетней дочкой жил в проеме под лестничной клеткой. Ведущие сотрудники института каждый день, идя на работу, проходили мимо несчастной семьи, поскольку жили в том же подъезде. Семью крупного ученого и милейшего человека В.И.Старцева, перешедшего дорогу КД, тоже в одночасье выбросили поздней осенью на улицу, жена рыдала, а близкие друзья уныло грузили обшарпанный, жалкий скарб в грузовик…
Ивану Ивановичу всё сходило с рук, пока, опьяненный безграничной властью и безнаказанностью, он поднял их на самого КД. Это отдельная история — о ней ниже.   
Но даже при всей зловещности этой инфернальной личности находились смельчаки, выставлявшие самодура и откровенного садиста на всеобщее осмеяние. 
Инспекторы по режиму рыскали по институту в поисках нарушений, перечень которых потребовал бы многих страниц. Даже выступление на семинаре по незарегистрированной шпаргалке расценивалось как нарушение режима, а два шага в сторону от стола с секретной тетрадью — как грубое нарушение. Половина директорских приказов относилась к такого рода нарушителям, нередко наказываемых увольнением… Гораздо позже, уже в бытность режимщиком Щербака, в 1961 или в 1962-м, я получил строгое  взыскание за письмо, которое отправил английскому академику Пэшли с просьбой прислать оттиски его работ, необходимые мне для написания первой в СССР книги по эпитаксиальному росту. Кстати, эта книга посвящена проблеме создания новой электроники, чипов и микросхем для компьютеров и мобильных телефонов, но в те годы мало кого заинтересовала...
Сам Иван Иванович тоже любил ходить по лабораториям и зорким оком «государственного стража» наблюдать за «ходом работ». Однажды он забрел в комнату, где лаборант экспериментировал с урановыми штабиками для тепловыделяющих элементов. Сел на стул и начал пристально отслеживать действия технического работника. Тот обладал столь обостренным чувством юмора, что его не мог подавить даже животный страх.
— Иван Иванович, я смотрю, как вы профессионально наблюдаете. Видно, разбираетесь в этом деле?
— В том, что мне надо, я разбираюсь, а ты не умничай!
— Но вы ведь рискуете здоровьем, находясь здесь без защиты!
— А ты сам разве не рискуешь?
— Рискую, но это моя работа и к тому же у меня есть защита!
— Выкладывай фамилию, кто этот твой защитник?
— Меня защищает ни кто, а что. Меня защищает свинец в штанах. А у кого его нет, тому к женщинам больше не ходить…
И лаборант действительно расстегнул брюки и вытащил оттуда кусок свинца, который незаметно от Ивана Ивановича сунул в трусы, на минутку отлучившись в туалет. Увидев реальное свидетельство опасности, Иван Иванович побурел:
— Что ж ты, сука, сразу не сказал, выгоню завтра же. Впрочем, ладно, спасибо, что предупредил. Прощаю, но только и мне сделай такую защиту. А то хожу тут с голыми яйцами и ни один гад не предупредил об опасности. Давай, делай.
На следующий день лаборант принес Ивану Ивановичу тяжеленную конструкцию из двухмиллиметрового листового свинца с двумя отверстиями для киперной ленты. Яйцезащита надевалась под брюки как фартук, держась лентой за шею. Естественно, ходить было неудобно, но Иван Иванович проносил ее несколько лет, и, когда его вышвырнули из института, свинец нашли в его кабинете.
Многие, включая директора, знали о злой шутке лаборанта и в сердцах потешались над идиотом, но тот так ничего и не узнал — никто не осмелился донести из опасения, что будет вышвырнут за откровенное издевательство. Естественно, все втайне смеялись от души — ведь нашелся смельчак, не устрашившийся поиздеваться над всесильным владыкой.
Из разговора Ивана Ивановича с человеком, которому институтский Цезарь благоволил:
— Когда мне делают хорошее, я отплачиваю добром, запомни это. Когда тебе будуть брать, я тебе «пригожуся».
— А почему меня будут брать? Я ведь не троцкист, не меньшевик, не враг народа?
— А вот когда возьмут, будешь и тем, и другим, и третьим…
Сегодня принято говорить о том, что до 1937 года наука в СССР развивалась в атмосфере энтузиазма, полной свободы и демократии. С «энтузиазмом» могу согласиться, но  свобода в условиях тоталитаризма очень сомнительна. Во всяком случае проницательные люди говорили о прямо противоположном. Вот свидетельство на сей счет академика В.И.Вернадского, сделанное еще в 1932 (!) году: «Выясняется интереснейшее явление. Удивительный анахронизм, какой я ранее считал бы невозможным. Научно-практический интерес и жандармерия. Возможно ли это в будущем? Но сейчас труд ученых здесь осуществляется в рабских условиях».
Это — комментарий человека, ставшего в СССР совестью эпохи, — комментарий на подчинение научных учреждений Народному комиссариату внутренних дел, на  появление  секретных подразделений, решающих судьбу науки и ученых. На заре губительного процесса жандармизации науки Владимир Иванович уже видел его разрушительные результаты — приход в науку давидовичей, заливадных, шавло, геев, иванов ивановичей и иже с ними. 
А вот что по этому поводу писал бывший уфтинец Ласло Тисса: «Я покинул Советский Союз. Было тяжко наблюдать деградацию общественной жизни между 1934 и 1937 гг.»
Дабы понять атмосферу, созданную «органами» в институте в начале пятидесятых, приведу один трагикомический пример. 5 марта 1953 года, через несколько дней после отравления умер Сталин *. А через несколько дней в «охранку» поступил донос: «доброжелатель» уведомлял «органы», что после извещения о смерти «великого вождя», когда весь советский народ «глубоко скорбел», сотрудник УФТИ профессор Гарбер, появившись на кафедре политехнического института, пританцевывая, напевал: «Красотки, красотки, красотки кабаре…» Тем самым профессор Гарбер, кстати, всегда боявшийся даже собственной тени, оскорбил чувства всех присутствовавших и светлую память о вожде народов. Гарбера немедленно вызвали к Шпетному, парторгу института.
— Похоже, тебе каюк, — сочувственно сказал мягкотелый Шпетный. — Даю последний шанс, но он вряд ли поможет: пиши объяснительную, попытайся чистосердечно повиниться в содеянном.
В лабораторию Гарбер вернулся осунувшимся, постаревшим, согбенным. Рассказывают, что весь день он, ни на минуту не отрываясь, исписывал один лист бумаги за другим, рвал листочки на мелкие клочки и снова писал. К концу дня после семичасовой муки профессор-коммунист, отлично владевший пером, «родил» окончательный вариант объяснительной. Прежде чем отнести ее в партком, дал почитать своим сотрудникам. Конечно, аутентичный текст не сохранился, но по памяти он звучал приблизительно следующим образом:
«В 1924 году, когда умер великий Ленин, вся страна предавалась скорби, и я мучительно переживал смерть великого вождя вместе со всем советским народом. Но нужно было выполнять заветы дорогого и любимого товарища Ленина — строить коммунизм. Хорошо, что тогда нашлись такие люди, как Иосиф Виссарионович, которые не опустили руки от горя, а повели советский народ к светлым вершинам коммунизма.
В годину тяжких испытаний, выпадающих на долю нашей великой страны из-за многочисленных происков империалистов и врагов нашей горячо любимой родины, всегда находилось много людей, которые вслед за гениальным товарищем Сталиным, высоко несли знамя коммунизма, воодушевляя окружающих на новые и новые победы в деле построения социализма в условиях вражеского окружения.
Когда умер величайший в истории вождь народов товарищ Сталин, я понял, что в тяжкую годину испытаний моим глубоко скорбящим сотрудникам необходима моральная помощь и поддержка, что убитый горем народ должен собрать все свои титанические силы, дабы самоотверженным трудом преодолеть великое горе, свалившееся на нашу страну.
Я глубоко раскаиваюсь в том, что, возможно, избрал не лучшую форму для воодушевления моих сотрудников и студентов, но побуждения мои были самыми искренними — как когда-то сам товарищ Сталин, я хотел приободрить своих товарищей, вселить в них надежду, оптимизм, повести к новым свершениям во имя победы коммунизма в нашей стране».
И что вы думаете? Лицемерное, ханжеское вдохновение-воодушевление «сработало», дело спустили на тормозах…
Здесь мне хочется рассказать о другом «деле», которое тоже спустили на тормозах, но не у нас, а в США. Одним из участников создания американской водородной бомбы был Г.А.Гамов, который, по воле случая, в совсем юном возрасте читал лекции красным командирам и в связи с этим ему, совсем еще юнцу, было присвоено звание, приравнивавшееся в послереволюционные годы к полковничьему! В США он отнюдь не скрыл этого, в анкетах признав свою службу в Красной армии. Напомню, что всё происходило в эпоху маккартизма и в обстановке сверхсекретности. Вопрос: чем бы кончилось для советского ученого признание о службе полковником во вражеской армии, узнай «органы» о том, что этот ученый участвует в проекте создания атомного оружия? Ясно, что вопрос — чисто риторический. Чем дело кончилось для Гамова? После соответствующих разъяснений по поводу службы в Красной армии, перед Гамовым извинились, и он продолжил свою работу под руководством Э.Теллера.
Наш институт был элементарной ячейкой социального кристалла, в которой происходили или находили свое отражение все те процессы, которые разрушали общественные структуры под видом их укрепления. Когда я задумываюсь над вопросом, почему вклад УФТИ в мировую науку в довоенные годы оказался наиболее весомым — за десятилетие силами нескольких сотен человек были получены гораздо более внушительные результаты, чем за 60 послевоенных лет совокупной деятельности многотысячного коллектива, — то всегда получаю один и тот же ответ: здесь поработали и «красные директора», и «охранка», и противоестественный отбор, возникший в результате селекции «служивых» — кооптации в псевдоэлиту Верных Русланов, не способных жить без намордника и поводков, более того, гордящихся своей «служивостью» режиму Сталина, Берии и брежневоподобных ничтожеств, которые возглавляли СССР на его излете. Атмосферу тех лет хорошо передает признание  жены Петра Леонидовича Капицы: Анна Алексеевна после отказа мужа возглавить атомный проект ждала самого худшего - вплоть до отравления мужа Берией.
«Закат» института, начавшийся после 1937 года, во многом обязан не только арестам ведущих сотрудников и изгнанию иностранцев, но и прекращению международных контактов, усиливающемуся под влиянием «органов» режиму секретности.
Все, кто часто бывает на Западе, знает, сколь большую роль играет живой обмен информацией — стажировки, доклады на семинарах заезжих «звезд», частая смена окружения и места работы, участие в международных конгрессах. Чтобы наука была эффективной, чтобы рождались идеи, всё это жизненно необходимо — в противном случае происходит то «закисание», которое является первейшим фактором упадка. Даже сегодня, когда пал железный занавес, для большинства научных сотрудников Европа закрыта: нет языка, недостаточна квалификация, утрачена подвижность, устарела техника эксперимента, нет средств и т. д.
Я далеко не одинок в своих оценках нынешнего состояния УФТИ — так считают и другие ученые, не страшащиеся «гнева господня». С особой болью закат института констатировали люди, создававшие его славу — Александр Ильич Ахиезер, Яков Борисович Файнберг, Яков Михайлович Фогель, Лев Иосифович Пивовар… В «Размышлениях» А.И.Ахиезера * об этом сказано прямо, без обиняков: «Институт, которому я отдал шестьдесят лет жизни, фактически развалился. Душа болит, но куда деться!». А.И.Ахиезер оценивал современное состояние института хуже, чем то, что было после репрессий 1937 года. В последние годы жизни АИ часто с горечью повторял слова чеховского Фирса: «Уехали, все уехали». Я обращаю здесь внимание на прямо противоположную реакцию «новых», то есть людей, всецело сформированных большевистско-сталинской системой, по сей день продолжающих трубить о «нынешних успехах и достижениях»…
Кстати, так считал и Лев Давидович Ландау, который даже после ареста имел смелость заявлять: «…Науку у нас не понимают и не любят, что впрочем и неудивительно, так как ею руководят слесари, плотники, столяры. Нет простора научной индивидуальности. Направления в работе диктуются сверху…» **
Очень важная мысль: коммунистические эксперименты и сталинские репрессии, направленные на создание человека «нового типа», оказались единственно успешными. Надо признать, что такого человека создать в стране удалось, и именно он правит сегодня бал в странах бывшего СССР. В этом одна из главных причин тотального упадка, идущего под фанфары о невиданных успехах, в том числе — в науке…
Процесс медленной деградации ХФТИ-УФТИ отнюдь не уникальный — подобное происходило в большинстве академических институтов страны, даже во ФТИНТ’е, куда в свое время бежали таланты из хереющего день ото дня УФТИ. Кто-то грустно заметил, что во ФТИНТ’е ночные дежурные неоднократно видели тень директора Веркина, «который ходит по институту и сокрушается по поводу того, во что превратили его любимое  детище». Если подобные процессы происходили в «первой столице», где физика и математика поддерживались на достаточно высоком уровне, то что можно сказать о периферии, куда стекались, в основном, изгнанные и беглые и где и слушать-то было некого?..
Почему, по словам А.И.Солженицына, «Россия трагически проиграла ХХ век»? Во многом Россия проиграла из-за принципа противоестественного отбора, постепенно выработавшегося в годы советской власти, из-за социально-биологической инволюции платоновского «Котлована» и «Чевенгура», булгаковского «Собачьего сердца». Шариковизация общества и науки была налицо: моим первым начальником оказался достойный продолжатель института «красной профессуры», постепенно спивавшийся и опускавшийся. Начальниками все чаще становились «наши», а «не-наших» изгоняли, давили, нещадно эксплуатировали «лучшие ученики» советской выучки. Засилье в советской науке чинуш, именуемых «организаторами» породило у П.Л.Капицы такой афоризм: «Руководить — это значит не мешать хорошим людям работать». Но ведь мешали, еще как мешали! 
Говорят, что карьеру делают с помощью золотой головы или луженой задницы. В совке доминировал иной принцип — мимикрии, демонстрируемой приверженности режиму, даже не служивости, а восторженного поедания дерьма, экстатического или оргиастического упоения отечественными фекальными массами.
Противоестественный отбор — не единственная причина медленной, но явно выраженной деградации. Свою негативную роль сыграли авторитарный режим, ярко проявившийся в УФТИ в пору директорства К.Д.Синельникова. Еще — «чистки», или, мягко выражаясь, странный подбор руководящих кадров, выдвижение на руководящие должности ивановых, зеленских, амоненок, нечипоренок, лапшиных и иже с ними, генетическая запуганность сотрудников и страх потерять престижную работу в «почтовом ящике», тотальная раздвоенность сознания, ныне именуемая социальной шизофренией, перегибы режима секретности, многолетняя закрытость и изоляция, долгое отсутствие прямых международных контактов, а когда таковые стали возможными — снова-таки противоестественный отбор самих «контактеров», отбираемых «органами» согласно их специфическим критериям.
Когда я пишу о служивости, бессовестности или непорядочности уфтинских Верных Русланов от науки, я отдаю себе отчет в типичности этого феномена в СССР. Даже в святыне науки — математике — дела вершили подобные типы: известный специалист по квантово-твердотельной физике Л.В.Келдыш говорил С.П.Новикову в 60-е годы: «Раньше считали, что математики удалены от жизни, а вот сейчас говорят, что математик — это что-то бесчестное, первейший жулик».
С.П.Новиков тоже констатирует возрастание влияния бесчестных «профессоров», мало известных мировой науке, а также выращивание нового типа администраторов с высокими научными званиями, которые сами не делали даже свою собственную кандидатскую диссертацию, т. е. на самом деле вообще никогда не были учеными:
 
Таков был процесс распада образования и науки в СССР, причем ВУЗ’ы, университеты разлагались несравненно быстрее, чем Академия, сохранившая научное лицо в гораздо большей степени. Замечу, кстати, что мировая наука вне бывшего социалистического лагеря незнакома с понятием «стопроцентно фальсифицированного крупного ученого» — эту схему особенно развил поздний СССР. Все бывшие советские ученые это знают, могут в частной беседе назвать ряд имен; но, как я многократно убеждался, будучи на Западе, все почему-то молчат об этом, даже те, кто выехал и там работает. Имена и мне письменно трудно назвать — попадешь под суд, ведь экзамена им никто не устроит для проверки уровня. Поразительно, сколь высокий процент высшей администрации науки и образования в позднем СССР на самом деле, был таков; в большей степени это относится к образованию. И такие «фальшивые крупные ученые» занимали места, которые по праву должны были быть заняты серьезными учеными. Вследствие этого, когда железный занавес пал, очень широкий слой способных компетентных людей, уже давно неуютно себя чувствовавших, подобно «рыцарю лишенному наследства» — весь выехал, потерял контакты. ВУЗ’ы, университеты внутри России, в отличие от Академии, сами эти контакты пресекали, так что потеря этого слоя для будущей России — это лишь фиксация распадной ситуации, уже сложившейся в позднем СССР. Трудности с зарплатой можно было бы пережить: поработают на  Западе и вернутся, когда будут сносные условия. Получилось хуже: с самого начала было ясно, что возвращаться некуда, в России тебя не ждут, всё занято фальшивыми учеными. Таков был процесс распада в СССР/России.
Здесь ключевое слово — «фальшивые ученые». Таковыми были многие из руководства УФТИ в послевоенные годы. Они прикрывались мантиями и регалиями, раздувались от тщеславия, но оставались мыльными пузырями. Фальшь не скроешь. Можно сколь угодно долго мимикрировать или «вешать лапшу на уши», но скрыть пустое нутро невозможно. Время всё расставляет по своим местам и никакие академические звания от этого не спасают. Как от себя не убежать, так и глубинную пустоту не скрыть…
Разрушительные процессы происходили во всех научных учреждениях страны, например у Н.Н.Боголюбова кадрами «распоряжались» тоже режимщики, но все же многое зависело от директоров. В том же ФТИНТ’е режимщиком служил полковник в отставке Репко, милейший человек, нередко приходивший на помощь сотрудникам в тяжелых ситуациях. В более поздние времена Веркин, а затем Еременко вообще постарались ослабить режимные требования — и небезуспешно.
Следуя традиции местечкового патриотизма, большинство «маститых» квалифицировало правду о причинах постепенной деградации института, его скатывания в разряд второстепенных научных центров — «очернительством» и «клеветой». Один из «маститых» признался мне, что «Дело УФТИ» Ю.Н.Ранюка — мерзопакостная книга, в которой автор копается в грязном белье многолетней давности. Напомню, что речь в книге шла о погроме, учиненном в институте карательными органами и доносчиками, — погроме, ставшем первым гигантским прыжком с Олимпа науки в ее отхожие места…
Я пишу эту книгу во многом ради восстановления исторической справедливости и поэтому без претензии на полноту приведу имена тех, кто не стали академиками и лауреатами, но чей вклад в науку, может быть, даже значительнее, чем главных героев юбилейно-пафосных книг об УФТИ.
Вот некоторые из этих имен: М.Азбель, В.Алексин, И.Богоявленский, Л. и Ю.Болотины, С.Брауде, Я.Джиан, Н.Дубинин, Л.Зазунов, М.Каганов, В. Кельман, С.Ковтун, А.Ковтун, А. Компанеец, А.Косман, Е.Левиков, Г.Любарский, А.Папков, В.Петухов, Л.Пивовар, Б.Пинес, Р.Половин, М.Рекало, Л.Розенкевич, Л.Розенцвейг, А.Романов, И.Рыжак, Н. и Б.Руткевичи, В.Старцев, Ю.Степановский, П.Тутакин, С.Тиктин, А.Я.Усиков, Я.Фогель, А.Шендерович, А. и В.Ямницкие…


Рецензии