1. 2. История станицы Гундоровской. Ч. 2

1.2. История станицы Гундоровской области Войска Донского. Часть 2.
               
Глава 4. Какой в станице жизнь была?
4. 1. Вера православная,  дух казачий.
 
Казаки всегда считались глубоко верующими людьми. Постоянное участие в битвах и походах, боевая, неспокойная жизнь,  способствовали тому,  чтобы вера глубоко укоренилась в душах казаков. От первого крика младенца и до последнего вздоха умирающего,  понятия «Бог, вера, грех, страх божий, суд божий»,  пронизывали все мысли  и поступки казаков.
Бога чтили свято! Самые непререкаемые клятвы давались на иконе, снимаемой в казачьем курене со стены. Представления о грехе, греховном образе жизни, конечно, менялись за годы дореволюционного существования станицы Гундоровской в более мягкую, терпимую сторону. Однако во все времена ложь, слетевшая с уст казака, развратный образ жизни, праздность, леность и пьянство были презираемыми явлениями. Воровство среди одностаничников пресекалось строго и сразу, хотя, что интересно, грабёж во  вражеском лагере или на вражеской стороне считался явлением доблестным   и необходимым. Его в первую очередь оправдывали те, кто был жаден до  добычи в жестоких набегах на чужие земли.
Казачья жизнь была весьма нелёгкой.  Всё благополучие казачьей семьи,  по кирпичику,  создавалось непосильным и не признающим усталости и жалоб  трудом. А тут ещё на гундоровцев обрушились дополнительные затраты сил, связанные с постоянными переселениями и обустройством на новых местах.
Историю станицы можно проследить на примере истории церквей, возводимых поселенцами. В «Донских Епархиальных Ведомостях» за 1891 год  была приведена подробная  церковная летопись юрта станицы Гундоровской:
«На месте второго поселения, то есть в урочище Телятники, народное предание указывает место первого храма на бугорке, недалеко от Осинового колодезя, а построение его относят приблизительно к концу  17 и началу 18 столетия.
В 1749 году жители станицы построили новую церковь во имя Архистратига Михаила, более просторную. 5 июня 1750 года она была освящена. В 1750 году в приходе церкви состояло 106 дворов. Душ мужского пола -  369,  женского - 344.
В 1765 году, с переходом станицы на третье место,  была перенесена Архангельская церковь. Она была заложена 14 мая 1766 года, с увеличением в длину и ширину,  а освящена 2 июня 1767  года.
В 1784 году станице было позволено переселиться на четвёртое место, причём был перенесён храм на новое место и увеличен. Колокольня была из дубового леса. Церковь освящена в то же наименование 2 июня 1786 года.
В 1800 году при этой церкви было приходских дворов 254, в них мужского пола - 1431 и женского пола - 1430. 9 августа 1843 года Архангельская церковь сгорела до основания. Вместо неё, в том же году, сооружён новый храм  на кладбище, деревянный, с такой же колокольней,  однопрестольный,   и освящён он был 13 декабря 1843 года.
В 1861-1863 годах, с переходом станицы на новое место, эта церковь осталась на прежнем месте, а сама станица переименована в хутор  Михайловский.
В 1870 году на средства станичного общества церковь «поновлена»,  перекрыта и была обнесена каменной оградою. На месте настоящего поселения станицы поставлена церковь во имя Успения Божией Матери с приделом Святого Митрофана Воронежского чудотворца… Она каменная, колокольня деревянная. Построена в 1862 году. Архитектура её в византийском стиле. Стоимость постройки – 38 500 рублей, кроме иконостаса, стоящего 10 000 рублей». 
Успенский храм в станице Гундоровской заслуживает более подробного  описания. Ведь это не только замечательное архитектурное сооружение, но и место, где более полутора веков, не затихая, течёт духовная жизнь станичников. В докладной записке экспедиции войскового хозяйства, присланной из Новочеркасска 25 августа 1859 года, изложено следующее:
 «Общество Гундоровской станицы в своем приговоре, составленном 31 августа 1858 года, просило, чтобы строиться на распланированном месте для поселения станицы с правой стороны реки Донца, перед притоком в Донец реки Большая Каменка.
Здесь построена трёхпрестольная большая церковь. На этом же месте, вследствие решения правительства, должна быть поселена и станица, руководствуясь войсковым положением 12 главой, параграфом 409,  пунктом 1.  Общество просит разрешить, за построение новой каменной церкви,  дать станице двухгодовую льготу по призыву на службу».
В то время существовало положение военного совета, высочайше утверждённое 7 февраля 1846 года, по которому Гундоровскую станицу было  разрешено перевести на новое место по собственному её желанию, однако без предоставления каких-либо льгот. Но, принимая во внимание, что жители Гундоровской станицы «за перенесение домов и дворов своих на новое место станицы средств не получили, хотя переселение, без дарования льготы,  продолжалось более 10 лет, войсковое правление находит справедливым предоставить жителям Гундоровской станицы воспользоваться двухгодичной отсрочкой».
Гундоровское станичное общество, согласно уже упомянутому приговору от 31 августа 1858 года, просило такую льготу предоставить только тем казакам, которые на пополнение церковного капитала внесли по 75 рублей серебром. Это огромные по тем временам деньги, сопоставимые со стоимостью  сборов на службу одного казака.
В 1852 году российский император Николай I выделил 32 тысячи рублей серебром на постройку каменного храма Успения  Божией Матери. До наших дней сохранился резной иконостас гундоровской святыни - один из старейших на Дону. Тонкой резной работы иконостас со святыми вратами, ведущими в рай, чудом уцелел во времена гонений и разрухи. С колокольни  храма, в смутные годы прошлого века,  сбросили колокола, а иконостас долгое время был засыпан зерном.
Престольный праздник этого храма - день Успения Пресвятой Богородицы (15 августа по старому стилю). С момента начала богослужений в станичной церкви и до середины семидесятых годов ХIХ века  священником в ней  был Порфирий Качкалда.
Хорошо известно, что, прежде чем поселиться и построить хутор на новом месте, казаки возводили каменную или деревянную церковь, которая по  праву считалась самым главным  духовным  достоянием  этого хутора.
Церковь в жизни казаков играла очень важную роль. Она была своеобразной, если можно так выразиться, визитной карточкой казачьего селения.  Именно по церкви судили о его благосостоянии и богатстве. Церковь, крайне  необходимая для необъятной русской души, крестила, женила, лечила, выслушивала жалобы и стоны, примиряла недругов, утешала отчаявшихся, давала  надежду на благополучие.
Казаки в походах подвергались смертельной опасности, да и дома,  в своих куренях, они постоянно зависели от воли случая. От того, выпадет ли вовремя долгожданный дождь, разольется ли, уничтожая хутора, поля и сады, Северский Донец, придёт ли в виде смурной, иссиня-чёрной тучи, градобитие или же беду пронесёт мимо. Что поделать, если от непредсказуемых в то время факторов,  целиком и полностью зависело шаткое благополучие этих, очень трудолюбивых людей. Думается, прежде всего, в этом следует искать корни набожности жителей станицы. Хотя, конечно, имелись и другие, не менее веские причины.    
В юрте станицы Гундоровской к началу ХХ века насчитывалось семь церквей. Одна, главная, построенная в самом поселении станицы, - каменная Успенская. В хуторах стояли однопрестольные деревянные церкви с такими же колокольнями. Старейшая из них - Михаило-Архангельская церковь в хуторе Михайловском - была отстроена  в 1843 году, Кирилло-Мефодьевская в хуторе Сорокин - в 1875 году, Успенская в хуторе Орехов - в 1877 году, Вознесенская в хуторе Аникин - в 1879 году, взамен сгоревшей, Троицкая в хуторе Караичев - также в 1879 году. И одна из самых богатых и красивых церквей возвышалась над Северским Донцом в хуторе Большой Суходол, носила она имя Свято-Георгиевской, построили  её  в 1885 году.
Казаки постоянно проявляли заботу о храмах. Строились они на средства прихожан. Все нужды церкви решались избранным прихожанами церковно-приходским попечительством, в которое входили священник и наиболее уважаемые казаки. Предметом постоянной заботы верующих являлось убранство церквей. Иконостасы и храмовая роспись заказывались для изготовления лучшим донским мастерам.
Без местного духовенства не обходилось ни одно значительное событие  в жизни станицы или хуторов. Был весьма распространён крестный ход - хождение по селению и полям с иконами и хоругвями, особенно по окончании сева. В засуху, по степным дорогам, также пылил крестный ход. Но случалось и так, что вместо ожидаемой дождевой тучи, заходила туча с градом. Однако объяснение всегда было одно: не так молились или, среди идущих в толпе,  находились грешники. Ну а кто, скажите,  из земных людей  не грешен?
Молебны служили Святому Власию - покровителю домашнего скота, Святому Науму - перед началом учения детей и Святому Иоанну - перед выходом казаков на службу. До определенного дня, установленного той же церковью, не разрешалось собирать плоды из общественных садов. А потом, когда такой день наступал, объявлялось  благословение священника и каждый пришедший, срывал яблок и груш столько, сколько мог унести с собой.      
В архивных документах сохранились подтверждения взаимного уважения казаков и священнослужителей. Слово «поп» считалось неприемлемым и вульгарным, куда чаще произносили  почти нежное «батюшка». Церковь была центром духовно-нравственной жизни станицы и хуторов. Она активно выступала против разврата, пьянства, сквернословия, за чистоту нравственных отношений. Порой внушение священника значило куда больше, чем разносы станичного и хуторского начальства.
Приходские священники являлись настоящими подвижниками, совершавшими свой духовный подвиг скромно и незаметно. Во всякое время года, днём и ночью, в любую погоду, священник был готов для служения во имя требопроявлений населения. Хворать святому отцу не пристало, он должен обязательно знать всех живших в приходе, воспитывать их в правилах христианской нравственности. Священники старались постигнуть простейшие медицинские знания и  оказывали  нуждающимся,  кроме духовной,  ещё и  медицинскую помощь.
Но были и другие  виды взаимоотношений, которые даже спустя столько лет вызывают большой интерес. Вот, например, что изложено в газете «Донские областные ведомости» от 17 октября 1877 года в статье «О положении священников»:
 «Жизнь вздорожала,  а  казачество и крестьянство обеднело. Священнику нужно больше средств для жизни, чем в былое время, а паства, гнетомая неблагоприятными экономическими условиями, старается дать как можно меньше. Отсюда - ряд крайне неприличных столкновений из-за меры хлеба или фунта масла. Отсюда - неприятные сцены, порождающие взаимную неприязнь. Священник не аскет, ему и есть хочется. Он и одет должен быть прилично своему званию и детей обязан воспитывать. У прихожан тоже каждая копейка алтынным гвоздем пришиблена  и иной рад бы с радостью послужить батюшке по мере сил, да беда в том, что достатки  уж больно плохи».
В качестве мер,  автор статьи  предлагал установить твёрдое содержание каждого настоятеля прихода в виде определённой, устраивающей прихожан  и духовенство суммы. Но этого не было сделано ни тогда, ни позже. Жалования у священнослужителей фактически не было, происходило «собирание доброхотных даяний» и зерном, и птицей, и даже яйцами,  а от состоятельного казака священник мог увести с база за налыгач бычка или телочку, либо же угнать овцу. Отпускались ли при этом быстрее грехи такого доброго пожертвователя  -  нам  неизвестно.
Нужно отметить, что в каждой церкви вёлся замечательный исторический документ «Метрическая книга для записи родившихся, браком сочетавшихся и умерших». На каждый год заводилась новая книга, которая являлась, как сказали бы сейчас, документом строгой отчётности и от первой до последней страницы была пронумерована, прошнурована и скреплена печатью донской духовной консистории.
Ну а как иначе? Родился ребёнок - обязателен обряд крещения, ибо «до крещения в младенце нет души». В церкви освящался брак. Церковь наставляла, что брак - это не только плотский, но и духовно-нравственный союз между мужем и женой на всю жизнь. И если запись о браке производилась в метрической книге станичной или хуторской церкви, то получение записи о разводе производилось только через донскую духовную консисторию. Оформить развод было чрезвычайно сложным делом. Но если супругу всё-таки удавалось получить его, то появлялась, например, такая запись: «Развод дан по причине неисправимо дурного поведения», ниже указывалось, кого конкретно -  мужа или жены. Иногда обходились и более деликатной формулировкой: «По причине непреодолимого несходства характеров». С ней, как правило, стороны соглашались охотно и единодушно.
 В  последний путь казака тоже провожала церковь - погребальным обрядом: отходной молитвой, панихидой, литией.
В наше время, когда усилилось стремление ныне живущих восстановить свои генеалогические древа, метрические книги стали основным источником сбора фактов биографий  ближних и дальних родственников, особенно если в своей жизни они никуда не выезжали из станицы или хутора. Полистаем одну такую метрическую книгу, заведённую в  Вознесенской церкви  хутора Аникин, юрта станицы Гундоровской. В разделе «Счёт родившимся» в 1861 году мы увидим две даты, даты  рождения и крещения младенцев. Причём между ними счёт идёт на дни. Церкви, в большинстве своём были неотапливаемыми, поставленная у алтаря крестильная купель настывала,  и младенец, особенно если он был ослабленным, порой не выживал после того, как его окунали с головой в воду. Тогда сразу вспоминали хорошо знакомое и  утешительное:  «Бог дал, бог взял!».   
Имя новорожденные получали по святцам или в честь святых, упомянутых в священном писании. Так появлялись в степной глуши носящие библейские имена мальчики - Аввакум, Илларион, Лавр, Мефодий, Парамон и Хрисанф  и девочки  - Алевтина, Варвара, Ева, Глафира и Фаина.
Обязательно указывались звания, имена, отчества и фамилии родителей и какого они вероисповедания, а также звания, имена, отчества и фамилии восприемников (крёстных). По православной вере - это поручитель за веру крещаемого, обязанный наставлять его в правилах христианской жизни. 
В графе «Звание» писалось: «из казаков», «из мещан Екатеринославской губернии», «из крестьян». В графе  «Рукоприкладство», что означало подписи свидетелей по желанию, мы можем прочитать: «В верности записи свидетельствую».
Заканчивалась метрическая запись, как и положено, таким подтверждением: «Совершил таинство крещения священник Фёдор Полонский с дьячком Дмитрием Богдановым».
Церковь помогала воспитывать патриотизм, возносила молитвы за служивших и в память погибших казаков. Особым почитанием пользовались святые, прославившие себя в боях за христианскую веру, например, святой Георгий Победоносец. Получившие георгиевские награды казаки, пользовались особым покровительством священников.
В церкви принималась присяга на верность государю императору, служились молебны по случаю отправки на действительную службу и, что было не так уж редко, перед отправкой на войну. Торжественным молебном встречал священник своих земляков на пороге храма по их возвращении.
На станичном майдане перед Успенским храмом в дни войсковых праздников проводились церковные парады, в которых принимали участие казаки приготовительного  разряда,  а также  второй и третьей  очереди.
Парад принимал один из старших военных чинов, а за отсутствием таковых, станичный  атаман. После окончания церковного парада почётные лица приглашались на станичную хлеб-соль. Во главе стола, на отовсюду видных  местах, восседали старшие воинские начальники, станичный атаман и обязательно, как особо желанный гость, приглашался настоятель Успенского храма. 
Церковь несла образование, с этим не поспоришь. В отчёте станичного атамана за 1912 год указывалось, что в юрте станицы Гундоровской было 28 церковно-приходских школ. В них учились 1 118 мальчиков и  652 девочки.  Окончили  в тот год школы 159 мальчиков  и 53 девочки.
Преподавались в станичных и хуторских школах закон божий, чтение церковной и гражданской печати, письмо, начальные сведения по арифметике, церковное пение. Главный предмет в таких школах, конечно, закон божий. Преподавал его настоятель храма, местный священник. Он же зорко следил за тем, чтобы нанятые хуторским обществом учителя не допускали отступлений от церковной трактовки миросозидания и миропонимания. Церковно-приходские школы были четырёхклассными. Но нередко беднейшие казачьи семьи не могли осилить даже небольшую оплату за обучение детей и забирали их после третьего класса. Поэтому среди казаков и была распространена шутка: «Три класса, четвёртый коридор». А родители оправдывались, дескать, читать, писать и считать отпрыск  обучен, а большего в хуторе и не нужно. 
Ежегодно, в торжественной обстановке, в присутствии родителей и почётных лиц - станичных и хуторских атаманов, местных купцов-попечителей,  устраивались в церковных школах публичные экзамены. Испытания проводились по закону божию, церковному пению и другим предметам. Всех учеников, в заключение, награждали книжками религиозно-нравственного содержания, крестиками, иконками.
В статье о церковно-приходских  школах, помещённой в «Донских областных ведомостях» за 14 апреля 1876 года, проблема образования в казачьих хуторах  рассматривается следующим образом:
 «В последнее десятилетие физиономия нашего края с каждым годом понемногу меняется. Там, где степная жизнь хуторянина шла тихо и однообразно, и ни у одной отрасли хозяйства не имелось благоприятных условий сбыта, теперь мы видим совсем другое. Многие хутора зажили более полной и шумной жизнью, чем станицы.
Положением войсковым предоставляется каждому хутору, имеющему церковь, ходатайствовать об открытии училища, а войсковое начальство, открывши училища, отпускает из войсковых сумм по 350 рублей  в год на жалованье учителю, с тем, чтобы весь остальной расход по содержанию училищного дома, квартира и отопление относилось на счёт общества. Нанять квартиру под училище стоит в хуторе до 40 рублей, отопить можно за 40 рублей, а 20 рублей могут пойти на освещение и канцелярские материалы.
Единовременные затраты на постройку классной мебели - 150 рублей».
На выпускном акте 1877 года один из учителей казачьего приходского училища выступил так: «С грустью вспоминаю слова: «На что учить девку? Учить мальчика - дело другое. Ему нужно идти на службу. Всё-таки лучше, если казак грамотный. Грамотным и начальники больше доверяют, да и письмо-то сам напишет, никого не будет просить. Девка лишь бы знала обед сварить, хлеб испечь, да и другую работу, как в поле, так и в доме».
Но потом, спустя годы, верх взяло благоразумие и девочек стали учить грамоте. В станице Каменской открылось четырёхклассное женское училище, да и в Гундоровской можно было выучить дочерей в начальной школе для девочек.
Нельзя сказать, что прилежание и желание учиться отличало всех учеников церковно-приходских школ и училищ. Некоторые старались увильнуть  от посещения занятий, но таких быстро разыскивали и, вразумляя разными  подручными средствами и наказаниями, возвращали на учебное место. Правда, среди причин неуспеваемости в хуторских школах называлась и такая…  Казаки, лишившись дополнительных рабочих рук, забирали детей из школы во время сева и сенокоса, на выпасы скота и прочие  полевые  работы.
Наверное, почти во все времена, да и сейчас тоже, одним из врождённых недостатков отечественной системы народного образования является и низкое жалованье  учителей  и задержки  в выдаче этого самого жалованья.         
 «Донские областные ведомости» во втором номере за 1881 год пытались привлечь внимание общественности к этой проблеме:
 «Из-за задержек в оформлении финансовых документов задержка жалованья порой достигала двух месяцев. А чтобы получить жалованье, учителю приходится порой нанять подводу, за которую он должен заплатить пятую часть жалованья. Если  под рукой есть лавчонка – «кредитка», то учитель ещё как-то выходит из положения, да и то, за это приходится платить изрядные проценты».
Помимо обязательного обучения казачьих детей письму и грамоте особо увлечённые учителя ещё и проводили различного рода чтения. Один из таких учителей - М. Калмыков - в декабре 1975 года написал в «Донских областных ведомостях» по поводу гундоровских праздничных чтений для народа.
В статье говорилось: «…доброе влияние праздничных чтений и бесед не подлежит сомнению. Для простолюдина священник весьма авторитетное лицо  и всё доброе, исходящее от него, воспримется надлежащим образом».
Были у этого полезного дела и учредители,  правда,  их фамилии в статье не назывались. Зато раскрывалась методика проведения праздничных чтений  и перечислялась литература для использования на таких чтениях.
Для изучения пословиц рекомендовался сборник Владимира Ивановича Даля и басни Ивана Андреевича Крылова. «Гроза» Александра Николаевича  Островского предлагалась для прочтения в казачьих семействах с целью «растолкования гибельных последствий семейного деспотизма, самодурства, царящего в нашей казачьей семье». Для истолкования сущности суеверий рекомендован был  «Бежин луг»  Ивана Сергеевича Тургенева. А для возбуждения сострадания к бедным, больным и несчастным - «Несжатая полоса» Николая Алексеевича Некрасова. Учителям особо предписывалось  раскрывать образ Плюшкина из «Мертвых душ»  Николая Васильевича Гоголя,  «дабы  показать гнусность порока скупости».
О том, как жили в хуторах станицы Гундоровской в последней четверти XIX века, какова была роль в жизни казачества церкви, рассказал в своих путевых заметках Семён Филиппович Номикосов. В апреле 1879 года он совершил познавательное путешествие по Донецкому округу Области Войска Донского. Своеобразная «кругосветка», как он называл эту поездку, дала ему прекрасный материал.
Проезжая по левому берегу Северского Донца по хуторам станиц Гундоровская, Митякинская и Луганская, С.Ф. Номикосов отметил, что у жителей этих селений  распространённым стал обычай, пришедший с Запада, - устанавливать в честь разных святых покровителей селения каплицы (небольшие деревянные, как правило, резные сооружения с ликами святых).
У каждой была своя легенда об избавлении от засухи, падежа скота, моровой язвы и много разных других. В хуторе Большой Суходол была построена каплица с ликом Святого Георгия, в хуторе Михайловском -  с ликом  Архангела Михаила.
Путешествие по станице Гундоровской С.Ф. Номикосов начал с хутора Караичева, где ночевал в доме цыгана-почтаря. Побывав в церквях хуторов Чеботовка, Караичев и Михайловский, он отметил, что храмы эти очень скромные и построены из дерева. Как опытный краевед, Номикосов в станице Гундоровской сразу обратился к письменным источникам. Основным и самым главным документом, отражающим жизнь станицы на протяжении десятилетий и даже столетий, была, конечно, церковная летопись, бережно и аккуратно хранившаяся у настоятеля Успенского храма. В ней отмечались все события, как тогда говорили, «погодно». К этим  вехам  гундоровской истории относились необычные явления природы, интересные события в жизни прихода, перемещения местных чиновников и многие другие радости и горести  жителей  донской  станицы. 
В доме местного священника  Номикосову показали  кусок  окаменелого дерева, «отломок» целого камня, найденного около местной  балки, и человеческий череп, обнаруженный в одном из курганов  и с особой гордостью - зуб мамонта. Интересно, что через четверть века, эти находки уже не фигурировали в отчёте станичного атамана по найденным в юрте станицы древностям.
Уже покидая станицу, Номикосов оставил у себя в блокноте такие записи: «В станице Гундоровской есть несколько домов очень порядочных. Много садов. Лавок с пяток. Два училища, мужское и женское, в хороших помещениях.  Мужское училище многолюдно и хорошо  ведётся».
Но не обошлось и без ложки дёгтя: «В станице Гундоровской такая же бескормица, как и везде. Проехавши по округу свыше семисот  вёрст,  я не могу теперь сказать, чем и где  питался. Чувствую только, что едва мог добраться до Каменской. Молоко надоело, яйца и куры опротивели, питаться приходилось большей частью чёрным хлебом. Много, много лет пройдёт, прежде чем наша жизнь устроится хоть немного по-европейски».
Насчёт опротивевших молока, яиц и кур наш земляк, конечно, перегнул. Ведь до сих пор в этих краях так и не достигнуто такого уровня изобилия,  чтобы названные продукты стали поперёк горла простым жителям станицы.
Я попытался повторить маршрут Номикосова и проехать по им описанным  населённым пунктам. Например, с исключительно медленной скоростью проехал по старой казачьей дороге от Гундоровской,  через Малую Каменку, до города Каменска. Эту дорогу иногда ещё местные жители называют нижней или казачьей. По внешнему виду на ней мало что изменилось за целый век с четвертью. С.Ф.  Номикосов писал об этом так: «За всю дорогу я не видел такой пыли, какую встретил на этой дороге. Дух захватывало. Рытвины, промоины, распаханные места, заставляли поминутно привскакивать на тележке. По дороге встречается пьяный люд. В хуторе, отстоящем в верстах шести от станицы, шло веселье по случаю храмового праздника. В трёх шагах от дома находящееся кладбище, не стесняло общего веселья. Интересно положение кладбища в самом хуторе. Множество торчащих камней, не научат помышлять о скоропреходящности всего мирского...»
Священнослужители подобные явления осуждали. В своих проповедях они громогласно призывали казаков больше думать о душе, нежели о плотских утехах. С появлением обществ борьбы за народную трезвость, они стали призывать к правильному образу жизни, но при этом старались не идти только по пути запретов и ограничений. Правда, свидетельств побед на фронтах борьбы за всеобщую трезвость в  станице и хуторах я так и не нашёл. 
Церковь принимала участие в исправлении оступившихся, особенно случайно преступивших закон. В Российском государственном военно-историческом архиве хранится дело по обвинению приказного Петра Минченкова. Служил этот казак-гундоровец в 10-м Донском казачьем полку ещё с довоенного 1911 года. Корпусной суд рассмотрел дело, суть которого состояла в том, что 19 июля 1916 года приказный Пётр Дмитриевич Минченков, из трубаческой команды полка,  совершил неосторожное убийство. Трубачи вместе чистили оружие, свои револьверы. Произошел случайный выстрел и был смертельно ранен приказный Герасимов. Открываем последний лист дела. В нём приговор: «…из числа положенных по этой статье наказаний, принимая во внимание раскаяние обвиняемого, суд избрал арест на два месяца и церковное покаяние по распоряжению его духовного начальства».
Вот здесь внимание! Церковное покаяние, по распоряжению этого самого духовного начальства, считалось настолько сильным наказанием, что им можно было даже покрыть великий грех неосторожного убийства близкого товарища.
Кроме большой и сильной веры в бога, которая выражалась в почитании всех религиозных праздников, в строгом следовании постам, в пожертвованиях на благо церкви и других деяниях, среди казаков существовали достаточно сильные и вымышленные картины человеческой жизни нерелигиозного содержания. К ним относились передаваемые из уст в уста предания, легенды и самые разные,  порой совсем  нелепые суеверия.
Были, разумеется, такие и в станице Гундоровской. До середины ХIX века, напротив хутора Старая Станица, у вершины Белой горы находилась пещера, с которой была связана легенда о святой деве и её погибшем женихе-атамане. Предание рассказывало, что отважный и храбрый атаман и два его брата пали в битве с дружиной киевского князя Игоря и были с почестями погребены под курганами «Три брата». Девушка же успела скрыться в глубокой  горной пещере, стала отшельницей и прославилась как местная святая. Существовало поверье, что дева, одетая в древние одежды, являясь в утреннем тумане, предупреждала казаков о надвигающейся беде. Поэтому жители станицы, выходя по утрам из своих куреней, с тревогой  и опаской поглядывали на окрестные  невысокие холмы, которые они называли горами.
А ещё было поверье, связанное с так называемой Кладовой горой. Это один из наиболее возвышенных холмов мелового происхождения на правой стороне Северского Донца близ хутора Алесюткина (там сейчас находится село Подгорное Краснодонского района).
 По старинному преданию, на этом месте был закопан большой клад.  Местные казаки  утверждали, что там обитали какие-то невидимые жильцы, которые в полночную пору спускались вниз, зачерпывали воду и тихо уходили назад по тропинке. По другому поверью, в ночь под Крещенье, когда наступало время освящения воды, хуторяне будто слышали каждый раз пушечный выстрел, возвещающий о наступлении праздника.
Страхами сопровождалось наступление високосного года. Многие    считали, что от него можно ожидать всевозможных бедствий: он мог принести холеру или чуму, а также падёж скота - главного богатства сельских хозяев. Холера, по убеждению станичников, являлась в образе столетней, костлявой, безобразной старухи с седыми волосами, одетой в белый саван. Или же, наоборот, в образе молодой девушки, наряженной в красный сарафан с длинной, ниже пояса, косой и висящими до самых пят лентами.
Невероятно много суеверий было связано с рождением и жизнью младенцев. Считали, что беременная казачка не должна в праздник крутить верёвку или перепрыгивать через неё. От этого у младенца могут вырасти кривые руки и ноги. Когда женщина готовилась родить, то в доме отворялись все двери. Перед новорождённым младенцем, до самого совершения над ним таинства крещения, постоянно горела восковая свеча, для изгнания злого духа. Не дай бог,  без причины, эта свеча погаснет! Тогда немедленно в дом приглашали знахарку и она заговорами отгоняла нечистую силу. Во время крещения, в купель бросали шарик из воска, в который закатывали волосы ребенка.  Если потонет шарик - дитя умрёт скоро, а если  будет плавать, то проживёт долго. Казаки и казачки, которые шли крестить незаконнорожденного ребенка, должны были  предварительно перевязать себя уздою, наверно для того, чтобы сдержать себя от порочного проступка.
Мать никогда не должна была бранить своего ребёнка непотребными словами и проклинать его. Иначе это дитя может обратиться в нечистого и исчезнуть. Веником нельзя никого бить, иначе у домашних могла завестись  короста.
Были суеверия, связанные с днями недели. В понедельник нельзя менять рубахи и чесать волосы во избежание какой-либо напасти на тело. В четверг не солили сало, иначе в нём могли завестись черви. В пятницу не готовили  квас, поскольку считалось, что дьявол будет купать в нём новорожденных в этот день. В марте следовало заниматься уничтожением блох, тогда они весь год не будут никому досаждать. Казаки считали грехом топтать кузнечиков и саранчу и наивно полагали, что между этими насекомыми есть божий путеводитель. Во время грозы надо было сторониться домашних животных, в первую очередь, собак и чёрных кошек. Колдун мог поймать дьявола, гонимого молнией  и всадить его в одно из этих животных. 
Станичники искренне верили в существование домовых. Их задабривали, делились угощениями на все праздники, умоляли сохранить жильё в неприкосновенности. Поголовно все казаки верили в русалок, водяных, леших, ведьм, в добрых и злых колдунов. Входя в реку или озеро, особенно, в первый раз после зимы, долго озирались и крестились: в воде могли быть русалки. Ими, по поверью, становились девочки, умершие без крещения, или взрослые утопленницы. Приезжая смолоть зерно на водяную мельницу на Большой Каменке или на Северском Донце, обязательно   бросали в воду у мельницы жменьку зерна или корочку хлеба, задабривали, значит, водяного, чтобы не мешал крутиться лопастям мельницы. Шли в лес на левом берегу Донца и  остерегались лесовика. Он мог завести в чащобу, отобрать собранные лесные дары и испугать до смерти. Споткнулся на ровном месте, значит, нечистая сила подкараулила. Уходи, уноси ноги быстрее отсюда!
Много поверий было связано с животными и птицами. Залегла скотина на базу, как по команде, значит, быть ненастью. Почесалась свинья в катухе - жди тепла. Сорвалось копыто у упряжной лошади - смотрят, в какую сторону оно отлетело и сами додумывают, что бы это значило. Если отъехали от хутора или станицы недалеко, то срочно возвращались. Хотя это нужно было делать и безо всякой приметы.   
Ласточку считали божьей птичкой и радовались, когда она вила гнездо на казачьем подворье. Жаворонков не любили, думали, что они выклёвывают зёрна из колосьев пшеницы. На самом деле, это неверно. Эта птица склёвывает только те зёрна, которые уже упали на землю. Если в окно внезапно влетел голубь - жди пожар. Если ночью начинали свою нескончаемую песню сверчки, то скоро в доме объявятся гости, может, даже нежданные.
Земледельцы передавали из поколения в поколение приметы, по которым определялась погода во все времена года. Очень часто они не совпадали, но от этого вера в них не уменьшалась.
Были даже суеверия, связанные со священнослужителями, что очень им не нравилось. Перешел дорогу священник перед тобой - жди какой-либо напасти. Пришел батюшка к больному  и все домочадцы внимательно смотрят: если поставит он палку, поживёт еще заболевший, если положит, то умрёт. Взлетят разом над отпеваемым покойником чёрные вороны и галки, значит, жди снова беды в этот дом - птицы высматривают новую жертву.
Не принято было вносить в казачьи курени пучки степного ковыля и сорванные в степи, букеты тюльпанов - лазоревых цветов. Ковыль считался травой мёртвых, растущей на костях предков, а степные тюльпаны,  распускавшиеся во время буйной весны в степи, - символом памяти о душах казаков, погибших в войнах и походах и спустившихся с небес на землю на несколько дней поближе к родным хуторам и станицам.
Церковники боролись со всевозможными наговорами, заговорами и  приворотами. Даже предупреждали замеченных в этих делах людей, не заниматься небогоугодным делом.
В станице Гундоровской, равно как и в любой другой на Дону, помимо казаков, проживали и люди пришлые, называвшиеся иностаничниками и иногородними. Бывали ещё и проживавшие на отшибе инородцы, но сведений о таких жителях в станице не сохранилось. Если судить по отчётам станичных атаманов, то у тех, кто,  хоть и жил в станице, но к казачьему сословию не относился,  и земли было меньше, и скота, и многими благами общинной казачьей жизни они не могли пользоваться. А если какая-то неизведанная беда заглядывала в юрт станицы, то сразу же взоры обращались к домам иностаничников, стоявшим на отшибе. Дескать, там «ведьмачка» завелась.  От обвинённой в столь тяжком грехе жертвы оправданий не выслушивали. Выволакивали за косы и били смертным боем. Как тут не вспомнить один из первых эпизодов описания казачьей жизни в великом романе Михаила Шолохова «Тихий Дон».   
Исследователь донских обрядов и традиций С. Пономарёв рассказал,   как казаки понимали  устройство окружающего  мира. Его статья о распространённых  заблуждениях  была опубликована в «Донских областных ведомостях» в 1876 году за № 55 .
 «Земля плоская, лежит на трёх китах и держит на себе свод неба, упёршего краями со всех сторон. А вот небо существует в виде свода из стекла, поверх которого находится жилище бога со всеми святыми, с точно такою же атмосферой на холмах. Гром и молния происходят от гула бегущей огненной колесницы, запряжённой огненными лошадьми Ильи пророка, который преследует нечистых духов и убивает их стрелою.
Рай, существующий на небе в виде сада, охраняется от входа нечистых духов ангелом с огненным пламенем в руках. До времени открытия страшного суда он огорожен четырёхугольным камнем от двенадцати  царств». 
Про ад распространялись живописные и устрашающие слушателей поверья, что это пекло, в котором грешникам предстояло век мучиться среди огня и в котлах с кипящей  смолой. И вдобавок к этому ужасу,  дьяволы жестоко рвут тела грешников  железными крючьями.
Жизнь казачья всегда была трудовой, и от этого весьма трудной, а как известно, по всенародному мнению, «от трудов праведных не заработаешь хором каменных». Особенно горячими  и распаляющими фантазии и надежды на скорое и лёгкое обогащение были народные сказания, повествующие  о  зарытых в земле кладах.
Поэтому станичники, в своих сладостных мечтах после тех самых трудов праведных, представляли себе, как они найдут клад. Одно из поверий касалось ночи под Ивана Купалу, когда и можно было найти клад, обнаружив перед этим волшебный цветок.
Детям рассказывали такую сказку…  Однажды в казачий курень явился старый неопрятный дед и попросил девочку, оставшуюся дома одну, утереть ему нос. Как только девочка прикоснулась к носу деда, он тут же рассыпался и превратился в кучу золота. И это только одна из подобных сказок о золоте,  доставшемся  без  особого  труда.
Из уст в уста, от поколения к поколению, передавалось старое, как мир,  предание о том, что неподалеку от станицы Гундоровской, близ хутора Валуй, в урочище Кринички, это левый берег Донца, на перекрестке дорог зарыт клад «Царская казна». А при этом кладе - пять заряженных пушек, напрочь    лишающих возможности шустрых и незваных охотников отрыть этот клад.  Дескать, как только они попытаются это сделать, пушки сразу выстрелят и разорвут кладоискателей в клочья. Вот такие страшные истории, с грозящими   серьёзными  последствиями и увечьями.
Немало легенд и преданий, а также ужасных суеверий, у жителей станицы было связано с лекарственными травами и различными растениями.      
Весной в юрте станицы Гундоровская буйное разнотравье заливает все луга, бугры, балки, лощины. Это цветёт золотоглавый зверобой, желтеет  душистый донник, качаются на тонких ножках розовые головки дымчатого бессмертника, топорщится горьковатая на дух полынная проседь, излучая тягучий дурманящий аромат, а кое-где на степных голощёчинах и колючий  пырейчик проглядывает, да качает пунцовыми  головками  придорожный  татарник. Как называется то, или иное растение, сразу и не поймешь. Тем более, без специалиста невозможно разобраться, от какой напасти, какая трава помогает. Можно, правда, взять, если можно так выразиться, лечебно-учебное пособие более чем вековой давности, которое подготовил земляк гундоровцев    Семён Филиппович  Номикосов. 
Называется этот научный труд практического применения в традициях того времени совсем  длинновато: «Список растений, употребляемых в народной медицине, которым народ приписывает сверхъестественные свойства».
Но вначале знания о лечебных и необычных свойствах растений накапливались у женщин-хранительниц домашнего очага. Не зная причин возникновения многих заболеваний, народное врачевание стало сопровождаться элементами мистики и связывало болезни с проникновением в тело  злых духов. Лекарственные растения наделялись таинственной силой, способной влиять на течение болезни, уменьшать страдания и сделать человека  бессмертным.
Казачье сословие также не прошло мимо веры в колдовство, порчу, чары, сглаз.  Считалось, что корень девясила помогал переносить молодой жене тоску по ушедшему на службу мужу. Постоянное употребление иван-травы делало  глупых людей - умными,  а умных - ещё более мудрыми.
Траву царские очи рекомендовалось всегда носить при себе, тогда чужого сглазу никогда не будет. Эту же траву нужно было иметь, идя в бой, ведь   считалось, что она от ранений и смерти спасает. И охотник, чтобы быть  удачливым, должен брать с собой  на охоту эту самую траву.
Петров крест - это такая трава, в настое которой нужно купать младенцев. Кроме того, её рекомендовалось носить зашитой на груди тем, у кого разум начинает мутиться. Известно даже такое выражение: «Как Святым Петром притрушенный». Это про тех, кто безуспешно лечился от душевных болезней.
Трава узик, по опыту знахарок, хорошо помогала при зубной боли, излечивала колотые и резаные раны. Если парень хотел приворожить девушку, или, наоборот, того же хотела девушка, то корень узика нужно было подержать у сердца предмета обожания, для возникновения  взаимной любви. Царь-зелье рекомендовалось иметь при себе торговым людям, чтобы быстро разбогатеть.
Семья, проживавшая в казачьем курене, считала, что широко распространенная трава чернобыльник, отгоняла от их семейного жилища злых людей и духов. Поэтому его постоянно держали в курене рядом со святым углом.
Вполне объяснимое невежество у людей того времени проявлялось и в методах лечения заболевших. Осенью 1873 года в станицах и хуторах левого берега Северского Донца  свирепствовала «жаба», так тогда называли вирусную ангину. Применявшийся способ лечения приведет любого современного терапевта в неописуемое удивление. Эту инфекцию знахари изгоняли из организма способом сдавливания горла (и это при существующей опухоли) и нашептыванием,  якобы выводившим из человека  болезненную напасть.
А врач-инфекционист с ума, наверное, сойдет, если узнает, что от укуса собаки лечили следующим образом. Нужно было найти укусившую человека собаку и вырвать из её хвоста клок шерсти, затем приложить этот клок к укушенному месту.
Детская смертность, особенно в младенческом возрасте, была весьма значительной. Если же младенцы из одной и той же семьи не выживали, то объяснялось это не какой-либо патологией, а тем, что домочадцы из этого казачьего семейства чем-то прогневали бога.
Напрасно великие подвижники просвещения народа - земские врачи - переубеждали казаков. Те свято верили, что всё от бога - и беды, и болезни,  и радости. Но постепенно, примерно к середине XIX века, медицинские работники в станице Гундоровской и её хуторах стали довольно частыми гостями. Медицину тогда называли «тарантасной», поскольку основным видом перемещения врачей являлись тарантасы. Они колесили по проселочным дорогам, особенно во время возникающих эпидемий. Бывший участковый врач Чекунов, побывавший в донецком округе в конце 80-х годов XIX века, писал в своих записках: «Любитель-лекарь с домашней аптечкой не в состоянии бороться с эпидемией, тем более узнать форму и степень заразительности болезни и помочь в её преодолении. Что касается священников, то только молитвой больному не помочь. Верить нужно не только в бога, но и в медицину».

4.2. По  традициям дедов и прадедов.

Создавая свои традиции и порядки, казаки, говоря о своём сословии, издревле подчёркивали и выделяли триаду: «Казаком нужно родиться! Казаком нужно стать! Казаком нужно быть! Тогда обретёшь царствие небесное и славу в  потомках».
С этой триады начинался своеобразный кодекс казачьего мировоззрения. Пришлые люди тоже могли стать казаками, однако при этом     различие между принятым в казаки и казаком по рождению обязательно оставалось. Можно было годами «жить в казаках», «служить в казаках», но полноправным казаком, которого никто не мог упрекнуть в том,  что он  «не у нас делан, приписной», «в казаки повёрстанный», мог стать уже только внук или  правнук принятого, да и то, только в том случае, если он жил среди казаков,  нёс казачью службу и женился на казачке.  Сам он считал себя «повёрстанным в казаки» и всегда указывал в документах сословие и принадлежность к местности. Так и писал: великоросс, из елецких мещан, повёрстан в казаки,  пай  выделен  в размере…».
То же относилось и к женщине-неказачке. Иногородняя также могла стать казачкой, но только через замужество. И хотя она обладала, будучи женой казака, всеми юридическими правами, среди потомственных казачек до конца своих дней, таковой не считалась. Поэтому к ней относились более терпимо, снисходительно, прощая ей то, что коренной казачке было бы поставлено в вину,  как незнание традиций и обычаев своего народа. 
Среди фамилий, распространённых в станице, есть такие как: Туменко, Тумчаков, Тумчак и даже Тума. Этимология этих фамилий происходит от старо-казачьего прозвища  Тума, то есть рождённый от брака казака с неказачкой  или казачки с неказаком.
Рождённые в браке с иногородними именовались «болдырями» и проходили обряд принятия в казаки в  пяти  или семилетнем возрасте. 
На Круге старики экзаменовали, принимаемого в казаки в знании молитв,    казачьих традиций и обычаев. Принимаемый, стоя на одном колене, целовал обнажённый наполовину клинок шашки, Евангелие и крест, после чего ему дарили фуражку и он считался казаком по корню, то есть по рождению.
 «Казак рождался воином», – утверждал донской историк Е. П. Савельев. С появлением на свет младенца начиналась его военная школа: новорожденному все родные и односумы отца приносили в дар «на зубок» ружьё, порох и пулю, лук и стрелу. Дареные вещи развешивались на стене, где лежала роженица с младенцем. Трёхлетние казачата ездили на лошадях по двору, а с пяти лет уже скакали по степи. С семи лет мальчика начинали учить стрельбе, с десяти - фехтованию. Крёстный учил его владеть саблей, рубить струю воды так, чтобы не было брызг. Называлось это упражнение  «ставить руку». Казачата с увлечением участвовали в военных играх. Их любимым занятием была стрельба в цель. Сильное впечатление на подростков производили рассказы о сражениях и походах. С самого малолетнего возраста подросток воспитывал жеребёнка. Они вместе росли и привыкали друг к другу.
Был такой казачий обычай - взятие «под шинель», или наделение правами главы семьи старшего несовершеннолетнего сына. В случае потери кормильца семьи,  вдова казака, через совет стариков, могла обратиться к Кругу с просьбой: объявить её старшего сына главой семьи. Казачонок, не моложе десяти лет, вставал на стул, на плечи ему набрасывалась шинель. Атаман объявлял его главой семьи. Старики и казаки могли высказать пожелания семье или крёстным новоиспеченного главы семьи. Преподносили подарки:  атаман обычно дарил шапку, старики - сапоги, священник - Евангелие. Став главой семьи, казак получал полный пай земли и, соответственно, свою часть при разделе станичных земель различного назначения.
В случае нарушения им казачьих обычаев вся ответственность за него, новоиспечённого кормильца, ложилась на всех старших мужчин, в первую очередь, на крёстного отца.
Атаман обязан был знать, сколько в его общине «сирот». Издавна они именовались «атаманскими детьми», поэтому  о них заботились всей общиной. Старики следили, чтобы их не обижали, крёстные - за нравственным и физическим здоровьем. Особо одарённые, отправлялись учиться за казённый счёт.
Целую науку представляло собой воспитание в казачьей семье девочки. Сызмальства в ней старались развивать женственность, хозяйственность, терпение, отзывчивость. С самого раннего возраста девочки-казачки стирали, мыли полы, ставили заплаты, пришивали пуговицы. С пяти лет учились шить, вязать, вышивать. Особой заботой был уход   за младшими  братьями  и сестрами. Ну и, конечно, помощь в кормлении  домашних животных и птиц, прополке огорода,  в уборке урожая.
С тринадцати лет девочке запрещалось встречаться и разговаривать с чужими мужчинами. Ей внушали: «Не гляди в глаза мужчине, бог счастья не даст!». По будням ей разрешалось сидеть на крыльце с шитьем, по праздникам - бывать в церкви. Только там, да ещё в праздничных хороводах или на «посиделках», могли встречаться парни с девушками.
Дальние походы, постоянное общение с представителями других народов и религий заставило внедрить в повседневную жизнь такую традицию, как веротерпимость. Казак никогда не мог публично и по злому посмеяться над чужими верованиями, задеть «за живое» магометанина (так тогда называли приверженцев ислама), иудея, торговавшего на ярмарке, или жившего в пределах Донского Войска калмыка с его верой  в будду. 
Гостеприимство вошло в традицию со времён первых казачьих городков по Северскому Донцу. Пришедшего из дальних краёв путника, нужно было принять с дороги, напоить, накормить, хотя при этом приходилось иногда делиться последним. Гостеприимство было, большей частью, действительно искренним и радушным, но в богатых казачьих куренях делать это могли просто из тщеславия. Богатые пиры закатывались по принципу «знай, мол,  наших».
Традиции пресечения любого вида воровства, а вовсе не боязнь законов, приводили к тому, что мелкое воровство среди хуторян и станичников не было распространено. Особенно предосудительным проступком считалось воровство хлеба или земледельческих орудий с поля. Так же относились к казаку, «потрусившему» чужие сети или вентеря на реке или в озере, сорвавшему яблоко или грушу в чужом саду, даже если ветка с плодами свесилась на улицу.  Доверие друг к другу настолько было велико, что в малых, непроезжих хуторах станицы Гундоровской,  вовсе не знали употребления запоров или замков,  ни в куренях, ни  в надворных постройках. 
Много казачьих традиций было связано с ношением одежды, особенно форменной, военной. В 1801 году была введена единая форма для всех казачьих войск. Донские казаки носили тёмно-синий суконный чекмень и шаровары. Чекмень подпоясывался кушаком. В летнее время вместо чекменей носили тёмно-синие куртки, заправленные в шаровары.
В конце ХIX века форменная одежда стала проще: синий мундир с красным кантом на обшлагах и воротнике, синяя фуражка с красным околышем и красным кантом, красные лампасы на брюках, шинель да папаха с красным верхом и сапоги. Зимой казаки и по дому, и на службе носили полушубки - очень удобную одежду. В домашней обстановке казак носил чекмень, на голову надевал мерлушковую шапку или фуражку. Под чекменем - рубаха и шаровары.
Обувь казаки зачастую шили сами. Мужчины и женщины носили грубые шерстяные белые чулки, на которые надевали «домостроенную» обувь - поршни. Поршни делали просто. Брали овальный кусок кожи и вырезали угол, края которого сшивали. Получался носок, затем по краям пробивали  дырочки и в них продевали ремешок, который стягивали по ноге, – вот и вся обувь. Нельзя сказать, что она была всесезонной, но управляться в ней по двору приходилось почти всем.
А вот чирики делались на подошве. Их иногда украшали вышивкой и вставками из грубой материи. Могли приладить пару колечек от конской сбруи, мол, хозяин чириков, готов пахать как лошадь. В чириках, особенно новых, не затасканных по базу и на леваде, можно было и на улицу выйти, и даже молодым казакам и казачкам сбегать на гулянку. У казаков универсальной обувью были сапоги. Но у кого «юфтевые» из недорогой конской или свиной кожи, а у кого и хромовые, до зеркального блеска начищенные, с обязательными стальными набоечками для большей сохранности на каблуках и носках. Голенища хромовых сапог («халявы» по-местному), переживали по три пары опорок, то есть нижней части сапог. Иногда «халявы» дарили младшим родственникам или какому-нибудь менее справному казаку. Вот оттуда и пошло столь распространённое выражение про «халяву».    
Женщины-казачки, когда перестали носить тяжеловесную старинную одежду, стали щеголять в очень длинных и широких юбках, в кофточках русского покроя с множеством пуговиц и с накинутыми на плечи большими платками и шалями. И в праздничной, и в повседневной одежде у женщин был такой обязательный элемент, как фартук (завеска по-донскому). Нарядности придавали казачке высокие шнурованные полуботинки с узким носом, их называли «баретками».
Зимой  предметом особой  гордости казачки являлась большая донская меховая шуба. Только мех в ней был не так, как сейчас, - наружу, а наоборот,  завернут вовнутрь, а сверху накладывалась дорогая материя синего или зелёного цвета. Шубу обязательно справляли  в приданое  будущей невесте. 
Известно такое донское выражение - «приаккуратиться». Заломил фуражку набекрень, подчесал чуб с форсом - и бегом на гулянку. Чтобы представить себе, что обозначало слово «форс», достаточно посмотреть на старинные групповые и одиночные фотографии  станичников.
По какому календарю жило население в станице Гундоровской и её хуторах? Конечно же, по церковному… Церковные календари были нескольких типов, но до наших дней дошли только отрывные и настенные. В календарях обязательно отмечались двунадеся;тые пра;здники - двенадцать важнейших после Пасхи праздников в православии. Они обозначались красным крестом в полном круге, а серым цветом закрашивались дни поста. И если посмотреть на календари тех лет, то жизнь могла показаться достаточно серой. Давайте рассмотрим один из них и представим жизнь казачьей семьи хотя бы за один год.
Календарь, как и положено, начинался с 1 января, с новолетия, как говорили церковники. Но один из главных и почитаемых  праздников в году приходил в казачьи курени на неделю раньше. Это был праздник Рождества Христова. К нему готовились заблаговременно. Приводили в порядок курень, мыли, белили, стирали. В рождественский сочельник готовили кутью из отварной пшеницы, политой мёдом или сдобренной сахаром с изюмом. На ужин  хозяйка  выставляла  двенадцать  различных блюд. Первым была кутья. Ели её, помолившись, после появления первой звезды на небе в рождественскую ночь. В станичной Успенской церкви и в остальных шести  хуторских, проходила торжественная церковная служба. Возвещалось знаменитое и так ожидаемое: «Христос родился!». Этот возглас подхватывался, казалось, в сотнях и тысячах куреней, стоявших в донецкой степи. За рождественскими столами собирались все, от мала до велика, и, обнимая и целуя  друг друга, желали каждому прожить следующий год в здравии и благополучии, в любви и радости. Потом начинались разгульные дни, полные весёлых    застолий  и  раздач  подарков.
Накануне Рождества и под Новый год молодёжь забавлялась тем, что ряжеными ватагами ходила по станице, христославила  и  колядовала. Утром на Новый год мальчишки-посевальщики, войдя в чей-либо курень, бросали зерно в святой угол со словами: «Уроди, Боже, всего много. С Новым годом!». А ещё было и такое посыпание божьими дарами: «Зароди, Боже, жито,  пшеницу и всякую пашницу». А в конце добавляли: «Торох – поторох, дай, бабушка, пирог, а ты, дедушка, курочку». Затем мальчишки садились на пол и подражали квохтанью курицы или хрюканью свиньи. Это такое забавное пожелание, чтобы свиньи и куры не переводились у хозяев, к которым пришла праздничная ватага.
Колядующим и щедрующим, тем, что постарше, полагалось налить водки и вина, а молоденьким – насыпать, в приготовленные мешочки орехов, конфет и других сладостей. Собранное таким образом с хуторян угощение шло на стол во время святочных посиделок и гаданий.  На второй день Рождества устраивалась «бабья каша». Обряд посвящался роженицам и повивальным бабкам.
В Рождество Христово по станицам и хуторам начинался «своз» – гостевание девушек-невест у своих родственников. От Рождества до Масленицы -  невестино время, когда проходили смотрины, сватовство  и свадьбы.
Местная станичная знать - духовенство, торговый люд, станичное правление, офицеры, находившиеся на льготе, богатеи-землевладельцы и учителя местных школ - устраивали вечеринки с танцами под патефон, играми в фанты  и неизбежной карточной игрой. 
Разгульные святочные дни продолжались до Крещения. В святки устраивались самые различные гадания. К примеру, ставили под образами палки по числу членов семьи. Топали по полу и смотрели: чья палка упадёт, тот и умрёт в следующем году. Брали под мышку хлеб и шли подслушивать у чужого окна.  Если разговор хороший -  урожай будет, если говорят плохое, то недород. Так что в святочные дни,  старались говорить только о хорошем.
Брали наугад из ящика или чувала двенадцать чашек с солью и расставляли их по кругу, давая название каждой по месяцам. Мокрая соль в чашке окажется, значит, либо снежные, либо дождливые будут эти  месяцы,  а сухая соль  говорила о возможной засухе.
Были свои приёмы гадания у будущих невест. Девушки гадали, далеко ли живут их суженые, прислушиваясь к уличному шуму и лаю собак. Ночью выходили во двор, выбирали в изгороди на ощупь кол и перевязывали его лентой.  Если кол с толстой корой, то будет муж богатый и с деньгами, а если без коры, совсем гладкий, значит, будущий избранник совсем бедным окажется. Ловили ночью овец в закутах. Поймала девушка барана, значит, выйдет в этом году замуж,  а поймает овцу - останется пока в девушках.
В последний святочный день станица и хутора затихали. И только молодые казаки никак не могли отойти от праздничного угара, скидывались в шапку по два-три гривенника и закатывали  пирушку до утра.
На следующий день – в Крещение (Богоявление) многолюдное шествие с церковным клиром направлялось из церкви в сторону ближайших водоемов. Казаки поселения самой станицы, хуторов Михайловского, Орехова, Попова, Большого и Малого Суходола выходили на замерзший Северский Донец. Жившие на берегах Большой Каменки,  в хуторах Сорокин, Верхний и Нижний Шевырёв, Ильинка, Брылёвка, Станичный шли к этой маленькой степной речушке. В степных хуторах довольствовались ставками и небольшими запрудами.  Главное, чтобы была открытая вода и можно сделать крестообразную прорубь. После освящения воду наливали во все принесенные емкости, её пили прямо из проруби, ею умывались, находились и такие смельчаки, которые купались в январскую стужу. Крещенские морозы в донецкой степи почти каждый год бывали лютыми и трескучими  и это тоже относили к творениям божьим.   
Менее заметно проходило «сретение господне» 15 февраля каждого года.  А вот «масленицу» станица отмечала широко и раздольно, а главное, очень весело. Это была неделя, предшествовавшая «великому (предпасхальному) посту». Каждый православный понимал, что впереди целых шесть  недель тихой и не очень сытной жизни, полной запретов и воздержаний.
Игрища и масленичные гуляния проводились и на станичном майдане, и на пустырях. Молодёжь устраивала гонки на санях, детвора воздвигала  снежные крепости и играла  в «примерные сражения».  На игрищах выбирался гулебный атаман и от его выдумки и грамотного командования праздничными ватагами зависело,  какой праздник выдастся в станице.
У гулебного атамана была очень важная забота. В эти дни устраивались кулачные бои, в которых сходились хутор на хутор, одна часть станицы на другую. Была возможность отомстить обидчикам, если кому-то досталось в рождественские кулачные бои. Бились до первой крови, лежачих никогда не трогали. Схватку затевали и по росту, и по комплекции, и как равный,  с равным. Призов, правда, не было, зато сколько было захватывающих, неправдоподобных рассказов и подшучиваний до самой «троицы», на празднование которой тоже устраивали кулачные бои.
В «прощёное воскресенье», последний день перед «великим постом», принято было прощать ранее нанесённые обиды и просить прощения у родных и знакомых. А затем долго-долго тянулся «великий пост». В это время не играли свадеб, не устраивали гуляний, не ели скоромную пищу. Церковники призывали больше, чем в обычное время, возносить молитв богу и воздержание во всём  сделать главной заповедью для себя.
В апрельский или майский день, в зависимости от того, как установил церковный календарь, радостно и торжественно отмечалась «Пасха». Накануне хозяйки наводили порядок в курене и во всех закоулках подворья: подмазывали, подбеливали, подчищали. Затем лезли в сундуки и с удовольствием готовили праздничную одежду. Она так и называлась - «пасхальная». Тщательно продумывался праздничный стол, уточнялись способы приготовления различных блюд. Особо ответственным было время, когда пекли куличи, на Дону их называли «пасками». Считалось, что во время подготовки теста нельзя громко разговаривать, чихнуть или высморкаться, ибо от этого осядет тесто. Самые высокие и красивые «паски» брали с собой, идя на пасхальную службу в храм. Кроме «пасок», завернутых в чистые рушники, несли крашеные яйца, сало, окорока, соль для освящения в церкви.
В полночь, вокруг Успенского храма, совершался крестный ход с «плащаницей». После этого священник громко провозглашал: «Христос Воскресе!». В ночной тишине хором раздавалось в ответ: «Воистину Воскресе!». Церковные колокола оглашали степь на несколько вёрст пасхальным звоном. Казаки  торжественно христосовались друг с другом и, вернувшись домой, с удовольствием разговлялись, обменивались крашеными яйцами. Дети радостно играли в «бойки», старую детскую игру, когда били одним крашеным яйцом, о другое. У кого оно оставалось целым, тот и забирал яйцо партнера по игре. Были и такие хитрецы, которые вытачивали деревянные яйца и, конечно, в такой игре были непобедимы, но разоблаченных , тут же и принародно   били,  несмотря на праздник.
Казаки свято чтили память умерших предков, убиенных на войнах.  23 апреля праздновалась «радоница» - день поминовения усопших, когда семейно посещались родные могилы на кладбище, возносились молитвы об успокоении душ умерших и погибших родственников.
Спустя сорок дней после воскресения Иисуса Христа праздновалось «вознесение господне».
На пятидесятый день после «Пасхи» наступал праздник «Троицы» (Пятидесятницы). В каждом доме полы устилали расцветающим чабрецом, у икон ставили зеленеющие берёзовые ветки.  На  Северском Донце в  троицын день вся земля-матушка именинница. Насколько прекрасна в этот день родная природа! Праздник отмечали в саду, в лесу, в поле. Девушки в праздничных нарядах шли в лес к Северскому Донцу, «завивали венки». Домой возвращались с зелёными веточками, украшали ими подворье.
На праздник «Ивана Предтечи», известный на Дону под именем Ивана Купалы, освящали воду в колодцах, причём присутствующие обливали ею же  друг друга. Все празднующие выходили в ночь искать цветок папоротника.  По бытующему и тогда, и сейчас поверью нашедший его может обнаружить под цветком клад. Клада, конечно, никто и никогда не находил, так же, как никому не удалось увидеть цветение папоротника.
В августе отмечали «преображение господне» и  «успение пресвятой богородицы», в сентябре – «воздвижение креста господня» и «рождество пресвятой богородицы». Большим событием всегда были храмовые праздники Успенских церквей в самой станице Гундоровской и в хуторе Ореховом.
14 октября (по старому стилю 1 октября) праздновали день «покрова пресвятой богородицы». 4 декабря (по старому стилю 21 ноября) отмечалось «введение во храм пресвятой богородицы». В этот же день в станицах праздновался  «день матери-казачки».
9 декабря (26 ноября по старому стилю) отмечался  день памяти  Святого Великомученика и Победоносца Георгия, покровителя Донского Войска.  В этот  день чествовали георгиевских кавалеров, а их в станице было немало.  Это был ещё и престольный праздник Свято-Георгиевской церкви в хуторе Большой Суходол. Незаметно подходило время Рождественского поста, и вновь покупался  церковный календарь. И  так по кругу, год за годом, казачья жизнь всё шла и шла.
Праздники никогда не обходились без застолья, на то они и праздники,  а застолье - без песни, на то оно и застолье. У казаков пьянство не поощрялось, поэтому не столько пили, сколько от души пели за праздничным столом.      
Песня - самое любимое и легкодоступное занятие в казачьем курене. «Играть песни» - это умение было общепринятым и очень уважаемым. Песельников подбирали сызмальства. Ни одного сколько-нибудь значительного случая в жизни казака - гулянье, семейное торжество, хороводы, проводы на военную службу и встреча служивых  - не обходились без замечательной донской казачьей  песни.
У казаков, как и у любых других слоёв населения Российской империи, с определённого возраста стоял вопрос о женитьбе и семье. Везде и всегда женитьба на умной хозяйственной, а главное, желанной женщине, определяла  любую человеческую судьбу. Браки в давние времена заключались без участия малочисленных тогда  на Дону представителей церкви на станичном Круге и напоминали торжественный языческий обряд. Достаточно было объявить окружающим о своих честных намерениях - жениться на избраннице и пригласить их в свидетели данного торжества.   
В собирательном варианте описаний историков Донского края это действо можно представить так.
Казак с казачкой степенно выходили на станичный  Круг и кланялись в пояс собравшимся одностаничникам. Затем, поворачиваясь лицом к подруге,  казак говорил ей: «Ты, Настасья, будь мне женой!».
 «А ты, Григорий, будь мне мужем», - кланяясь ему в ноги, говорила разрумянившаяся, как маков цвет, от волнения, Настасья.
Если собравшийся на данное торжество станичный Круг давал своё согласие, то брак считался заключенным и они становились признаваемыми  мужем и женой».
Так же просто и без особых церемоний, совершались и разводы. Муж приводил жену на Круг и обращался к собравшимся казакам и жителям станицы, призывая их в свидетели: «Атаманы, молодцы! Настасья была мне услужливой  и верной  супругой, теперь она мне не жена, а я ей не муж».
С этой минуты, не нужная более мужу, Настасья считалась среди станичников  разведёнкой. Отказанную жену тут же мог взять другой казак, как это часто и случалось. Прикрыв её полою своего кафтана и произнеся полагающиеся по этому случаю  слова, он становился новым мужем  казачки.
Но этот обычай в казачьих селениях, разбросанных по Дону и Северскому Донцу, существовал только до XVIII века. Затем Пётр I запретил браки и разводы на Круге, и они стали освящаться по церковным уставам  в станичной  или хуторской  церкви.
Любые войны, большие либо малые, постоянно уносили недолгие жизни казаков. И тогда тяжёлую вдовью долю несли многие казачки. В связи с этим существовал ещё один интересный обычай… Когда муж и жена по праздникам шли вместе по улице, то муж шёл немного впереди, а принаряженная жена, почтительно приотстав от мужа,  на два-три  шага,  чуть сзади. Это было связано с тем, что в станице и на хуторах в спину таких счастливчиков завистливо впивались взгляды тех несчастных вдов-казачек, которые были лишены своей ближайшей половины. Чтобы не демонстрировать перед ними своё счастье и не травмировать их души, семейные пары именно так и ходили по улицам. Этой  традиции разрешалось не придерживаться. Но существовали и такие, отступать от следования которым,  нельзя было под страхом сурового наказания. Например, не разрешалось вступать в брак ближе семи степеней родства. Нарушение сего, кровосмешение, считалось большим грехом.
Важным событием в жизни семьи являлась женитьба сына, выдача замуж дочери. Непременно учитывались не столько взаимная симпатия молодых друг к другу, сколько материальное благополучие, нравственность в семьях, отражённая в общественном мнении («славушка»), а также состояние здоровья, внешность (рост,  цвет лица,  даже походка).
На уличных увеселениях или вечерах молодой парень высматривал невесту, которая пришлась бы ему по сердцу. Предварительно поговорив с нею, получив её согласие, он объявлял своим родителям, что дело уже дошло до возможного сватовства.
И тогда всё это обсуждалось в семейном кругу. Обсуждали не только достоинства будущей  невестки, но и её родителей и всей ближней и дальней родни. Если к жениху предъявлялись требования, чтобы он был хозяйственным, не «гулёной», статным и умелым, то невесту выбирали  здоровую, работящую и смирную.
Жених, как правило, был старше невесты. Благословление и согласие родителей имело большую силу, редко кто решался вступить в брак своевольно. Не получившая благословения своих родителей   невестка,  вряд  смогла бы прижиться в большом и дружном казачьем семействе. Поэтому выбор невесты - это родительская забота и обязанность. Невеста шла в дом жениха, а значит, она должна быть желанной  и ответственность за неё перед её родителями и всем миром,  несла та семья, в которую она попадала.
Перед свадьбой родителями жениха и невесты заключалось соглашение, по которому, в случае отказа одной из сторон от свадьбы без уважительной причины, отказавшаяся сторона должна уплатить заряд (штраф). Свадьба  могла быть расторгнута и в том случае, если  у жениха вдруг откроется «неисправимый порок», а невеста окажется распутной или «порченой». Свадьбы   чаще всего игрались осенью после «покрова». Не зря с незапамятных времён  существовала пословица: «Покров,  головки девичьи покрой». Обряд сватовства очень подробно описан в произведениях классиков донской литературы и потому нет смысла повторяться.
Свадьба на Дону всегда игралась весело и раздольно. А как же по-другому, это ведь одно из самых значительных событий в жизни. Накануне свадьбы у будущей невесты устраивался девичник. В станице Гундоровской его называли «прощальным». Вечером, после захода солнца, подруги стайками приходили во двор к будущей невесте, провожать её вольное девичье время. Девушку словно оплакивали,  сестры и близкие подруги пели прощальные песни.   
Наступал день свадьбы. Суета в куренях жениха и невесты воцарялась ещё с рассвета, готовилась и одевалась венчальная одежда. У девушки -    подвенечное белое платье, фата и, конечно, белые, шитые на заказ для  такого торжества, нарядные туфли. А у парня - новые парадные шерстяные шаровары с сюртуком  и обязательно,  новая фуражка с большим белым цветком.
Покидая навсегда родительский дом, дочь кланялась в ноги родителям и целовала три раза икону, которой мать с отцом благословляли  невесту на замужество. Также иконой, снимаемой с киота в своем курене, давали благословление  родители жениха.
Затем веселящаяся от души свадебная процессия на разукрашенных  цветами тройках прибывала в дом невесты и забирала её в церковь, где над новобрачными совершался венчальный обряд.
Чтобы предотвратить возможное колдовство, с шутками и прибаутками  жениха опоясывали куском рыбацкой сети, а невесте сыпали в туфли маковые зерна. Считалось, прежде чем сделать зло молодым, нечистый дух должен был посчитать узлы на сети и маковые зерна, что потребовало бы у него много времени.
До венчального обряда некоторые родственники невесты, люди сведущие и опытные, внушали ей, чтобы во время подвода к аналою она первой ступила на постеленный коврик или платок и заняла на нём побольше места. Это означало, что невеста во время замужества будет иметь над мужем больше власти, чем он над ней. Во время обряда внимательно смотрели также, у кого свеча сгорит больше - тот проживет меньше.
После венчания молодые и гости направлялись в дом жениха. На крыльце новобрачных встречали его родители с хлебом-солью, посыпая их зерном, орехами, конфетами, мелкой монетой - символами добра, счастья, богатства и благополучия. За праздничным столом, который должен, как говорится, ломиться от угощения, после первых заздравных тостов наступала пора одаривания молодых. Был такой обычай, да и сейчас он существует, - обносить гостей караваем и взамен куска от этого каравая, преподносимого гостю, тот должен вручить подарки  молодым и объявить всем присутствующим, что именно он дарит.
После вручения всех даров свахи скрупулёзно их подсчитывали и торжественно объявляли, что подарено в деньгах, украшениях и вещах. Эти первые свадебные дары становились основой материального благополучия новой казачьей семьи.
Молодые вставали и благодарили родителей за проведение свадьбы, а гостей - за щедрые дары.  Затем веселье продолжалось до поздней ночи.
Широко и красочно отмечался второй день свадьбы, когда носили калину красную - символ непорочности и чести невесты. Часть изрядно подпивших гостей, человек пятнадцать-двадцать во главе со свахами и дружками  рядились - мужчины обычно одевались в женскую, а женщины - в мужскую одежду. Свахи брали две большие ветви любого дерева и украшали их лентами и бумажными розами. Это и был символ «калины». Обязательно присутствовал гармонист, из шумовых инструментов были бубен и трещотки. Вся эта веселая и шумная компания двигалась по улицам станицы в дом невесты благодарить мать за воспитанную в строгости  дочь.
Интересный момент: обычай носить калину и купать сваху в ближайшем водоёме сохранилась до сегодняшнего дня в селениях бывшего юрта станицы Гундоровской. Но если девушка не сохраняла свою честь, то на родителей невесты надевали уздечку и хомут, намекая на то, что они не сумели удержать дочь от недостойных поступков. Иногда, перед ними ставили потешные рюмки с отверстиями,  и вино, наливаемое туда,  вытекало прямо на скатерть. Бывало и такое, что «порченую» невесту на второй день незадавшейся свадьбы снова возвращали родителям в дом, что являлось, конечно, страшным  и никогда не смываемым позором.
Разводы были большой редкостью, особенно в первые годы семейной жизни. Достаточно сказать, что в 1903 году среди казачьего населения насчитывалось всего 32 развода. Это меньше процента от общего числа семейств   в станице Гундоровской. Но если всё-таки это происходило, и жена могла доказать все страдания, понесённые  от мужа, то при содействии своих родных, забирала после развода всё своё приданное и переселялась в дом своих родителей.
В жизни случалось всякое. Бывало и так, что на свет появлялись незаконнорожденные дети. В казачьем обществе они находились в презренном положении, и мать таких детей даже была вынуждена отдавать их в чужое семейство, не имеющее детей. 
 В  казачьих семьях и отец, и мать всегда пользовались уважением детей, которые обращались к ним только на «вы».  Перечить отцу - серьёзный  грех! В уважении к родителям и заботе о них воспитывались казаки из поколения  в  поколение.  Нерадивым детям напоминались слова из священного писания:  «Твёрдо знай и запомни, каков ты к своим родителям будешь, таковы и дети твои к тебе будут, по слову Христову: какою мерою мерите, такою и вам будут мерить».
Глава  семьи - отец, защитник, кормилец и главный добытчик семейных  благ пользовался уважением и любовью всех членов семьи. Мать называли  родимой матушкой,  и она всегда чтилась в казачьем быту.  Но, к сожалению,  при всех особенностях нелёгкого казачьего быта и при внешних признаках всеобщего уважения к женщине-матери, женщине-хранительнице домашнего очага, её положение  всё-таки  оставалось незавидным. Слишком ограничена была её жизнь узким семейным, хуторским или  станичным кругом, многодетным семейством и непростым в ведении домашним  хозяйством.
Фёдор Ермолов, описавший достаточно подробно казачью жизнь конца XIX века, опубликовал в 1875 году в неофициальной части сентябрьского номера «Донских областных ведомостей» статью «Женщина-казачка». В ней он  так описывал  её участь:
 «Недолго муж жалеет свою жену, недолго она наслаждается спокойствием. Первым поводом для их раздора нередко является мать, свекровь, которая в простом народе, кажется, для того и создана, чтобы служить причиной  раздора  молодых  супругов.
Она за незнание обычных семейных порядков, подвергает молодую женщину брани.  Она не желает ей указать порядок, как вести семейные дела, а наговаривает своему сыну, её мужу, чтобы он поучил её, как нужно жить и слушаться родителей.
А посмотрите, какую работу несёт это несчастное существо, эта угнетённая женщина. Она гораздо больше работает, чем её супруг, даже если он дома. Но по уходу на службу мужа, жизнь её превращается в пытку. Она косит траву и хлеб, она пашет землю, ломает камни, кладёт стены. Зимой ездит в лес за дровами.  Смотрит за скотом и домом.  Одним словом, женщина должна работать всё. В круг её деятельности входят такие работы, о каких другая женщина неказачка и не помышляет даже».
Обратите внимание на то, что казачки в отсутствие мужей ломали камень в тех же гундоровских каменоломнях. Но ведь это колоссально тяжёлый  мужской  труд! С ним и сейчас справляется далеко не каждый  мужчина. 
Прагматизм в выборе жениха или невесты пугал донскую общественность. Давным-давно, больше века назад, в 1875 году в «Донских  областных   ведомостях» в № 54 можно было прочитать: 
 «Неженатый казак или крестьянин в тридцать лет - явление исключительное. Но средний класс, класс наиболее интеллигентный, наиболее трудящийся, как-то избегает брака.
Есть ещё небольшая группа молодых людей, которые не женятся потому, что всё ищут себе невест с хорошим приданым. Мы их жалеем, ибо положение мужа богатой жены, если только брак заключён исключительно как финансовая операция -  явление омерзительное».
В 70-80-е годы XIX века развернулась широкая дискуссия по станицам Донецкого округа Области Войска Донского на тему: можно ли принимать в казачье сословие пришлых людей. Порой по мужской части больших возражений не было, а что касается женщин, то тут проявилась своя особенная позиция и её изложил гундоровец, донской писатель-краевед С. Ф. Номикосов: «Что же касается трудолюбия, ловкости и расторопности, а также и опрятности, то в этом отношении казаки могут поспорить с любым из желающих записаться в казачье сословие. О женщинах и говорить нечего. Она во всех отношениях превосходит женщин пришлых людей.  Казачки с успехом отправляют все обязанности, которые с большим трудом исполняют мужики русских губерний. И косят, и за плугом ходят, и тому подобное».
И всё равно всегда и везде, не только в работе, женщина-казачка отличалась особой южной,  донской статью и красотой! Много в литературе о ней  собрано игривых и ласковых эпитетов: «сверкая ослепительной усмешкой», «озорно поводя плечами», «поводя красивыми бархатными  дугами бровей» - и всё это - об облике казачки. «А работа варом в руках! Что хозяйка! Что рукодельница! И собою ух как хороша!». А чего стоит образ шолоховской Аксиньи!
Следует отметить тот факт, что мать-казачка за домовитость, благопристойное поведение и за снаряжение на военную службу не менее трёх сыновей могла быть награждена медалью «За усердие». Такие женщины пользовались почётом и уважением. Сам атаман склонял перед ними  голову.
Отношения членов семьи также регулировались соблюдавшимися веками правилами. Старшими в семье были родители, которые распоряжались всем имуществом по своему усмотрению. Если дети уже взрослые и имели своих детей, то родители в важных случаях советовались с ними. После смерти родителей главными в семье становились старший брат и его жена. Они распоряжались общим имуществом, принадлежащим семье, но при этом  ставили в известность младших братьев.
При муже жена имела право распоряжаться вместе с ним всем имуществом, а после его смерти, если дети были совершеннолетними, она получала    полагающуюся ей по закону долю. После смерти родителей дети делили всё имевшееся  поровну, но дом всегда оставался собственностью младшего брата. Такое было наследственное право, нигде не записанное, но соблюдавшееся свято.

4.3. Дом казака -  курень казачий.

В городках, расположенных по Северскому Донцу, почти сразу стали  появляться временные поселения - «зимовища», дающие казаку временный  приют и убежище, сплошь состоящие из вырытых землянок и шалашей. 
Первые жилища у верховых казаков и тех, кто жил по Северскому Донцу, носили короткое название «шиш». Термины «шиш», «холодный шиш», «шиш над ямою» происходят от слов «шишка» или «шишак». По Далю «шиш» - это островерхая куча, ворох, насыпь, постройка из составленных сахарной головой и покрытых соломой жердей. В «шишах» делались плетневые стены, и поскольку на берегах соседних водоемов росло полно камыша,  жердевую крышу покрывали именно им. «Шиши» бывали обогреваемые, когда устраивался в них очаг, и необогреваемые, летние. А ещё возводились примитивные жилища - землянки или землянухи. Они отличались от «шишей» более плоской кровлей, засыпаемой сверху землёй.      
Затем стали появляться казачьи курени. Сначала это были небольшие удлинённые в плане жилища, а потом они постепенно приняли форму, как тогда говорили, «круглого дома». На самом деле дом этот не круглый, а квадратный. Назывался он так потому, что через его окна можно было смотреть во все четыре стороны, то есть по кругу. 
 Поиском смыслового значения слова «курень» занимались разные исследователи. Так, донской краевед С.Ф. Номикосов полагал, что «казаки называют свои дома куренями, вероятно, потому, что в глубокую старину они действительно были курны, как курные избы».
Владимир Иванович Даль допускал двоякое толкование этого слова от «куриться» или от монгольского слова «куря» - кочевье. Значение слова «курень» он определял также  в одном понимании как «временный приют в лесу, в поле, шалаш, балаган, землянка, шатёр, хижина, лачуга».  А во втором понимании, как «селение, исподволь образовавшееся у запорожцев - избы или хаты в одной купе, кучке».   
По куренному принципу стали в древности строиться и казачьи городки. Они были круглыми или овальными в плане. Центром казачьего городка была площадь (или  майдан) со станичной избой. Жилища располагались вокруг площади. Отсюда понятия «казачий круг», «созвать круг» и  «выйти на круг». Именно они определили социальную организацию первых казачьих городков, в том числе и на левом берегу Северского Донца, который, по мнению исследователей, стал заселяться в первую очередь, в отличие от степного правого берега.
Но прошли годы и удобных земель, да ещё с пастбищами и лесом, стало новым поселенцам не хватать. И тогда в степи начали появляться, стоявшие порой на десятки верст,   друг от друга хутора. 
В них селились казачьи семьи, способные вести земледелие, разводить скот и охотиться, но желающие вести свое казачье хозяйство самостоятельно и подальше от других. Они-то и строили новые степные хутора и осваивали   так называемые,  «гулевые  земли».
Первое, что возводилось на этих «гулевых землях», -  казачьи курени. Как бы ни объясняли происхождение слова «курень», главное его предназначение всегда одно - выполнение роли жилища. Наличие жилья у казака, его размеры, внешний вид и ухоженность, являлись показателем жизненного статуса.  Нетрудно представить, о чём мечтали казаки тех далёких времен. О добротном казачьем курене с множеством кладовых, где хранятся продукты. О хорошем подворье, где стоял бы тягловый, рабочий и домашний скот, хранилось бы зерно в амбарах. О широких полях, на которых зрел бы обильный  урожай. У каждого времени свои представления о материальном благополучии.
Прежде чем заложить основание казачьего куреня, долго и тщательно выбирали место, где он должен был стоять. В таких случаях обращались к знающим и авторитетным казакам. Хорошая примета - строить дом на месте, где когда-то рядом был муравейник. Считалось, что поселившийся на этом месте   домохозяин будет жить богато, что и он сам, и члены его семьи будут трудиться так же, как муравьи, и всё тащить в своё жилище подобно трудолюбивым  насекомым.
Были и другие приметы. Полагали, что сооружение дома на пепелище или на месте, где когда-то проходила дорога, могло привести к скорой смерти хозяина.
Храбрые в бою, жестокие в битве к врагам, казаки с малолетства боялись всевозможных приведений, домовых и прочей нечисти, упорно стараясь  держаться  от неё подальше.
По их представлениям, домовой всегда вселялся в здание ещё с той поры, как закладывался фундамент и жил у  домовладельцев до самого разрушения дома. Чтобы избежать разного рода происков и нежелательных действий со стороны вредоносной нечистой силы в жилище, среди казаков существовала традиция, поддерживаемая церковью, по которой дом  освящали  несколько раз. 
Три раза приглашался в курень священник для освящения домостроения.  Первый раз - для освящения места, на котором предполагалось построить дом. Второй раз он приглашался при закладке основания, то есть фундамента. И третий - уже при завершении строительства и перед заселением семьи   в дом.
Считалось, что если всё же кто-то построит дом без соблюдения всех народных и церковных обрядов, то в этот дом вселится нечистая сила, и она не даст спокойной жизни хозяевам, а то, расшалившись, и вовсе выселит  всех на улицу. При закладке дома полагалось устраивать «закладочное угощение». Там, где должен быть расположен красный угол с образами святых, резали курицу или петуха. Затем распивали по стаканчику. Под будущий красный угол закладывали медные деньги на удачу домохозяину. Поэтому на развалинах старых хуторов, среди сохранившихся фундаментов казачьих куреней,  пятаки с царскими двуглавыми орлами находят как раз в дальнем правом углу,  по диагонали от входа.
Я неоднократно проезжал места, где когда-то стояли многолюдные хутора на левой стороне Северского Донца. Сейчас они именуются посёлками.  Узнать, что это был за хутор, можно только у местного жителя. Да и то не у каждого. Как мне кажется, эти поселки навсегда утратили то неуловимое обаяние, которым и отличались в давние времена  казачьи хутора. Известный исследователь донской старины и донской природы Харитон Иванович  Попов, побывав в этих же самых хуторах в 80-е годы позапрошлого века, написал:
 «Хутора имеют вид вольный, можно сказать, роскошный. Много садов, левад и огородов. Обширными кажутся дворы. Дома, курени стоят в угловых местах дворов или в центре. Их лицевые стороны обращены на восток, запад, и юг. Казачьи дома более круглые, у которых стены почти  одинаковы по протяжению. Особенность их составляют рундуки, которые пристраиваются со стороны наружной двери, ведущей внутрь, отчего дома кажутся ещё более круглыми».
Я настойчиво искал сохранившийся в бывшем юрте станицы Гундоровской казачий курень, который бы подходил под описание  Попова. Как ни  странно, мне всё же удалось найти такое жилище. Им оказался старинный, перевидавший много хозяев казачий курень, находящийся на центральной улице хутора Михайловского, неподалёку от бывшего здания школы. На её месте по воспоминаниям местных жителей стояла когда-то красивая  церковь Святого Михаила Архангела. Примечательно, что сохранность этому дому обеспечила бедность бывших хозяев, не имевших средств, для ремонта и перестройки, которые бы безвозвратно уничтожили всякое сходство с казачьим куренем. Так что от бедности бывают не только беды, случается  и такая вот неожиданная польза.
Присмотримся к казачьему куреню повнимательнее. Покрыт он либо черепичной, либо железной, а чаще камышовой крышей шатрового типа. На самом верху - беленый  известью или мелом дымоход. У куреня высокий цокольный этаж, который тогда было принято называть низами. Низы выполняли двоякое предназначение. Они спасали от частых наводнений и в то же время, на нижнем уровне размещались все хозяйственные помещения каждодневного пользования. Со временем наличие низов в курене стало показателем его зажиточности.
Когда внешние конструктивные детали куреня, такие как карниз, фриз, стойки, оконные наличники, покрывались пропиловочным орнаментом, то он принимал нарядный и приятный глазу вид. По тем, разумеется, дореволюционным эстетическим представлениям.
В обязательном порядке на окна навешивались ставни. Зимой и в ветреное время они способствовали сохранению тепла в помещении, и предохраняли его от продувания. А  летом, в жару, при закрытых ставнях в доме царила  столь желанная прохлада.
Вход в курень подчеркивался крыльцом или парадным балконом, являющимся продолжением крыльца, или «галдареи», в виде выступающей перед фасадом  площадки  с навесом  разных  размеров.
Балкон покрывался двухскатной или дугообразной крышей, поддерживаемой спереди двумя или четырьмя профилированными стойками. Встречались и резные сверху донизу стойки. А перила крыльца и балкона делались из простых или точёных брусков и досок.
Были курени и с несколько иной конструкцией, когда почти по всему периметру дома устанавливались рундуки, - вид навеса на столбах,  по типу  нынешних балконов. Их называли галереями или «галдареями», а то и «балясами». Не оттуда ли пошло выражение «балясы точить»? На «галдареях», украшенных резьбою, станичники побогаче любили чай пить летними вечерами. И всю улицу видно, и всей улице видно, что какой-нибудь казак Евсей Шляхтин обзавелся хорошим куренем и вот он чаи гоняет со всем семейством.         
Наряду с употребляемым выражением «курень», довольно часто использовали слово «хата», думается потому, что совсем рядом жило  население, состоявшее из малороссов.
В куренях почти у всех казаков полы были из некрашеных досок, а в  подсобных помещениях их делали засыпными (земляными). Перед большими праздниками полагалось отскребать затоптанные половицы с помощью горячей мыльной воды, специальных скребков и сибирькового веника, а земляные полы   подмазывать глиной.
Курени из саманного кирпича, или глинобитные дома, строили те, кто  относился к беднейшей части казачества. Казаки позажиточней из самана строили только  подсобные помещения. У саманного кирпича было одно неоспоримое преимущество. При толщине стен в 40-50 сантиметров в зимнее время неплохо сохранялось тепло,  а летом, напротив, почти при сорокоградусной жаре саман держал прохладу в помещении.
Нетрудно найти описание, как делался в станице и на хуторах саманный кирпич. Его, кстати,  примерно по той же технологии делают и сейчас.
Приступая к изготовлению глиняных кирпичей, вырывали неподалеку от места строительства круглую яму около шести метров в диаметре и минимум  полметра в глубину. Насыпали туда глину, подливали воду ведрами и начинали гонять лошадь, а иногда и две, по кругу. Через час-полтора добавляли мелкорубленую солому и, хорошо перемешав, из готовой массы делали кирпич. Для этого использовали деревянные формы.
Сушили эти кирпичи в течение пяти-семи дней, в зависимости от погоды. Когда одна сторона просыхала, ставили на ребро. Для окончательной просушки саманный кирпич складывали в пирамиду и делали над ней навес от дождя. За хорошее жаркое лето саман полностью просушивался. А ранней осенью после уборочных хлопот начинались строительные работы  и саманный кирпич шёл в дело.
Во второй половине XIX века, помимо местного камня песчаника и известняка, используемых в качестве  основных стеновых материалов, стал распространяться кирпич. Его называли «саможжёным» и делали по хорошо освоенной  технологии. Вырывалась яма диаметром до четырёх  метров и глубиной, примерно, метр. В глину добавлялся по пропорции, а в основном на глаз мастера, песок. Затем заливали ведрами воду и гоняли по яме в течение 4-5 часов двух, а то и трёх-четырёх лошадей.
В ямах заготавливали исходный материал для производства нескольких  тысяч кирпичей. Готовую смесь вывозили на тачках в сарай,  где её формовали. В ходу было такое выражение - «пяточный» кирпич. Это тот кирпич, который при изготовлении в формах притаптывали, уплотняли пятками. Обжигали приготовленный и отформованный кирпич в погожую пору в сентябре или начале октября. Для этого устраивались горны в виде ямы длиной до пяти метров, шириной три метра и глубиной также до трёх метров. Ее стены обкладывали крупными необожжёнными кирпичами. Внизу устраивали топку. Сформованные и высушенные кирпичи укладывали рядами на колосники горна, заполняя его до верхнего края. Сверху на уложенные кирпичи насыпали кирпичные обломки и щебень. Затем горн слабо протапливали:  «гнали на пар». После этого топили усиленно: «гнали на жар» непосредственно для обжига. Обжиг длился два-три дня. Когда из горна пробивалось пламя, операцию считали законченной.
Остывали кирпичи за семь-восемь дней, их вытаскивали ещё тёплыми. В зависимости от степени обжига они делились на три сорта. «Железняк» - из нижних слоев горна, наиболее сильно обожжённый. «Середовой» - из средней части и «бледняк», или «недопал», из верхней. Лучшим кирпичом для кладки стен считался «середовой». Он отличался ровным обжигом и был наиболее прочным. Для такого обжига кирпича в горнах в станице Гундоровской использовался местный  уголь. Из кирпича строились дома наиболее богатых хозяев. Кроме того,  кирпич на подводах вывозили в соседние юрты станиц и крестьянские волости для продажи.
И всё же испокон веков главным строительным материалом в Гундоровском юрте всегда оставался камень песчаник. Из него делали фундаменты, а зачастую и полностью «низы», складывали конюшни и помещения для скота, выкладывали подвалы и сооружали ограды. Эти самые ограды можно увидеть и до сегодняшнего дня. Камень в них за долгое время посерел, кое-где покрылся мхом, но своё предназначение до сих пор выполняет.
Пригодного для строительства леса в юрте станицы Гундоровской было немного. В основном казакам приходилось использовать чернолесье. Так называли местные жители ольху, тополь и вербу. Дуб, если он в этих местах дорастал до пригодных для строительства размеров, использовали очень бережно. Что же касается хвойных деревьев, то они на левой стороне Донца появились благодаря стараниям рук человеческих. И справедливости ради надо сказать, что из-за этих же рук они не раз выгорали.   
Лес так же, как и землю, делили на паи или наделы. Наиболее разворотливые и свои паи в дело пускали, и чужие прикупали с выгодой для себя.  В 1776 году  таким лесоразработчиком  прославился есаул  Кузьма Сергеев.       
Начиная с середины XIX века, при бурной хозяйственной и строительной деятельности в Гундоровской и соседних станицах и в связи с ростом поселений, особенно на правой стороне Северского Донца, станичникам стало не хватать леса.
В декабре 1882 года произошли самовольные лесные вырубки в урочище Лука, хотя оно имело статус заповедного. Меры принимались самые   серьёзные. Войсковое начальство ввело большие штрафы. Одновременно чиновники упростили порядок приобретения лесных пайков. Малый лесной паёк стоил всего 30 или 50 копеек.
Прежде чем срубить дерево из своего купленного пая, хуторянин несколько раз деловито обходил его и решал, какой из него выйдет «надобок». «Надобком» казаки называли строительную потребность, образовавшуюся в домашнем  в хозяйстве.
Большой бедой было то, что лес, в котором нуждалось практически каждое строящееся казачье хозяйство, проходил и через руки барышников, которые на нём прилично наживались. В связи с истощением местных лесов по Северскому Донцу стали всё громче звучать призывы  ввозить его с северных краев по имеющейся железной дороге.
Лучшим временем для рубки леса в те времена считалась поздняя осень и зима. Инструмент-то какой был? Топоры да пилы. А мёрзлые деревья такому инструменту поддавались легче. Считалось, что рубить лес надо на исходе месяца, то есть в новолуние или под этот день. «А когда месяц в молоду,  леса не рубили  и дома не зачинали».
Лес для будущего дома выбирали очень тщательно, учитывая все приметы. Нельзя было рубить сухостойное дерево, иначе хозяин дома высохнет от чахотки. Не годилось дерево, поваленное бурей, - будущий дом разрушится. Нельзя вывозить с делянки  дерево с дуплом -  в нём жила нечистая сила. 
Заготовленный лес очищали топором от веток, сучьев и коры и вывозили на быках по санному пути. Затем складывали «в костры» для просушки.  Иногда брёвна укладывали между забитыми в землю кольями, что препятствовало их деформации при высыхании. Выдерживать лес старались как можно дольше. Зажиточные хозяева делали это в течение двух-трёх лет. Те, что победнее, строили свои «хижки» из сырого чернолесья - ольхи, тополя и вербы.  Год дожидали, пока готовый дом просыхал, а потом обмазывали глиной. Такая «хижка» возводилась целиком своими силами, наёмный труд был не по карману.
По тому, чем покрыты крыши казачьих куреней, судили о благосостоянии их обитателей. Были крыши, крытые железом и черепицей. Но их встречалось мало. В основном курени стояли под камышовыми, чаканными и соломенными крышами (чакан - вид куги зелёной, растущей в увлажнённых местах). Иногда задаются вопросом: а как же крыли соломой, ведь она всегда была мелкорубленой и стебли её достигали в длину только 20-30 сантиметров. Ответ оказывался очень простым - такой она становится при комбайновой уборке, а при ручном срезании под корень серпами или конной «лобогрейкой», стебли были гораздо длиннее и годились при связывании пучками на сооружение крыш.
Курени в станицах по Северскому Донцу были в основном белого и жёлтого цвета. Благо, хватало в прибрежных ярах и той, и другой глины. Её даже в другие места на продажу отправляли или меняли ведро глины на ведро хлеба. С появлением синьки (синтетического красителя, пришедшего к нам из Германии в конце XIX века) побелку подсинивали, и это делало курени ещё наряднее и приятнее глазу.
До нашего времени сохранились курени, которые называли ошелеванными. Это когда дом по кругу оббивали снизу вверх длинными деревянными пластинами. Для утепления между ошелеванным фасадом и стойками засыпали толчёную дубовую кору, отходы от дубления кож. Солома и опилки не годились, в них сразу заводились мыши.    
Состоятельные станичники нанимали для строительства своих домов артели. Мы сейчас ещё нередко слышим выражение «мастер первой руки». В те времена такое выражение применительно к плотницкой артели означало следующее. К первому разряду, или «первой руке», относились наиболее опытные и знающие мастера, способные разобраться в конструкции дома и умело руководить артелью.
Ко «второй руке» причислялись умеющие чисто работать, но недостаточно сведущие в конструкции зданий. И, наконец, к «третьей  руке» относились рабочие, выполняющие грубые шаблонные работы в виде рубки и затески брёвен и прибивки пластин. Не менее двух-трёх  лет требовалось, чтобы в работе дорасти до плотника «третьей руки», а проработав пять лет, плотник становился на положение «второй  руки». Далеко не все выбивались до мастеров высшей квалификации.
Из «Ведомостей мастерам и рабочим людям, употребляемым при возведении каменных и деревянных зданий» за 1894 год (это что-то вроде сегодняшних строительных смет и единых норм и расценок)  видно, что простой рабочий в строительстве получал в день 60 копеек, плотник - 1 рубль, печник - 1 рубль 30 копеек, а столяр - 1 рубль 50 копеек. О том, что можно было купить в то время за эти деньги,   не раз говорилось  в этой книге.
При найме строительной артели оговаривались все детали предстоящей работы. Хозяин-наниматель должен кормить строительную артель весь период строительства. Если же строители оказывались обсчитанными, то они могли и отомстить по-своему.  Были сложены целые легенды о «моровых» и заклятых домах, обитатели которых вымирали в течение короткого времени из-за того,  что строителей этого дома при расчёте обидели.
Если артельщиков плохо кормили, они тайком заделывали под карниз бутылку горлышком на улицу и от этого в доме, при ветреной погоде, слышался вой, плач ребенка и другие звуки, не добавлявшие спокойствия его обитателям.
Курень считался чисто казачьим жилищем, но печь в нём была русской,  с лежанкой и другими неизменными атрибутами. Показательно, что у русской печи, как и у реки, было устье, а ещё она во всех песнях, присказках и пословицах  неизменно называлась кормилицей.  На печи  спали ребятишки в холодную пору, на ней же грели свои косточки старики, выхаживали и пропаривали  простудившихся.
Если бы мы с вами могли войти в курень позапрошлого века, то увидели в нём такую картину... Слева в дальнем углу располагалась русская печь с лежанкой. Красный, или передний, угол, с полочкой и киотом, украшенным образами святых, располагался справа от входной двери. Вошедший волей-неволей, чтобы не задеть низкую притолоку, должен был поклониться, снять папаху или фуражку и перекреститься на образа. Там же, справа, стоял обеденный стол с неподвижно закреплёнными лавками и посудный шкаф.  Возле печи ещё были посудные лавки и полочки с кухонными принадлежностями. Этот угол отгораживали занавеской, чтобы не было видно стряпни, его называли «бабьим». По чистоте печи и занавески на «бабьем» углу часто судили о чистоплотности хозяйки.
Место в переднем углу под образами считалось самым почётным. Сюда в радостные дни сажали жениха и невесту, здесь же в скорбные дни клали покойника. Лавку, идущую вдоль передней стены дома, называли смертенной. Другую лавку, расположенную справа от входной двери, называли коником. Такое название она получила потому, что её боковая стенка изготавливалась из толстой доски в виде головы коня. На ней казаки занимались починкой  конской упряжи.
В курене проводили большую часть дня. Здесь ели, спали, занимались домашней работой.  Нередко в зимнее время у печи держали домашних животных. Места для работы и отдыха были строго определены обычаями.
Считалось, например, непозволительным женщинам сесть на мужскую лавку, а мужчины избегали долго находиться в «бабьем» углу у печного устья.
Каждая супружеская пара имела свои места для отдыха. Хозяин с хозяйкой спали на кровати, старики - на печи, дети - на полатях, неженатая молодёжь - на полу. Маленьким детям стелили на лавках, стоявших рядом с кроватями родителей. Молодые незамужние девушки - «яловые», а также «жалмерки» - женщины, мужья которых ушли на службу, спали на полатях с детьми.
В казачьем курене, где было четыре комнаты, обязательно делали парадную спальню. В ней селили приезжих гостей. Если в доме появлялись молодожёны, то на первый период их семейной жизни эта спальня отводилась им. Кровать в парадной спальне украшали горкой перьевых подушек и застилали  нарядным  домотканым шерстяным или конопляным покрывалом. Очень были распространены «залики» - небольшие парадные помещения, где принимали почётных гостей, например, местного священника, а также   служили молебны и панихиды по умершим. В «залике» на стенах развешивали в рамках портреты и  картины «с изображениями  святых и мирских». Там можно было встретить портреты государя императора и царствующих особ. Далее следовали портреты военачальников, изображения битв, парадов, осад крепостей и прочее. На вошедшего в парадный зал смотрели с пожелтевших фотографий в некрашеных рамках обитатели казачьего куреня из предыдущих поколений. Казаки в лихо заломленных папахах, казачки в платочках, старики с медалями на груди и стайки ребятишек, испуганно пучившихся глазами  в объектив. Излюбленным украшением парадных комнат в казачьем курене было  как добытое в бою, так и купленное оружие: винтовки, шашки, пистолеты и даже пики,  подвешенные на крюках  у самого потолка.
В горнице устанавливали «городскую» мебель: горки, венские стулья и деревянные диваны. В начале ХХ века высшим шиком считался выставленный на высокой тумбочке в горнице звуковой аппарат производства фабрики братьев Патэ, или патефон. Его ещё иногда по необъяснимой причине называли «Серафимом».
Всегда нарядно выглядели спальные места для почётных гостей. Стояли кровати с никелированными спинками и шарами. Высокие, словно воздушные, перины под цветными покрывалами и два, а то и три яруса взбитых подушек в белых вышитых наволочках. Рядом стоял большой оббитый железом сундук (скрыня). В нём хранились наиболее ценные вещи домочадцев.
Исследователь донского быта    Гордеев П.Р. В очерке о донском крае, написанном в 1903 году,   дал  такое довольно красочное описание обстановки в казачьем курене:
 «В горенке - иконостас, обвитый длинным расшитым полотенцем и подвешенной под ним лампадкой. Накрытый царицынским ковром на угольнике под иконами лежали часослов и псалтырь, а на сундуке - несколько книжек военного содержания. Мы сели за накрытый стол вправо от переднего угла. От зажаренной молодой поросятины, ещё горячей, и от сытной жёлтой курицы нёсся соблазнительный пар. Красный и сочный солёный арбуз, порезанный ломтями и мочёные груши,  дополняли закуску. Куча ломтей пшеничного хлеба были уложены на тарелке. Разведённый хрен в бутылочке, курочка-солонка и графинчик с рюмками на подносе красовались на середине стола.
   Груня,  притоптывая каблучками «щиблет», которые сменили на ней чирики,  умытая с мыльцем и переодетая,  быстро подошла к столу и начала прибирать тарелки. Кремовая с цветочками шалейка,  выгодно оттеняла её  лицо. Рукава розовой,  с полосками кофточки,  туго обтягивали её полные руки. Белая ситцевая юбка, прямая и пышная  и чёрный фартук с бахромой,  дополняли  праздничный наряд. Она, казалось, дышала весной. От неё нёсся аромат молодого тела и запах  васильков, которыми было переложено  платье в сундуке».
В казачьем доме всегда была кладовая, тёмная комната для хранения  продуктов  и другие,  приспособленные для нужд домовладельца, помещения.
Усадьбы старались окружить высокими  изгородями. На правой стороне Северского Донца они складывались из камня песчаника, а на левой стороне     были жердевыми и плетневыми. 
Казачий двор делился на передний, чистый  и задний, который называли  задами или базами. В передней части двора обычно располагались летняя кухня (летница), погреб и амбар. Базы в свою очередь делились на передние, на которых держали домашнюю птицу, и задние, где строили хлев, конюшню, сарай для свиней и сенники. Базы отгораживали от остального двора плетневыми изгородями и разделяли  по предназначению между собой.
Внутри амбара вдоль боковых стен делали закрома или сусеки - ящики для хранения зерна. В каждый закром засыпали определённый вид. В бедняцких хозяйствах иногда, вместо амбаров, использовали для хранения зерна сапетки - большие, в человеческий рост, корзины, сплетённые из ивовых  прутьев, обмазанные изнутри глиной и побеленные мелом.
На правой стороне  Северского Донца в хуторах устраивали погреба для хранения простейших продуктов летом. А на левом берегу строить погреба  было делом бесполезным, всё равно в половодье они заливались водой. Для хранения сена сооружали сараи из плетня и сенники, покрытые сверху навесом из камыша.
Сколько трудов стоило всё это построить на некогда необжитом месте, могли бы рассказать только те, кто жил на таких усадьбах. Да жаль, уже их на белом свете давно нет  и подобных усадеб с казачьими куренями тоже.

4.4. Северский Донец  - и кормилец,  и поилец.

Во все времена люди, живущие по берегам Северского Донца в границах юрта станицы Гундоровская, то с любовью и благодарностью, то со страхом обращали свои взоры на эту довольно известную русскую реку-кормилицу и защитницу  донецкого  казачества.
Надо знать, что Северский Донец, главный приток Дона, совсем не маленькая, забытая богом речушка. Он длиннее Вислы и Западной Двины, почти равен по протяжённости Рейну. «Дон с Донцом, что отец с сынком», - гласит  старинная казачья поговорка.
Задолго до появления казаков на берегах Северского Донца своей рекой его считали скифы и называли, как указано в разных источниках, Герросом,  Гиргисом, Сиргисом. Наверняка у других народов были свои названия этой реки, но до наших времён,  в виде документальных свидетельств, они не дошли. Название - Донец означает, Малый Дон. Дон, как объясняют исследователи, произошло от слов «дун», «дан», «дон». Этими словами народы, жившие когда-то у берегов  южных рек, называли текучую воду.
Правильное и полное название реки - Северский Донец. Северским он называется потому, что берет своё начало в Северщине, земле, которую раньше заселяли славянские племена - северяне, или севрюки, проживавшие в удельном Северском княжестве. Было время, когда северяне в поисках новых земель спустились по течению реки и заселили почти все прибрежные земли, но позднее  их вытеснили кочевники.
Северский Донец в качестве действующего лица вошёл в замечательный эпос, памятник русской словесности «Слово о полку Игореве». В этом произведении мы можем прочитать, о чём думает находящийся в половецком плену  князь,  как он готовится  бежать.
«…погасли  вечером зори. Игорь спит. Игорь бдит.
Игорь мыслью поля мерит от Дона великого,  до малого Донца.
…Вскочил на борзого коня, и соскочил с него серым волком,
И побежал к излучине Донца. И полетел соколом под облаками».
В «Книге Большому Чертежу» - древнейшем описании Московского государства, составленном в начале  XVII  века, говорится:
«Река Донец Северской вытекла ис чистого поля, от верху Семицы Донецкия, едучи к Перекопи, с левыя стороны дороги Муравскои, от Белагорода верст с 60, аи потекла под Белъгород; а мимо Белъгород потекла и пала в Дон, ниже речки Кондрючьи 10 верст. А Дон река пала под Озовом в море Озовское».  (Примечание: орфография здесь и далее  сохранена по тексту).
В древности Северский Донец именовали ещё Малым Танаидом (а сам Дон - Танаидом, Танаисом). Знаменитый немецкий путешественник Сигизмунд Герберштейн, посетивший Московское государство в 1517 году, оставил такую запись: «Малый Танаид начинается в Северском княжестве,  отчего называется Донцом Северским  и на расстоянии трёх дней пути выше Азова впадает в Танаид».
Окаймляющий зелёной шубой Северский Донец лес был описан экспедиционерами достаточно давно. Ещё в 1699 году капитан московских стрельцов Иван Верховский составил донесение, или, как тогда говорили, «роспись по осмотру» лесов по берегам Донца.
 «А от речки Быстрой до Кривого Рогу, на 50 верстах по обе стороны лес дровяной... А от Кривого Рогу до городка Гундорова на 35 верстах по берегу по обе стороны лес дубняк, карагач, вяз и осокорь, в длину 4 и 5, и 6, и 7, и 8 сажен, в отрубе в пол-аршина и в семь, и в шесть вершков, а от берегу в степь того лесу по две и полторы версты».
А от Гундорова до Митякина на десяти верстах лес по обе стороны  дубник и карагач, и осокорь в длину и в отрубе по вышеописанному же и мерою тоже, а по левую сторону изредка по местам».
Здесь, по этому, малопонятному для восприятия на слух тексту, следует дать пояснения. Река Быстрая протекает ниже современного города Белая Калитва. Кривой Рог - это место после станицы Каменской, где Северский Донец делал довольно крутую петлю.
В удачные сельскохозяйственные годы казакам-земледельцам, жившим на берегах Северского Донца, хлеба хватало не только для собственных нужд.  Появлялась  хорошая  возможность продать его заезжим купцам.
Одно из дел в архиве Ростовской области в виде перечня сведений о торговле содержит редкую информацию о том, что в 1790 году купец Андрей Лошнов закупил у казаков Гундоровской станицы хлеб и перепродал его впоследствии в крепости  Святого Дмитрия Ростовского, находившейся в то время на месте нынешнего Ростова-на-Дону.    
На правом высоком берегу Северского Донца мы можем найти селение Суходол. Казаки его называли Большой Суходол, сейчас он обозначен на карте как Великий. От его былой красоты и величия мало что осталось. А ведь когда-то на берегу красовалась видная за десятки километров церковь Святого Георгия. Ещё в XVII веке на этом месте был построен пограничный пункт, стояли казачьи пикеты. Здесь, в окрестностях Суходола и Макарова Яра, татары постоянно совершали разорительные набеги на русские поселения. Татарский брод или перелаз вам до сих пор могут показать местные любители старины. Название этого селения произошло от одноимённой  балки «сухой дол», что означало место без воды.   
После распространения на Северском Донце военных поселенцев одному из командиров, сербу Ванию, достался Суходол с окрестностями. В 1776 году офицеры бахмутского гусарского полка Авраам Миокович и Василий Сабо взяли себе при речке Довгенькой по три тысячи десятин каждый.
Суходольцы составили значительную часть иногороднего населения станицы Гундоровской. Занимались они в основном земледелием, хотя среди них были распространены самые разные ремесла. Славились, например, суходольские горшки, чашки и крынки, которые вырабатывались из качественной местной глины. Большое количество пожалованной земли не представлялось возможным обработать без крепостных крестьян, но и после отмены крепостного права, они остались проживать в сельских слободах.
В распоряжении у казаков станицы Гундоровской местных природных ресурсов имелось немного. Но казаки хорошо знали возможности донской  степи и старались использовать их рачительно, с максимальной пользой для жизни. По прибрежным лесам и в юртовой степи казаки занимались охотой и рыболовством.
Рыбная ловля велась на Северском Донце, озёрах и старицах на его левом берегу. Озёр по водной переписи конца XVIII века в юрте Гундоровской  станицы числилось двадцать четыре.
Красной рыбы - осетра, севрюги, стерляди - уже к концу 70-х годов XIX века стало встречаться всё меньше и меньше; что уж говорить о сегодняшних днях. В основном вылавливалась и ценилась белая рыба. У каждого вида были свои запоминающиеся эпитеты: рыбец жирный, щука хищная, судак царский, сазан сытный, линь хитрый.  Водились и другие менее ценные породы водной живности. Для ловли рыбы использовались сети, бредни, волокуши, вентеря и  разные,  большие и малые  нехитрые снасти.
Даже трудно перечислить, какие способы ловли и рецепты приготовления блюд из рыбы придуманы казаками с того времени, когда была поймана первая рыбина в Северском Донце. Рыба солилась, коптилась, запекалась, варилась, жарилась. И делалось это так активно и старательно, что уже в начале 80-х годов позапрошлого столетия замечено, что рыбные запасы на Дону и Донце  сильно обеднели. Также констатировался и тот факт, что из миллиона икринок получается только один осётр товарного вида, а их в «икрянке» - семь с половиной миллионов. В то же время в окуне - 280 тысяч икринок, и дорастает   окушков до своих «кормовых» размеров гораздо больше в процентном отношении, чем осетров.
В годы начавшегося бурного развития промышленности России на Северском Донце побывало много выдающихся людей того времени: промышленников, фабрикантов, учёных и экономистов. 
Всем хорошо известный учёный химик Дмитрий Иванович Менделеев в 1888 году напечатал цикл статей в журнале «Северный вестник» (№№ 8-12) под заглавием  «Будущая сила, покоящаяся на берегах Донца». 
Там есть такие строки: «Истинный противовес европейской промышленности может возродиться только там, на Донце, около угля и моря чернозёма. Советую русским людям, дорожащим промышленною будущностью страны, немедленно ехать в донецкие места,  хоть летом для прогулки».
Д. И. Менделеев справедливо пророчил, что на Северском Донце вся промышленная будущность России. А ещё он оставил нам почти поэтическое, несвойственное химику, описание этой замечательной реки:
 «Донец с великой пригодностью для живописцев в его прелестном нетронутом виде, с нависшими скалами, с висящими деревами, завтра  долженствующими упасть в воду и её заградить, с  байдачными и всякими другими мельницами, вместо пароходов, с переменным руслом, с перекатами и бродами, а рядом с омутами  и глубокими плёсами, с красивыми петлями извилин и заливов, с косами противу балок, словом, со всей прелестью природного неблагоустройства».
Северский Донец являлся для местных жителей не только кормильцем, но и в полном смысле слова поильцем. В то же время он доставлял немало  хлопот и без того трудно живущим казакам. На протяжении столетий каждой  весной на широкой долине левого берега течение Северского Донца часто и резко менялось. Как говорили жители прибрежных селений, «козаковал» тогда Донец, то и дело,  меняя свое русло, тем самым вынуждая поселенцев покидать своё обжитое и привычное место обитания. Так было не только со станицей Гундоровской, но и с другими населёнными пунктами выше и ниже  по течению реки.
Особенно заметно «козакование» на левой стороне Донца, напротив нынешнего города Донецка и станицы Каменской. Через старицы, заросшие высоким и густым  камышом, то тут, то там проглядывают широкие полосы наносного, странствующего по реке песка. Кстати, песок этот, при минимальной  пересортировке,  обладает совсем неплохим  качеством.
Всё в том же словаре П. Семёнова-Тян-Шанского, в томе втором, мы можем найти описание Северского Донца в видении географов XIX века:
 «В  Земле  Войска Донского Донец течёт весьма быстро в узком русле да между огромными скалами.  Иногда, весной, в  этих скалах  лёд  запирает  всю реку,  поднимает воду на значительную высоту и разливами  наносит вред селениям. Судоходство затрудняется множеством мельничных плотин, большим количеством островов и отмелей. По всему течению Донца встречаются наносные мели, которые изменяют своё положение почти ежегодно. Донец  свободен  ото  льда 265 дней, покрыт льдом 100 дней. Весенний разлив происходит в конце  марта. Река опять входит  в  свои берега в  начале апреля».
В Российской государственной библиотеке мне удалось познакомиться с путевыми очерками Евгения Гаршина «На Донце», изданными в Санкт-Петербурге в 1892 году. Издание предваряется приглашением Д. И. Менделеева посетить донецкие места хотя бы для прогулки, что и сделал автор,  Евгений Гаршин,  летом 1890 года. Он утверждал, что Северский Донец является удивительно удобной магистралью для доставки всех подземных богатств, спрятанных природой по его берегам. Гаршин сильно сокрушался, что нет возможности  в полной мере это его качество использовать в хозяйственных целях. Путешественники в те годы отмечали, что только во время весеннего разлива Северский Донец пригоден для судоходства. В остальное время,    при постоянно убывающей  воде, корабли с весны заменялись барками, небольшими судами, буксируемыми вдоль берега людской силой,  а впоследствии, с помощью конной тяги. Так что, бурлаки были не только на Волге, но и на Северском Донце. Завершали период судоходства совсем маленькие лодочки-чижики, способные едва перевезти двух-трёх человек.
Более точное описание Северского Донца в начале ХХ века мы можем найти в проектных изысканиях, изданных в 1902 году типографией Министерства путей сообщения с таким названием: «Описание реки Северского Донца и его бассейна, в связи с улучшением его судоходных условий». В нём мы можем прочитать, что уклон водостока на Северском Донце больше, чем на Дону, поэтому его течение гораздо быстрее. Это же и приводит к тому, что весенний сгон воды происходит в более короткие сроки  и дно реки в мелких местах русла сильнее обнажается. Расход воды в реке круглогодично  измерялся  специальной водонаблюдательной станцией, расположенной у хутора Орехов  юрта станицы Гундоровской.
Вывод в проектных изысканиях был один - срочно требовалось регулирование водного стока реки Северский Донец.  И такое время настало. В 1903 году, с одобрения войскового атамана, был составлен первый технически обоснованный проект улучшения судоходства на Северском Донце. На участке, от устья реки до станицы Гундоровской, решено было построить семь водоподъёмных плотин (шлюзов). На каждом шлюзе была предусмотрена камера шлюзования с размерами между шкафными частями (створками)  около 100 метров, при ширине 17 метров  и высоте до 3,5 метра.  Весь речной путь рассчитывался под минимальную осадку в 1,8 метра. Это позволяло пропускать суда грузоподъёмностью до двух тысяч тонн чистого груза, при буксировке их со скоростью около четырёх километров (по сухопутной терминологии)  в час. Шлюзование одного судна по времени занимало не более  33 минут.
Суточная пропускная способность шлюзовой системы составляла 44 судна. Таким образом, около ста тысяч тонн грузов в сутки, в основном угля, стройматериалов, зерна стало возможным транспортировать по Северскому Донцу, как важнейшей водной артерии Российской империи.
Денежные средства высочайшим повелением императора Николая II  были выделены, и работа закипела. Одновременно строились все семь водоподъёмных плотин (шлюзов). Давайте внимательно рассмотрим документы по шлюзу № 7, самому близкому к станице Гундоровской.
Расположен он в десяти вёрстах от станицы Каменской и на таком же расстоянии от станицы Гундоровской.  В этом месте река проходит по левой стороне широкой долины и это несколько облегчало строительство. Постройка шлюза велась в две очереди. Сначала сооружалась направляющая дамба и шлюз, а затем плотина и гражданские сооружения на левом берегу реки.    
Шлюзы строились по самым современным на тот период технологиям,  с применением железобетонных работ и основательным армированием особо ответственных конструкций, хотя в ход шёл и бутовый камень, добываемый на реке Малая Каменка в юрте станицы Каменская и  доставляемый с Ореховского карьера в юрте станицы  Гундоровской.
Пролёт плотины весьма внушительный, он достигал 105 метров. Плотина состояла из двух частей: глухой нижней и разборной верхней. Такая конструкция действует и до нынешних дней. Она была и остается щитовой и чем больше щитов устанавливают, наращивая вверх ряд за рядом, тем выше уровень воды в реке.
Шлюзовые ворота были двухстворчатыми, и проводка судов производилось так. Если судно поднималось вверх по течению, то оно подходило к нижним воротам шлюза. Створки ворот с помощью простейшей механизации усилиями двух шлюзовых рабочих открывались, и вода, находившаяся в камере, медленно уходила из нее. Затем судно входило в камеру. Закрывались сначала нижние ворота, потом открывались верхние, и когда уровень воды в камере сравнивался с уровнем воды за плотиной, вновь открывались верхние ворота, и судно выходило из шлюза и неторопливо продолжало свой путь вверх по течению. При движении вниз по реке всё производилось в обратном порядке.
Интересно посмотреть на расценки по строительству шлюза. За выемку обыкновенного грунта объёмом в одну кубическую сажень (это девять нынешних кубов) цена составляла от 3 до 5 рублей. За мощение бутовым камнем одной  квадратной сажени (больше четырёх нынешних квадратных метров) платили от 4 до 10 рублей. Шлюз у хутора  Красного под номером семь  обошёлся казне в 294 600 рублей, плотина - в 200 000 рублей, гражданские  постройки - 19 700 рублей. При этом общая стоимость гидротехнического сооружения составила около 600 000 рублей, гигантские по тем временам деньги. Это был как минимум шестилетний бюджет станицы Гундоровской, а в ней, на тот момент,  проживало не менее тридцати тысяч человек.
Первый от станицы Гундоровской, но седьмой по номеру, шлюз открыли рядом с юртом станицы, напротив хутора Красного. Вот как об этом писала газета «Донские областные ведомости» от 8 июля 1914 года, за десять дней до начала 1-й Мировой войны: «В субботу, 5 июля 1914 года, на шлюзе № 7  у хутора Красного,  Каменской станицы,  в присутствии министра путей сообщения С. В. Рохлова состоялось торжество освящения и открытия системы шлюзов Северского Донца. При окроплении всех сооружений шлюза святой водой его высокопревосходительство в сопровождении присутствующих лиц перешёл на пароход «Хопёр». Открылись шлюзовые ворота. Пароход тихо подошёл к шлюзу, и у самых ворот его высокопревосходительство лично перерезал перетянутую ленту, и пароход вошёл в шлюз.
В это время хор курсистов пропел гимн «Боже царя храни». Таким образом, было официально открыто движение судов по шлюзованному Донцу. Царю была подана телеграмма, с выражением верноподданнических чувств и благодарностью за дарованный краю мощный водный путь.
 На торжество в хутор Красный собралось очень много казаков, казачек и казачат….»
В наши дни как такового судоходства в местах бывшего юрта станицы Гундоровской нет  и этот отрезок реки исключен из реестра водных магистралей страны. Хотя для туристов, на небольшом экскурсионном теплоходе,   это было бы незабываемое путешествие. Удивительно красивый правый гористый берег и поросший густым лесом левый у каждого туриста  наверняка оставил бы прекрасные впечатления. Не зря же, в 1957 году,  съёмки киноэпопеи режиссёра Сергея Герасимова    по роману Шолохова «Тихий Дон», прошли именно в этих местах, на Северском Донце, возле хутора Диченского.

4.5. Известными стали гундоровцы.

О жизни в станице Гундоровской и всего Донецкого округа Области Войска Донского последней четверти XIX века лучше всего рассказал в своих обзорах, статьях, а порой и в маленьких заметках в «Донских областных ведомостях» и в других периодических изданиях гундоровец Семён Филиппович Номикосов.
В изданном в 1906 году в Новочеркасске в областной войска Донского типографии в сборнике «Донцы XIX века. Фотографии и материалы для биографий донских деятелей» о  Номикосове  говорится следующее:
«Номикосов Семён Филиппович, писатель. Годы жизни - 1837-1900 г.г.  Происходил из дворянской семьи, принадлежавшей к гражданам станицы  Гундоровской. Отец его, полковник Филипп Мануйлович, жил большей частью в своей усадьбе на хуторе Нижне-Провальском, где и родился Семён Филиппович  15 апреля 1837 года. Семён в очень раннем возрасте  (говорят, 5 лет от роду) был отдан в частный пансион Зощенко, в Новочеркасск, подготовился к поступлению в 1-ю харьковскую гимназию, которую и окончил в 1854 г. Отец желал видеть сына военным, так что Семён Филиппович поступил в университет положительно против его воли. Как он сам говорил, неудовольствие отца продолжалось несколько месяцев, но затем, прежде хорошие  отношения были восстановлены, когда отец убедился в непреклонном желании сына продолжать свое образование. Семён Филиппович поступил сначала на медицинский факультет Харьковского университета. Но, не найдя в себе особенной склонности к медицине, вскоре же перешёл на естественное отделение физико-математического факультета того же университета. Он окончил курс со степенью кандидата и серебряной медалью».
По возвращении на Дон Семён Филиппович в начале 1859 года был назначен учителем физики, минералогии и зоологии в Донском Мариинском  институте, с 1860 по 1862 годы преподавал в мужской Новочеркасской гимназии. Читал очень нужные предметы - ecтествознание и сельское хозяйство. В 1865 году Семён Филиппович был избран действительным членом донского областного статистического комитета, в деятельности которого его имя занимает столь видное место. С августа 1875 года по 1886 год занимал должность секретаря этого комитета. С 1875 года стал редактировать неофициальную часть «Донских Областных Ведомостей». С 1882 по 1889 годы являлся депутатом донского дворянского собрания, а в 1892 года его избрали секретарем этого собрания. Как натуралист, Семён Филиппович живо интересовался до последних лет своей жизни, природой Дона. Он оставил несколько  статей обзорного типа: «Список травянистых растений  Области  Войска  Донского»,  «Список растений, употребляемых в народной медицине», «К вопрocy о сохранении дичи и полезных человеку  животных».
Из вышедших отдельными книгами трудов Семёна Филипповича нужно назвать редактированное им издание «Область Войска Донского по переписи 1875 года» (Новочеркасск, 1879 год, 5 томов цифровых данных), статистическое описание Области Войска Донского (Новочеркасск, 1884 год), лучшее сочинение в этом роде, причём литературно написанное, очерк коневодства в Области Войска Донского (Новочеркасск, 1900 год, по данным военно-конной переписи 1898 года). В его редакции выходили «Памятные книжки Области  Войска  Донского», издаваемые статистическим комитетом. 
С. Ф. Номикосов был большим любителем путешествий. Он не только объехал вдоль и поперёк Область Войска Донского, но и побывал на Кавказе,  в Крыму,  в Румынии. Им был подготовлен и опубликован обзор об экономическом состоянии донских казаков, в котором он предстает перед читателями и как экономист, и как учёный специалист по сельскому хозяйству, и даже  как  политолог, давший верные прогнозы развитию народного хозяйства.
Умер Семён Филиппович  Номикосов  6 мая 1900 года.
 
Среди известных выходцев из гундоровской станицы в XIX веке называют Виссариона Григорьевича Алексеева, профессора московского университета на кафедре чистой математики. Он преподавал в качестве профессора Юрьевского университета (Юрьев - уездный город в Лифляндской губернии Российской империи, ныне это город Тарту, в Эстонии), Его научные работы позволили ему в 1899 году получить степень доктора чистой математики и  впоследствии  работать в ведущих университетах Европы. Профессор Виссарион Григорьевич Алексеев издал в 1903 году интересную, для того времени,  работу «Математика как основание критики научно-философского мировоззрения». Задолго до всеобщей информатизации и глобального перехода на цифровые технологии Виссарион Григорьевич в этой работе утверждал: «Если мы стремимся в науках постигнуть разум бытия,  разум мироздания, то, конечно, точное отображение этого же самого разума - это математика и она даст нам возможность проложить во всех науках торные пути к указанной цели».
В середине XIX века  известным  судебным чиновником в Донецком округе стал Александр Иванович Власов. Он родился в 1808 году в семье обер-офицера. С 1827 года состоял на службе казаком. Однако, сразу после службы, стал делать карьеру способного судебного писаря. Сначала в Миусском сыскном начальстве, а затем повытчиком (чиновником) в Донецком окружном сыскном начальстве. С 1837 года там же служил секретарем окружного судного начальства. Заседателем Донецкого окружного начальства стал 3 июля 1851 года. В боевых походах не был, но до чина войскового старшины дослужился.
В начале ХХ века в полиции города Москвы служил полицейским начальником штаб-ротмистр Тихон Григорьевич Власов. Как указывается в архивных документах, он происходил из казачьих детей. Родился 16 июня 1863 года, окончил Новочеркасское казачье юнкерское училище по второму разряду, служил в знаменитом 1-м Донском казачьем полку. С 1900 года состоял  в штате Московской городской полиции.
Но самым известным представителем этого рода, пожалуй, стал другой Власов. В 1854 году в станице Гундоровской, во времена её длительного переселения с левого берега Северского Донца  на правый, родился Степан Григорьевич Власов, который в дальнейшем стал известным оперным певцом конца XIX века. В табели о рангах в сфере искусства XIX века он занимал ведущее место, был  обладателем лучшего баса в Большом театре. Все основные постановки в 90-х годах позапрошлого века, шли с его неизменным участием. А начинал он свою карьеру оперного певца  так….
В 1882 году он успешно закончил Московскую консерваторию. Затем отправился совершенствовать своё мастерство в Италию, в Турин и Флоренцию. После возвращения в 1885 году работал в Москве в частной русской опере С.Мамонтова, а с 1887 по 1907 год уже выступал на сцене Большого театра. Дебютировал Степан Власов в партии Сусанина в опере «Жизнь за царя»  композитора Михаила Глинки.
Степан Григорьевич обладал голосом большого диапазона, прекрасной дикцией и отличными сценическими данными. Полнота звучания редкого  голоса дала ему возможность петь как партии баса, так и низкие баритональные в различных  операх.
Он считался лучшим до певца Фёдора Шаляпина в исполнении сложнейшей партии Мефистофеля, а также создал яркие образы в оперных спектаклях русских и зарубежных композиторов. Прежде всего, это образы Руслана в опере «Руслан и Людмила» Михаила Глинки, Базилио в «Севильском цирюльнике»  Россини,  Зигфрида в «Валькирии» Вагнера, Мельника в «Русалке» А. Даргомыжского, крестьянина Петра в «Пряничном домике» Гумпердинка. Кроме того, он принимал участие в постановках известных опер «Князь Игорь», «Чародейка», «Снегурочка» и «Алеко».
Оставил сцену Степан Григорьевич в 1907 году  и в течение десяти лет, до самой революции, преподавал в Московской консерватории и в Новочеркасском музыкальном училище. Во время революционных событий Власов вернулся в родную станицу Гундоровскую, где и умер в мятежном 1919 году. Обстоятельства его смерти доподлинно не известны. Однако, старейшие краеведы станицы Гундоровской мне рассказали в своё время, что великий певец стал жертвой красноармейской расправы, не то на почве грабежа, не то из-за заступничества Степана Григорьевича за своих соседей.
 Сыном гундоровского казака был Иван Иванович Ушаков, родившийся в станице в 1871 году. Он был общественным деятелем, организатором учительских съездов на Дону. И. И. Ушаков являлся депутатом
II Государственной Думы, а в 1913-1914 годах, стал издателем газеты «Эхо Азова». Она называлась беспартийной, политической, экономической и литературной. Как при этом можно было сохранить беспартийность, издатель газеты Ушаков не объяснял. В первом номере газеты от 26 сентября 1913 года в  редакционной статье  говорилось:
 «В полном сознании той тяжкой ответственности, которая неизбежно сопряжена с изданием газеты,  редакция «Эхо Азова» бодро взваливает на свои слабые плечи эту тяжёлую, может быть, даже непосильную ношу».
На тот период эта газета в Азове была единственной. Азовские обыватели читали в первую очередь раздел о происшествиях и преступлениях. А там     печатались заметки о торговле безакцизной водкой, о безудержном пьянстве некоторых местных жителей, о случаях браконьерства, с использованием запрещённых орудий для ловли рыбы, о покушении на самоубийство семнадцатилетнего юноши, правда, причина этого названа деликатно - «романтическая увлечённость». Так что, судя по заголовкам статей,  за последние сто лет не так уж много изменилось.
До последних дней Российской империи в состав её Правительствующего Сената входил единственный казак, уроженец станицы Гундоровской Константин Петрович  Краснянский. В своей автобиографии, помещённой на страницах журнала «Донская волна» в № 3 за 1924 год, он о  себе рассказал очень коротко: «По происхождению я принадлежу к числу уроженцев Донского войска, станицы Гундоровской, Донецкого округа. Учился в Новочеркасской гимназии и по окончании Харьковского университета начал службу в Новочеркасском окружном суде. Революция застала меня сенатором гражданского кассационного департамента Правительствующего Сената».   
Среди родившихся в станице Гундоровской и ставших известными в  нашей стране людей, особое место занимает Николай Федорович Погодин. Писатель, драматург, общественный деятель. Настоящая его фамилия Стукалов,  а  Погодин -  его литературный псевдоним.
Будущий  писатель и драматург появился на свет 16 ноября 1900 года.  В метрической книгe Успенской церкви Донской епархии в графе «Имена родившихся» мальчика записали Николаем, а чуть ниже значилось: «незаконнорожденный». Эта жестокая приписка, по господствующим тогда казачьим  жизненным представлениям означала, что новорожденный сразу же становился «байстрюком» и никаких прав по своему рождению не имел, а была у него только одна  перспектива - быть гонимым и презираемым.
Вот почему не найти в творчестве Погодина каких-то тёплых слов о станице, в которой писатель родился. Как было написано в исследованиях биографии писателя: «Ханжество и неприязнь сытых мещан погнали мать будущего писателя, Евдокию Григорьевну, с тремя детьми по стране в поисках куска хлеба. Естественно, что уже в детстве Николай получил «серьёзный жизненный опыт» - батрачил на хуторе, в Ростове работал в качестве мальчика в мануфактурном магазине, торговал газетами, выбирал уголь из шлака на складах, трудился в слесарной мастерской, служил в конторе по распространению лент для пишущих машинок, был экспедитором в газете».
В 1916 году, по воспоминаниям самого писателя, он попробовал свои силы в журналистике - написал фельетон «Куда смотрит городская управа?» о маленькой, но уже и тогда грязной ростовской речушке Темерник, которая «распространяла антисанитарию» в бедняцких кварталах. Он  послал фельетон  в юмористический журнал «Сатирикон». В сопроводительном письме автор просил: «Не смейтесь надо мной, платить мне не надо». Ответ он прочитал лаконичный: «И смеяться не над чем, и платить не за что».
Через год после этой «санитарной» истории грянула революция, и Николай Погодин  пошёл добровольцем в Красную Армию. Часть, в которой он служил, была разбита в боях, самого Погодина свалили сыпняк и воспаление легких с катастрофическим осложнением на глаза, которое едва не стоило ему зрения.
В январе 1920 года 1-я Конная армия вошла в Ростов. На второй день после ухода белых в городе стали издаваться «Известия Ростово-Нахичеванского-на-Дону военно-революционного комитета», и там сразу же начал работать Погодин.
Затем он работал в известных газетах того времени - «Донская беднота», и «Трудовая  жизнь», сотрудничал с редакцией газеты «Молот».
Вот как он описывал свою беспокойную жизнь спецкора в декабре 1924 года: «Бегу! Дисциплина! Мне выдают в Донпродкоме карабин. «Стрелять умеешь?». И пачку папирос, в виде премии за активность. А через час, по глухим донским дорогам на автомобиле, ночью, мчимся куда-то далеко, на совсем одичавший, злобный казачий хутор… Хлеба здесь кулачьё закопало немало.
Из Москвы от Ленина телеграмма: «Нужен хлеб…». He успели выехать за Дон, как нас обстреляли.
 - Карабины к бою! - командует энергичный комиссар.
 Ложусь в общую цепь. По бандитам залпом… Пли…. Кое-как добрались. Но вот беда, прокурор не прибыл.  Процесс над кулаками срывается.
- Слушай, Погодин,-  говорит комиссар Волъмер, - ты будешь обвинителем.
- Есть, быть обвинителем.  Дисциплина!
А с процесса - снова в Ростов. Жив! Цел! Только руки чуток приморозил, да со щёк кожа лезет. Прибегаю в редакцию, а там затянуться не дают.
- Немедленно в набор. Садись, диктуй!»
С уходом донской  и добровольческой армий ещё несколько лет в лесах возле верхнедонских станиц, на лесистом левобережье Северского Донца  и в плавнях нижнего Дона, шла жестокая борьба. Скрывавшихся там людей с оружием называли по-разному. Для одних они были  бандитами, другие считали их партизанами. В рейды по Дону и Северскому Донцу отправлялся и  Николай  Погодин, а затем его впечатления появлялись в корреспонденциях журналиста:
«Пара тачанок и два конных милиционера. Издали на бандитов походим. Одна тачанка с ковром. Милиционеры издали - отпетые головорезы. Кучер на нашей тачанке - тоже милиционер, босой, с красным бантом на груди. Будённовец. Не так давно попал в руки банды. Его рубить вели. Как-то спасся...».
Многие материалы Николая Погодина, посвящённые проблеме бандитизма, включают в себя довольно подробные, детальные описания зверств и преступлений, происходивших на Дону в те неимоверно жестокие годы. Например, он рассказывает о том, как «по-плотничьи» рубит головы совхозным активистам некий Трофимыч, с чудовищно длинной чёрной бородой, с такими же лохмами сине-чёрных волос, выбивающихся из-под капелюхи. Здесь уместно провести параллель и вспомнить, что борьба с бандитизмом была одной из основных тем и раннего Михаила Шолохова. В его «Донских рассказах» нередко можно встретить картины зверств бандитов, что дало основание некоторым исследователям упрекать молодого Шолохова в натурализме. Но что поделать, если юные натуралисты того времени больше видели жестокости среди людей, чем среди животных. 
В 1926 году в библиотечке журнала «Огонёк» была напечатана первая скромная книжка очерков Николая Погодина под названием «Казаки». О родной станице Гундоровской Николай Фёдорович не рассказал ничего. Только описал абсолютно нереальный случай о том, как бывший атаман,  воевавший на стороне белых, стал председателем местного сельского совета. Я обратил внимание на тот факт, что Погодин в своих драматических произведениях, ставших наиболее известными, не использует ни одного казачьего персонажа. Но, описывая события в Петрограде конца октября 1917 года, он, конечно, избежать казачьей темы не мог. Уже в первом действии «Человека с ружьём» в диалоге, в доме русского миллионера, мы слышим слова «правительство вызовет казаков,  и все разбегутся».
Ленин в своем знаменитом диалоге с солдатом Шадриным говорит: «Керенский идёт на нас с оружием,  Каледин на Дону поднимает казаков».
При описании боевых действий в Гатчине, в первой картине третьего  действия, солдат, тот самый знаменитый человек с ружьём Шадрин, на вопрос: «А кто опаснее - кавалерия или пехота?» - отвечает: «Казаки, они опасные, ежели за ними не усмотришь, пехота - тоже опасная». Вот и всё, что касается не столь любимого классиком советской  драматургии казачьего роду-племени. Запоминается из сказанного главными действующими лицами, воюющими с казаками под Гатчиной в октябре семнадцатого, такая фраза: «Права нам никто не давал. Мы его сами взяли». Это и есть лаконичное, и по оценкам театральных критиков тех лет, единственно правильное оправдание действий тех, кто примкнул к революции.
Нельзя удержаться от того, чтобы не вспомнить и о других драматических произведениях Погодина, например, о наиболее известной пьесе  «Кремлёвские куранты». Я взял в архивной библиотеке книжный том с драматическими произведениями Погодина и увидел, что на страницах этой пьесы, очевидно, рукой литературного критика было помечено красным карандашом: «Горечь. Радость.  Удивление. Недоумение. Забота Ленина о людях». Начнём с последней фразы - с заботы о людях. Ленин в разговоре с одним из главных героев пьесы, узнав, что инженер Забелин торгует спичками,  с интересом  его спрашивает:
«- Оптом торгуете или в розницу?
- По коробочке.
- Это стыд и срам, батенька. В наше время спичками торговать... За такие штуки надо расстреливать ...».
Вот такой совсем, невесёлый, а скорее угрожающий  диалог, приписываемый вождю и его вымышленному собеседнику. При этом,  такой разговор  в пьесе  никого из читателей,   от школьников и до академиков,  не удивил.
Чуть ниже, на полях возле другой фразы Ленина: «От разбитого капитализма сыт не будешь» исследователь никаких пометок не оставил.  Точно так же, как и возле другого, не менее эмоционального восклицания: «Как разорена Россия! Деревня вернулась к началу девятнадцатого столетия, к лучине.  Донбасс затоплен белогвардейцами».
При этом, конечно, об истинных причинах этого разорения в пьесе говориться не могло.
За свои драматические произведения, в первую очередь, лениниану, Погодин получил  немало наград и жизненных благ.
16 марта 1941 года пьесе «Человек с ружьём» была присуждена сталинская премия. «Кремлёвские куранты» такую же премию получили в 1942 году. В послевоенные годы эти пьесы шли сразу в ста театрах нашей страны и странах социализма. Наверное, это непревзойденный результат, но он, скорее всего, не творческий, а административный.
Продолжу рассказ о ставших известными выходцах из станицы Гундоровской...
Одна из первых улиц, на которую попадает каждый въезжающий в бывшее поселение станицы, а ныне город  Донецк Ростовской области со стороны города Каменска, -  это ползущая  в горку обычная  южная улица, названная в честь братьев Дорошевых. 
6 ноября 1967 года, во время празднования 50-летия советской власти в посёлке Гундоровском, состоялось возложение цветов к памятнику погибшим воинам и митинг, на котором было предложено переименовать центральную магистраль посёлка - переулок Пионерский  и назвать её улицей братьев Дорошевых. Такое название она получила в честь трёх братьев, уроженцев станицы Гундоровской, участников революции и гражданской войны, Ипполита, Александра и Ивана Дорошевых. 
Родились они в конце XIX века в казачьем курене с земляным полом, на берегу реки Большая Каменка.
Старший брат Ипполит первым вступил на путь революционной борьбы. Обучаясь в Каменском реальном училище, Ипполит Дорошев проникся революционными идеями. В знак протеста против реакционных порядков, царивших в училище, он демонстративно ушёл  из выпускного класса, но сумел получить образование и блестяще сдал экстерном экзамены за среднюю школу. Затем в 1914 году поступил в психоневрологический институт, основанный академиком Бехтеревым. В 1915 году он  был призван в армию и отправлен на фронт. Принимал участие в боях в составе 27-го Донского казачьего полка. Сразу после февральской  революции  1917 года избран председателем совета казачьих депутатов этого полка и членом такого же совета 5-й Донской казачьей дивизии. После октября 1917 года вернулся на Дон и вместе с Подтёлковым и Кривошлыковым стал одним из главных организаторов съезда фронтового казачества в станице Каменской 10 января 1918 года. На том съезде его избрали членом Донского военно-революционного комитета. После прихода к власти на Дону большевиков, в марте 1918 года, Ипполит Дорошев стал членом Центрального исполнительного комитета Донской республики. В первом донском правительстве он занимал должность наркома просвещения.
Летом 1918 года Ипполит Дорошев работал в Донбюро РКП(б). Это было своеобразное правительство в изгнании, которое функционировало далеко от донских станиц - в Курской губернии.  Затем, во время продвижения 8-й армии советских войск на юг,  Ипполита Дорошева назначили инспектором кавалерии этой армии. С 1920 года он стал военным губернским комиссаром, сначала в Луганске, а затем в Кубано-Черноморской области. Исполнял обязанности  заместителя председателя Донского областного совета рабочих,  крестьянских и казачьих  депутатов. В 20-е годы Ипполит работал в Краснодаре председателем облисполкома, потом заместителем председателя Северо-Кавказского крайисполкома и начальником Северо-Кавказского краевого земельного управления. Причём, должность он эту занимал в очень сложные годы коллективизации на Дону.  В газете «Труд» Каменского района от 15 мая 1934 года была помещена заметка «Дорошевы - крепкая опора партии»:
 «11 июня 1934 года в клубе юных пионеров проходили чистку коммунисты партийной организации артели инвалидов «Красный Октябрь». Первым проходит чистку красный партизан, коммунист, отец троих партизан, товарищ Дорошев, член партии с 1920 года. В шестнадцать лет Дорошев ушёл работать на рудник. В 1917 году на руднике Изварино товарищ Дорошев организовал профсоюз и был его председателем. В 1918 году Дорошев переехал в Каменск, где связался с революционным комитетом в составе Подтёлкова,  Кривошлыкова, Лагутина и других. Советская власть в Каменске продержалась недолго. Полковник Чернецов,  наёмный бандит Каледина, со своей бандой занял Каменск. Пришлось бежать. Славное прошлое у тов. Дорошева.  Сейчас Дорошев стар, ему 66 лет  и он переведён на пенсию, но Дорошев продолжает работать председателем ревкомиссии артели.
Когда председатель комиссии по чистке тов. Новиков сказал: «Комиссия постановила считать тов.  Дорошева проверенным», раздались громкие,  долго несмолкаемые,  аплодисменты».
Когда отец братьев Дорошевых проходил партийную чистку, его старший сын Ипполит работал в Ростове заместителем Северо-Кавказского крайисполкома и неоднократно приезжал погостить в станицы Каменскую и Гундоровскую. К двадцатилетию революционных событий начала 1918 года на Дону стали печататься в газетах воспоминания их участников. Но Ипполит Дорошев попал под волну репрессий партийно-хозяйственных работников в 1937 году,  и о нём в этих воспоминаниях не было сказано ни одного  слова.
Александр Дорошев пошёл по стопам старшего брата и активно участвовал в установлении советской власти на Дону; работал в аппарате зарубежного Донбюро РКП(б) и Донского комитета РКП(б). Трагически погиб в 1922 году. Младший брат Иван дожил до преклонных лет. Так же, как и другие члены его семьи, был в центре событий двадцатых годов. Принимал участие в борьбе с бандитизмом, затем проявил себя на ниве коллективизации. В 1936 году закончил институт Красной профессуры и работал в ЦК ВКП(б). После института занимался научной работой, стал профессором Академии общественных наук при ЦК КПСС  и лауреатом  Государственной премии.
Таковы были жизненные пути братьев Дорошевых, в честь которых названа одна из центральных улиц города Донецка Ростовской области - бывшей станицы Гундоровской.

     Глава 5. Пришло новое время.
     5.1. Ключевые слова эпохи перемен.

   Станица Гундоровская, как и все города, деревни и сёла Российской империи, станицы и хутора Области Войска Донского пережила лихолетье
1-й  Мировой войны - с 1914 по 1917 годы, а затем войны Гражданской - с 1918 по 1920 годы. Этим  событиям посвящены авторские труды, размещённые на творческой странице, которую сейчас изучает читатель. Книги эти называются так: «10-й Донской казачий полк. Боевые хроники его участия в 1-Мировой войне», «Три войны одного полка» и «История Донского гундоровского георгиевского полка».
   И чтобы не повторяться, дальнейшее изложение исторических событий, происходивших в станице Гундоровской,  будет начато с первых дней  советского периода.       
В предрождественские дни 1919 года, спешно отступая, станицу покинули белые войска. Помимо вытянувшихся на юг кавалерийских и пеших колонн, длинной вереницей  растянулись обывательские обозы. Многим гундоровцам в станице оставаться было нельзя, теперь им это грозило смертью. Время такое…
Обезлюдела, ставшая неприветливой станица, брошены казачьи курени, особенно зажиточного вида. На многих базах не осталось никакой скотины. Оставшиеся в станице нерешительные и боязливые казаки, томились от неопределённости и ждали появления представителей новых властей. Они появились одновременно: одни - из бывшей окружной станицы Каменской, другие -  из Луганска. И те, и другие, словно сговорившись, стали требовать одного -  хлеба.
Станичников позвали на собрания, ни в коем случае не называя их сходами, чтобы ничто не напоминало недавнее казачье прошлое. Первые мероприятия советской власти в станице проводили инструктор Луганского уездного комитета коммунистической партии Украины Иван Ефимович Ещенко, секретарь станичной ячейки РКП(б) Наталья Бондаренко и представитель изваринского подрайкома коммунистического союза молодёжи Фёдор Коняев. Они призывали жителей станицы и окрестных хуторов смелее включаться в строительство новой жизни.
Никто не забыл, что станица Гундоровская считалась в восемнадцатом году самой контрреволюционной, никто не собирался прощать прошлые обиды. А их почти за два года войны накопилось немало  и в ход пошло привычное революционное оружие - репрессии. Основные составляющие репрессий были такими: изъятие хлеба через максимально жёсткую продразвёрстку, реквизиции имущества зажиточных казаков и тех, кто принимал активное участие в восстании. Также, часто производились аресты тех и других, с отправкой,  кого в луганскую тюрьму, а кого и в трудовую армию на восстановление шахт Донбасса.
Все репрессивные действия совершались по детально разработанной  инструкции. По мере продвижения красных войск в глубь местностей, населённых преимущественно казачьим населением, от Донского исполнительного комитета новые станичные власти получали такие инструкции:
«Составить списки всех граждан,  убежавших с белогвардейцами, разбив их  по категориям:
 - Бежавшие   по несознательности,
 - Бежавшие  под влиянием ложных слухов,
- Как контрреволюционеры.
Имущество всех бежавших берётся на учёт и  предохраняется  от расхищения. Берутся на учёт все граждане, прибывшие с кадетами из других местностей. Документы их проверяются и списки отправляются в окрисполком. При всех закупках, реквизициях, отчуждениях требовать расплаты деньгами на месте. При реквизициях и закупках воинскими частями, кроме того, требовать акт на всё закупленное и реквизированное. Проверить местность на наличие дезертиров. Наблюдать, чтобы контрреволюционерами не велась агитация против советской власти и не распространялись провокационные слухи. Организовать милицию станицы или хутора, подыскав для несения службы на должностях милиционеров лиц, вполне преданных советской власти, не запятнанных никакими преступными деяниями и пользующихся доверием населения.
Первым делом, по отдалении фронта, проводить выборы совета рабочих, крестьянских и казачьих депутатов из расчёта по одному представителю от 100 жителей. Выборы совета проводятся общим собранием станицы или хутора в нерабочий день. Права голоса лишаются все эксплуататорские и контрреволюционные элементы. При баллотировке голосуемые удаляются. В станичный или волостной исполком избирается один представитель от  10 членов хуторских советов».
Для начала было объявлено, что с целью укрепления советской власти и обеспечения победы над всеми её врагами каждому хозяйству следует сдать хлеб по продразвёрстке. Это было ключевое слово, определяющее весь новый уклад жизни хлеборобствующего казачества. Помимо посевного зерна,  исходя из имеющейся площади плодородной земли, установленной опять же местной властью, на каждую душу населения оставлялось по 12 пудов зерна или муки и по пуду крупы. Казаки ахнули. Так впроголодь они ещё никогда не жили. Но приехавшие агитаторы разъясняли непонятливым, что продразвёрстка - это мера вынужденная, но её необходимость никто оспаривать не должен. У каждого из агитаторов на руках были тезисы докладов, обильно сдобренные цитатами. Например, цитата из написанного  Владимиром  Ильичём  Лениным:
«Крестьянство должно… спасти государство, пойти на развёрстку без вознаграждения…» или «пролетариат должен разделять, разграничивать крестьянина трудящегося от крестьянина-собственника, крестьянина-работника от крестьянина-торгаша, крестьянина-труженика от крестьянина-спекулянта. В этом разграничении вся суть социализма» (Полное собрание сочинений В.И. Ленина, том. 39, стр. 277).
Разворотливые и предприимчивые  в прошлом,  казаки недоумевали. Ведь они были одновременно и трудящимися, ведь за них никто хлеб на казачьих паях не возделывал; и собственниками, поскольку все орудия труда и выращенное на полях принадлежало только им и никому другому. Да и торговцами были отменными, порой за двести вёрст выезжали за пределы юрта, чтобы выгодно сбыть продукты своего труда. 
Агитация помогала мало, но на неё никто особенно и не надеялся. Были другие, испытанные в северных округах области, убедительные методы. И не только методы, но и даже вооружённые формирования…
Продовольственно-реквизиционные дивизии, продовольственные полки,  батальоны и отряды и даже лёгкие артиллерийские батареи. Поднаторевшие в контрпропаганде корреспонденты газет, издаваемых командованием Донской армии, называли их ячменными батальонами и пшеничными ротами и утверждали, что в них уместно ввести обращения «Товарищ Озимый! Товарищ Яровой! Товарищ Ржаной!».  А за успешное выполнение продразвёрсток и реквизиций должны быть учреждены ордена «Красного колоса», «За продовольственные заслуги» трёх степеней и такие же медали.   
В занятых красными войсками станицах и хуторах по Северскому Донцу  в первую очередь начинали действовать продовольственные агенты. Они совместно с назначенными реввоенсоветом 9-й армии представителями советской власти составляли списки на продразвёрстку (иногда её в официальных документах  называли госразвёрсткой), принимали решения, на кого из зажиточных казаков распространить полную или частичную реквизицию имущества.
Временный Донской исполнительный комитет 25 декабря 1919 года направил в Продарм 9-й армии и в Реввоенсовет республики весьма характерное обращение:
«Из поступающих в Донисполком с мест докладов выясняется, что работа армейских дивизионных продагентов в округах донобласти  протекает в таких формах, которые не могут не вызвать у населения острого чувства недовольства, что до крайности затрудняет советское строительство на Дону. Прежде всего, между агентами продкомиссии  отсутствует необходимая согласованность действий. Нередки случаи, когда  агенты продкомарма  предъявляют требования, например, о выдаче 30 процентов овец, не считаясь с тем, что 30 процентов этих овец были реквизированы в этом же селении Донпродкомиссией. Поступают жалобы на то, что гужевой скот реквизируется весь, без остатка. Что при реквизициях хлеба продагенты не считаются с нормами, установленными для прокормления населения и скота, что выбирается даже зерно, оставленное на семена. Проводя огульные, часто незаконные, реквизиции, агенты различных  продкомиссий  совершенно не считаются  с представителями  местной власти, прибегая при малейших возражениях к угрозам вооружённой силы  и совершенно не заботясь о том, насколько это роняет престиж советской  власти  в глазах населения».
Этот документ тоже долго был секретным. Ведь напечатай его в полном объёме, дай почитать разумным людям - и весь смысл приведённых чуть выше цитат руководства Советской республики теряется полностью.
В первые годы советской власти в ходу были разные документы, один из самых запомнившихся  и распространённых  назывался мандатом.
Мандат - одно из самых известных ключевых слов новой эпохи. Вариаций на тему мандата множество. Например, выражение «трёхаршинный мандат» означало не характеристику размера документа, а намёк на большие полномочия лица, получившего этот документ. Бумаги не хватало ни красным, ни белым, и всё же мандат старались печатать на хорошей бумаге, да ещё на редкой тогда, печатной машинке без «ятей». Возьмём в руки один такой судьбоносный документ:
 «Предъявитель сего (далее следовало указание фамилии, имени и отчества, но были и мандаты, в которых указывалась только фамилия – прим. автора) командируется в Донецкий округ как уполномоченный Областного продсовещания для проведения в Донецком округе всех мероприятий, указанных в телеграммах Ленина, Брюханова, Склянского и Аникина № 969 в связи с проведением продовольственных  развёрсток…
Товарищу… предоставляется право контроля работы окружных пятёрок, волостных продтроек, местных советских организаций и выяснение степени пригодности для продработы местных воинских частей. Все распоряжения товарища… по вопросам проведения  развёрстки и вообще продовольственному делу, безусловно, обязательны для местных властей, уполномоченных и инструкторов  Донпродкома.
Товарищу…  предоставляется право:
1. Подавать телеграммы с отметками «А» и «Б». Пользоваться в необходимых случаях  прямым проводом  для передачи записок.
2. Пользоваться всеми средствами передвижения, правом проезда в поездах делегатских, штабных, служебных и классных вагонах, пароходах и баржах, правом внеочередного получения железнодорожных и пароходных билетов  и беспрепятственного проезда к месту командировки».
Сразу можно ознакомиться с одной из телеграмм с отметкой «А», что означало «весьма срочно». 
«Всем предокрисполкомам,  предпродсовещаниям.
 Копия:  донпродкомиссару.
Поступают сведения, что при конфискации имущества кулацких контрреволюционных элементов за невыполнение продразвёрстки, в особенности живого инвентаря, который при конфискации часто не передается беднейшему сельскохозяйственному населению, а забирается продкомами и военкомами. Присвоение указанными учреждениями имущества при конфискации кулаков за уклонение от продразвёрстки является незаконным. Как недвижимое имущество, так живой и мёртвый инвентарь при такой конфискации должен распределяться среди малоимущих и терпящих нужду сельских хозяев того села и станицы, в котором конфискация имеет место».
Подписал эту телеграмму заместитель председателя Донского исполнительного комитета  Михаил Фёдорович Болдырев.
Чтобы лучше понять обстановку в станице в начале двадцатых годов, следует почитать воспоминания участников гражданской войны и первых станичных комсомольцев, которые были опубликованы в городской газете «Донецкая правда», сначала к 40-летию советской власти, а затем к 40-летию ВЛКСМ, то есть в 1957 и 1958 годах.
7 ноября 1957 года в газете «Донецкая правда» было опубликовано фото, на котором мы можем рассмотреть участников революционных событий и гражданской войны на Дону и в станице Гундоровской. Подпись под фотографией стандартная: «Они вспоминают минувшие дни». На ней командир изваринского красногвардейского отряда Андрей Алексеевич Анохин делится воспоминаниями с ветеранами. И на фото среди этих  ветеранов - гундоровцы Михаил Александрович Янушевский, бывший командир казачьей красной сотни и первый председатель гундоровского станичного совета; Михаил Иванович Шабашов, член КПСС с 1917 года, Фёдор Максимович Безгинский, Иван Ильич Кравченко, Митрофан Макарович Мананков и другие. Фёдор Максимович Безгинский был одним из тех, кто в составе дружины по борьбе с бандами проводил продразвёрстку в хуторах станицы Гундоровской. Вот как он вспоминал об этом сам:
«…казаки кричали, что сами с голоду помирают, а когда мы их почистили хорошенько, выяснилось, что около пятидесяти лошадей у них отобрать можно. Так мы и сделали. Сорок пять лошадей отправили Семёну Михайловичу Будённому.
…в 1921 году нашу дружину влили в 108 батальон ВЧК. Здесь мы в основном занимались продразвёрсткой и борьбой со спекуляцией. В июне 1921 года я был демобилизован. Поселился в станице Гундоровской. Работал там от Сорокинской милиции, был уполномоченным райкома, потом снова ушёл на изваринский рудник».
Здесь, я полагаю, читатель сам может выбрать ключевое словосочетание: «…выяснилось, что около пятидесяти лошадей у них отобрать можно».
По развёрстке собирали картофель и даже капусту. При плохой организации хранения, они сгнивали. Видя это, и жалея результаты своего труда, казаки тем более не хотели выполнять продразвёрстку. Тысячи пудов продовольствия сгнивали в ямах, а в это время  рабочие и их семьи пухли с голоду в городах. Злоба и классовая неприязнь росли ещё больше. Тут было не до единства рабочего класса и трудящегося крестьянства.
Газеты, издаваемые партийными и советскими органами на Дону, вопрошали: «А что же неразумный бедняк не укажет, где у богатого соседа хлеб припрятан? Часто сам шумит в защиту кулака и ждёт, что с его стола упадут крохи, которые,  может быть,  ему достанутся». 
Казаки роптали по-другому: «Это проклятое руссо не накормишь. Добились свободы, пусть ею будут довольны. Её же и едят. А хлеб они не получат!». Не обращая внимания на недовольство казаков, по дворам пошли  представители комитетов бедноты. Сокращённо эти общественные организации, создаваемые станичными и хуторскими советами, назывались комбеды. Простое незамысловатое созвучие, но они действительно несли людям великие беды. Это только вначале, скрытый от развёрстки хлеб, просто изымался, позднее в ход пошли приговоры революционного военного трибунала, если станица была в полосе фронта и Донского революционного трибунала, его выездной сессии, если судебная власть уже была передана этому органу «революционного возмездия».
В инструкции продагентам, представителям партийных и советских органов по разъяснению политики новой власти говорилось: «Мы пока не требуем, мы знаем, что когда у нас настроится жизнь, рабочие станут производить продукты своего индустриального труда, то и дадут вам лучшие  товары:  мануфактуру, сельскохозяйственные орудия  и прочее».
Весной 1920 года в станицах изъяли сотни тысяч пудов хлеба и других продуктов, но взамен не дали ничего. Только пообещали. В июне 1920 года в газете «Трудовая жизнь», издаваемой в Новочеркасске, было опубликовано сообщение, что из центра прислали на Дон 2 миллиона аршин мануфактуры,  а распределить их нужно было на 4 миллиона граждан. Что и кому досталось от этих щедрот, ни в одном из номеров этой газеты не рассказывалось. Забылось и обещание руководителя Советской республики, данное им в речи «О продовольственных отрядах» ещё  20 июня 1918 года:  «Продотряды ставят своей задачей только помочь собрать у кулаков излишки хлеба, а не производить (как пытаются наши враги заранее запугать этим деревню) в ней какой-то грабёж всех и вся... За хлеб будут обязательно предоставлены мануфактура, нитки и предметы домашнего и сельскохозяйственного обихода».
Выездная сессия донского революционного трибунала разъяснениями и предупреждениями не занималась и обещаний не давала. Но при её работе в населённых пунктах донецкого края ссыпка хлеба по продразвёрстке увеличивалась в пять-шесть, а то, и более,  раз. Кто-то этому радовался и хвалил эффективные методы работы, а кто-то получал смертные приговоры или лишение всего имущества. Подобных судебно-революционных документов я просмотрел сотни. Все, за редким исключением, как под копирку. Объявлялось, когда состоялось выездное заседание, в каком составе заседал донской областной революционный трибунал и далее знаменитое: «Именем Российской Советской Федеративной Социалистической республики…».
Обвинения были стандартными:
1. В нежелании выполнить госразвёрстку.
2. В злоумышленном  сокрытии хлеба.
3. В выдаче ложной подписки о неимении скрытого хлеба.
 «В судебном заседании установлено, что, имея у себя в наличности хлеб,  добровольно,  до прихода продотряда, не пожелал сдать его по госразвёрстке. Кроме того, выдал ложную расписку о неимении скрытого хлеба и тем самым проявил враждебность к интересам рабоче-крестьянской казачьей республики, увеличивая голод трудящихся в тот момент, когда республика переживает крайний недостаток в хлебе. Выездная сессия ревтрибунала в интересах обеспечения голодных рабочих и красноармейцев и ограждения их от подобных преступлений со стороны кулачества постановила…».
В итоге оставалось не очень много вариантов, один из них: применить высшую меру наказания - расстрел. В виде дополнения конфисковать всё имущество в пользу беднейшего населения хутора. Менее жёсткая мера - заключить в дом принудительных работ сроком на десять или пять лет, и опять же - конфисковать имущество. Имущество конфисковывалось не только в пользу беднейшего населения, но и в пользу республики.
Самыми мягкими наказаниями считались выселение за пределы донской области или отправка на работы на так называемые «уголовные шахты». Благо, такие находились недалеко, на свинаревских рудниках (в районе посёлка Шолоховский  Бело-Калитвенского района).
Пересмотрев великое множество папок с приговорами по невыполнению продразвёрстки за 1920-1921 годы, я не нашёл ни одного оправдательного приговора. По всей видимости, обнаружение спрятанного хлеба уже было приговором  и никакие оправдания в расчёт не принимались.   
В пропаганде красных войск, занявших станицу Гундоровскую и её хутора в конце 1919 года, на первом месте стояло утверждение, что они несут освобождение от власти капитала. Но капитала, как такового, в станице не было!  Почти все, за редким исключением, жили своим трудом. А немногочисленные капиталисты, такие как владельцы шахт и рудников, давно эмигрировали из России.
Новой власти предстояло доказать свою жизнеспособность и сформировать хоть какое-то подобие выборных органов. Началась такая работа в марте 1920 года с твёрдых ограничений. Эти ограничения опять же были расписаны в получаемых инструкциях, в которых  указано:      
«Не могут пользоваться избирательными правами граждане следующих  категорий:
1. Лица, прибегающие к наёмному труду с целью извлечения прибыли, деревенские  кулаки, обрабатывающие  землю,  при помощи батраков.
2. Лица, живущие на нетрудовые доходы, как то проценты с капиталов, доходы от предприятия, поступления от имущества, ростовщики, ссужающие деньги, продовольствие, скот,  сельскохозяйственные  машины.
3. Бывшие помещики.
4. Частные торговцы, торговые и коммерческие посредники, деревенские спекулянты, самогонщики и лавочники.
5. Монахи и духовные служители церкви и религиозных культов всех вероисповеданий.
6. Бывшие офицеры белых армий и вообще лица, занимавшие в них командные должности.
7. Служащие и агенты бывшей полиции, особого корпуса жандармов, охранных отделений и члены царствовавшего в России дома.
8. Бывшие окружные и станичные атаманы, писари станичных правлений, волостные старшины, члены войскового круга времён Краснова и Деникина, а равно и все лица, являющиеся злостными противниками советской власти».
В инструкции по организации выборов содержалось примечание, что   могут быть допущены к выборам и представители  перечисленных категорий граждан, если они проявили себя в рядах Красной армии и милиции активными борцами за рабоче-крестьянскую власть.
Как тогда относились казаки к выборам в советы и к новой власти в целом, лучше всего судить по воспоминаниям Александра Георгиевича Серова,  бывшего председателя Шевырёвского поселкового совета в начале двадцатых годов. Свои воспоминания он изложил в статье «Нам выпало большое счастье», опубликованной в газете «Донецкий рабочий» за 15 апреля 1972 года.
«В 1919 году, в декабре, когда станицы  Каменская и Гундоровская, посёлки Изварино и Сорокино (ныне город Краснодон) были освобождены от белоказачьих войск деникинской армии, меня, как молодого казака, рабочего и сына расстрелянного белогвардейцами большевистского агитатора Георгия  Серова, назначили председателем Шевырёвского хуторского совета. Как известно, посёлок Шевырёвка ныне входит в состав города Донецка. Тогда это был хутор, объединивший не более тридцати разбросанных вдоль речки казачьих куреней. В состав Шевырёвского совета входили также хутора Верхняя Герасимовка, Власовка и Нижняя Герасимовка, впоследствии отошедшие к Краснодонскому району Ворошиловградской области. Шевырёвский хуторской совет размещался в здании, где теперь находится школа № 9. Я был председателем, а молодой казак Иван Манохин - секретарём совета. Мы с Иваном Манохиным почти ежедневно собирали на хуторах сходки жителей и выступали перед ними  на этих своеобразных собраниях.
...А враги всячески срывали эти собрания, стараясь заткнуть нам глотки. По ночам стреляли по нам из-за угла. Помню, как-то весной двадцатого года я выступал на собрании в хуторе Власовка. Жители, науськиваемые богатыми казаками-кулаками, особенно трудно поддавались нашей агитации. …Некоторые и слушать не  хотели. Тогда я на собрании сказал: «Начинается весна на донской земле вдвойне радостная. Советская власть победила здесь окончательно и она будет постоянно укрепляться. Мы с вами  также должны, изо дня в день,  крепить эту нашу кровную власть. Надо организованно провести  на своих делянках весенний сев…».
Богатые казаки-бородачи так и не дали мне до конца договорить свою речь: «Ты, красная шкура, лапотник  и голодранец! Проваливай отсюда, пока голова твоя цела!» Врагам удалось разагитировать жителей и они разошлись по домам. Землёй были наделены все бедные крестьяне и казаки, но обрабатывать эту землю было нечем. За период гражданской войны поубавилось коней и крупного рогатого скота, не было плугов. Мы создали на хуторах Шевырёвского Совета товарищества по совместной обработке земли (ТОЗы)  и постепенно налаживали посевы и обработку земли.
В 1924 году мне посчастливилось быть участником съезда Советов Донской области, который проходил в городе Александро-Грушевском  (ныне город Шахты). На том съезде от бывшей обширной Донской области были отделены районы, которые вошли в Луганскую область Украинской Советской республики. Шевырёвский хуторской совет оказался на границе между двумя советскими республиками. Хутора Шевырёвка и Ильинка отошли к Гундоровскому станичному совету Каменского района, а Верхняя Герасимовка,  Власовка и другие хутора - к Краснодонскому  району».
Всего одна фраза определяет водораздел между эпохами и между представлениями противоборствующих сторон; ушедшими из юрта станицы казаками и теми, кто остался и возглавил, как тогда говорили, «строительство новой жизни». Она звучит так: «Меня, как молодого казака, рабочего и сына  расстрелянного белогвардейцами большевистского агитатора  Георгия  Серова, назначили председателем Шевырёвского хуторского совета». Ключевое слово здесь «назначили».

5.2. Начало  20-х годов. Первые шаги новой власти.

В самом начале 1920 года станица Гундоровская стала частью украинской территории. Приказом Донецкого губернского военно-революционного комитета от 17 января 1920 года на территории губернии было временно образовано 11 районов. Среди них был и Луганский, в состав которого включили юрт станицы Гундоровской. Обратите внимание, решение принималось военно-революционным комитетом, не имеющим по своим присвоенным полномочиям, даже намека на легитимность и выражение воли всего народа.
Так казаки-гундоровцы вмиг и вдруг стали украинцами, а юрт их родной станицы разорвали в клочья,  как какую-нибудь  ненужную тряпку.   
16 апреля 1920 года Президиум Всеукраинского ЦИК утвердил границы и состав Донецкой губернии. В неё вошла часть бывшей Области Войска Донского - станицы Гундоровская, Каменская, Калитвенская, Усть-Белокалитвенская, волость Карпово-Обрывская Донецкого округа; станицы Владимирская и Александровская Черкасского округа и весь Таганрогский округ. В декабре 1920 года президиум губисполкома принял решение ликвидировать районы прежнего административного деления и образовать уезды и волости. Казаки стали жить не в округах и станицах, а в уездах и волостях.   В 1924 году была определена точная граница между Юго-Восточным краем РСФСР и Донецкой губернией. В сентябре 1924 года совместным постановлением Донецкого губисполкома и Юго-Восточного крайисполкома РСФСР части Шахтинского и Таганрогского округов Донецкой губернии были переданы Юго-Восточному краю Российской Федерации. Половина станицы Гундоровской снова была возвращена в Россию, а вторая половина, находившаяся за рекой Большая Каменка и по линии от Изваринских рудников через  Белинскую балку до Северского Донца,  так и осталась в Украине.
Одновременно прошло переименование исконно казачьих населённых пунктов на украинский лад. Одним хуторам добавили «о» - Изварино, Сорокино. Других вульгарно принизили до Королёвки, Ковалёвки и тому подобное. Справедливости ради следует отметить, что никакой насильственной украинизации ни в 20-е, ни в 30-е годы в отношении казаков, оставшихся на украинской стороне, не производилось. Эти территории считались присоединенными по экономическим соображениям, как часть одного и того Сорокинского угольного района. Знали бы тогда интернационалисты-конструкторы, к каким последствиям приведут их непродуманные и скоропалительные решения в 21 веке!  А в начале 20-х годов всё,  что было связано с установлениями советской власти, привносилось из Луганска, где одной из важнейших задач считали скорейшее восстановление шахт, находившихся в бывшем юрте станицы Гундоровской. На шахтах работали трудармейцы и  высланные за враждебное отношение к новой власти казаки. Считалось, что они отбывают не наказание в виде лишения свободы, а помогают советской власти наладить новую жизнь и в то же время вырываются из казачьей среды, а значит, не могут стать движущей силой для очередных восстаний. Трудармейцы бежали. Их объявляли дезертирами трудового фронта и разыскивали по хуторам и прибрежным лесам у Северского Донца. Но были и добровольцы на шахтах. Там же создавались и первые комсомольские ячейки.  Вот как об этом времени писал ветеран  краснодонского комсомола А. Струев в своей статье «Страничка из дневника старого комсомольца», опубликованной в газете «Ударник» Краснодонского района  16 апреля  1935 года.
 «1919 год. Положение на фронте для белых ухудшилось. Уже круглые сутки гремели раскаты орудийных выстрелов. Всё чаще через рудник Сорокино проходили фуры с ранеными и битыми белопогонниками - хуторцами нашего района и задонечниками.
В  этот вечер 2 или 3 января 1920 года к нам товарищи пришли, а утром 4 или 5 января уже заседал Сорокинский ревком, допрашивая бывшего палача Новочеркасской тюрьмы, предателя рабочих шахты № 7 Баранникова. Уже к февралю 1920 года на руднике имелась коммунистическая ячейка и коммунистический клуб. Во второй половине февраля 1920 года из Красной Армии в отпуск на рудник приехал бывший наш рабочий большевик С.И. Шавельский. Он-то и собрал собрание молодёжи, организовал у нас рудничную ячейку Союза рабочей молодёжи. Наши комитетчики того времени - Кирнос Григорий, Дараган Дмитрий, Антифеев Илья,  Ясичева Мария.  5 марта 1920 года Антифеев Илья привез из Донецкого губкома Союза рабочей молодёжи постановление об утверждении нашей ячейки и билет союза коммунистической молодёжи. Так и берёт свое начало сорокинский рудничный комсомол с 5 марта 1920 года. За время существования комсомола Сорокинщины молодые шахтёры немало вписали славных страниц в историю борьбы Сорокинщины за диктатуру пролетариата, за власть советов. Уход старших ребят Овчинникова Григория, Фомичёва  Ивана,  Пилипенко Фёдора,  Дараган Дмитрия,  Яшникова  Ивана на польский фронт. Героическая борьба комсомольцев с местными бандами Ковалёва. Уход добровольцами осенью 1922 всей сорокинской ячейки в балтийский флот. В 1922 году в ячейке осталось только 28 комсомольцев, из них только четыре девушки - это Долгова Ира, Вдовиченко Варя,  Иванова Татьяна и  Дукс  Женя».
За два года до появления этой публикации в 1933 году отмечалось 15-летие комсомола и ему был вручен  второй орден - орден Трудового  Красного Знамени. В центральной и местной прессе по всей стране публиковались воспоминания первых комсомольцев, а  29 октября 1933 года в газете «Ударник» Сорокинского района была опубликована статья «Меня воспитал комсомол»,  автором которой  был   Е. Калитвенцев.   
«Моё детство протекало отвлечённо от жизни и понимания действительности. Я был забит идеализированным церковным дурманом. В 1916 году я закончил Сулинскую приходскую школу. Время менялось. Моя мать вынуждена была приехать на сорокинские рудники. В 1917 году я работал в батраках хутора Шевырёвка. Суровая школа батрака воспитала во мне новое сознание, развивала классовую ненависть к своим хозяевам. Работал батраком до начала 1920 года. В 1920 году поступил на шахту № 2 Сорокино. Жил в хуторе Шевырёвка. Шахтёрская окружающая среда наталкивала на что-то новое и заставляла меня глубже вникать во все процессы жизни. За четыре  года работы в шахте я целиком понял протекающую эпоху. Меня начало тянуть к комсомолу, но, к сожалению, организации комсомола у нас в селе не было. С группой товарищей мы взялись за организацию комсомольской ячейки.  В Шевырёвке  кулаки моей матери не давали проходу:
- Смотри, твой сын спутался, с него растёт антихрист, не верующий в бога, - так заявляли кулаки. Мать хотела воспитать меня,  преданного богу. Однако  я решительно отверг и пошёл по пути комсомола. В 1926 году я был уже секретарём комсомольской ячейки. Безусловно, пришлось вести большую борьбу с кулацкими сынками, которые всячески пытались дезорганизовать, дискредитировать комсомольскую организацию».
После того, как в станице Гундоровской и на хуторах были сформированы советы (иногда в прессе тех лет писали «сконструированы»), настало время утверждения и остальных атрибутов советской власти. Так появились партийные и комсомольские ячейки, открылись избы-читальни, повсюду были развешены лозунги и призывы.      
Вот что писал в статье  «Первая комсомольская ячейка в Гундоровке», опубликованной в   газете «Донецкая правда» от  8 мая 1957 года, один из краеведов того времени Г. Пономаренко:
«Шёл 1920 год. Умолкли громы гражданской войны. По донецким степям, скрываясь от частей Красной армии, бродили разрозненные банды батьки Махно. За Донцом скрывалась потрёпанная белоказачья банда. Но станица Гундоровская уже живёт напряжённой трудовой жизнью. Комитет бедноты во главе с коммунистом Василием Алексеевичем Анохиным  приступил к разделу земли между бедняками.
Среди казачьей молодёжи, особенно иногородних, ходило много толков о комсомоле. Бывший командир партизанского отряда председатель  Гундоровского волисполкома Михаил Иванович Шебанов и другие коммунисты много рассказывали о комсомоле.
- Вот бы у нас организовать ячейку, -  говорили ребята.
…С раннего утра в школу начала собираться молодёжь, после них - старые казаки. На митинг прибыл и секретарь Изваринского подрайкома партии Жихарев, и инструктор Луганского уездного комитета партии Конев.
- Как думаете, ребята, не зря к нам приехали такие гости?- спросил ребят бойкий паренёк  Костя Пятницкий.
- Ясное дело, не зря. Будут комсомол в станице создавать, - сказал Сашка  Фролин, прозванный «вожаком» среди иногородних.
- А ты почём знаешь?
- Михаил Иванович говорил.
…По рекомендации коммунистов первыми вступили в комсомол Константин Пятницкий, Александр Фролин, Мария Воробьева, Ирина Долгова  и другие - всего семь человек. Причём все иногородние. Дети казаков пока не решались вступать. Секретарём комсомольской ячейки избрали Александра Фролина.
…Зажиточные казаки, кулаки старались всячески отговорить бедноту посещать клуб, называли комсомольцев «антихристами», «христопродавцами», но бесполезно. Перед ячейкой встал очень важный вопрос - помочь детдому  продуктами и защищать станицу  от налёта банды.
Образованный в 1920 году гундоровский детский дом не имел ни запаса продуктов, ни необходимой одежды. Часть комсомольцев совместно с женским советом поехали собирать продукты по хуторам гундоровской волости (а хуторов было в волости 45). Оставшиеся комсомольцы во главе с Александром Фролиным,  решили дать несколько концертов селянам силами музыкального и драматического кружков в пользу детдома.
В начале 1921 года задонская банда усилила свои налёты на хутора  и даже на Гундоровку. Бандиты убивали сельских активистов. По ночам организовывались дежурства в волисполкоме, на окраинах станицы выставлялись посты. Но однажды, когда почти все коммунисты и комсомольцы были на полях,  в Гундоровку ворвались бандиты. Они хватали и расстреливали по указке кулаков тех казаков, которые активно помогали советской власти. Комсомольцы Филипп Колесников и Пётр Овчаров, первыми вступившие в ячейку, были зарублены саблями.
Это был последний налёт на Гундоровку. Прибывший из посёлка Сорокино (город Краснодон) отряд милиции под руководством секретаря райкома Стукалова,  объединился с отрядом  коммунистов и комсомольцев  Гундоровки  и с помощью Особого отдела разгромил банду в несколько дней. К концу 1921 года комсомольская ячейка насчитывала около пятидесяти  человек».
Интересно почитать воспоминания первого секретаря гундоровской комсомольской ячейки Александра Кузьмича Фролина, который во время празднования 40-летия комсомола был помощником директора горнопромышленной школы № 6 по воспитательной работе. Эти воспоминания под  названием «В наших местах» были опубликованы в газете «Донецкая правда» от  3 августа 1958 года.
 «Гнездо банды есаула Ковалёва было под хуторами Старая Станица, Вязовка, Уляшкин, Грачики. Во время своего первого налёта на станицу Гундоровскую бандиты зарубили комсомольцев Филиппа Колесникова, отца комсомольца  Кости Моенкова в хуторе Макарьев-Чукавовка.
Немного позже, ночью, бандиты застали дома председателя Михайловского сельсовета тов. Животова. После пыток и истязаний они зарубили и его. Партийная и комсомольские ячейки объединились в небольшой отряд и ночами,  на месте нынешних пионерских лагерей, оберегали станицу от налётов.
Банды изменили тактику и стали делать налёты днём. Их жертвами стали комсомольцы Пётр Овчинников, Александр Усачёв, работник волисполкома Иван Синявский. Вскоре в станице был учреждён волисполком.  Председателем его избрали Михаила Ивановича Шебанова. Волостную милицию возглавили товарищи Герасимов и Медведев, военкомат - Леонтий Бекетов, председателем комитета бедноты был избран Алексей Андреевич Анохин, крестьянскую артель возглавил Никанор Цыганков.
Потом были ещё банды  Трофименко, Целютина, офицера Бардина. Изловили Мартынову Татьяну, державшую с бандой связь. Всех отправили в Луганскую Чека. У Целютина оказался список с указанием, кого и когда следует уничтожить. В списке были Воробьёв Алексей, Воробьёва Мария, Будасов,  Фролин  А.К.,  Фетисов, Бойцов Илья, Шебанов М.И.
Если в день организации ячейки 1 мая 1920 года в комсомол вступили  семь человек и все иногородние - Фролин А.К., Воробьёва Мария, Воробьёв Алексей, Долгова Ирина, Попов Т.Т., Решетников А., Алтмайер Александр, то через три  месяца уже было тридцать  человек.
В  1921 году секретарём комсомольской ячейки избрали Марию Воробьёву. В 1920-1921 годах продолжал работу гундоровский политехникум. В нём было 300 учащихся. Секретарём комсомольской ячейки был Пятницкий Н. В.
 В среду учащихся политехникума затесалось много молодых офицеров и юнкеров: Ермилов, Зеленский, Воронин, Жидков. Затем политехникум был расформирован  и учащиеся разъехались по другим городам. Из первых комсомольцев вышли: инженеры Александр Решетников и Ирина Долгова, Константин Пятницкий, юрист Мария Воробьёва, офицер Константин Воробьёв, учительница Антонина Савченко, генерал Тихон Терентьевич Попов».
6 марта 1920 года в Новочеркасске состоялся один из бесчисленных съездов представителей станичных исполкомов, по форме подходивший  больше под совещание, но с пышным и авторитетным названием. Заместитель председателя Донского исполнительного комитета товарищ Болдырев Михаил Фёдорович с трибуны торжественным голосом провозгласил: «Доклады с мест производят весьма благоприятное впечатление. Чувствуется,  что казачество ожило и с жаром берётся за устройство новой жизни».
В это время у Болдырева Михаила Фёдоровича в сейфе хранилась толстая  папка с подробными  докладами, сделанными представителями Донского исполнительного комитета по результатам обследования станиц. В одном из таких докладов из Донецкого округа говорилось: «Упадок хозяйства против 1917 года  - на три четверти. Благодаря падежу скота и военным действиям осталась только четверть. Хлеб урожая 1919 года остался вполовину в копнах, остальной не обмолочен  и поеден мышами. Причина этого - жителей брали прямо с полей отступающие белогвардейские банды и наступавшие части красной армии, а также непостоянная зимняя погода и отсутствие скота. На текущий год предполагается посев в составе половины от прежних лет по причине отсутствия скота, плохого состояния инвентаря,  который предполагается ремонтировать своими средствами. Остро стоит вопрос с семенами яровых хлебов. Население относится к продагентам недоброжелательно, так как агенты часто поступают неправильно, спрашивая с населения продукты для личного потребления, и были случаи, кололи овец без согласия хозяев».
Газета «Красный Дон», орган Новочеркасского исполнительного комитета, 21 апреля 1920 года в рубрике «По советскому Дону» поместила статью  «Станица Гундоровская». 
 «Организация советов.  В станице и во всех относящихся к ней хуторах организованы советы с полномочиями сроком на три месяца. В совет большинство прошло из казаков, отступивших с красными войсками или гонимых донской властью.
Обсеменение полей. За отсутствием тяглового скота обсеменение полей тормозится. Среди населения наблюдается стремление сеять возможно большие площади.  Для успешной работы хозяева образуют рабочие артели.  При наступлении красной армии население оставалось на своих местах и сохранило свои хозяйства.
Отношение к войне.  У всех одно желание - скорее закончить войну. К белым отношение отрицательное. 
- Как придут, совсем нас разорят. Лучше пусть не приходят, а бросают оружие и возвращаются домой.
Наплыв с севера. Заметен наплыв переселенцев с севера, которые селятся в самых глухих местах, стараясь запастись продуктами первой необходимости на предстоящую зиму.
Спекуляция. Спекуляция на местах неимоверно растёт. Появилось много скупщиков с большими суммами денег из Харькова и мешочников с солью, сахаром, куском мануфактуры в обмен на хлеб. На местах заметно отсутствие соли, что особенно волнует население. Цены на продукты поднимаются неимоверно быстро».
Советская власть боролась с неистребимыми проявлениями свободной торговли, а попросту говоря, - с мешочничеством. На въезде в города устраивались кордоны, зверствовали патрули на железнодорожных станциях и речных пристанях. Но  всё равно, неутомимый казак станицы Гундоровской, чтобы прокормить семью, навешивал на себя безразмерные мешки и оклунки и отправлялся по железной дороге, благо, она проходила рядом, в Луганск, Харьков и другие крупные центры. В остром дефиците была соль, спасительная, крайне необходимая человеку соль. Ведь с её помощью можно было сохранить урожай с огорода, спасти от порчи рыбу, да и просто присолить любую зелень, чтобы утолить голод. Но при нахождении у казака соли сверх нормировочного количества (у каждого района оно было своим) виновника, привлекали к такой же ответственности, как и при укрывательстве хлеба по продразвёрстке.
В августе 1920 года по городам и станицам Дона проехал всероссийский староста Михаил Иванович Калинин. В северных губерниях его, как писали тогда в газетах, любовно называли Калинычем, но вряд ли он мог пользоваться такой любовью среди казаков. М.И. Калинин выступал перед донским  населением на многочисленных митингах и разъяснял недопустимость свободной торговли: «Советскую власть обвиняют в том, что она запрещает свободную торговлю, которая могла бы дать населению все нужные ей предметы первой необходимости. Все эти обвинения - не что иное, как непонимание или злостная агитация наших врагов. Свободная торговля, кроме ещё большей разрухи транспорта, обнищания рабочих и крестьян и обогащения кучки спекулянтов, ничего не может дать. Разрешить свободную торговлю в стране - это значит то, что советская власть, борясь с капиталистами на фронте,  породила бы новых капиталистов в тылу».
Характерно, что через год, тот же Михаил Иванович Калинин, яростно защищал введение новой экономической политики и её основной элемент - свободную торговлю. Но тогда смущаться, а тем более каяться в собственных ошибках было не принято. 
В сборнике  «Соратники  Ленина на Дону» используется в качестве иллюстрации фотография, на которой Михаил Иванович Калинин, председатель ВЦИК РСФСР, душевно беседует с казаками станицы Гундоровской. Об этом событии есть подробные воспоминания непосредственных участников встречи с М. И. Калининым. Никанор Егорович Цыганков, первый председатель гундоровской сельхозартели, в статье «Незабываемое», опубликованной  в газете «Донецкая правда» от 27 октября 1957 года описал эту встречу:
 «В августе  1920 года в станицу Гундоровскую  прибыл Михаил Иванович Калинин. О Калинине мы слышали давно и знали, что он один из помощников Ленина. Когда я прибежал в школу, там уже было много народу. Начался митинг. Михаил Иванович рассказал, за что на фронтах гражданской войны воюют многие простые люди и какая обстановка сложилась в Советской России.
Жители станицы задавали Михаилу Ивановичу многочисленные вопросы, на которые он обязательно отвечал:
- Скажите, Михаил Иванович, будут ли у нас теперь церкви, а то слух ходит, что советская власть все церкви позакрывает? - спросила одна из казачек.
- Не верьте, товарищи, этим слухам, их распускают те, кому не по душе пришлась советская власть. У меня самого мамаша религиозная, – ответил товарищ  Калинин.
Задавались вопросы и о жизни  Гундоровки. Так, например, спрашивали,  правда  ли, что у кого две коровы, то одну будут отбирать.
Михаил Иванович ответил, что хорошо было бы, чтоб на каждую душу корова была, от этого государство только богаче станет.
Когда митинг закончился, я решил подойти и пригласить Михаила Ивановича Калинина к себе в гости. Сначала я даже испугался: а захочет ли Михаил Иванович  ко мне идти? Но потом твёрдо решил - будь что будет.
Но Михаил Иванович неожиданно согласился. Узнав, что я являюсь председателем артели, он стал расспрашивать о работе,  о жизни казаков.
Через полчаса я уже торопил жену с приготовлением обеда:
- Зарежь двух курей, тех, что пожирней, - посоветовал я ей.
-  Ты что, ошалел? Да они ж несутся, - возмутилась жена. Я объяснил ей, что к нам придут дорогие  гости – сам Михаил Иванович Калинин.
- Да что ты мне раньше-то не сказал! - набросилась она на меня. - А я-то,  дура, стою,  ничего не делаю. Мигом всё будет.
Своё  слово Михаил Иванович сдержал. Двор наполнили гости. Здесь был и депутат от казачества - Леон Никифорович Бекетов. Одет он был по-казацки - в брюках с лампасами, казачья фуражка.
- Смотри, Никанор Егорович, сколько гостей пришло к тебе. Не обидишься? -  спросил меня товарищ Калинин.
- Всем место найдётся, - ответил я  и пригласил гостей к столу.
В 1920 году ещё чувствовался недостаток в продуктах и мы жили небогато. Рассадив гостей за столом, я хотел выйти из горницы, как вдруг услышал голос Михаила Ивановича:
- А хозяин сядет возле меня!
Ничего не поделаешь, нужно садиться рядом. Я в это время был так взволнован всем происходящим, что не  мог вымолвить ни слова.
На стол был подан борщ, курица да арбуз - вот и весь нехитрый обед, но гости кушали с аппетитом. После обеда Михаил Иванович поблагодарил за угощение и потребовал, чтобы все присутствовавшие уплатили деньги за обед. Мы разговорились с Михаилом Ивановичем. Я его спросил, кем он был до революции. Он ответил, что работал слесарем и показал документ слесаря, который получил ещё во время работы на заводе. Во время нашей беседы молодая девушка что-то записывала в тетрадку. Я поинтересовался,  для чего она это делает.
- А этот наш разговор узнают многие люди через газету, - ответил Михаил Иванович.
В заключение  нашей беседы Михаил Иванович сказал:
- Ну, Никанор Егорович, будете в Москве, заходите ко мне. Я вас тоже угощу  хорошим обедом».
Эти воспоминания Н.Е. Цыганков заканчивал тем, что через несколько лет он побывал в Москве, приходил даже к Кремлю, но постеснялся своего неприглядного вида и не напросился на приём к Михаилу Ивановичу Калинину и, соответственно, не пообедал у всероссийского старосты.
Весной 1920 года в станице Гундоровской и на хуторах были организованы избы-читальни. Про эти первые очаги  хуторской  культуры  даже была сложена частушка:
«Светит месяц, светит дальний
И мерцает, как свеча,
Прочитала я в читальне
Про родного  Ильича».
Давайте посетим такую избу-читальню, к примеру, в хуторе Шевырёвка. Под избу-читальню отводили, как правило, оставшийся без хозяев, осиротевший казачий курень. Почему он остался без хозяев, подробно рассказывается в предыдущих главах книги. Посередине бывшей горницы стоял длинный деревянный стол с приставленными к нему скамьями. На месте святого  угла с иконами, вдоль стены развешены портреты Карла Маркса, Фридриха Энгельса и Владимира Ильича Ленина. На стене прикреплялось обязательное красное знамя и другие атрибуты того времени, например, призывно-устрашающий  лозунг: «Да здравствует мировая революция!». На столе лежала толстая, с потрёпанными краями, подшивка газеты «Донская беднота».  Эта газета была во всех избах-читальнях потому, что направлялась местным комитетом партии бесплатно. Давайте полистаем страницы газеты с таким  выразительным названием.
Родившийся в станице Гундоровской журналист, а впоследствии писатель и драматург Николай Погодин в «Донской бедноте» № 28 от 2 декабря 1920 года, описывая положение на Дону, спустя год после оставления его белыми войсками, утверждал:
 «А станица Гундоровская, та, что не на живот, а на смерть дралась в 1917 году с красными. Куда делся её черносотенный пыл?
- Нам товарищ Калинин из Москвы газеты присылает, - гордятся гундоровцы. В станице и по хуторам  широкие коммунистические союзы молодёжи. Здесь хорошо поставлены культурно-просветительные организации.  Чтения лекций, беседы. На всё это смотрят казаки с благоговением. Они понимают, что советская власть ведёт трудовой народ к просвещению.  Понимают и ценят это. В станице Гундоровской замечается тяга в партию.  Присматривается казак, слушает. Обдумает и решает вступить в члены комячейки. И это в тех местах, которые числились контрреволюционными».
В избе-читальне первые комсомольцы проводили занятия по ликвидации безграмотности, организовывали громкие читки газет, ставили спектакли силами художественной самодеятельности. А были ещё агрокружки, кружки изобразительного искусства, и даже радиокружки - в них первые радиолюбители с помощью примитивных детекторных приемников принимали радиопередачи из Москвы и, как они говорили, развеивали хуторскую темноту с помощью радиоволн.
С первых дней установления советской власти началась не прекращающаяся долгие годы борьба с церковью. Мало того что священнослужителей лишили всех избирательных прав, так стали закрывать под благовидными предлогами церкви. В этом не было ничего удивительного. В одной  из первых строевых песен молодой Красной армии были слова: «От Сибири до южных морей». Их все хорошо запомнили. Но было и ещё одно,  не менее запоминающееся: «Мы церкви и тюрьмы сровняем с землёй». Сровнять с землёй величественный станичный Успенский храм, построенный казаками на народные деньги, побоялись. Но звонкие певучие колокола, те самые, в которые тревожно ударили в набат в апреле 1918 года, торопливо сняли. С небольшими хуторскими церквями новая власть, недолго думая, поступила  проще. Если их не превращали в клубы, то случалось так, что деревянные здания просто постигали внезапные пожары. Когда началась коллективизация, то многие церкви приспособили под склады и зернохранилища. И поскольку, в начале 20-х годов главными безбожниками были комсомольцы, то на них, прежде всего, обрушивались проклятья.
У борьбы с религией была создана законодательная основа… Лихо  строчились и выпускались многочисленные декреты и инструкции советской власти по отделению  церкви от государства и школы от церкви.
В докладе в Донской исполнительный комитет о работе органов юстиции за 1920 год отмечалось, что работа по отделению церкви от государства носит повсеместный характер. Всем партийным и советским работникам напоминалось, что может вестись речь лишь о небольших группах верующих,  которым разрешалось сдавать в аренду церковное имущество. При этом нельзя допускать образования каких-либо религиозных обществ, совершенно несогласных с духом советского государства. С идеологией религиозной боролись, прежде всего, с помощью идеологии коммунистической. И использовали в первую очередь послушные органы прессы.
Очень хорошо характеризует отношение к религии диалог, опубликованный в «Донской бедноте» в июле 1920 года.   
«… - А почему большевики в церковь не ходят?
- А зачем?
- А всё лучше…  И  после смерти похоронят красиво  и крест поставят.
- А по мне лучше пусть хоронят без креста, зато пусть жить будет хорошо...»
Если почитать небольшие брошюрки всевозможных атеистических организаций, то там кроме цитат о том, что религия - это опиум для народа,  можно найти теоретическое обоснование борьбы за закрытие церквей. Почитаем одну из них:
 «Религия всегда являлась оплотом капиталистического строя. С благословения попов и служителей других культов, пороли в проклятое царское время рабочих и крестьян. С крестом и маузером,  выступали против рабочих и крестьян главари религиозного мракобесия. С церковных колоколов несся радостный перезвон,  когда в ту или иную станицу вступала белогвардейщина.  Под радостный поповский звон вешали на столбах лучших сынов рабочих и крестьян, красноармейцев и партизан. Вот поэтому и падает вера в религию. Поэтому с каждым днём ширятся ряды безбожников передовых бойцов культурной армии…».

5.3. Прощения не было. Были репрессии.

В ежедневной газете «Трудовая жизнь», издаваемой в городе Ростове-на-Дону, в разделе «По советскому Дону»  11 июня 1920 года была помещена  заметка  «Готовы к бою».
«Гундоровские казаки вынесли резолюцию, в которой выражают полную солидарность с политикой советской власти и готовность идти в решительный бой с шляхтой. Приветствуя коммунистическую партию, казаки раскаиваются в своих ошибках».
Вот чего ждали новые власти от гундоровских казаков! Покаяния. Извинений. Заглаживания своей вины.
Газета Донецкого округа «Думы бедняка», издававшаяся в Миллерово, поместила 29 июля 1920 года на своих страницах заметку «Трудящимся не сладко у своих врагов».
«В гундоровскую станицу прибыло десять человек, бежавших из армии Врангеля. Перебежчики передают, что вся армия Врангеля разбегается за исключением офицерского состава. Все явившиеся добровольно зарегистрировались в местной милиции и желают отравиться в ряды красной армии против Врангеля».
Летом 1920 года, по причине нехватки мобилизационных ресурсов, в Красную армию стали массово призывать казаков. А что? Они отменно   дисциплинированы, обучены, военное дело изучали не на плацах и полигонах, а на полях сражений 1-й Мировой  войны и ещё не закончившейся гражданской. Им нужно добиться реабилитации, получить «чистые» документы и вернуться в семьи к привычному  для них  укладу жизни.
9 мая 1920 года было принято постановление президиума ВЦИК об амнистировании военнопленных трудовых казаков. Дело в том, что они содержались в концентрационных лагерях за пределами Донского края. По указанному постановлению, предлагалось всех казаков, старше 35 лет, отправить обратно на Дон. Военнопленных призывного возраста освобождали и обязывали явиться по месту жительства в военный комиссариат. Военкоматы призывали отпущенных казаков на службу  Красную  армию.  Перед отправкой на фронт для борьбы с Польшей и Врангелем им предоставлялся кратковременный отпуск для встречи с семьей. Психологический расчёт был прост. Истосковавшийся по дому казак, увидев царившее вокруг разорение и, узнав, что он получает от новой власти земли не меньше чем при царе, а даже больше, обязательно будет стремиться вернуться в родные края. Ну а если и  не вернется, то хоть пользу принесёт в боевых порядках. Эта самая первая    амнистия не распространялась на офицеров.
Однако, к столь широкому  жесту  президиума ВЦИК, не были готовы органы советской власти на Дону. 29 июля 1920 года Донской исполнительный комитет направил в города и станицы телеграмму: «При этом препровождаю выписку второго областного съезда советов о военнопленных казаках.  Предлагается действовать на основании резолюции этого съезда. Ни в коем случае не выдавать удостоверения бывшим военнопленным, ныне равноправным гражданам советской России, состоящим на службе в трудовых армиях,  бригадах  и  отправлять  их на место службы».
В последующие годы амнистии объявлялись регулярно и после победы Красной армии в Крыму, в том числе. Она была приурочена к трехлетию советской власти и объявлена 7 ноября 1920 года. Но почти всегда, у донской  власти, были серьёзные расхождения с властью центральной. Работавшая в Ростове комиссия по проведению в жизнь декрета об амнистии представила 2 февраля 1921 года  свой отчёт,  и в нём прописаны такие строки: «После доклада представителя особого отдела Кавфронта было принято решение… признать нежелательным применение амнистии к белому офицерству  и казачеству, которые добровольно и сознательно принимали участие в борьбе против советской власти, а также к буржуазии, как к классовому врагу  трудящихся».
По статистике, эта комиссия при рассмотрении дел амнистировала только каждого третьего, чьи документы вместе с изложенным и подписанным на бумаге раскаянием, поступали в особый отдел Кавфронта. Что происходило в дальнейшем с остальными, нетрудно догадаться.
На полном ходу работали ревтрибуналы. Про них и для них тоже печатали воодушевляющие статьи. Газета «Красный Дон», издаваемая в Новочеркасске, 2 апреля 1921 года опубликовала редакционную статью «Ревтрибунал, как орудие политического перевоспитания общества». Риторический  вопрос: «Как можно перевоспитывать с помощью трибунала?» тогда ни у кого не вызывал удивления. Эпиграфом к этой статье послужили  решительно-агрессивные стихи  пролетарского писателя Макара Воли.
 «Ты коммунист! Будь как клинок. 
Ясен и чист, твёрд и жесток!»
Автор статьи Иван Молот (наверняка, это псевдоним) претендует на звание теоретика своего времени. Чего стоят такие его рассуждения:
«У нас в России закладываются первые камни фундамента мирового коммунистического строя. Но в этот фундамент могут быть положены только крепкие и цельные камни,  иначе всё будущее здание рухнет и похоронит под собою многовековую мечту пролетариата. Такими крепкими и цельными камнями являются люди классового пролетарского самосознания или хотя бы верного классового пролетарского инстинкта. Всё остальные - человеческий мусор, щебень, пыль. Иным людям нет места в жизни, когда на земле идёт циклопическая постройка нового вселенского здания мировой коммунистической жизни. Люди иного классового сознания или вовсе, лишённые какого бы ни было классового самосознания,  должны или духовно переродиться и выработать в себе классовое пролетарское сознание, или исчезнуть с лица земли. Только лучшие люди будут достойны войти в коммунистический рай… В перевоспитании важнейшую роль может сыграть трибунал. Добро и зло, правда и ложь, преступление и подвиг, всё может быть мыслимо и утверждаемо под одним углом зрения - есть ли здесь классовое пролетарское сознание или хотя бы классовый пролетарский инстинкт.  Или же если есть только человеческая пыль и мусор, который нужно развеять по ветру».
Что уж удивляться, если коммунист, председатель ревтрибунала, был твёрдым, чистым, ясным и жестоким. У него на это были все моральные оправдания, а самое главное - предоставленные ему властью права. Один мандат товарища Вольмера чего стоил!
 «Предъявитель сего, товарищ Вольмер, является председателем выездной сессии Донского областного революционного трибунала. Товарищу Вольмеру предоставляется право производства арестов, обысков и выемок документов у всех граждан и должностных лиц, а также ношение холодного и огнестрельного оружия. Советским учреждениям, организациям, военным властям, должностным и частным лицам предлагается оказывать товарищу  Вольмеру самое широкое содействие в исполнении им своих служебных обязанностей. Действительность сего мандата удостоверяется подписями  с приложением  печати.
Действителен на три месяца  по 3 сентября 1920 года.
Председатель Донисполкома
Секретарь».
Следует обратить внимание, что мандат подписывался председателем Донского исполнительного комитета, а это был главный исполнительный орган советской власти на Дону. Так что никакой самодеятельности в этих пролетарских делах не было. И полномочия давались очень широкие и ничем не ограниченные.
Последовательность действий в отношении «презренных обломков старого режима» была такой… Объявление амнистии  и распоряжение явиться в органы власти с последующим обязательным заполнением анкет и опросных листов, допросы, суд Донревтрибунала и исполнение заранее заготовленного приговора. Не следует забывать, что все действия в отношении «обломков» должны были носить упреждающий характер. У гундоровского волисполкома (бывшего станичного правления) регулярно вывешивались такие объявления: «Всем бывшим офицерам, военным чиновникам и чиновникам военного времени, служившим в белых армиях, а равно проживавшим на территории, занимавшейся ими, как уже уволенные в бессрочный отпуск из Красной армии на основании приказа РСВР за № 1128-202 1921 г., а также  и не служившим в Красной армии, явиться для заполнения соответствующих анкет. Лица, кои не явятся в указанный срок, будут рассматриваться как дезертиры, со всеми вытекающими последствиями».
Анкета начиналась с угрожающих слов: «лица, давшие неверные показания в анкете, будут подвергаться  строжайшей  ответственности».
Слева - вопросы, справа - ответы. Между ними проложена линия, как линия водораздела между прошлой и наступившей новой жизнью для того, кто заполнял такую анкету. Кроме привычных для анкет вопросов об адресе, фамилии, имени, отчестве и возрасте, есть и такие как национальность, подданство, образование и срок  проживания  в России.
Далее следовал более сложный и неприятный вопрос. Он стоял под несчастливым номером 13 – «Бывшее сословие (крестьянин, мещанин, купец,  дворянин, граф, барон). Казаки, как известно, считались военно-служивым сословием  и это необязательно было указывать в анкете.
Непростыми были и все другие вопросы: «16. Имеются ли в вашей семье родственники, уехавшие за границу,  где они сейчас находятся?». 
Ну что тут ответить? Почти половина  жителей Гундоровской уехали за пределы России.
«17.  Не служит  ли кто из них во враждебных советской России  армиях?»  Формально даже младенцы, родившиеся в эмиграции, зачислялись в списки полков Русской армии в изгнании. Так что и они могли дискредитировать заполнявшего анкету. Что уж говорить о многодетных семьях, в которых было по шесть братьев, и половина из них уехала из России, а половина осталась.       
«19. Месячный оклад или доход до революции. То же теперь». Казалось, что указывать цифры с рублями было бессмысленно. Рубль совершенно упал в цене и потерял покупательную способность в момент заполнения анкеты. Тем не менее, эти графы заполнялись, и можно было увидеть, как некогда уважаемый человек писал, что он постоянного дохода не имеет и живет от случайных заработков.
«22. Были ли на военной службе?  Где,  когда и в каком чине?». Обманывать было бессмысленно… Все архивы Российской императорской армии были свезены со всей страны, и особенно с бывших фронтов 1-й Мировой войны, и находились в Лефортовском дворце в Москве. Нетрудно было установить, где и в каком качестве служили казачьи офицеры, ушедшие на войну из станицы Гундоровской. 
«26. Состояли ли в партии? В какой, с какого времени?». В 1917 году среди казачества наиболее распространённым было вступление в партию казаков. Она, кстати, заняла в станицах Донецкого округа первое место на выборах в Учредительное собрание. У неё была достаточно умеренная платформа, и её устремления даже чем-то перекликались с большевистскими, но писать о членстве даже в этой партии было нельзя. 
«27. Ваши политические убеждения теперь?». Откровенно ответить на этот вопрос анкеты, значит, сразу подписать себе смертный приговор с высшей мерой социальной защиты, то есть расстрелом.
«30. Не были ли арестованы при советской власти? Когда, где и за что?». Этот вопрос, скорее, носил дежурный характер. Было самое начало 20-х годов, и если кого-то арестовывали, то обязательно репрессировали, лишали всех прав и права заполнения подобной  анкеты тоже. 
«31. Кто из партийных или советских работников, какой заводской комитет или советские учреждения могут поручиться за вашу лояльность по отношению к советской власти?». Самый сложный вопрос для казака-станичника, желающего пройти регистрацию и получить амнистию. Откуда взять поручительство, да ещё таких органов или работников в глухой станице? Да и кто возьмёт на себя ответственность заверять в лояльности выходца из станицы, которую ещё совсем недавно называли одной из самых контрреволюционных на Дону?
Борьбу с бандитизмом на территории бывшего юрта станицы Гундоровской вели как части ВЧК, так называемые ЧОН, части особого назначения, так и специально созданные воинские формирования, в которых были кавалерийские подразделения, пехотные и пулемётные команды. Дислоцировались они в станице Каменской, окружном центре Миллерово и Луганске. Такой образовался треугольник, а вернее, мышеловка.
Приказ № 5 от 3 октября 1921 года Донецкого окружного военного совещания по борьбе с бандитизмом  не требовал длительных разъяснений:
 «1 сентября 1921 года закончился срок добровольной явки «бандитов», и прекратились действия по амнистии. Все не пожелавшие явиться и оставшиеся в бандах  или ушедшие из них, но не явившиеся в органы советской власти и продолжающиеся скрываться, объявляются злейшими врагами трудового народа и советской власти.
Приказываю:
1. Всех бандитов, захваченных с оружием в руках, в порядке полевого суда, постановлением Политкомиссии при действующих против банд отрядах,  расстреливать на месте. 
2. Возложить всю ответственность на местное население за нападение на отдельных красноармейцев или работников советской власти, а равно за оказание помощи бандитам, снабжение банд оружием, продовольствием, укрывательство бандитов, сообщение бандитам расположения и намерения красных частей. В случае убийства отдельного красноармейца или работника советской власти или оказания помощи бандитам, население района, в коих будут иметь место эти случаи, платится головой взятых заложников постановлением Реввоентрибунала при окрвоенсовещании.
3. Семьи бандитов заключать в концентрационный лагерь, а имущество их конфисковывать.
4.  Освобождать заложников тех районов, в которых в течение одного месяца со дня взятия заложников откажутся от всякой помощи бандитам, и в этих районах не произойдёт ни одного убийства красноармейцев или совработников». 
Тему борьбы с остатками белых войск в начале 20-х годов раскрыли  в своей статье «Бандиты разгромлены» А. Долматов и Г. Пономаренко («Донецкая правда» от 15 сентября 1957 года.
«В 1921 году, осенью был разгромлен сводный красный отряд под Сорокино. Через месяц после гибели  Александра  Усачёва - снова налёт.
От бандитских шашек погиб комсомолец Матвей Колесников, не успевший сделать ни одного выстрела. Ударом из-за угла убит комсомолец Синявский. До начала 1922 года так продолжалось. Но банда Ковалёва стала понемногу разваливаться. Ковалёв обосновался в лесу под Старой станицей. В январе (1922 года)  пришла будённовская конница,  и эскадроны появились в Гундоровке,  Изварино и Уляшкино.
Старая станица была окружена со всех сторон и дом за домом была взята штурмом. Но, ни среди убитых, ни среди раненых,  Ковалёва не оказалось. Бандитов нашли в богатом доме под черепичной крышей, в погребе.  Двенадцать головорезов вышли. В погребе остался один Ковалёв.
Он выскочил из погреба с двумя пистолетами и стал отстреливаться, одновременно пытаясь прорваться к лесу. Но был ранен в ногу, а когда пытался застрелиться,  то красноармейцы скрутили его.
Суд над бандитами проходил в Гундоровке, и все хотели увидеть, (тех) кто не давал покоя в течение двух лет. Через два дня Ковалёв и соучастники его преступлений были расстреляны».
Я умышленно в этих цитатах полностью оставляю фразеологию и, конечно, оценку тех исторических событий без изменений. Слишком разнополярны  мнения  современников  той  кровавой  эпохи…
Тех, кого ветераны советской власти называли бандитами, другие гундоровцы, разбросанные по всей Европе и Америке, называли партизанами. Одни, в своих воспоминаниях, продразвёрстку называли изъятием излишков и вынужденной необходимостью, другие - откровенным грабежом казачества, живущего земледельческим трудом. Одни называли советы - органами законной народной власти, другие - разрушителями векового справедливого порядка. Одни называли первых комсомольцев борцами за дело освобождения рабочего класса и трудового крестьянства, другие - холопами красных наместников из Москвы,  варварами и безбожниками.
Разумеется, очной и мирной дискуссией отношения  между участниками событий выяснить  было невозможно. А кого и какими эпитетами награждать, должен решить сам читатель этой книги.

5.4. Вместо продразверстки - продналог.

17-20 июня 1920 года в Ростове состоялся 2-й областной съезд Советов рабочих, крестьянских и казачьих депутатов. Станица Гундоровская находилась в это время в составе Луганского уезда Донецкой губернии Украинской ССР. Однако, на этом съезде обсуждались вопросы, которые впоследствии  легли  в  основу декретов советской власти по бывшим казачьим областям, а значит, и отразились на судьбах  всех казачьих семейств, оставшихся проживать в станице Гундоровской.
На съезде выступил некто Григорий Яковлевич Мусиенко. О нём известно, что до революции он был странствующим цирковым артистом и, разумеется, никак не мог страдать от какой-либо безудержной эксплуатации.
В протоколе съезда можно прочитать, о чём говорил этот оратор: «Политика царского правительства была построена на выделении казачества в особую касту,  путём объединения его в особые кавалерийские единицы, путём наделения земельными пайками и предоставления маленьких, незначительных привилегий.
Правительство старалось заставлять казаков думать, что они особый слой, который ничего общего не имеет с другим населением России. Эта политика нужна была для того, чтобы против взбунтовавшихся рабов Севера пустить в ход казацкую нагайку.
Но казак не есть национальность. Нужно, разъехавшись на места, сейчас же рассказать казакам, что они труженики и не отличаются от остального земледельческого населения России никакими  привилегиями».
Декретом  ВЦИК и Совета народных комиссаров от 18 ноября 1920 года «О землепользовании и землеустройстве в бывших казачьих областях», который гарантировал оставление за казачеством его надельных земель, проживавшее на территории бывших казачьих областей иногороднее и инородческое население было полностью по земельному и лесному праву приравнено к казачьей группе населения. Так ликвидировали одну из последних,  сохранявшихся привилегий донского казачества.
Период с осени 1920 года и  до лета 1921 года выдался чрезвычайно тяжёлым для гундоровцев. Из Крыма в эвакуацию в Константинополь отправились многие главы семейств. Вестей от них не было. Зато постоянно приходили представители власти и спрашивали, не появлялся ли кто из станичников, уехавших в декабре 1919 года в южные края. Раздавали листовки с текстом объявленной амнистии для казаков и предупреждали об ответственности за укрывательство. А ещё заодно выскребали и выметали всё подчистую в амбарах, хотя продразвёрстка уже была выполнена каждым двором. От председателя местного совета и до председателя Совета народных комиссаров молодой советской страны стало ясно: если эту самую продразвёрстку не отменить, то урожая наступившего 1921 года не будет. Никто по причине полной бессмысленности не посадит ни зёрнышка, а значит, нигде и ничего не вырастет  и нечего будет для одних собирать, а для других  отбирать - ни на полях, ни в амбарах.   
23 марта 1921 года 10-й съезд РКП(б) принял постановление о замене  продразвёрстки  натуральным  налогом. Вот когда казаки стали набиваться в избы-читальни и по многу раз заставляли наиболее грамотных читать и перечитывать это постановление  и разъяснения по нему. Текст был таким:
 «1. Для обеспечения правильного и спокойного ведения хозяйства на основе более свободного распоряжения земледельцем своими хозяйственными  запасами, для укрепления крестьянского хозяйства, поднятия его производительности, а также в целях установления падающих на земледельца государственных обязательств развёрстка как способ государственных заготовок продовольствия, сырья и фуража заменяется натуральным налогом.
2. Этот налог должен быть меньше полагавшегося до настоящего времени путём развёрстки обложения.
3. Налог должен производиться в виде процентного или долевого отчисления от произведённых хозяйственных продуктов, исходя от учёта урожая, числа едоков в хозяйстве и фактического наличия скота.
4. Налог должен иметь прогрессивный характер. Процент отчисления  для хозяйств середняков и малоимущих хозяев, для хозяйств городских рабочих должен быть понижен. Могут быть (лица), освобождаемые в некоторых исключительных случаях от всех видов натурального налога. Старательные хозяева, увеличивающие производительность хозяйства в целом, площадь засева своих хозяйств, получают льготы по выполнению натурального налога,  либо в порядке погашения ставок налога, либо в порядке,  частичного освобождения от налога».
Казакам понравилось и то, что до 60 квадратных саженей на огороде в расчёте на одного едока освобождались от продналога. Пересчитали, помножили на среднюю урожайность и поняли, что при хорошей работе, если власть ничего в своих установлениях не изменит, они  с голода уже не умрут. А тогда и этому были   рады.
В начале апреля 1921 года  в станицу Гундоровскую пожаловали агитаторы. В руках у них - тезисы, отпечатанные в газетах и брошюрах. Нужно было убедить казаков,  во что бы то ни стало засеять свои поля и сделать посадки на огородах. При этом допускалось даже косвенное признание ошибок, но, как говорится,  сквозь зубы. Для понимания тезисы были несложными:
 «Основанная на отчуждении излишков сельхозпроизводства развёрстка,  не является идеальным способом распределения для советского государства, прежде всего, ввиду недостаточно точного учёта действительных излишков. Но главная тяжесть развёрстки в деревне состояла в другом.  Крестьянство было недовольно развёрсткой потому, что государство брало излишки без достаточного возмещения продуктами, нужными для деревни. Кроме того, отобрание излишков,  убивало стремление мелкого хозяина к расширению площади посева, увеличению количества скота, улучшению хозяйства и т. д.».
Вспомнили в этих статьях и тезисах про столь ненавидимую раньше свободную торговлю. И даже великодушно перечислили, что теперь имеет право делать хлебороб с собственным  урожаем, выращенным его же руками.  Благодетели, что там говорить… 
Итак,  почитаем:   
«Развёрстка была раньше необходима, без неё мы армию не смогли содержать, не могли бы кормить. Но она заключала в себе большой недостаток и крестьяне по справедливости были недовольны. Когда закончилась гражданская война, советская власть сразу отменила развёрстку, и вместо неё ввела продналог. Что это значит и в чём разница? А разница в том, что крестьянин сейчас должен отдать уже не всё,  а только часть, а с остальным может делать, что угодно:  продавать, обменивать и т. д.
Налог меньше, чем в прошлом году была развёрстка. Кроме того, крестьянин, который имеет меньше пахотной земли, платит меньше. Крестьянин, который имеет больше едоков,  платит меньше. Чем меньше урожай у крестьянина,  тем он тоже  меньше платит».
Ещё не успели собрать весь урожай 1921 года, как по докладам с мест стало ясно, что и продналог собрать полностью без репрессий не удастся. Тогда упреждающим порядком ещё 15 июля 1921 года вышло постановление Совета Народных Комиссаров  РСФСР,  которое стало основой для принудительного сбора налога. О добровольности сразу же забыли, и в цитируемом постановлении о ней уже не найти  ни слова:   
 «1. Карается общественными принудительными работами или лишением свободы, с конфискацией имущества, или без таковой не сдача плательщиком причитающегося с него продовольствия или прямой отказ от сдачи сельхозпродуктов, или иные злостные  действия неисправного плательщика.
2. Караются конфискацией имущества, с лишением свободы или без таковой лица, своими действиями искусственно повышающие цены на товары путём сговора или стачки между собой, так и путём злостного не выпуска товаров на рынок».
Не помогали проводимые продовольственные недели, декады, месяцы и прочие придумки функционеров. На Дон пришла жесточайшая засуха, а вместе с ней и лютый  неурожай. В начале июля 1921 года в информации местного телеграфного агентства,  распространённой всеми газетами, говорилось:
 «От засухи рожь выгорела. Яровой ячмень и пшеница раннего посева удовлетворительны. Поздние посевы плохие. Просо почти не взошло. Подсолнух, конопля и капуста съедены червями, остались одни корни. Земля  перепахивается. Выгорели тысячи десятин сенокоса».
В 1921 году в советской стране разразился голод. Конечно, по статистическим данным, он больше всего проявился в Поволжье. Но и на Дону было ненамного лучше. Однако, так было принято в те времена, что полуголодный должен был помогать голодному. В сентябре 1921 года в газете «Донская беднота» помещена информация, что Донская область отправила в помощь голодающим 154  вагона зернохлеба.  И, конечно, нет ни одного слова о том, как и какими драконовскими методами собирались эти самые  «зернохлебные» вагоны. Достоверно известно, что уже в сентябре голодного,  1921 года,  в станицах Дона появились чрезвычайные «продтройки» и «чёрные доски», где помещались  фамилии  казаков, не выполнивших задание по сдаче  продналога.
Донской исполнительный комитет издал приказ № 300 о направлении вооружённых отрядов содействия продработе. Приказ требовал:  «Особо злостных неплательщиков предавать суду ревтрибунала, вплоть до конфискации всего имущества». Сельскому сходу разрешалось повышать взносы в фонд взаимопомощи для состоятельных граждан и снижать взносы для малосостоятельных. Мерами наказания были: наложение штрафа в двойном или тройном размере на уклонистов, занесение на «чёрную доску», лишение уклонившихся общественной помощи. Был и такой метод, как самообложение,  хотя на самом деле комитеты бедноты просто добавляли налог кулакам. За злостную не сдачу хлеба  казакам  объявлялся  бойкот,  не давали брать воду в общественных колодцах, не пускали их детей в школы, выгоняли скот хозяйств, не сдавших продналог,  со станичных  выпасов.
Казаки, убедившись, что продовольственный налог не намного лучше продразвёрстки, да ещё получив извещение, что те хозяйства, которые не сдали продналог, не будут иметь права продавать продукты своего труда на вновь открытых базарах и ярмарках,  совсем сникли.
Никакие увещевания и угрозы не помогали. В 1921 году план сбора по продналогу в станице из-за неурожая выполнен не был, а уже в 1922 году  причина   была другой: нежелание казаков заниматься бесцельным трудом, не приводящим к главному - получению собственного урожая и распоряжению им.
По хуторам поехали комсомольские агитотряды. В составе одного из них по Дону ездил и Николай Погодин. Агитаторы сначала распевали частушки:
«Урожаю нива рада, колос полон мочи.
На заводах Петрограда  хлеба ждёт рабочий.
Звонкий серп гуляет в поле, цеп молотит зёрна.
Если любишь нашу волю, сдай налог проворно!»
Нелепые частушки и пустые призывы помогали мало, и тогда составлялись списки ярых уклонистов. А дальше всё двигалось по накатанной и    привычной для того времени схеме:  обыск, арест, суд. 
В газете «Думы бедняка», издаваемой в Донецком округе, 3 августа 1921 года, в самом начале голода в Поволжье, были опубликованы стихи Владимира  Ревякина  «А вы подумали?».
«Днём вы в поле, может быть, косили,
Если вы в деревне из крестьян.
Вам обед ребята приносили -
В полдень квасу жбан.
И когда их русые головки
Исчезали во ржи, а вы ели суп,
Вам не стало стыдно и неловко:
Вы едите,  а другие  мрут?»
Газета «Хлебороб» - печатный  орган  Юго-Восточного бюро ЦК РКП (б), которая издавалась в Ростове, тоже публиковала душераздирающие свидетельства о последствиях голода на Дону.
 «Акт № 1 от 7 июня 1922 года.
В нижеследующем: что у гражданки Дьяченко Соломениды…  умер сын  пяти лет от питания всякого рода падалью, собачьим мясом  и т. д.  А в последнее время совершенно отсутствовало и это. В чём и расписываемся. Подписи».
Только после сбора урожая 1922 года земледельцам стало немного легче. Природа смилостивилась над людьми и дала неплохой долгожданный урожай. Хозяйства стали обустраиваться, постепенно приходить в себя после долгой разрухи. Появился рабочий скот, ремонтировался инвентарь. Передел земли был произведён так, что земля выделялась по числу едоков и как можно ближе к своему хутору или станице. Наконец-то, по уже почти забытой традиции, казаки повезли выращенный урожай на покровскую ярмарку в бывшую окружную станицу Каменскую. И газета «Хлебороб», та самая, которая печатала за полгода до этого про ужасы голода, поместила 21 октября 1922  года на своих страницах большую статью «На каменской ярмарке». 
Читателей призывали посмотреть, как бойко бьётся новое промышленное сердце губернии. При этом напоминалось, что товары в основном свозились с Каменской и других соседних волостей Донецкой губернии, и что работа хлебороба должна производиться по строгому плану пролетарского Донбасса. О чём думал сам хлебороб, в этой статье не упоминалось. Зато когда-то процветающая станица Каменская представлялась так:
«…половина домов разбиты и растащены, а старая чиновничья жизнь совершенно замерла, где старинный донской красный лампас порос зелёным мохом стародавности…
Продукция города гремит и ухает, покачиваясь на каменных ухабах. Овчины высотой с хату. Овчины густо пахнут свежим кермяком и руном. Тут же позади ползёт по ярмарке повозка: хомут на хомуте, густо смазанные дёгтем, и наборная шлея за шлей. Везут соль Бахмутсолетреста, и благодаря этому крестьянин сможет засолить огородину. На солнце рдеет аполитичный лозунг: «Добро пожаловать». Тут на ярмарке переплавляются пуды ячменя в новые бахмутские сапоги с вытяжками, а пшеница превращается в корчаги и кадки, картузы и асмоловский табачок. Товару прёт видимо-невидимо, замасленные  паровозы привезли вагоны, набитые кожей, овчиной,  пенькой, деревенской утварью. На митинге представители Красной армии и трестов, крестьянства и рабочих групп под медные клики «Интернационала» говорили, что через пять лет роста духовного сознания и физической мощи республики,  город  наконец-то смог откликнуться на нужды деревни.
После открытия ярмарки завертелись карусели. Из магазинов первой кондитерской госфабрики казаки понесли детям в подарок много разных сладостей. Паровозы кричат о том, что деревня будет обута и одета, и что Покровская ярмарка показала, что можно будет в сытости, в сапогах,  в платье спокойно и братски работать».
Эта репортажная статья  автора с простым псевдонимом «Степняк» удивительно напоминает более поздние времена, начало 50-х годов и фильм «Кубанские казаки», автором сценария которого,  был знаменитый гундоровец   Николай Погодин. 
Все эти ярмарочные чудеса сотворил освобождённый индивидуальный труд земледельца, выгодный рабочим хозрасчёт на предприятиях и, конечно,  кооператоры. Те самые, первые бойкие предприниматели 20-х годов, занимавшиеся, прежде всего, производственными делами. Другим заниматься не позволялось. Да и почти  у каждого в душе был великий страх, вселившийся туда в пережитые  только что,   страшные  годы. Трибуналы ушли в прошлое, но и прокуратуры боялись не меньше.


Рецензии