Люси. Гл. 5-8

       Признаваемая международным мужским правом в качестве законного "казус белли", измена жены не только давала мне лицензию на ответный грех, но и позволяла при этом быть в нравственном смысле куда чистоплотней благополучных мужей, лишенных такого повода и вынужденных оправдывать свой блуд теми или иными жалкими доводами. Крайне важно, что мое густо замешанное на мести право было лишено вороватого смущения. Взять, хотя бы, историю с Люси, без которой, как теперь выясняется, я вполне мог прожить. Тех, кто забыл, кто такая Люси, отсылаю в начало моих заметок, где работая локтями, выбирается на большую дорогу мой милый друг, святая юность. Тем же, кто подобно мне врос в повествование всеми корнями, напоминаю, что Люси - моя одноклассница, в девичестве - претендентка на мое сердце и кандидатка в мастера по благонравию. При этом я продолжаю утверждать, что примат мужского начала над женским - от бога, что верховенство это узаконено строением мужских и женских половых органов (extrovert и introvert в буквальном английском смысле), и что женщина-дрессировщица, желающая стать хищницей, рискует сожрать самое себя.
       В начале августа девяносто первого мне позвонил Гоша и сказал, что кое-кто желает со мной встретиться. Я поинтересовался кто, и Гоша ответил, что речь идет об одной молодой симпатичной особе по имени Люська. Я сказал, что приеду к ним завтра же. 
       Гошин звонок запустил мою память, и вот что она из себя выудила.
       Кроме известной мелодии Джо Дассэна других поводов вспоминать Люси у меня не было. Последнее содержательное упоминание о ней было датировано апрелем двухлетней давности и вот в какой связи. Помню, я приехал проведать родителей и зашел в гости к Гоше. Среди прочих новостей Валька поведала следующую: две недели назад приезжала Люси - худая и невеселая. Так и сказала - худая, как спичка. И даже мизинец для сравнения показала. Плакала, спрашивала мой адрес, собиралась ехать ко мне домой, чтобы о чем-то поговорить. "Куда ты поедешь ему жизнь портить, у него же семья!" - кричала на нее Валька и отговорила, в конце концов. Люська выплакалась и уехала обратно в Питер. Через месяц у меня, как известно, начались неприятности с женой, и мне стало не до Люси. Интересно, что ей от меня нужно?
       Назавтра я был у друзей. Кажется, мне давно пора было привыкнуть к сюрпризам судьбы, но нет - видно, они у этой дамы припасены на все случаи жизни. В прихожую вместе с Валькой вышла... нет, не Люси и даже не столичная дива, а лучезарная, элегантнейшая, европейского разлива особа, лишь отдаленно напоминавшая то беспородное, противоречивое, пугливое создание, что я знал десять лет назад. По каждому пункту ее образа можно было писать диссертацию. До нее страшно было дотронуться, но мне подставили душистую щеку, я коснулся ее губами и ощутил заоблачное благоухание ангельской карамели. 
       Мы с Люси уселись напротив нахальной, плотоядной Валькиной улыбки. Я задним числом поздравил гостью с тридцатилетием, она в ответ - меня, и ее губы коснулись моей щеки. К слову сказать, мои женщины не забыли о моем юбилее: жена подарила мне рубашку, а Софи - стороннюю беременность. Первую пришлось поцеловать, вторую - постараться забыть.
       Я находился среди друзей, но смущение не отпускало. Гоша сфотографировал нас, и фотография по сей день утверждает, что чопорнее пары, чем мы с Люси Гошин объектив еще не видал. Опустошив две бутылки вина и исчерпав запас общих воспоминаний, мы покинули гостеприимных хозяев.
       "А теперь идем ко мне!" - постановила Люси, как только мы очутились на улице.
       По пути я, наконец, разобрался в ее семейном положении. Все у нее было более чем нормально - влиятельный муж, славная пятилетняя дочка, материальное благополучие, радужные перспективы. Сама она работала юристом в близких к Смольному кругах. Я в свою очередь сообщил, что поживаю хорошо, жена с сыном на даче, завтра на работу в Минфин, а в сентябре пойду в отпуск. На ее вопрос, почему у меня нет кольца, я ответил, что кольцо есть, но я его не ношу. Дойдя до ее дома, мы поднялись на четвертый этаж и проникли в квартиру.
       "Не стесняйся - родители на даче" - скинув туфли, громко объявила Люси.
       Я снял ботинки, и она подсунула мне тапочки. Одев их, я застыл в нерешительности, и Люси отправила меня мыть руки. Я посетил ванную и вернулся к ней. Она шагнула ко мне, подставила губы и закрыла глаза. Когда я отпустил ее, она перевела дух, сказала грудным голосом: "Неужели не ясно, что я только этого и жду" и, взяв за руку, повела в спальную. Кровать с двумя взбитыми подушками была разобрана, одеяло откинуто, белье лоснилось непорочной белизной. Обратив ко мне взволнованное лицо, она велела ее раздеть. На ней было шелковое декольтированное платье неярких тонов, мягкие трусы, кружевной лифчик, стилизованный золотой крестик на тонкой, вычурной цепочке и крупные бриллиантовые сережки - вот, собственно, и все. Сопровождая мои действия почтительными поцелуями, я распеленал ее и уложил в кровать. Сияя смуглой летней наготой, она смотрела, как я раздеваюсь. Я не спеша оголился, продемонстрировал мое устремленное в зенит нетерпение в фас и в профиль и лег рядом. Красивое ухоженное тело, о котором я когда-то мечтал, находилось, наконец, в моем полном распоряжении.
       "Только не торопись!" - обратив на меня взбаламученные волнением лагуны, попросила Люси.
       Припав к ее губам и отправив пальцы-разведчики в беглый осмотр ее владений, я долгим, коварным поцелуем, как наркозом оглушил ее. Затем протяжными мягкими поглаживаниями взбил ее благоуханное тело до легкой дрожи и покрыл его лаковым слоем поцелуев. Вердикт: ассортимент, спектр и октавность натуральной парфюмерии Люси заслуживали самой высокой похвалы. Как давно мой звериный нюх не радовал себя сложной и гармоничной коллекцией запахов. Насладившись их интерференцией, я перешел к планомерному захвату территорий: оккупировал губы, затем аннексировал грудь, потом присоединил к ней живот и создал прямую угрозу метрополии. Всюду я вел себя бесцеремонно и повелительно, всюду оставлял память о твердой, властной руке. Готовя штурм, долго кружил в лощинах живота и ущельях бедер, не забывая засылать гонцов в близкие тылы и далекую провинцию ног. Перед штурмом к воротам крепости приблизился глашатай-рот и долго убеждал ее сдаться. И крепость сдалась, и мы, затмив собою небо, вкатили в нее нашего бога войны, и население крепости приветствовало нас громкими, ликующими возгласами. Водрузив над ней наше знамя, мы от души намаршировались по ее главной площади и, отблагодарив обильными дарами за покорность, отступили в места постоянной дислокации...
       Итак, траектории нашей жизни, описав круг и покрывшись космической пылью десятилетней толщины, сошлись в том же месте, обретя волнующее эзотерическое значение. Припав ко мне, Люси занималась тем, чем занимались после этого все мои женщины - то есть, своим тонким гибким пальчиком писала на моей груди благодарное письмо судьбе.
       "Ну, и что мне теперь делать?" - наконец спросила она.
       "То есть?" 
       "Я и мужа бросить не могу, и без тебя теперь не смогу..."
       Да, треугольник - фигура неудобная, но вполне жизнеспособная. Главное, не быть в нем третьим лишним тупым углом.


                6


       Она рассказала мне свою историю, из которой следовало, что она добилась всего, чего хотела, а вот теперь и меня. А что же я? А вот что: живя с женой, я устал от собственной сдержанности и суровости. Я желал взаимной любви, желал свободного и радостного общения. Мне нужен был кто-то, кому бы я мог доверить простые человеческие слова. А там, глядишь, и до крепкого чувства недалеко. Ведь любовь, или как там ее, есть сродни самозабвенному трансу, в который впадаешь во время импровизации. Нужно лишь начать импровизировать.
       О чем мы только не говорили в ту ночь! Даже о литературе, в которой рациональная Люси следовала за современными публичными вкусами. Естественно, я угостил ее переводами Софи, которые словно наследство, передавал моим женщинам. Среди прочего она призналась, что отправляясь в Москву, боялась, что я не захочу ее видеть.
       "С какой стати?" - удивился я.
       "Ну, мало ли! Любимая жена, например. Валька сказала, она у тебя редкая красавица. Сказала, что мне до нее далеко "
       "Я давно уже ее не люблю"
       Люси даже села.
       "Вот это да! И почему, позволь спросить?" - глядела она на меня с приятным удивлением. Ах, какая у нее тяжелая, ослепительная грудь!
       "Ты бесподобна!" - вместо ответа восхитился я..
       Она медленно склонилась надо мной и набухшими сосками принялась водить по моей груди. Я не выдержал, притянул ее к себе, и мы от горячих углей прошлого обратились к пожару настоящего. В этот раз командовала Люси. Она заботливо и толково разогрела меня, и я, растянув игру на десять минут, закидал ее медоточивое, пружинистое кольцо трехочковыми бросками. Она держалась безукоризненно, и стоны ее были изящны, а крики изысканны. Переведя дух, она сказала:
       "Ишь, какой ты продвинутый... Я и поз-то таких не знаю... Наверное, жена научила? Скажи, ты меня хоть немножко любишь?"
       "А как же!" - с энтузиазмом откликнулся я.
       "А ты хоть иногда вспоминал меня?"
       Я собрался было ответить в том же духе, как вдруг меня озарило. Боже мой, да вот же оно, прощение судьбы - в моих руках! И внезапно я понял, что связывающая нас нить никогда не обрывалась, и что свидетелем тому - Джо Дассэн. 
       "Послушай! - с жаром воскликнул я. - Нет, ты только послушай! Надо же - я ведь думал, что ты никогда уже не узнаешь эту историю! Нет, ты только послушай!"
       И я, торопясь и сбиваясь, вспомнил далекую новогоднюю ночь, Джо Дассэна (ну, ты знаешь эту мелодию: та-тара, тара-тара-тара-ра-ра!) и мой вызов судьбе, и ее увесистую оплеуху, и сегодняшнее долгожданное помилование. Облокотившись на подушку, Люси завороженно смотрела на меня.
       "Нет, ты представляешь?" - захлебнулся я финальным возбуждением. Люси, не мигая, надвинулась на меня и припала ко мне долгим поцелуем. Когда она оторвалась, в ее глазах блестели слезы. Люси, про которую я всегда думал, что она не умеет плакать, плакала! Моя бедная, верная Люси! Она так и заснула в моих объятиях.
       Когда я проснулся, она уже не спала и, облокотившись, смотрела на меня с легкой, грустной улыбкой, как смотрели на меня все мои женщины.
       "Ох, как ты тихо спишь! А мой храпит..."
       "Ты так и не сказала, кто твой муж..."
       Она заметно смутилась и нехотя призналась:
       "Мой бывший преподаватель. На двенадцать лет старше..."
       В то утро она, как настоящая любящая жена проводила меня на работу. В ее квартиру вернулись родители, моя тоже была занята, и вечером мы уехали ко мне на дачу. Там мы, сидя на крыльце, погасили закат, задернули небо черной, усыпанной серебряной молью шторой и забрались в постель. В ней мы, засыпая и просыпаясь, извели себя до изнеможения, и утром я опоздал на работу. Днем я позвонил родителям и попросил их переночевать на даче. Мои лучшие в мире родители не заставили себя упрашивать, и вечером Люси была у меня.
       Мы провели вечер по-семейному, и я заметил, что в роли супруги она позволяет себе трогательную властность. Впрочем, я покорялся ей безоговорочно и с удовольствием. Мы легли, и она, захватив инициативу, вдруг позволила себе непозволительную вольность. Люси - Софи: оказалось, что исторические параллели все же пересекаются, да еще и в одних и тех же смущенных точках. Разница лишь в том, что Люси не оправдывалась, а покружив вокруг да около, в эту самую точку и попала. Ну, естественно, она никогда этого раньше не делала!
       Постель, кухня, ванная, туалет - вот опорные точки испещренного нашими следами пространства. Мы сидели в кровати дезабийе, пили вино, и Люси рассказывала:
       "Ох, как я на тебя злилась - до жуткой ненависти! А сколько слез из-за тебя пролила! Муж получит свое, отвернется и храпит, а я плачу в подушку! Он храпит, а я еще сильнее! Я говорила себе - когда-нибудь я ему, то есть, тебе, отомщу! И вот отомстила - ты со мной, и ты мой... Видишь, какая страшная месть получилась..."
       Через полчаса я довел ее до неподобающего ее светлости состояния, и она, отдышавшись, пролепетала:
       "Прямо сумасшествие какое-то... Как ты это делаешь?"
       Она бормотала что-то еще, да так и уснула, а я подумал: везет же мне на неудовлетворенных женщин, а им на меня!
       На следующий день я взял отгул, и мы снова уехали ко мне на дачу, где в сладком безволии провели весь день и всю ночь. Казалось, жизнь свернула на тихий, заброшенный полустанок, застряла там, и мы, помолодевшие на десять лет, бродим среди безбрежного изумрудного простора, рвем душистые цветы, плетем венки и украшаем ими друг друга. Мы счастливы, и нашим открытиям нет конца.
       "Если я вовремя не вернусь - муж меня убьет!" - через два дня непреклонно сказала Люси в ответ на мою слезную просьбу не уезжать. 
       "Ну, и как нам жить дальше?" - спросил я ее на вокзале. На душе было тошно, как бывает, когда некуда бежать. Отразив лицом полуночный свет фонарей, она ответила:
       "Давай поживем, а там видно будет"
       "Помнишь, когда-то давным-давно я провожал тебя здесь? Я должен был тогда сказать, что люблю тебя и прошу стать моей женой. Но судьба обозлилась на меня и лишила дара речи" - жалко улыбнувшись, сказал я перед самым отправлением.
       "Да, Юрочка, ты совершил грандиозную ошибку" - отвечала она, обратив на меня свои лагуны с неоновой искрой на дне, после чего поцеловала, кинула "Пока!", осанисто взошла в машину времени и унеслась обратно в прошлое.


                7


       Наутро была суббота, и я вместо того чтобы отправиться в Немчиновку к жене и сыну, остался дома. Весь день был рассеян и, думая о Люси, никак не мог сосредоточиться. Перед сном закрыл глаза и, заткнув уши ватной тишиной, попытался понять, что произошло.   
       Любил ли я Люси? Полагаю, да. Пусть не так, как Софи и уж тем более не так, как Лину в лучшие наши годы, но любил. С ней я вдруг снова почувствовал, что такое покой и доверие. Неостывшие воспоминания о наших сочленениях обожгли меня и наполнили тягучей истомой. Ах, Люси, изысканная и элегантная даже в постели! С ней хочется быть герцогом, ею хочется обладать в розовой, пропахшей пчелиным запахом свечей спальной родового замка! На что она со мной могла рассчитывать? На все. Я готов был развестись и жениться на ней хоть завтра. Было бы на то ее желание.
       В среду я позвонил ей на работу. Мне ответили, и я независимым голосом попросил Людмилу Васильевну. Меня соединили.
       "Привет! Сегодня в шесть устроит?" - только и сказал я.
       "Вполне!" - ответила она. Это означало, что в шесть она будет мне звонить.
       В половине шестого я забрал телефон в свою комнату. Она позвонила через час.
       "Извини, не могла вырваться раньше! Ну, как ты?"
       "Плохо! Без тебя совсем плохо!"
       "И мне, Юрочка, и мне! Я все время думаю о тебе, и знаешь что? Ты мне вчера приснился... Только не смейся, - понизила она голос, - приснился голый... Вот как стоял тогда передо мной, так и приснился. Я даже проснулась! Нет, я теперь сплю отдельно... Сказала, что не высыпаюсь... Ну, мало ли что он хочет! У меня от этого средство есть - месячные, цистит, потом еще что-нибудь придумаю. В общем, не думай об этом... Конечно, конечно... Посмотрим, Юрочка, посмотрим... Конечно, тяжело, конечно, мой милый, ведь я только о тебе и думаю! И я тебя! Да, да! Хорошо, договорились! Позвони мне в середине недели! Все, пока... Пошла плакать..."
       Разговор лишь подтвердил параллельность прямых по имени Софи и Люси. Не дай бог, если они когда-нибудь пересекутся: тогда я на все жизнь разочаруюсь в любовной геометрии!
       В субботу я приехал на дачу и вел там себя весьма деятельно: помог деду выправить забор, напилил и наколол дров, очистил от хлама запущенный угол участка, возился с сыном - словом, искрился добротой, энергией и весельем, каковые я, собственно говоря, и должен был излучать, не случись с нами эта окаянная история. И хотя мои бодрые слова и взгляды летели мимо Лины, а мое возбуждение никак не давалось ей в руки, она была пусть и безосновательно, но приятно удивлена. Я видел ее неуклюжие попытки сделаться частью праздника и поймать мыльные пузыри моего настроения. В какой-то момент, когда она попробовала перехватить адресованный сыну смех и присвоить его себе, меня резанула неожиданная жалость: господи, ведь она еще не знает, что она теперь лишняя! Излишки моего тайного счастья вылились во внезапное великодушие, и я громко сказал находившимся рядом деду и бабке:
       "Красивая у вас внучка, правда?"
       Сказал, словно посватал. Лина вспыхнула и потупилась, а вечером без предупреждения явилась на чердак. Бросив халат на стул, осталась в ночнушке, и ее смутный силуэт белел передо мной тем скудным, неясным светом, что живет в любой, даже кромешной темноте.
       "Пустишь?" - спросила она, и я подвинулся.
       От нее исходил домашний дух натурального крема и еловой свежести. Через приоткрытое слуховое окно проникала вечерняя сырость - середина августа, как-никак. За окном публично и гулко отрекались от волчьей породы собаки, из черной глубины неба тянуло звездной пылью. Торопить события было не в ее нынешних правилах, я же никак не мог собраться с духом. И вдруг она нависла надо мной и с робкой, жалкой надеждой принялась целовать мое лицо. Добралась до груди, спустилась на живот и двинулась ниже. Я напрягся и затаил дыхание: боже мой, что она задумала? Что толкает ее губы туда, куда она теперь и рукой-то не забирается? Когда-то я читал, что политические заключенные в Латинской Америке, лишенные воды, пили в камере свою мочу. Приблизительно то же самое собралась сделать Лина, пинцетом тонких пальцев нацелив на себя мое жерло (самоубийца, ей-богу, самоубийца!). Я не выдержал, подтянул ее и отчеканил в лицо:
       "Никогда, слышишь, никогда не смей этого делать! Даже если мы расстанемся и у тебя будет другой мужчина - никогда этого не делай! Поняла?"
       Плечи ее дрогнули, она обмякла и тихо заплакала. Видно, мое новое счастье и впрямь имело отношение к великодушию, потому что я неожиданно для себя прижал ее к груди и сказал:
       "Упокойся. Ну, все, успокойся..."
       Она еще долго и доверчиво всхлипывала, и все что мне оставалось, это не дать разыграться ее надежде. Я впервые обнимал жену после ее измены, но даже лишенная поглаживаний, поцелуев и слов, она могла возомнить бог знает что. Опасливо ткнувшись носом в ее волосы, я втянул до головокружения знакомый запах. "Ты ее любишь?" - с категоричностью полиграфа спросила не то совесть, не то даймоний, не то синдерезис, не то живущий во мне и вечно сующий нос не в свое дело прокурор. "Нет" - ответил я. "Ну и дурак!" - откликнулись они хором.
Лина притихла и, кажется, не искала большего. А между тем ее бесправное положение ничуть не умаляло ее женских качеств. В моих христианских объятиях находилась прекрасная молодая женщина, чьих прелестей почел бы за честь добиваться самый привередливый мужчина, и чьей доступностью я мог легко воспользоваться. Что я и сделал. Уложив ее на спину, я задрал ночнушку и принялся за дело. Мне казалось, что теперь, когда я собрался покинуть жалкие покои нашего сожительства, черное солнце измены уже не будет таким назойливым. Однако чем дальше я заходил, тем больше мной овладевало давно знакомое ожесточение. В жене уже был не я, а ее сибирский леший, а я стоял рядом и желал убить обоих. Кровать сухо скрипела, я зло сопел, Лина давилась стонами, не подозревая, что она лишь жалкий эрзац того упоения, которое я когда-то испытывал с Софи, а совсем недавно с Люси. И то угрюмое равнодушие, которое овладело мной после кончины, лишь подтвердило эту ее нынешнюю ипостась. Уходя, она из темноты сказала: "Я люблю тебя..." В ответ я пожелал ей спокойной ночи.
       В понедельник, девятнадцатого августа в стране, как известно, случились досадные неприятности, а во вторник я позвонил Люси, и мы обменялись тревожными репликами. Мне было велено позвонить в пятницу. Я позвонил, меня поздравили с победой и перенесли разговор на следующую неделю. Во вторник мы договорились на вечер, и я поехал в Подольск.
       Ну, конечно меня любят и помнят, кого же им еще любить и помнить, как не меня! Слушай, какое событие мы пережили, не правда ли? В Питере невиданный энтузиазм и ликование. Впереди уйма работы, для юристов наступает золотая пора. Извини, если я лишний раз не смогу позвонить. Ничего, не обидишься? Ну и славно! Думаю, скоро удастся вырваться в Москву, там и поговорим. Ну все, пока! Из трубки высунулись губки и дважды чмокнули меня в щеку.
        В дальнейшем я звонил ей каждую неделю и все также солидно спрашивал Людмилу Васильевну. Со временем мой голос там стали узнавать, и вот однажды, передавая трубку, кто-то сообщил ей так, чтобы слышал я:  Людмила Васильевна, вас опять приятный мужской голос! 
       "Да!" - взяв трубку, отрывисто сказала Люси.
       "Это я"
       "Я поняла" - уловил я в ее голосе раздражение.
       "Сегодня в шесть можешь?"
       "Нет"
       "А завтра?"
       "Тоже нет"
       "А когда?"
       "Я сообщу"
       Ошарашенный таким обращением, я слушал затаившуюся на другом конце провода тишину, нетерпеливым потрескиванием откровенно вопрошавшую: "Ну, что еще?" Боясь нарваться на нечто грубое, злое и незаслуженное, я положил трубку, после чего дал волю негодованию.
       Это что еще такое?! Да как она смеет говорить со мной в таком архисупружеском тоне после того, что между нами было?! Да Люси ли это?! С неделю я ломал голову над причинами ее резкого охлаждения, но ни одна из них не смогла преодолеть бездну между нежной, влюбленной по самые кишки женщиной и той казенной мегерой, которой я, видите ли, помешал исполнять служебные обязанности. Не найдя ответа, я перестал ей звонить. Решил: опомнится - позвонит сама. Она не подавала признаков жизни четыре месяца. За это время я переболел аллергией на все, что откликалось на имя Люси, и выздоровел. И когда в январе девяносто второго мне позвонил Гоша и сообщил, что Люси передает мне большой привет и приносит безмерные извинения, я не задумываясь, ответил:
       "Пусть она засунет их себе сам знаешь куда!"
       Через две недели по тем же каналам у меня снова попросили прощения и робко поинтересовались, захочу ли я встретиться, если проситель объявится в Москве. Я отверг и то, и другое, рассчитывая, что Люси, как девушка неглупая, поймет, что с моим самолюбием шутить не стоит. Мой расчет оправдался: меня правильно поняли и оставили в покое.


                8


       Новые времена тем временем скучать не давали. Пока я приводил в порядок свой внутренний мир, российская история не дремала и разворачивала вокруг меня свежие, запасные полки.
       Однажды тесть пришел с работы, усадил меня напротив и сообщил, что есть выгодное дело, в котором я обязательно должен поучаствовать. Один его влиятельный знакомый из Центробанка формирует команду для нового коммерческого банка, который, сторонясь темных дел, занял бы солидное, надежное и уважаемое место в банковской системе страны. Дойдя до денег, которые там можно будет заработать, тесть почтительно закатил глаза и присвистнул. Что и говорить, это было как раз то, о чем я мечтал. Все устроилось довольно быстро, и в феврале девяносто второго я приступил к работе на новом месте.
       Дела финансовые отодвинули на задний план дела сердечные. Первостроительство, в котором я участвовал, не признавало мое свободное время. Банк возводился с тем же пылом, рвением и основательностью, с которым, наверное, строился Ноев ковчег. Уйдя в работу с головой, я поздно приходил домой, валился с ног, и это было как раз то, что мне требовалось. Через пять лет (безликими они не останутся: позже я их заполню) я купил квартиру и перевез туда Лину с сыном. Еще раньше я купил и освоил автомобиль. И в довершение первых успехов приступил к строительству дома в Голицыно. Словом, стало возможно передохнуть и оглядеться.
       Но вот я огляделся, и что же обнаружил? Совершенно верно: я открыл, что мне не хватает любви. Не половых связей, которых у меня было в избытке, а самоотверженного, заботливого женского чувства, которое согревало бы меня днем и не гасло ночью. Неясное и настойчивое беспокойство овладело мной. Стали возникать связанные с Люси воспоминания. Лежа в постели, я закрывал глаза, и из черного квадрата памяти проступали наши амурные сцены. Рваным монтажом, общими планами, торопливыми движениями актеров и плохим качеством они напоминали немое черно-белое кино и завершались одним и тем же крупным планом: белоснежным, полновесным бюстом Люси. И вот уже вспыхнул и разгорелся холодным огнем ее далекий северный образ, переливаясь, чаруя и маня, словно полярное сияние. И решил я ей позвонить, чтобы быть либо отвергнутым, либо прощенным. Дождался двадцать седьмого мая - дня ее рождения. Безобидный и ненавязчивый резон. Надеюсь, она не из тех женщин, для которых тридцать шесть лет - повод думать, что жизнь прошла. Оставалось положиться на удачу, которая предполагала, что Люси работает на прежнем месте, и сумбурные отечественные события последних лет не коснулись номера ее телефона. Разумеется, я мог узнать ее нынешний номер у Гоши (и узнаю, если ошибусь!) но тут был удобный случай проверить, со мной ли удача. Ну, с богом!
       Я набрал номер, и мне ответили. Ожидая, что аноним на другом конце эфира полоснет по тонкой ниточке моей надежды коротким лезвием "Вы ошиблись номером" или "Она у нас больше не работает", я с замиранием спросил Люси.
       "Одну минуточку!" - невозмутимо ответили мне спустя почти шесть лет. Прошло несколько томительных секунд, и тут она своим серебристым голоском объявила:
       "Слушаю вас"
       У меня замерло сердце, и я заторопился:
       "Это я. Вот, решил тебя с днем рождения поздравить..."
       Она ничуть не удивилась и сказала:
       "А мы уже празднуем, приезжай!"
       Я растерялся. Подумал - издевается.
       "Как же я приеду, ведь я в Москве!"
       "Тогда приеду я, - сказала она и добавила: - Я тебе сообщу"
       Поговорили о разных пустяках, стали прощаться, и она как-то жалобно попросила:
       "Не пропадай, а?"
       Десятого июня мне позвонил Гоша и сообщил, что Люси приезжает в следующий понедельник утром и просит забронировать для нее номер в гостинице. Я взял на работе два дня и в назначенное время приехал на вокзал. Разгуливая по перрону, я волновался и гадал, какой Люси предстанет передо мной на этот раз. Она выпорхнула из вагона и заговорила с неким солидным мужчиной, который, выйдя следом, поставил рядом с ней сумку и замер в почтительной позе. Я подошел, поздоровался, и мужчина, распрощавшись с бюргерской вежливостью, удалился.
       "Ну, здравствуй!" - обдав меня духами, румянцем и возбужденным блеском глаз, подставила она щеку. Я поцеловал ее и спросил:
       "Кто это?"
       "Ревнуешь? - кокетливо спросила Люси, как будто и не было шестилетней разлуки. - Так, приятный попутчик..."
       Она, кажется, и вправду не заметила этих шести лет. Да, повзрослела, но не настолько, чтобы лишиться своего элегантного очарования.
       "Ну, вези меня скорее в гостиницу!" - кинула она и устремилась вперед так, что я едва за ней поспевал.
       В машине она распевала, как ошалевшая от неожиданного тепла птичка - обо всем и ни о чем. Ее тон можно было бы счесть легкомысленным, если бы он не срывался от очевидного волнения. Приехали в гостиницу, оформили заезд и поднялись в номер. Едва за нами захлопнулась дверь, как Люси бросилась мне на грудь и затихла там.
       "Ты злюка, ты ужасный злюка..." - пробормотала она и подняла на меня полные слез глаза.
       Уже после того как мы сорвали друг с друга одежду и, минуя дебют, разыграли мат в три хода, она сказала с моей груди:
       "Ты не представляешь, как мне все эти годы было тяжело!"
       Первое, что она сделала после того как тихо поплакала (кстати, слезы она удаляла внешней стороной указательного пальца, втянув его, словно коготок) - это объяснилась по поводу рокового недоразумения шестилетней давности.
       "Можешь себе представить, нашлись анонимы, которые сообщили мужу, что мне на работу названивает какой-то мужчина! Мне пришлось краснеть, изворачиваться. Еле отбрехалась, а тут ты звонишь. В общем, была в таком состоянии, что могла укусить... Муж с меня глаз после этого не спускал. Только через четыре месяца и отстал..."
       "А уйти от него не пробовала?" - съязвил я.
       "Нет, Юрочка, нельзя. Он бы мне дочку не отдал. У него связи в судах, там бы все в его пользу обернули... Ты видишь - я, москвичка, прячусь от него в гостинице..."
       "Но ведь за шесть лет ты могла бы хоть раз позвонить!"
       "Юрочка, миленький, да ведь когда ты отказался от встречи, я решила, что ты видеть меня больше не хочешь! Ну, что я еще могла думать? Ведь четыре месяца не звонила! И это после того, что у нас было! Когда ты мне позвонил, я прямо поглупела от счастья! Пока ехала в поезде - извелась! Тебя увидела - совсем с ума сошла: такое несла!"
       В этот раз она в командировке. Между прочим, она часто приезжает сюда в командировки... И ни разу не позвонила? Я тебе объяснила. Ты же знаешь - я не люблю навязываться... Но рискнуть-то можно было!
       "Хорошо теперь говорить! А тогда ведь я как думала: не звонит - значит, разлюбил. Тем более, тебе не привыкать!" - вдруг звякнул язвительной сталью ее голос.
       Она почти не поправилась, но не успела пока загореть, и светилась каким-то беззащитным, обнаженным светом. Я уложил ее на спину, облизал с головы до ног и заставил изумленно стонать. Пусть теперь попробует сказать, что я ее не люблю! После я, облокотившись, рассматривал опоясавший ее шею крестик, а она, глядя на меня с грустной нежностью, неожиданно спросила, крещеный ли я. Я ответил, что нет.
       "Ты обязательно должен креститься, иначе мы не встретимся с тобой на том свете, - необычайно серьезно сказала она. - Обещай мне, что сходишь в церковь"
       Сраженный ее обескураживающим простодушием, я обещал. И надо сказать, сдержал обещание: через полгода крестился, но крестик так и не надел, а прятал его в одном месте с оскорбленным кольцом.
       "Нам бы с тобой мужем и женой быть, а мы прячемся по гостиницам... - сказала она, провожая меня, перед тем как отправиться по своим делам. - Возвращайся часам к пяти..."
       Так мы снова стали любовниками. Наша связь длилась около трех лет.


Рецензии