Ересиарх. Глава 24. Пронзительная песнь руха

Глава 24.

Пронзительная песнь руха.

Этого рассвета, смуглокожий, утыканный всяческими железяками, как зубоскальный ёж иглами, мэтр, ожидал в пребывая в нервическом нетерпении. Он глаз не сомкнул. Лёжа на охапке травы, заменявшей ему сейчас постель, он неотрывно следил за величавым перемещением ярчайших звёзд по чернильному небосклону. С ним так бывало всегда, всю его жизнь перед сражением, Тобуля посещала бессонница. Но она никогда не была для него мучительной. Сложно сказать по какой причине. Возможно по тому, что в такие ночи его, в отличие от большинства людей не терзали никакие страхи. Тобуль любил воевать и не был склонен ни к романтическим мечтаниям, ни к философским размышлениям. Он не привык забивать себе голову всяческой розовато-рыхлой чушью. И не делал этого никогда. За исключением ночей пперед битвой. В такие ночи Тобуль будто бы оживал, и в нём просыпалось нечто, что свойственно вообще всем людям, даже самым грубым, неразвитым и чёрствым. В такие часы Тобуль позволял себе мечты. Куцые, не оформившиеся, и скажем прямо, довольно серенькие грёзы. Красок им добавляло звёздное небо, если только оно не было затянуто облаками. У мэтра, человека с каменным сердцем, с годами даже появилось что-то вроде суеверия: ежели перед большой драчкой небушко драгоценными каменьями искрит, то дело будет славным и кровавым. И в деле сём ему голову не сложить. А ежели тучки пузатые собой звёзды закрывают то, значит, что ничего это не значит и будет так, как Тобулю возжелается. Примерно так он своей судьбой и управлял. Сермяжная философия ничего не скажешь, но ведь в его случае срабатывала. А по сему, попробуй её опровергни.
Он несколько суетливо выпростался из-под птичьего бока. Будить руха не хотелось - сон питомца для его всадника дорог, - но уж очень сделалось душно. В холодные ночи оперение и птичье тепло были истинным благословением. Но эта ночь выдалась жаркой, и мэтр почувствовал себя запекаемым в духовке кабанчиком. Колготня под самым боком растревожила руха. Сон этих гигантов всегда был чуток. И хотя по полуночной поре рух ничего не видел, зато чуял он всё прекрасно. Определив, что хозяину изволилось выбраться из-под его крыла, он вслепую, однако же безошибочно положил самый краешек своего клюва ему на плечо. Рухов этому начинали обучать сразу, как только они вылуплялись из яиц. И горе тому наезднику, который не сумел привить питомцу правила "этикета". Если плохо обученный рух в порыве радости надумает положить на него всю свою огромную голову, то позвоночник человеческий можно будет с земли сметать веничком в кучку.
Тобуль извлёк из ножен длинный кинжал, на конце рукояти которого, был умело воссоздан птичий коготь, и почесал подклювье птицы. От удовольствия вожак крыла рухов прокатил ком по всей длинной шее и несколько раз глухо ухнул. Тут же со всех сторон раздалось негромкое клохтание - крыло, даже во сне слышало своего вожака и отзывалось неукоснительно.
- Спи, - угомонил Тобуль своего руха. - Спи. Время ещё есть.
Тропу к морю, он нашёл легко; в отличие от птицы Тобуль видел в темноте довольно сносно. Это не раз помогало им остаться в живых, когда дела принимали дурной оборот. И всё-таки он продвигался медленно. Не хотелось поранить босые ноги о всякие суковатые палки. Посланец правителя Летающих островов, как и большинство народа их населяющего, предпочитал минимум одежды и максимум всевозможных украшений. Да, в бою рукопашном, нос к носу, это вряд ли служило к пользе смуглых детей Поднебесья. Но, всадники рухов редко сходились  с врагами щит в щит. Исключение составляли корабельные команды. Но даже и моряки не могли отказать себе в ношении хоть дюжины серег, колец в носу или чего-то ещё более экстравагантного. Тяга эта была столь же необорима, как и необъяснима.
Тобуль с удовольствием погрузил ноги в ласковую приливную волну. Море и небо! Небо и море! Две стихии нашедшие место в его сердце.
Непрошено пришли мысли о смерти. Тобуль был от роду своего человеком военным и другой судьбы для себя не искал. Потому каждый свой проживаемый миг ценил особо, будучи неизменно готовым к последнему своему деянию. И в мечтах своих простецких возносился он только к тому, чтобы угадать, исхитриться и уйти к богам рода своего так, как заповедано было предками. В круговерти боя, когда небо и твердь земная часто местами меняются, быть низринутому из выси подоблачной в пучину вод, солёных до нестерпимой горечи. Так и только так достойно было ему уйти, чтобы после, к воинству небесному причисленному, оберегать тех, кто ещё осёдлывает непокорных рухов.
Море ласкало его ноги, а Тобуль уже настороженно оборачивался туда, где вот-вот уже первые лучи солнца должны были позолотить, а может и багрянцем окрасить, вершины деревьев. Чужих деревьев, не своих. Тобуль ждал начала сражения. Ждал, но время не торопил.
Первым отыскаал его верный рух и Тобуль всё понял раньше, чем к нему подбежал запыхавшийся вестовой.
- Ждать сигнала от нашего мага, - выпалил он.
- Началось? - коротко спросил Тобуль.
- Да, - был ответ. - Герцог Арнимейский уже поднял армию. Но первым ударит флот.
Тобуль хищно оскалился и погладил оперение верной птицы.
- Тебя нужно хорошо покормить, правда? Кое-кого сегодня ожидют большие неприятности.
...Флот ересиарха покинул бухты, в коих до сих пор мирно отстаивался, даже не воздев вымпелов. И адмирал Пуль, поставленный самим Святейшим из Святых, этот исторический момент благородно проспал. Как проспали и назначенные следить за супостатом корабельные чародеи.
Первыми словами, что произнёс Пуль, кода его разбудил вахтенный офицер, были перлы непечатные, полные сочной военно-морской экспрессии пополам с недоверием.
- Какого... - далее шла череда терминов, понятных любому, кто носил погоны. - Как флот двинулся? - Спросонья вообще мало, кто способен ясно мыслить, и Пуль тут исключением не был. - Этот Шрам, что вообще берега попутал? Как он посмел на меня, Пуля, ниспровергателя и... э-э-э... - далее адмиральская мысль дала вполне объяснимый сбой и закончил он несколько нелогично: - Почему мой ночной горшок полон? Куда мне оправляться? Я ж до гальюна не добегу.
В оправдание великого флотоводца нужно сказать, что годами он уже махнул на восьмой десяток. И хоть для своих лет был весьма боек и даже прыток - во всяком случае, ещё вовсю волочился за придворными дамами на балах, - но по утрам уже испытывал некий дискомфорт, и не всегда успевал доскакать до фаянсового сооружения.
Вот, прямо, как в это злополучное утро.
Конечно, вестовому матросу было врезано, а после сменено исподнее. И когда адмирал появился на мостике, уже ничто не говорило подчинённым о только что пережитом им конфузе. Но настроение адмирала было испорчено на весь день. Делом первым, ещё до отдания приказа о встрече обнаглевшего неприятеля гостеприимным рыком корабельной артиллерии, он соизволил повелеть высечь не ко времени подвернувшегося юнгу, что суетливо копошился под мачтой, выполняя очередной бестолковый приказ боцмана. Боцманам так отвеку заповедано - гонять в хвост и в гриву будущих морских волков, - а юнге просто не повезло. После адмирал Пуль припомнил, что сей день ещё не возносил хвалу небожителям, и уже совсем было приготовился отдать приказ корабельному священнику отслужить молебен по-быстрому, но его отвлёк вахтенный офицер.
- Ну, что ещё? - недовольно скомкал и без того морщинистое лицо Пуль.
Отважный моряк гнева адмиральского не устрашился и чётко отрапортовал, что молиться, собственно, уже и некогда.
- Господин адмирал, враг левым бортом повернулся. Щас, как жахнет, чертям в аду горячо станет.
Пуль гневно взглянул на вояку, страдающего маловерием, и отобрал у него подзорную трубу.
- Дай сам гляну. Развели тут панику, понимаешь.
Наведя окуляр на неприятельские корабли, адмирал глазу собственному сразу верить отказался. Очень уж прытким показался ему противник, столько времени мирно отсиживавшийся в бухтах, захваченных им островов.
- Да ну к ляду, - выразил Пуль своё удивление, а заодно уж и возмущение, таким грубейшим нарушением куртуазности. - Они чего, сами надумали баталию учинить? К дьяволу на свиданку поспешают. Пусть эскадра бриттюрская не подошла, - все бриттюрцы лживые твари и ленивые свиньи, - но и без неё мы - сила. Этот Шрам самонадеянный кретин. Зазря его молва к великим полководцам причисляет. - Адмирал протёр окуляр и снова приставил трубу к слезящемуся старческому оку.
И тут жахнуло. Да как. Первым же залпом во флоте Свтейшего из Святых снесло мачты двух фрегатов, которые ещё и не начали маневрирование.
- О, как!? - изумился Пуль, стряхивая с мундира невесть откуда прилетевшую щепу. - Мы ещё ни разу и стрельнули, а два судна уже ход потеряли.
Он принялся отдавать крепко запаздавшие команды, одновременно лихорадочно подыскивая кандидатуры на роль ответственных за весь этот бедлам. Крайних, точнее - первых в очереди на разжалование, нужно было отыскать срочно. А то флотские чародеи, без начальственного одобрения такого Престолу у Подножия доложат, что никакие былые заслуги от каменного мешка не уберегут. А сидеть в сырости и темени Пулю не хотелось: у него ордена и ревматизм. И вообще он привык к безграничной морской шири, а в каземате теснотища и воздух затхлый.
- А ну, - рявкнул он, припомнив, что всё-таки воткнут на этот мостик, для мудрейшего руководства, - пускай наши артиллеристы собьют спесь с гнусных последователей ведьмовской ереси.
Наверное, правильно проблажил, но снова как-то не ко времени.
- Господин адмирал... - Нет ну до чего занудлив этот офицеришка! - Поздно палить-то...
- Палить николи не поздно, - басовито, для вящей солидности, начал Пуль. Хорошо начал, да старческий надреснутый голос слегка подкачал; адмирал сорвался на дребезжащий фальцет, испортив всё впечатление. К тому же этот наглец его отповедь дослушивать не стал.
- Они раворачиваются. Они уходят.
- Что?.. Как уходят? Куда?.. - всполощился старичина.
А ведь и, правда, проклятущий вражеский флот, дразня Пуля поднятыми уже вымпелами, вдруг развернулся и припустил обратно - в бухты. Нет, не так. Скорее - в бухту. Весь - в одну!
- Командующий неприятельским флотом полный дебил, - вынес свой профессиональный диагноз адмирал Пуль. - Куда он сиганул? Мы ж его сейчас там запрём и ка-ак врежем по скопищу этих лоханок. То-то корму рыбам будет.
И ведь никак невозможно было поспорить сейчас с этим морским дьяволом. То, что сейчас вытворял командующий флотом Ересиарха, никак нельзя было объяснить. Надоедливый офицер всё-таки попробовал:
- Может быть военная хитрость?
И тут же был произведён Пулем в идиоты и подвергнут осмеянию со стороны остальных сослуживцев. Морское офицерство труса праздновать не любит и слабого душой в своих рядах терпеть не станет. Когда под ногами земной тверди нет, слабина любого из команды, грозит гибелью всем. А паникёр из числа слабаков - персонаж наихудший. Кажется, на флагмане появился пария, которому, в скором времени, только на дно с ядром или вон, на берег с корабля, с позором.
Пуль глянул на кликушу с брезгливостью. Насмотрелся он за годы службы на всяких и таких вот, и, душонкою рыхлых, не любил более всего.
- Вы офицер флота! - рявкнул он. На этот раз получилось как надо, без старческого дребезжания. - Возьмите себя в руки. Экипаж! - Пуль даже отыскал в себе силы ещё поддать мощи в голос. - Идём добивать лиходеев. Порадуем морских гадов славной пирушкой.
Взметнулись сигнальные флажки, донося волю адмиральскую до каждого капитана, мичмана и матроса. Каждая крыса корабельная прониклась важностью момента. Ещё бы не проникнуться? Они шли вперёд на всех парусах. Шли карать алагарских недотёп. Шли побеждать.
Да вот так, неожиданно для Святейшего из Святых, струна, что натягивалась последние несколько месяцев, лопнула под грохот корабельной артиллерии. Пожалуй, было бы логичнее, если бы её, окаянную, волей своей оборвал служитель божий, ибо ему велено было сверху покарать отступника, дерзнувшего, протянуть руку помощи, гнусным прислужницам преисподней. Но... тут уж как сложилось. К тому же, через малый промежуток времени, никто об этом и не вспомнит. До того ли будет всем славящим победителя? Да, Святейший из Святых очень скоро войдёт в историю, как самый бескомпромиссный борец с адовой гнилью. Борец и победитель! Боги иного и не попустят.
К адмиралу, молодым козликом подскакал седобородый муж - флотский гроссмейстер Высокого Искусства, и надтреснутым голоском проблеял нечто, за шумом Пулем не расслышанное.
- Что? - в нетерпении переспросил он.
Чародей прикоснулся пальцем к собственному горлу, и над волнами морскими пронёсся львиный рык, магически усиленного гласа.
- Шаманов на короблях неприятельских мало.
- А ведьм? - новость адмирала, конечно, воодушевила, но уж слишком он был осторожен, чтобы сразу поверить и принять столь нежданную радость.
- И потаскух дьявольских не густо, - продолжил выводить свою трель гросс. - Видать, на берегу у Ересиарха дела совсем плохи, раз он и без того невеликие свои морские силы, магической поддержки, почитай что, лишил.
Морщинистые губы адмирала сжались в точайшую нить. Больших услий стоило ему сдержать эмоции. Ощущение быстрой, да что там, - стремительной, молниеносной победы, заставило его старческую, жиденькую кровь быстее бежать по жилам. Но, не сглазить бы. Пуль даже глаза прикрыл, переводя дух.
- Пока колдунам Ересиарха удаётся сдерживать наши заклятия. Но это от того, что мы особо и не налягаем. Пусть тратят силы. А когда начнётся бомбардировка...
Взмахом руки адмирал заставил чародея умолкнуть.
- Начнётся, гроссмейсстер. И скоро. Полный вперёд! - проорал Пуль, более не в силах противиться, овладевшему им азарту. - Канонирам быть наготове. Сейчас от лоханок алагарского строптивца только крошево останется.
Да, теперь это было уже не предчувствие - ощущение зыбкое, зачастую обманчивое - это была уверенность, абсолютная уверенность в том, что ныне адмирал Пуль одержит Викторию, что прославит его имя в веках. Никогда он не был особенно тщеславен. А тут уступил. Пригрезились адмиралу и фанфары и дифирамбы. Он даже почти услышал восхищённые вздохи будущих, ещё не рождённых юнг, кои они станут издавать при одном лишь упоминании его имени. Вот ведь до чего дошло.
Пуль с большой неохотой заставил себя вырваться из ласковых объятий почти юношеских мечтаний. Адмирал даже головой потряс, как коняга, отгоняющая надоедливых мух. Не к месту в фантазии ударился.
- А ну-ка, гросс, - весело прикрикнул Пуль, - покажите-ка оркским бузотёрам, что на сей раз, они выбрали не ту сторону. Потрепите их вечно пьяных шаманов, как терьер крысу.
Чародей ещё подумал, что Пуль спешит, но приказы начальства не обсуждаются. Да и особого греха в такой торопливости он и сам не видел: шансов не то что на победу а и просто на выживание, у неприятеля не было ровным счётом никаких. Зычные команды офицеров-артиллеристов и бодрое уханье канониров заряжающих пушки, открывающих орудийные порты и выкатывающих чугунные стволы орудий так, что с бортов корабли начинают напоминать ежей, всё это будоражило нервы, заставляя искриться даже блёклые стариковские глаза. Вот уже стали взводить большие кремнёвые замки - бегать с тлеющим пальником по кораблю будет только самоубийца или клинический идиот. Сейчас-сейчас гордые парусники повернутся к неприятелю бортами. Раздастся слитное густое, обязательно отдающее металлическим звоном, рявканье пушек и неприятель познает, что такое ад. А здесь будет нечем дышать порохового чада и от уксусных испарений. Ничем иным бронзовые стволы студить нельзя. Да, кое-кому может показаться, что у победы мерзкий дух. Но это только тому, кто сам никогда не побеждал.
Гроссмейстер на миг сложил сухонькие свои ладошки, прищурился и первым послал смертоносное заклятие в сторону мятежников. Эх, не совсем удачно. Какому-то шаману удалось его отразить, и никого из команды оно не зацепило. Зато проделало внушительную дыру в парусе флагмана.
- Гм... - несколько разочарованно хмыкнул гроссмейстер. - Ну да ладно... А ну, ребята... - начал он, но тут же замолчал, поняв, что в азарте позабыл о магическом усилении своего слабеющего голоса. - Да что ж я всё комкаю, - с досадой отплюнулся старик. - Давайте скопом, - проорал он, на этот раз, приложив к шее палец.
Его услышали, и на врага обрушился ураган губительных заклятий.
Возможно, выражение "упоение битвой", и можно отнести к литературным штампам, но любой, кто изведал это пьянящее чувство, знает, по-другому его описать можно, но вряд ли нужно. Уж очень оно точное и ёмкое. Чувство, возникающее в этот миг, было общим для всех и каждого, от умудрённого годами адмирала до самого распоследнего криворукого юнги. Это был хмель, превращающий человека в кровожадное и одновременно восторженное в лютости своей чудовище.
Два доживающих свой век человека - моряк и маг, вдруг одновременно насторожились. Что-то шло не так. Пуль недоумённо склонил голову к левому плечу. Показалось?.. Возможно. Дёрнув щекой, он отдал приказ произвести первый залп. И в этот самый момент, когда орудия, слитно изрыгнули из себя сотни раскалённых чугунных ядер, его слуха достиг ещё один звук, прозвучавший в общем грандиозном хоре явным диссонансом. Дьявол! Оказывается - не показалось. То, что встревожило его, что заставило напряжённо прислушиваться, теперь раздавалось совершенно отчётливо. Некая долгая звенящая нота, то и дело прерываемая бурлящим, насыщенным клёкотом. Звук, просто звук. Но он помешал морскому волку в полной мере насладиться картиной разрушения. Да, его пушкари и чародеи сработали слаженно. И если заклятия ещё худо-бедно были перенаправлены, где-то в морскую пучину, где-то в небесную синь, то уж от чугунного града ни шаманы, ни ведьмы вражеский флот уберечь не сумели. Залп был удачен. За лишённую хода пару кораблей адмирал Пуль расплатился сполна. Но всё это, хоть и не ускользнуло от его профессионального взора, не принесло ожиданемой радости. Звук, несущийся из-под самых облаков, казалось, заморозил его. Вокруг раздовались громкие клики - офицеры и матросы не скрывали ликования, - а он вдруг обратился в воткнутый в доски мостика лом. Таким негнущимся и омертвелым он казался. Параличём был поражён не только Пуль. Гроссмейстер, наделённый особо тонким восприятием, тоже заледенел, уставившись куда-то на юго-запад. Амирал медленно, едва ли не со скрипом в шейных позвонках, повернул голову в том же направлении. Поначалу он не увидел ровным счётом ничего.
- Выше, - услышал он напряжённый голос гросса.
- Что?
- Поднимите голову, адмирал. Смотрите выше.
Пуль поднёс к глазу трубу, и какое-то время шарил ею по облакам, стараясь отыскать источник звука. А тот меж тем нарастал. И становилось от него как-то зябко. Вдоль спинного мозга пробегала волна, состоящая из многих тысяч мельчайших ледяных иголок. И кололи те иглы без вской жалости. Кололи и морозили единовременно. Крик звенел в подоблачной выси, обрушиваясь на людей водопадом необъяснимого страха. Матрос в вороньем гнезде замер с вытянутой рукой и карикатурно распахнутым ртом. Канониры застыли кто с ядром, кто с пороховым картузом в руках, позабыв заряжать орудия. А адмирал беззвучно шевелил губами и двигал челюстью вправо-влево, не зная, что предпринять. Он увидел то, вернее тех, кто был причиной леденящей песни. Но увидеть - одно. А осознать - это дело совершенно иное. Мозг адмирала наотрез отказался верить глазам: не бывает такого, и всё тут. Стая птиц, числом далеко превышающая сотню, уверенно двигалась в направлении флота. И тут не нужно быть предсказателем, чтобы сообразить - летят они сюда с намерениями самого кровожадного толка. Даже на довольно приличном ещё расстоянии, адмирал понял, насколько они огромны. Огромны и уродливы.
- Маги, - сипло проговорил он. Нужно было отдавать приказ, но голос изменил Пулю. Он прокашлялся. - Маги!
Топтавшийся рядом гросс встрепенулся, сам напоминая переполошённую пичугу.
- К дьяволу вражеские лоханки. С ними потом... - Пуль снова засипел. - Твою ж мать!.. Всю мощь на эту стаю. Слышишь ты меня, старый пень?
Было из-за чего сподобить чародея таким громким титулом: гросс торчал на палубе неопрятной копёшкой и суетливо разводили ручонками. Смысл этой жестикуляции всё никак не доходил до закипающего гневом адмирала.
- Чего ты там мычишь, плесневелый сухофрукт? - О, к Пулю вернулся голос. Кажется, несгибаемый флотский полностью сумел овладеть собой.
- Это рухи... - надтреснуто пропищал гроссмейстер. Голос его сейчас прыгал с октавы на октаву, как у созревающего подростка.
- Да хоть все демоны ада, - Пуль - военная косточка, уже впадал в состояние кровожадной ярости. - Уничтожить всех к бесовой тёще, чтоб только пух из-под облаков полетел.
Старый маг в немом отчаянии опустил седую голову:
- Мы не сможем, - сокрушённо проговорил он. - У нас наготове заклятия для людей и морских тварей. Мы можем сгноить такелаж. Но... мы не сможем остановить рухов. Они, как огры или зубоскальные ежи почти не чувствительны к магии.
Услышав эти слова, адмирал даже моргать перестал.
- Ш-ш-што?.. - только и смог прошептать он.
- Может, они того, не по наши души, - от страха подпуская петуха в голос, предположил один из офицеров. - Может, они мимо пролетят.
Пуль посмотрел на говоруна взглядом, в котором причудливо сочетались презрение, уничижение и сумасшедшая вера в чудо.
- Заткнись, - повелел он. - Сигнальщики!.. Абордажным командам быть готовыми принять бой на своих бортах. Раз от колдунов толку, как шерсти с яиц, будем драться врукопашную. Никогда ещё старый моряк Пуль не показывал врагу своего тыла. Не будет этого и сегодня. К бою, господа!
А что ещё мог он предпринять. Говоря по чести, для флота Святейшего из Святых сейчас даже ретирада уже была невозможна. Тонкий расчёт Ересиарха, поставившего на то, что командующий вражеским флотом не удержится от соблазна прихлопнуть врага, загнавшего себя в узость бухты, полностью оправдался. Да и время нападение рухов было выверено едва ли не до минуты. Сгрудившиеся корабли Святейшего, запиравшие собой, как пробкой выход в открытое море, в создавшейся теснотище просто не могли развернуться. Ну, разве что дюжина силизийских парусников, чей флотоводец мудро не стал соваться в самое горнило чужой битвы. Теперь, вознеся искреннюю молитву миродержцу Ирвету, за ниспосланную на их командующего мудрость, силизийцы мужественно уносили ноги. И кто бы посмел обвинить их в малодушии? Кому, как не им, жителям жаркого юга, знать, кто такие эти самы рухи.
Отдавая приказ о ритираде силизийский адмирал, сокрушённо цокал языком. Ай-ай-ай, как нехорошо получилось. Бросать союзников очень некрасиво. Но и умирать за них просто так ему совсем не хотелось.
- Идём домой, - приказал он. - На всех парусах. Может быть ещё не поздно. И поразит Ирвет бесплодием всех наших зажравшихся магов, за то, что они, в лености своей и тупоумии, всё никак не могут приручить хотя бы одного руха. Кто бы тогда устоял против мощи султаната? - Встревоженный, теперь уже оглушительным пением гигантских птиц, почуявших ужас добычи, он поднял своё смуглое лицо к небу. - О, Ирвет... мы не успели.
...Этой, леденящей кровь в жилах врагов "песне", единоплеменники Тобуля обучали своих питомцов особо. К месту будет сказать, что если птенец, неделю, как продолбивший скорлупу, не мог уловить и издать первые звуки будущей "трели охотников", его без жалости выбраковывали. Почему? О, аборигены Летающих островов были людьми практичными и точно знали - пожалей такую вот бездарную пичугу, и вырастишь ты тупого бесконтрольного людоеда, в ярости своей, способного напасть даже на дракона. Нет, конечно, взрослую рептилию руху не одолеть, но содрать чешую с молодого дракончика этой бестии было вполне по силам.
Песня рухов навевала животный ужас на всех, в ком текла тёплая кровь. Да что там, даже крупные пресмыкающиеся, такие как многоголовые питоны или разумные, почти неведающие страха наги, и те содрогались телами, заслышав пронзительный металлический свист, перемежаемый бархатными обертонами -  прелюдией диких и в то же время странно ритмичных воплей. А уж когда дело до них доходило, то прятаться было уже поздно. Прямо, как сейчас.
На каждой птице было по два всадника: один управлял оперённым гигантом и был, для чудовища, кем-то вроде бога; второй -  стрелок, в чьи обязанности входило  устранять всё, что могло угрожать номеру один. И вот их-то можно было смело причислять к самым смелым людям на всей Амальгее. А как же иначе, если оставшийся без хозяина рух, никому иному подчиняться ни за что не станет? Эти большущие пичуги обладали к тому же обидчивым и крайне мстительным нравом. Они частенько, уничтожив врага, но, ещё не насытившись мщением, по своим птичьим понятиям, назначали вноватыми незадачливых стрелков и могли запросто их сожрать. Надо ли говорить с какой ответственностью подходили вторые номера к исполнению своих служебных обязанностей?
Тобуль поднёс к губам, похожую на боцманскую серебряную дудку, болтавшуюся у него на груди и подал крылу сигнал к общему "свалу". Вся сотня, а точнее сто двадцать пять рухов - неписанный покон требовал, чтобы перед боем число птиц в крыле было нечётным, - оперёнными булыжниками ринулись вниз. Такой вот горластый обвал самой смерти.
Как рухи разделяли между собой цели, было неведомо даже всадникам. Но никогда две птицы вместе не нападали на одну некрупную добычу. Вот и теперь к дюжине некрупных силизийских кораблей, отделилось от общей стаи и понслись, восторженно горланя, ровно двеннадцать рухов. Остальные ооблюбовали флотилию адмирала Пуля.
И началось избиение младенцев.
Нет, ни силизийцы, ни моряки Святейшего из Святых не собирались  отдавать свои жизни задарма. Но многое они могли сделать? Дать дружный залп, и, с абордажными саблями наголо, постараться расколоть огромные и по крепости не уступающие граниту клювы рухов? Или, в порыве отчаяния, рискнуть проколоть плотное оперение птиц своими кинжалами?
Моряки были обречены. Тех, кому вроде бы не посчастливилось оказаться на палубе, ждала быстрая и кровавая смерть от когтей на крыльях и лапах рухов. Кто-то сразу шёл на обед, в качестве главного блюда. Но даже их можно было считать везунчиками, потому, что наездники с Летающих островов всегда минимизировали риски. Они редко доводили дело до рукопашной схватки, первоначально не сократив число врагов.
Тобуль снова прогудел на своей дудке нечто заунывное. И на несчастных моряков обрушился поток отратительнейшей мерзости: рухи опорожняли кишечник.
- Вот, что значит утонуть в дерьме, - с усмешкой обречённого произнёс силизийский адмирал. И это были его последние слова.
Осатаневшие птицы вцеплялись лапами в борта судов, а когтями на крыльях и клювами рвали всех до кого могли дотянуться.  Пеньковые верёвки такелажа не были для них сколь-нибудь заметной помехой. А ведь Пуль имел кое-какую надежду: вдруг бы да крылатые чудовища запутались в шпангоуте. Нет, этому сбыться было не суждено; рухи рвали пеньку, как гнилые нитки. Всадники, что-то постоянно кричали, а стрелки поливали палубу огнём из ружей, заряженных картечью. А позже подошла очередь тех, кто в отчаянии пытался укрыться в утробе кораблей. Повинуясь повелению всадников, птицы разевали огромные свои пасти, судорожно сокращая мышцы длинных шей. И вскоре на остатки флотилии пролился ещё один дождь, состоящий из практически чистой кислоты.
Не прошло и часа, как всё было кончено. Отяжелевшие, пережравшие горячего мяса рухи, стали один за другим подниматься вверх. И оттуда, из синевы, кою больше не суждено было увидеть погибшим морякам, снова раздалась их песнь. Предупреждение всем, кто был внизу. Предвестье гибели. Озвученный птичьими голосами ужас.



Рецензии
Отличная глава, Дима! Птицы Рух - замечательно!

Татьяна Мишкина   07.04.2019 15:44     Заявить о нарушении
Здравствуйте, Танюша. Теперь двинем на сушу, богу сучья обламывать.))) Шореев.

Дмитрий Шореев   07.04.2019 15:49   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.