Лина. Гл. 6-9

                6


       В душноватой тишине комнаты еще витали живучие молекулы чужих дух0в - следы коллективного уединения жен и подруг моих друзей. Я обнаружил Лину в кровати. Подернутая малиновой тенью ночника, она спала, слегка приоткрыв рот, выпростав из-под одеяла руки, обнажив перечеркнутые тонкими бретельками плечи и разметав на подушке густые вспененные локоны. Одежда ее была в беспорядке брошена на диван. Платье, туфли, чулки, лифчик, трусы - прощальные, сакральные, музейные доспехи новобрачной. Весь день их швы врезались в ее тело, натирали нежную кожу, отпечатывались причудливым рисунком, дышали ее испарениями, запоминали ее запахи, вбирали ее усталость и впитывали дрожь. Еще вчера я отдал бы все на свете, чтобы трогать их, гладить и воровать аромат, а сегодня в моей постели, благоухая ангельским запахом девственницы, дремлет их усталая хозяйка!   
       Я выключил свет, разделся и осторожно улегся на кровать, в которой до Лины-малины побывали Ирена-сирена и Наталия-талия. Находясь за пределами времени и пространства, я существовал в некой готовой взорваться точке, где сердце бьется снаружи, где намерения чисты, а желания стерильны, где в обращении вместо слов сияющие кристаллы чувств и где царит кумир, прикосновения к которому караются ударами огненных хлыстов. Я был готов провести самую целомудренную ночь в моей жизни! Да что там ночь: месяц, год, вечность, пока она не призовет меня сама! Уже много позже, страдая от ее неприязни, я понял, что добился бы от нее если не любви, то хотя бы мало-мальской признательности, когда бы перед этим сказал ей:
       "О, моя несравненная, редкоземельная, богоизбранная жена! Ты так прекрасна, так совершенна, так невинна, а мои недостойные чувства к тебе так безнадежно возвышенны, что я счел бы оскорблением твоего целомудрия даже братский поцелуй! Позволь мне разделить с тобой ложе, но не как муж, а как цербер. Да не нарушат демоны похоти твой невинный сон, пока я рядом! Да не возбудит в тебе мое присутствие ничего, кроме покоя и снисходительной признательности! Приму любой твой приговор. Скажешь - живи, буду жить, скажешь - умри, умру. Буду жить, как верный пес и умру, как бездомная собака..."
       "Ох... - расставаясь с дремой, очнулась Лина. - Как же я устала..."
       "Спи, спи..." - заботливо погладил я ее по руке.
       "Нет, так нельзя. Надо, чтобы все было по-настоящему, - пробормотала она и, помолчав, добавила: - Принеси какое-нибудь полотенце..."
       Если в жизни женщины всего два эпохальных события - расставание с девственностью и рождение ребенка, то для первого из них Лина показалась мне, скажем так, недостаточно трепетной. И в то же время как выразительно и ненавязчиво она анонсировала свою невинность! Я включил ночник, сходил за полотенцем и вернулся, прикрывая им вспученные трусы. Лина покинула кровать и предстала передо мной в тесной, пропитанной малиновым светом сорочке. Затаившийся у меня в паху жар взметнулся до самых щек. Лина подстелила полотенце, разгладила его и сказала будничным голосом:
       "Только будь аккуратен. Ты понимаешь, о чем я. И выключи свет, пожалуйста..."
       Выключив свет, я улегся рядом и, неудобно облокотившись, с гулким сердцем припал к ее губам. Я втягивал их вместе с тонким, резвым вкусом шампанского, предлагая остаться жить у меня во рту, но они вежливо отказались. Тогда я истово и бережно принялся целовать теплое лицо: обследовал каждый дюйм его нежной, увлажненной усталостью кожи, подобрался к волосам и подобно овчарке, напавшей на след, погрузился в их дебри, теряясь и глупея от недоступного мне еще вчера запаха. Услаждая нюх, спустился к плечам и, не найдя у них поддержки, перебрался к груди. Мешала сорочка, и я принялся освобождать заветное тело из шелкового плена. Скомканный подол подобрался к ягодицам, и они, нехотя оторвавшись, пропустили его дальше. Затем с той же неохотой выгнулась спина, вытянулись вверх безучастные руки, после чего Лина вновь легла и отвернула лицо. Все было сделано без единого звука и с явным безразличием к тому, что ее ожидало. 
       И тут я не выдержал: мое многомесячное второсортное положение возмутилось, и барабанная шкура моего терпения лопнула. Моя хрупкая нежность, моя хрустальная роза на тонком стебле вдруг надломилась, упала на цементный пол разочарования, рассыпалась на мелкие осколки, и по ним в тяжелых сапогах затопали злость и обида. Захватив в плен безжизненные бедра, я зажал их между колен и навис над моей пленницей. Мои ладони зашелестели в темноте, бесцеремонно оглаживая плечи, руки, грудь и живот моей жертвы. Никак не отзываясь на мой антилюбовный массаж, Лина молчала. Я грубо завладел ее грудью. Мне хотелось измять ее и заставить стонать от боли ее бездушную хозяйку. Видно, я и в самом деле перестарался, потому что она молча вцепилась в мои запястья. Тогда я улегся рядом и накрыл ее лобок. Все мои женщины к этому времени уже крепко обнимали меня, телом и душой поощряя к дальнейшим изысканиям. Но не Лина: ежась и подрагивая, она держалась с вызывающим безразличием. Чувствуя себя бесконечно обманутым, я растолкал ее ноги, нащупал вход, примерился и одним махом вышиб дверь в священные покои. Лина резко дернулась, сдавлено ахнула и попыталась меня оттолкнуть. В ответ я навалился на нее и, ощутив пугливые спазмы девственных глубин, напал на непорочные бедра. Короткими злыми толчками вдавливая в них всего себя, я кромсал, раздирал на клочки и втаптывал в грязь их вожделенные прелести, и перед моими глазами страдало и не находило места оскорбленное стыдом и болью лицо жены. Я выталкивал из непуганого тела ахающие стоны, и меня не останавливало даже то обстоятельство, что это был ее первый опыт и, посеяв боль и страх, я рисковал отбить у нее всякую охоту к дальнейшим упражнениям. При всей своей неопытности она не могла не понимать, что происходит что-то грустное и неправильное. Когда же в ее громком постанывании возникла отчетливая жалобная нотка, мне стало не по себе. Как ни был я одержим, но разум взял верх. Покинув неласковые тиски и пережив грустное превращение цветных грез в злую испарину и мутные выделения, я опрокинулся на спину и затих в недобром предчувствии: я только что откупорил вожделенный сосуд и выпустил на волю злого джина. 
       Некоторое время мы лежали в тишине.
       "Включи свет, пожалуйста" - вдруг сказала Лина.
       Не скрывая наготы, я встал, включил ночник и сразу же обнаружил на моем сморщенном орудии пытки следы крови. Лина села, торопливо распахнула ноги, глянула вниз и тихо ахнула: на белом вафельном полотенце рядом с мокрым темным пятном - свежая рана. Она мазнула пальцами по промежности - пальцы окрасились кровью. Она перевела взгляд на меня и скорбно усмехнулась:
       "Обязательно было так стараться?" 
       "Извини" - угрюмо отозвался я.
       Мы по очереди посетили ванную и улеглись, не касаясь друг друга. Среди ночи я проснулся оттого, что рядом всхлипывала Лина.
       "Что случилось? - пробормотал я, всплывая со дна забытья. Она не отозвалась. Прислушавшись к укоризненному шмыганью, я сказал: - Ну, не плачь, слышишь, не плачь..."
       В ответ скорбное всхлипывание.
       "Если я тебя обидел, прости..." - смягчил я тон.
       Лина порывисто отвернулась и тоненько, протяжно заплакала. Мое угрюмое сердце вдруг затопила волна кипящей жалости.
       "Ну, прости, меня, прости!" - подобравшись к ней, забормотал я, пытаясь ее обнять, но она резкими движениями сбрасывала с себя мои руки и твердила:
       "Не трогай меня, прошу, не трогай..."
       Мне ничего не оставалось, как отстраниться и притихнуть. Так и лежал, утопая в виноватом стыде, пока не заснул.


                7


       Утром я проснулся рано и лежал в пугливых сиротских сумерках нового дня в ожидании страшного суда. Судите сами: рядом со мной спала женщина, которая после того что я с ней сделал, должна возненавидеть меня на веки вечные. Тому, как я с ней обошелся, не придумали еще искупления. Зло, совершенное мною, надлежало замаливать всю оставшуюся жизнь, зная при этом, что прощение не предусмотрено ни на земле, ни на небе. Дикарь, варвар, тинэйджер! Что же я, мать твою, натворил?! 
       Лина пошевелилась, и сердце мое замерло. Медленно повернувшись на спину, она открыла глаза и обратила лицо в мою сторону.
       "Доброе утро!" - с жалкой улыбкой вручил я ей свою жизнь.
       "Доброе утро" - отвела она глаза.
       "Как ты?"
       "Нормально" - сухо обронила она.
       Я нашел под одеялом ее руку, но у меня ее тут же отобрали.
       "Прости меня, ради бога, что вел себя как последняя скотина! - забормотал я, изуродовав лицо покорностью и страхом. - Но я не такой, Линочка, поверь мне!"
       "Я тоже думала, что ты не такой, - не глядя на меня, строго сказала она: - Или что, в первый раз так и положено?"
       "Делай со мной что хочешь! Хочешь, прогони, хочешь, убей, хочешь, отправь в ссылку на диван! Но если дашь мне шанс, ты узнаешь, как я тебя люблю! Ну, прошу тебя! Нельзя, чтобы ты с первого дня думала обо мне плохо!" 
       Помедлив, она почти через силу согласилась:
       "Хорошо. Принеси другое полотенце..."
       Я сбегал за новым полотенцем. Она стыдливо освободилась от сорочки и забралась под одеяло. Я тут же откинул его, и она, покраснев, попросила:
       "Только аккуратней, пожалуйста..."
       Получив ее в свое распоряжение, я проделал то, что должен был сделать вчера, а именно: для начала покрыл ее восхитительное тело (ни единой складки, ни одной морщинки - утренний свет свидетель!) благоговейными, как лепестки роз и сладчайшими, как весенний мед поцелуями. При этом я поступал следующим образом: обласкав, к примеру, грудь (господи, да как я мог позволить себе глумиться над этой обморочно хрупкой красотой?!), я возвращался к ее губам, чтобы поцеловать их и прошептать влюбленное слово.
       Мой пристрастный, не дальше собственного носа осмотр обнаружил у нее почти полное отсутствие кровеносной системы. Ну, если только тонкие голубоватые прочерки на кистях и несколько лазоревых ниточек на запястьях. В остальном (за белоснежным исключением груди и бедер) - матовая, пропитанная акварельным раствором прошлогоднего загара кожа. Ни малейших признаков пор и цыплячьего пуха на руках и ногах, которым я, впрочем, никогда не придавал порицательного значения. Напротив: прозрачная огненная голубизна и нежная шершавость голеней и рук моих прежних прелестниц делали их в моих глазах живыми и убедительными. Что касается Лины, то если бы не тепло кожи, ее можно было бы поставить (а вернее, уложить) в один ряд с холодными царственными изваяниями. В самом деле: отливаясь скульптурной наготой, она лежала, не шевелясь и никак не откликаясь на мои ласки. И только когда я склонился над ее розовой раной и коснулся ее губами, она быстро втиснула между нами ладошку. Я попробовал устранить хрупкое препятствие, но ладошка словно приросла. Тогда я припал к узкой бледной кисти, затем к жемчужному запястью и по тонкой, гибкой переправе руки добрался до плеча, завершив таким образом путь, который когда-то прервал на середине. Лицо и шею Лины затопило пунцовое смущение. Вернувшись к ладошке, я продолжил схождение в том направлении, куда она мне указывала. Каким богатством я отныне обладал! Легкие бледные бедра, безупречно гладкие и прохладные, как полированный мрамор, мои обожаемые розовые коленки, удлиненные, с легким погибом голени, к которым, словно к флейте так отрадно приложиться горячими губами. А дальше нестойкие сахарные лодыжки и деликатные ступни, завладев которыми, я перецеловал  неправдоподобно изящные пальчики, хотя Лина и пыталась их у меня отнять.
       "Что за бескультурье, что за варварство - восхищаться прекрасным женским телом, перед тем как его осквернить! - скАжите вы. - Какая-то дурная аморальная античность - сначала увековечить красавицу в мраморе, а затем отдать ее Приапу на растерзание! Неужели невдомек, что ее следует водрузить на пьедестал и окружить поклонением?! Во всяком случае, до тех пор, пока она сама не захочет опереться на приапов шест и спуститься оттуда на грешную землю!"
       Ах, мои просвещенные, мои вещие друзья - вы тысячу раз правы! Но вместо того чтобы занять место в первых рядах ценителей прекрасного, я подтянулся и, припав к алебастровым полушариям, представил им затяжной отчет, который на этот раз не остался без внимания. Судя по робкому беспокойству рук, Лина, можно сказать, впервые проявила интерес к тому, чем мы занимались. Тогда я взял ее за плечи и дал понять, что ей следует перевернуться на живот. Она подчинилась, подставив мне свою вторую, не менее лакомую половину, куда входила узкая матовая спина с тонкими, похожими на крылья бабочки лопатками, обмелевший ручеек позвоночника с ровными, гладкими окатышами, прыгая по которым я спустился к запруде у подножия двух волнистых белых холмов; сами холмы, которые, как только я на них ступил, сомкнулись и окаменели, что не помешало мне обследовать вдоль и поперек их девственную белизну и соскользнуть с них в расщелину, где пряталась горячая купель с исходящим от нее дурманом новорожденной женственности. Затаив дыхание и превратившись в ноздри, я вознамерился протиснуться к нему, но его буквально перед самым моим носом скрыла все та же строгая ладошка. Безжалостное, распаляющее целомудрие! Испытывая удушливое смятение, я проследовал к стыдливо сжатым голенастым ногам, чья кожа отличалась утонченной молочной гладкостью, особенно под коленками. Когда я потревожил губами эту припухшую лощинку, нога испуганно дернулась, и я, миновав ровный, затяжной перевал икр, уперся в розовый тупичок пяточек. И если на всем пути моего следования Лина молчала, то не молчал запах ее кожи. Был он нежен и свеж - то отчетливо-ясный, то смутно-загадочный, но всегда неповторимо благоуханный. Жаль, что мне не позволили насладиться самым дерзким и громким из них, но все впереди!
       Возвратив мое сокровище на спину, я нашел, что лицо ее, до этого пунцовое, теперь порозовело, ресницы подрагивали, а губы приоткрылись и набухли. Преодолев неохоту ее филигранных коленок, я занял место у подножия Эвереста моих желаний. Зная, что ее рассматривают, Лина проворной рукой прикрыла легкий ворс подбрюшья, а другой - набухшую белизну груди. Словно и не было кровавого ночного посвящения, и она по-прежнему была девственница! Опершись на пружинистые руки, я навис над ней так, чтобы недостойной тяжестью не оскорбить ее хрупкой сияющей наготы. Мой горячий хобот лег на ее бдительные пальчики, и она отдернула их, словно обожглась. Ладошки превратились в кулачки и спрятались у нее на груди. Лина затаилась. Ее вчерашний мучитель долго топтался на пороге, терся щеками, вымаливал прощение. Лине эта игра была в новинку, и она ее не оценила: на ее лице мелькнуло приглашение скорее со всем покончить. Тая от умиления, я затаил дыхание и раздвинул нежные губы тисков. Лина собралась ахнуть, но передумала и нахмурилась. Сомкнутые ресницы ее подрагивали. Чувствуя себя садистом, я осторожно втиснулся в нее раз, другой, третий, пятый, седьмой... Костяшки ее кулачков побелели, лицо напряглось. Девять, десять, тринадцать, двадцать... Чутко и виртуозно орудуя инструментом, я вглядывался в сморщенные черты жены, готовый отступить при первых же признаках недовольства, но нет - затаившаяся Лина молча терпела. Двадцать пять, тридцать, сорок... В  напряженной тишине прошла минута, другая, третья. Вдруг черты Лины разгладились, глаза распахнулись и несколько секунд смотрели на мир с нарождающимся, как у младенца любопытством. Вслед за этим кулачки ее ослабли, лицо стало удивленным, рот приоткрылся, освобождая путь частому ахающему дыханию, завершившемуся громким, протяжным стоном и первыми в ее жизни конвульсиями. Восторг обладания переполнил меня, я вырвался из влажной теснины и с утробным мычанием окропил перламутровым сиропом млечные приделы жены. Что поделаешь: росный сор Эроса, как говаривал Набоков, и мое перекошенное судорогой лицо - вот те издержки любовного удовольствия, к которым ей отныне предстоит привыкать! Что бы с нами дальше ни случилось, я навсегда останусь ее первым мужчиной. Это как раз то самодовольное сознание первопроходца, которого мне до сих пор так не хватало. Я с легчайшим придыханием коснулся сахарных губ моей недотроги и, освещая ее лицо сиянием глаз, сказал:
       "Вот теперь ты моя настоящая жена, а я твой безумно любящий муж!"
       Она улыбнулась, как сквозь зубную боль и завозила полотенцем по бедрам.
       В наши лучшие годы она вспоминала:
       "Никогда не забуду мой первый оргазм! К тому времени я про него хоть и слышала, но что к чему - без понятия. Откуда мне было знать? Мать - сплошной домострой, приличные подруги краснели, неприличные говорили, что да, есть такой женский кайф. Мне, конечно, страшно любопытно было, но когда ты начал меня потрошить... Да, да, потрошить! И нечего мне тут руки целовать - никогда не прощу! Варвар... Ну вот... И я подумала - неужели это кровожадное членовредительство и есть то самое удовольствие?! Неужели так будет всегда? И утром хотела отказаться, но любопытство пересилило. Решила: если опять ужас - больше не дамся. В общем, была напряжена и думала только о том, чтобы перетерпеть. И вдруг чувствую, что лежу, как завороженная, а у меня внутри все теплее и теплее! И тут этот самый оргазм. Такой внезапный, такой яркий, бурный и быстрый - как молния! А потом раскаты грома и полное ощущение, что у меня там сейчас дождь пойдет! В смысле опИсаюсь! Я даже испугалась! А потом отлегло, и я прислушалась, а от него только эхо осталось. Вот тут-то я и поняла, в чем наше женское счастье..."
       Вернувшись из ванной, она попросила принести телефон, села на диван и приготовилась звонить. Я деликатно направился к выходу.
       "Нет, останься... - велела она, набирая номер. Ей ответили, и она сказала: - Это я..."
       В ответ трубка разразилась металлическим клекотом. Лина отставила трубку, поморщилась и, дождавшись паузы, сказала:
       "Послушай..."
       Абонент, однако, не унимался, и Лина, закатив глаза, раздраженно вдохнула и шумно выдохнула.
       "Послушай меня! - наконец энергично прервала она собеседницу. - Слушаешь? Так вот: я вышла замуж, и теперь буду жить у мужа..."
       Отставленная трубка громко ахнула и что-то спросила.
       "Вчера" - ответила Лина.
       Трубка проглотила паузу и дальше повела себя так. Представьте, что нашелся некий авангардист, который впихнул пятнадцатиминутный равелевый "Болеро" в одну минуту. Представили? Ну, и как вам этот немузыкальный опус? Как вам это сгущенное крещендо от еле слышного растерянного недоумения до яростного финального вопля?
       Лина терпеливо слушала, а потом прервала:
       "А я ведь тебя предупреждала!"
       Трубка взяла высокую визгливую ноту и больше с нее не спускалась. Лицо Лины мрачнело все больше и больше. Вдруг она с размаху кинула трубку на аппарат и отпихнула от себя. Лицо ее окаменело, глаза ослепли.
       "Что?" - осторожно спросил я.
       "У нее, видите ли, больше нет дочери! Да плевать я хотела!" - со злостью выкрикнула она.
       Я сел рядом и сказал:
       "Но ведь у тебя теперь есть я!"
       Лина повернула ко мне лицо, и в глазах ее вскипели горькие слезы. Она уткнулась лбом в мое плечо, всхлипнула, но тут же отшатнулась, словно сторонясь моего сочувствия. Вытерла слезы и спросила, куда я дел вчерашнее полотенце.
       "Под кроватью" - ответил я.
       "Не надо, чтобы твоя мама это видела, я сама его застираю..."
       "Кровь не отстирывается, - заметил я и улыбнулся: - Может, оставим на память?"
       "Нет, не оставим!" - неожиданно резко возразила она.
       Что ж, соглашусь: воспоминание не из приятных. Но ведь у плохих поступков есть неоспоримое достоинство: они остерегают от еще более плохих поступков. Лично для меня полотенце со временем вполне могло стать настоящим артефактом, значением не уступающим Туринской плащанице.
       Вот так и началась наша супружеская жизнь. Через неделю я защитил диплом, а через месяц в качестве научного сотрудника Института экономики приступил к трудовой деятельности. И завертелось беличье колесо дней. Ее мать до последнего отказывалась верить в наш брак, и только когда мы приехали за вещами, и Лина предъявила ей паспорт со штампом, она поняла, что проиграла и всю свою неутоленную ярость обрушила на меня.
       "Мерзавец! - кричала она, выскочив на лестничную площадку, где я поджидал Лину. - Ты низкий и подлый совратитель, ты негодяй и обманщик, ты заморочил девочке голову и сломал ей жизнь! Ну, погоди, ты у меня об этом пожалеешь! Сильно пожалеешь!"
       "Наталья Григорьевна, ну, Наталья Григорьевна, ну, послушайте..." - пытался я ее урезонить.
       "Вон отсюда! Вон из моего дома!" - визжала вконец осатаневшая теща.
       Я спустился этажом ниже и там дождался Лину. Когда она появилась, то выглядела, как ни странно, довольной, если не сказать торжествующей. Еще бы: она, наконец, сполна и красиво отомстила матери за свое судьбоносное поражение, о котором я тогда еще не знал.


                8


       Мужчина ведет себя в семье так, как позволяет ему женщина. Есть женщины, которые в отношениях с мужем следуют внушенной им кем-то порочной идее: якобы, пользуясь его беспомощным влюбленным состоянием, следует с самого начала захватить власть и в дальнейшем поддерживать ее не столько хозяйским авторитетом, сколько снисходительным окриком - до тех пор, пока он не начнет огрызаться. Это будет означать, что пришло время сменить тактику, и горе той женщине, что не захочет этого сделать.
       Лина была другой. Ее репутация зиждилась на стойком равнодушии к семейным делам. В будние дни мы виделись только утром и вечером. Разнесенные во времени и пространстве, наши московские маршруты - параллельные прямые нашего сожительства, никогда не пересекались. Но и сойдясь в одной квартире, наши следы продолжали подчиняться законам все той же антигуманной геометрии - то есть, если и пересекались, то нехотя и ненадолго. Лина либо искала уединения, либо, что то же самое, стремилась избавиться от меня при первой же возможности. Например, забравшись с ногами на диван, погружалась в чтение, предлагая мне передвигаться мимо нее на цыпочках, или, не обращая на меня внимания, изводила себя долгими телефонными разговорами. Как здесь не вспомнить Ирен с ее нежной, обволакивающей заботой!
       Мои попытки сделать наши культурные интересы общими вязли в ее откровенном равнодушии. Полная противоположность нашему с Софи духовному резонансу! Мои трудовые подвиги ее мало интересовали, а житейские новости она и вовсе пропускала мимо ушей. Взгляд ее часто становится далеким и задумчивым. Застигнутая врасплох, она в лучшем случае спохватывалась, в худшем - раздраженно хмурилась. Благодаря матери она была избавлена от кулинарных забот, а заодно и от обязанности кормить уставшего, голодного, жаждущего душевного тепла мужа. Наступала ночь, и она ложилась с мужем в постель, чтобы слившись с ним перед сном на несколько бесчувственных минут, тут же отгородиться бессердечной спиной.
       В выходные ей не сиделось дома, и мы уезжали в Москву, где ходили в гости к ее знакомым - моих она не признавала. Там она оживала и становилась той гордой и независимой барышней, какой я ее знал в наше первое лето. В такие моменты я тайком любовался ею - вызывающе молодой и красивой женщиной в самом расцвете своего грешного призвания. И чем больше любовался, тем сильнее переживал ее отчуждение. Ее взгляды, улыбки и смех, которые она расточала посторонним людям, лучились неподдельным радушием. Она будто освобождалась от моей опеки, которой в другое время тяготилась. И это было странно - как может быть в тягость беззаветная любовь? Привычно оказываясь в центре внимания, она вместо того чтобы петь мне дифирамбы, которые я безусловно заслуживал, выставляла меня на смех, словно говоря: смотрите, какого шута горохового я вам привела! Однажды на дне рождения у ее сокурсницы она, хватив лишнего, что с ней случалось крайне редко, объявила, что весь вечер танцует только с Ростецким и просит других ее не приглашать. Ростецкий, наглый, заносчивый однокурсник, тут же подбежал к ней и под одобрительный смех гостей слишком крепко ее обнял. Стиснув зубы, я отвел глаза и столкнулся ими со страдающим взглядом одной милой девушки. "Как ты можешь это терпеть?!" - спрашивали меня. И тогда я встал, подошел к слипшейся парочке, разлепил их, ухватил непочтительного кобелька за галстук и въехал ему под дых. Кобелек хрюкнул, опустился на колени, а я в полной тишине объявил: "Если кто-то еще захочет поддаться на провокации моей жены, с ним будет то же самое!" Затем подошел к довольной девушке, поцеловал ей руку, после чего ушел, громко хлопнув дверью. Ближе к полуночи позвонила Верка, предупредила, что Лина ночует у нее, а затем воскликнула: "Ну, ты молодец! Все наши девки от тебя просто в восторге!" И я подумал, что при желании мог бы узнать у нее о Лине много интересного, но тут же сказал себе, что никогда этого не сделаю. Она же, придя на следующий день домой, неделю со мной не разговаривала.
       Кстати, о ссорах: им в нашей семье отводилось особое место. В антрацитовой россыпи грустных дней они словно холодные слюдяные блестки. Видит бог, я был покладист, но что мне оставалось думать, нервничая в двенадцатом часу ночи возле подъезда в ожидании жены, о местопребывании которой оставалось только гадать. И какие слова употребит вперившийся в мглистую перспективу муж, когда в первом часу ночи к нему спустится его мать и сообщит, что звонила невестка и велела ее не ждать, так как она опоздала на электричку и ей придется заночевать у подруги. И это она считала семейной жизнью?! Нет, говорил я, брак предполагает добровольное ограничение личной свободы супругов, их утренние и вечерние построения и перекличку. Иначе это не брак, а сожительство или, попросту говоря, бардак!
       Разумеется, я замыкался и впадал в угрюмость, что и было, как я понимаю, ее целью: тем самым она на несколько дней избавляла себя от моего жалкого, заискивающего внимания. Она буквально изобретала поводы для ссор, так что мы, не успев помириться, ссорились вновь. А уж когда я, окружив себя ликероводочным облаком, возвращался с работы, на меня смотрели с иезуитской улыбкой, предвестницей скандала. Стоило мне не так посмотреть или не то сказать, и уютная, удобная размолвка была ей обеспечена. Ах, да что говорить - вся наша жизнь в ту пору была одной сплошной размолвкой, и все что мне оставалось - это искать в ее вязкой, неподатливой неприязни брешь, куда бы я мог проникнуть моим угодливым, собачьим взглядом.
       Дела постельные лишь усугубляли мою печаль. Ее заявленное в брачную ночь безразличие если и стушевалось, то ненамного, и ни вкус, ни аппетит не приходили к ней во время нашей любовной еды.Она была стыдлива и дорожила своей наготой, с обидной редкостью открываясь мне перед тем как отдаться и занимаясь этим чаще всего в сорочке. И это не было частью ее недружелюбия - таким было ее воспитание. А то, что она наутро после свадьбы позволила себя изучить, стало результатом ее смятения,  щедростью ночного шока. Придя в себя, она мне больше этого не позволяла. Когда же я однажды решил предстать перед ней обнаженным олимпийцем, она отвела глаза и сухо велела мне надеть трусы. "Я муж, мне можно!" - попытался пошутить я. "Одень, я сказала!" - сверкнув глазами, повысила она голос. Она не была фригидна, но отдаваясь, держалась так, словно сдавала себя в аренду. И в этом виделась вопиющая, противоестественная несправедливость. Если взять, как это принято у нормальных людей, за аксиому, что для невинной новобрачной секс становится краеугольным камнем новой жизни, то в нашем случае эта аксиома опровергалась напрочь: секс, как впрочем и само замужество, был ей не в радость, а в тягость. Мои ласки ее не возбуждали: она терпеливо их сносила и, судя по всему, была не прочь без них обойтись. С необъяснимым упорством она не допускала мои губы до своего родника: ее ладонь, о которой я ничего другого, кроме того что она бледная и узкая, увы, не знал, была всегда начеку. При этом ответных нежностей я был лишен напрочь. Говорить о разнообразии поз не приходилось: ее словно раз и навсегда уложили на спину и приколотили гвоздями. Как ни грустно признать, но лишенный поощрения, я со временем ограничил мои телячьи нежности первыми признаками ее сырости, а в моем механическом усердии нет-нет, да и проскальзывали мстительные нотки. Неудивительно, что от такой жизни на ум приходила прочитанная когда-то по настоянию Софи "Крейцерова соната". Я вспоминал ранние признания героя, на которые смотрел в то счастливое время хоть и сочувственно, но отстраненно и ужасался: мое положение было гораздо хуже его! Не хватало только, чтобы в жизни моей жены помимо меня появился еще один музыкант и привел наш брак к тому же одиозному финалу!
       Вы спросите, к чему было так унижаться. Именно это, если вы заметили, я и пытаюсь понять. Не доверяя на слово, не веря свидетельствам - ни устным, ни письменным, ни современным, ни первобытным, я подбираюсь к главной тайне любви с единственной целью проникнуть в суть этой коварной напасти, лишающей воли самых сильных и превращающей в покорных рабов самых свободных и гордых! Не сомневайтесь - как только проникну, сразу вам сообщу.
       Тут вот еще что. Помнится, как-то раз, в юношескую пору поверхностных знаний, когда мир общался со мной многозначительными намеками, Гоша подсунул мне на уроке стихотворение Пушкина "Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем". Помню, прочитав, я посмотрел на друга и сделал то, что от меня ждали: понимающе улыбнулся. Смутного и дерзкого намека мне хватило, чтобы почувствовать себя соучастником чего-то взрослого и неприличного. Но познать скрытое в строках откровение я смог только годы спустя, пережив состояние восторженной покорности. Познав и вакханку Ирен, и смиренницу Лину, что делила со мной мой пламень поневоле, я понял: то, чего я не стал бы терпеть ни с одной другой женщиной, с Линой я готов был терпеть и впредь. Втайне я гордился моим неразделенным чувством и считал его куда праведнее, глубже и богаче, чем чье бы то ни было.
       У меня был звериный нюх, у нее ангельская аура - чистая, свежая и холодная. Мой вомер безошибочно фиксировал ее желание. Или нежелание. Бывали дни, когда меня влекло к ней прямо-таки невыносимо. В такие дни к ее привычному букету примешивался осторожный запах цветущей рябины. Залегая в ее артезианских глубинах, этот гипнотический, поводково-ошейниковый запах ненавязчивыми, молекулярными дозами приковывал к себе и водил меня за нос. Так ловкий интриган тихим словом руководит интригой из своей норы. Сама она его, судя по всему, не чувствовала. Я быстро подметил, что именно в эти дни она благоволила мне - не отказывалась от моего внимания, терпела мои нежности, забравшись под одеяло, не отворачивалась, а напротив, подбиралась ко мне на расстояние согнутой руки и упрашивать себя не заставляла. Во время соития могла одарить беглым, холодным поцелуем и даже позволяла себе придушенные стоны. Вооружая меня бдительным презервативом, она при этом строго-настрого запрещала оставаться в ней до конца. Вот уж, правда, и смех, и грех! Однако вот вам постыдное свидетельство моего позора, который, надеюсь, не возбудит в вас брезгливости. Вообразите: сделав дело, я удалялся в ванную, где стянув презерватив, сначала обнюхивал его, а потом... слизывал пчелиные количества добытого из ее глубин нектара! Да, да, это отвратительно, это омерзительно, это прегадко, однако в словаре нелюбимого мужчины нет таких слов, зато есть слово "воровство". Вы только представьте, до чего она меня довела: мне приходилось воровать то, что принадлежало мне по семейному, гражданскому и всем прочим видам права! Большего унижения трудно себе представить!
       В дальнейшем я нашел место рябинового запаха в ее лунном календаре: это был запах ее плодородия. Когда я однажды в начале июня принес и поставил в воду несколько веточек цветущей рябины, она вошла в комнату и подозрительно спросила: "Чем это у нас так пахнет?", и когда я объяснил, воскликнула: "Фу, какая гадость! Выбрось это немедленно!"
       Вообще говоря, она отдавалась мне по какому-то только ей известному расписанию, и отговорки "только не сегодня", "у меня красные дни", "надо подождать", "у меня овуляция", "у меня цистит", у меня то, у меня сё ввергали меня поначалу в почтительное смущение. До тех пор, пока я не решил разобраться в их тазобедренной природе. Добравшись на работе до Большой Советской Энциклопедии и начав с овуляции, я узнал, что речь идет о выходе яйца из яичника в полость тела, и что "у самок большинства позвоночных, а также у женщин она случается периодически". Мало что из этого почерпнув, я почесал в затылке и обратился к не менее одиозному менструальному циклу. Окружив книгу руками и нависнув над ней, чтобы защитить мой стыдливый интерес от случайных глаз, я узнал, что внутри лоно Лины подобно часам и далеко не так привлекательно, как снаружи. Горячо посочувствовав ее женской доле, я вместе с тем с удовлетворением обнаружил, что при тех предосторожностях, к которым она меня неутомимо принуждала, все остальные дни, кроме менструальных (продолжаются в зависимости от особенностей организма женщины от 3 до 6-7 суток и половые сношения во время которых исключаются) - МОИ! Рассчитав ее цикл, я с тех пор точно знал, когда мною манкируют. Не обнаруживая своей осведомленности, я отныне либо принимал ее отговорку, либо поступал по-своему. "Сегодня нельзя!" - верещала она. "Можно" - отвечал я. "А я не хочу!" - отбивалась она. "А я хочу" - постановлял я и овладевал ею с мягкой, но убедительной силой. Как видите, именно с ней, собственной женой, я впервые познал темное обаяние насилия и тот выплеск безрассудной животной энергии, что живет в бездне бессознательного и питает уязвленные чувства. Неудивительно, что несколько дней после этого она взирала на меня с тяжким, враждебным укором.
       Просыпаясь раньше нее, я с пугливой монблановой нежностью вглядывался в ее лишенное привычного недовольства, чуть подавшееся навстречу сонным грезам лицо: напряженно внимающий им рот, плотный веер сомкнутых ресниц, легкие, чуткие к сонной драматургии веки, витринный алебастровый лоб, гордый наместник-нос, гладкие, как яблоки щеки, персиковая свежесть скул и замыкающий тонкий овал лица подбородок. Откинутые волосы открывали хрупкое ушко и лилейный стебель шеи, и ранний утренний свет оседал на них живым шелковым блеском. Неслучайная, гибельная красота, вопрошающая: "А кто сказал, что со мной будет легко?". Я готов был наслаждаться каждой ее клеточкой, каждым ее движением, а полет ее ресниц и вовсе ввергал меня в молитвенное исступление. Но сползая с нее, я вместо блаженного покоя испытывал страх, что был с ней в последний раз. Мне казалось, что вернувшись вечером домой, я не найду там ни ее саму, ни ее вещей, а ближе к ночи она позвонит и сообщит, что ушла к другому и чтобы я не вздумал ее искать. Вот так и жил, одолеваемый приступами панического ужаса.
       Как ни лез я из шкуры вон, но ее среднеарифметическое отношение ко мне никак не желало покидать границ несносного равнодушия. Глядя на заласканных домашних псов, я завидовал им. Тошное, стойкое  подозрение, что она себя для кого-то бережет, стало дежурным и, испытывая его, я впадал в тихое, безнадежное отчаяние. Без сомнения, терзания мои подогревались моим предыдущим опытом, где ко мне относились совсем по-другому. Удивительно ли, что страдая от ее неприязни, я все чаще вспоминал Ирен и Софи.
       В конце концов, она втянула меня в свою игру: на сдержанность я отвечал сдержанностью, на молчание - молчанием, на раздражение - готовым лопнуть терпением. И все же видеть ее смягченный физиологическим или эстетическим порывом взгляд я почитал за счастье. К этому времени она заключила с родителями худой мир, но жили мы по-прежнему у меня.


                9


       Самое время спросить, почему я терпел и на что рассчитывал. Ну, рассчитываем мы всегда на лучшее, а что касается терпения, то оно, сдается мне, есть скороспелый плод моей ранней половой зрелости. Любовь, знаете ли, любовью, а семья - дело государственное. И когда государство спрашивает, согласны ли вы отныне и навек быть вместе и в горе, и радости, оно, бессмертное, имеет в виду не только вас, но и себя. Иначе говоря, оно заключает тройственный союз и как бы предупреждает (надо бы делать это повнятнее для тех, кто принимает за любовь эмоцию длиной в медовый месяц), что брак - это в первую очередь конвенция и только потом любовь. Согласитесь: как образцовый гражданин я заслуживал лучшей семейной участи! 
       Хорошо помню: за два дня до второй годовщины нашей свадьбы я, как это у нас повелось, ждал Лину в двенадцатом часу ночи у подъезда, поеживаясь от мороза и не особо рассчитывая, что дождусь ее. Чтобы скрасить ожидание, я двинулся вдоль дома, и дальше, дальше, пока не уперся в перекресток, который ей было не миновать. Окруженный инистым безмолвием, я пританцовывал под озябшим фонарем, поглядывая на теплые, живые окна, за которыми уже нашли приют все, кроме сказочной красавицы и ее мужа. Подошел автобус. Из него, как ни странно, вышла Лина и еще два молодца. Автобус покатил дальше, а они остались стоять, продолжая нервный, начатый ранее диалог. Один из парней взял Лину за руку, но она вырвала ее и шарахнулась в сторону. На ее пути встал другой, и я услышал, как Лина вскрикнула: "Не трогайте меня!". Чувствуя, что слепну от бешенства, я в несколько прыжков преодолел разделяющее нас расстояние и всей своей помноженной на скорость массой обрушился на того, что крупнее. Здоровяк отлетел на дорогу и остался там лежать. Я быстро обернулся и, отбив летевший мне в лицо кулак, въехал второму мерзавцу под дых, вложив в удар всю мою злую, скопившуюся за два года обиду. Лина застыла со вскинутыми к лицу руками и округлившимися глазами. Убедившись, что наглецы в нокауте, я повернулся к ней и угрюмо бросил: "Пошли", после чего развернулся и, не заботясь о том, следует ли она за мной, устремился к дому. Она семенила в нескольких метрах позади меня, а когда пришли, обронила:
       "Что-что, а драться ты умеешь..." 
       "В следующий раз будешь отбиваться сама" - сухо посулил я.
       Спал я и вовсе на диване, дав себе слово не говорить с ней, пока она не заговорит сама. Наутро она, приняв виноватый вид, сказала: "Спасибо за вчерашнее". Ничего не ответив, я ушел на работу. За ужином она подсела ко мне и попросила рассказать, что и как у меня на работе. Едва не подавившись от изумления, я скупыми штрихами принялся набрасывать мой автопортрет в чопорном интерьере госслужбы, каждую секунду ожидая, что запас ее внезапного интереса вот-вот иссякнет, и она, променяв меня на телефон, уйдет. Но нет: благосклонно мне внимая, моя снежная королева обнаружила все признаки таяния, курьезным образом совпавшего с теплыми ветрами российской истории.
       На следующий день после годовщины свадьбы, отмеченной цветами и вполне сносным семейным ужином, она пришла из ванной, потушила ночник, скользнула под одеяло и, выпростав лунные руки, сказала:
       "Я хочу ребенка"
       Я на несколько секунд потерял дар речи, а обретя его, дурашливо поинтересовался:
       "Что, прямо сейчас?" 
       "Да, прямо сейчас" - деловито подтвердила она, словно пришла на прием к осеменителю.
       Видимо, она рассчитывала, что я тут же наброшусь на нее, потому что когда этого не случилось, нетерпеливо поинтересовалась:
       "Ты слышишь меня?"
Хотел ли я ребенка? Безусловно и категорически! Месяц назад, когда мы были в гостях у Гоши, и она принялась возиться с его младшим сыном, я заметил как потеплело ее лицо. По пути домой я мечтательным тоном завел разговор об аистах и капусте, однако она прервала меня: ну, сколько можно об одном и том же! Оказавшись таким же неожиданным, как и долгожданным, ее желание меня с одной стороны ошарашило, с другой - обрадовало, ибо кроме главной радости сулило еще и побочную: это означало, что отныне я буду избавлен от унизительного самоудовлетворения, каким заканчивались все мои экстазы. Непонятливым следует напомнить, что в те коллективные времена стерильность жены во многом зависела не от медицины, а от сознательности мужа. Но легко ли оставаться сознательным, находясь в бессознательном состоянии? Противозачаточные таблетки она принимать отказывалась, презервативы не жаловала, а потому каждый мой каучуковый, лишенный судорожной торопливости акт был для меня заметным событием. А тут живое по живому да еще и до конца! Только вот почему после двух лет стерильности она ни с того, ни с сего замахнулась на ребенка? Что заставило ее просить о том, о чем она совсем недавно и слышать не хотела? В голове вдруг всплыла история, которую с полгода назад рассказал мне один знакомый. В общих чертах, определенная нескладность которых бросалась в глаза всякому въедливому уму, это выглядело так: сорокалетняя жена его дальнего родственника (бездетная пара) спуталась с молодым парнем, залетела и, желая сохранить ребенка, предложила мужу попытать детского счастья в очередной раз. Муж отнесся к предложению без особого энтузиазма, но просьбу жены уважил. Каково же было его удивление, когда в положенное время жена объявила, что она в положении! Истина, в конце концов, выплыла наружу, но каков прецедент, а? Допускал ли я, что Лина способна на подобное? Вынужден покраснеть и признаться: да, допускал. А что я, собственно говоря, о ней знал? Что она уезжает утром в Москву, а вечером возвращается? Ну, и что она там делает, с кем встречается, где бывает днем? Охваченный дурным предчувствием, я связал желание жены с тайной беременностью, и сердце мое оборвалось.
       "Ну так что?"  - с обидчивым недоумением спросила Лина.
       "Странно. Совсем недавно ты и слышать об этом не хотела... Что случилось?" - насмешливо выдавил я.
       "Ничего! Просто я люблю тебя и хочу от тебя ребенка. Что тут странного?" - заметно нервничая, ответила она. 
       От возмущения я чуть не выругался.
       "Послушай, не говори ерунды! Ты меня никогда не любила и ты это прекрасно знаешь!"
       "Да, сначала не любила, а потом полюбила. Что, разве так не бывает?" - на удивление мирно отвечала Лина.
       Не в силах далее терпеть ее бред, я холодно и внушительно сообщил:
       "Мне тут недавно один случай рассказали..." - после чего поведал ей историю.
       Лина выслушала и недоверчиво спросила: 
       "Ты это серьезно?"
       "Серьезней некуда" 
       "И тебе не стыдно такое обо мне думать?"
       "А что я, по-твоему, должен думать о жене, которая ночует неизвестно где? Правильно - что у нее есть любовник! Ну, признавайся, что случилось - он не успел убежать или резинка лопнула?"
       "У меня нет любовника!" - прозвенело из темноты.
       "А мне уже все равно! Залетела ты или нет, нам самое время разойтись!" 
       Она рывком села, неудобно извернулась и уставилась на меня из темноты.
       "И ты так просто об этом говоришь?"
       "А как ты хочешь, чтобы я об этом говорил?! - сел я в свою очередь. - Да при такой жизни я должен был сбежать от тебя через месяц, а я тебя уже два года терплю! Ты же не жена, ты вредное красивое чудовище! У меня такое впечатление, что ты живешь со мной себе и мне назло! Нет, ты скажи - ну, зачем, зачем ты вышла за меня замуж, а?!"
       Лина несколько секунд молчала, затем бросилась на кровать и откатилась на другой ее край. Через некоторое время оттуда донеслось:
       "Во-первых, чтоб ты знал, я могу залететь только от тебя. Во-вторых, если бы я, не дай бог, залетела на стороне, я бы не просила о ребенке, а просто ушла от тебя и все. И в-третьих: если ты обо мне так плохо думаешь, зачем живешь со мной?"   
       "Отвечаю по пунктам. Во-первых, чтоб ты знала: для любовника главное не предосторожности, а удовольствие..."
       "У меня нет любовника!" - выкрикнула Лина.
       "Во-вторых, я не собираюсь ждать, когда ты залетишь..."
       "Перестань! - взвизгнула Лина. - Мне не от кого залетать, кроме тебя!"
       "И в-третьих, почему я живу с тобой. То есть, жил. Да потому что дурак! Потому что все это время как дурак любил, терпел и надеялся..."
       Несколько секунд было тихо, а затем Лина подкатилась ко мне и с лихорадочным нетерпением потребовала:
       "Обними меня!" 
       "Зачем?"
       "Затем, что я тебя люблю!"
       "Ну, хватит! - поморщился я. - Говори, что случилось, и будем решать, что делать дальше"
      Она неожиданно всхлипнула и пробормотала:
       "Ужасно слышать, что твой муж тебе не верит!"
       Я промолчал. Она снова всхлипнула:
       "Впрочем, я сама виновата..."
       Я молчал, и она, всхлипнув в третий раз, спросила:
       "Скажи, что мне сделать, чтобы ты мне поверил?"
       Я что, должен рассказать ей, как вели себя со мной Натали, Люси, Ирен, Софи и Лара? А сердце-то ей на что?
       "Ну, скажи что-нибудь!" - взмолилась она.
        "Хорошо, хорошо, я тебе верю" - снова поморщился я.
       "Нет, не веришь, не веришь, не веришь!" - всхлипнула она. 
       А почему я, собственно говоря, должен был ей верить? Только потому что она три раза всхлипнула?
       "Послушай, что ты заладила - веришь, не веришь! - заговорил я с усталой досадой. - Я же не садист и не требую, чтобы ты меня любила. Короче, если у тебя кто-то есть, скажи - разойдемся по-тихому, и все дела. Только ради бога, не обманывай меня, я этого не заслужил..."
       Несколько секунд она вглядывалась в мое лицо, и вдруг набросилась на меня с кулаками.
       "Ты ду-рак, ду-рак, ду-рак, ду-рак! - скорчившись, колотила она меня ими в грудь, как в дверь. - Дурррррак..." - стукнула она последний раз и, упав навзничь, расплакалась.
       Я не выдержал, обнял, прижал ее к груди, и она обмякла там, обессиленная и безутешная.
       "Ну, успокойся, успокойся..." - гладил я ее.
       Она долго всхлипывала, а потом пробормотала ломким голосом:
       "Ну как ты только мог подумать, что я могу тебе изменить, а, ну как? - и вдруг порывисто: - А хочешь, я тебе справку от гинеколога принесу, что я пустая и что никогда не делала аборты?"
       "Не говори глупости!" - возмутился я.
       "Прости меня, Юрочка, прости! Бедный ты мой, я представляю, как ты намучился! - глотая слезы, заторопилась она. - Но я клянусь тебе, клянусь, что теперь все будет по-другому! Я тебя, правда, люблю, очень люблю, и я только недавно это поняла! Я потому и прошу о ребенке, чтобы доказать, как я тебя люблю!"
       "Хорошо, хорошо! Ты только успокойся, и мы попробуем, обязательно попробуем! Прямо сейчас и попробуем..." - тискал я в растерянности непривычно кроткую и податливую жену.
       Не скрою, я оказался в сложном положении: мне предлагалось всерьез отнестись к словам женщины, которая еще неделю назад не видела меня, что называется, в упор. Лина вдруг накинулась на меня с поцелуями, бормоча, как в бреду. Вконец ошарашенный, я завладел ее звенящим от исступления телом. Лину и вправду подменили. На мои ласки чутко отзывалась любящая женщина. Подо мной стонала и ликовала мать моего будущего ребенка. Никогда она не была мне так дорога, никогда мы не были так близки! И вот оно, то самое, заветное, та вершина любви, на которой есть место только двоим! Многие ли из вас помнят, когда и как был зачат ваш ребенок? А вот я помню. Это случилось восемнадцатого февраля одна тысяча девятьсот восемьдесят шестого года в ноль часов сорок восемь минут по московскому времени. Из незначительных событий того дня следует отметить избрание Ельцина кандидатом в члены Политбюро.
       Когда все кончилось, она прижалась ко мне, обессиленная, и почти тут же заснула. Боясь расплескать ее хрустальный сон, я впервые в жизни вдыхал дивный, головокружительный запах ее волос. Ребенок! Подумать только: у нас будет ребенок! Залог нашего счастья - такой же надежный и ликвидный, как государственная облигация! Только неспящая музыка могла меня сейчас понять. "Как часто я бывал одинок, как часто я плакал! Никогда ты не узнаешь, что мне довелось испытать..." - всхлипнул внутри меня Пол Маккартни. I've cried, I've tried... Неужели заветная дверь в ее сердце наконец открылась мне?!


Рецензии