3. 2. Казак на чужбине. Часть 2

                Казак на чужбине.
                .               
                Часть  вторая.
                Глава  1.
               
      К  проливу Босфор  «Екатеринодар»  подошел   утром  8 ноября 1920 года.  То, что впереди находился пролив,  определили  даже далекие от морских дел казаки.   Слева и справа по курсу корабля  виднелись горы,  а между ними  - узкий,  словно вырубленный проем, хорошо освещенный встающим солнцем.
     По кораблю, от  самой дымовой трубы,  где примостился Дык-Дык со своей  компанией и до самого дальнего и нижнего угла  вонючего трюма понеслось:
     - Земля! Земля! Берег! Берег!
     Всем  радостно представилось:  наконец заканчиваются морские мучения и впереди  нужно ждать    только хорошее и радостное.  Прекрасная,  тихая и солнечная погода;  спокойные,  без  волн  воды пролива.
     Пассажиры,  не взирая на чины и ранги  выплеснулись на  палубы и,  протискиваясь поближе к бортам, стали  шумно переговариваться,   окликая друг друга. 
     Капитан дал команду вахтенному  рулевому максимально прижаться к правому,  более  освещенному  утренним солнцем берегу   пролива. Несмотря на ноябрьские дни,  эта европейская часть    казалась  совсем  теплой  и приветливой  и  была похожа на расцветку  яркого  заморского попугайчика.
     Красные линии  увядающих  кленов,  оранжевых   и желтых   ясеней и  дубков,   вечно  зеленых  хвойных  деревьев,  спускались  прямо  к  береговой  кромке   и  отражались в удивительно чистой синеве  морской  воды.  Между  деревьями  виднелись  квадраты и прямоугольники светло-коричневых,  почти  красных   черепичных крыш,  добавляя  в эту цветовую гамму строгости  и порядка. Вздымались  остроконечные   башенки  минаретов.
     А вот открылась  глазу   зубчатая  стена   старой  полуразрушенной турецкой батареи,  защищавшей    когда-то вход в пролив Босфор.
     - Так вот они какие,  ворота Царь-града, -  удивленно  протянул    войсковой  старшина  Исаев.
     - Волей судьбы и мы варягами стали, -  поддержал его есаул    Степан Недиков.
     - Не варяги мы,  Степан Григорьевич  -  ответил  войсковой старшина, - скорее бродяги,  которых  сюда  домашние  беды  занесли. И   не щит на ворота Царь-града несем  мы… Только вот что? - задумался Филипп Семенович.
     Пароход приблизился к берегу.      
     - Здравствуйте, -  весело  кричали турки,    приветствуя входивший в пролив «Екатеринодар».
      Приободрившиеся казаки,  как  будто  и  не  было этой тяжелейшей недели, чувствуя  себя словно  спасенными из ада  и находящимися   в преддверии рая, тоже  приветственно махали руками,  стоявшим на берегу  мужчинам  и  женщинам,  также махавшим им  платками.   
     - Кто там? Русские или турчанки? -  спрашивали казаки.
     - Должно быть, русские беженки или европейки,  но  только  не турчанки, - разглядывая в бинокль  встречающих,  пояснил  офицер.
     - Турецкие женщины   все в черном … И  чтоб снять платок  да махать им! Это,  господа,  просто немыслимо.  Вера им не позволяет этого  делать,  понимаете,  вера!
     - Да на что она нужна,  такая вера,  если в таком укутанном  виде своих  баб  заставляют  ходить?
     - Это что! У них есть  и  другие правила... Турки  за измену своих жен  камнями  побивают.
     - Камнями баб! До смерти?  За измену? Ну,  и порядки у них! Я так  понимаю!  Если наша казачка на посиделках не на того казака или  не так посмотрит,  лапанет там  её кто-либо у пристенка…  Еще куда ни шло! Такой бойкой тумаков отвесить можно. Пожалуйста,  на здоровье!  Не жалко! С приступок  куреня за волосы, к примеру,  спустить можно,  чтобы  мужа  своего не позорила.   Да так, чтобы до одной все ступеньки пересчитала! А чтоб убивать?  Н-е-е-т,  не по-христиански это…
     - Здесь много чего не по-христиански… Так что мой вам совет:  поменьше  об этом говорите и,  тем более,  возмущайтесь.  Не они к нам, а мы к ним приехали,  а со своим уставом,  как известно, в чужой монастырь не ходят.
     Хор  трубачей  Восемнадцатого   казачьего полка  сыграл  бодрый  марш.
В такт  маршу  казаки  замахали  кто  фуражками,  кто  папахами.  От избытка  нахлынувших на него  чувств  Дык-Дык  вместе  со  всеми   замахал  белыми  козьими  носками  грубой  вязки.
     Офицеры,  выстроившись на палубе  и   колесом  выпятив грудь,   отдавали честь. Чиновники военного времени  тоже приободрились  и,  подражая  офицерам,  подтянулись   как  на  строевом  смотре.
     На  рейде  уже  находилось  около  двух  десятков  больших  и  малых  судов  с русскими беженцами,  которые   как усталые   перелетные птицы  перекликались   друг с другом,  поддерживая  связь в стае  и  пытаясь узнать друг у друга    какая их ждет  участь.
     «Екатеринодар»  встал  впереди  остальных,  ближе всех   к набережной Серкеджи.
     - Нас первыми выгружать будут! -  догадливо  понеслось по палубам.  И началось  движение… Каждый высматривал себе путь,  чтобы  как  можно  скорее,    в числе первых,   сойти   с  корабля  на твердую землю. Но  неожиданно машину вдруг  застопорили.
     - Карантин. Французы  на  берег  нас  не  пустят,   пока  не  пройдем санитарную комиссию, - объяснил генерал Гусельщиков штабным офицерам.
     - Доведите до всех находящихся на корабле:  придется ещё потерпеть. Думаю, что немного.
     Призыв  потерпеть  ни  на  кого  не  действовал. У людей был только один,  но казавшийся    самым  весомым аргумент:
     - Нет сил,  терпеть!  Кончилось терпение  в этом проклятом  море.
     Со  стоявших на рейде кораблей   стали отчаянно семафорить:  « Погибаем от голода! Гибнем от жажды!»
     Берег был рядом  со  столь желанной,  необходимой   в этот момент едой и водой,  но подходить к берегу кораблям  было запрещено.  Наконец  поняв,  насколько накалена обстановка,  французы  стали доставлять  на  суда, стоявшие на рейде   воду  и хлеб.
     Когда первый паровой   катер подошел к «Екатеринодару»  и перевесившиеся через  леера  пассажиры  увидели,   как  плещется  в  большой  бочке  вода,  люди  криками и выразительными   жестами   стали показывать,   как их измучила жажда. Один  молодой  казачок  даже  едва  не  свалился  за  борт,  прямо  в эту бочку. Первую бочку с водой,   обвязанную для удобства   подъема  веревками,   приняли на борт.  Сразу  возле  нее  пришлось  выставить  полукольцо  часовых с обнаженными шашками. Мгновенно  образовалась  очередь. Один из первых к бочке  с  водой  пробился   пожилой,  в  старинном  чекмене  казак  из станицы  Луганской   Кузьма  Ремчуков.  Дорогой,  сильно  страдая  от жажды,  кивая своей седой головой,  он все  приговаривал:
     - Вот напиться  бы  вдосталь,   тогда  и  умирать  можно...
     На борт подняли еще три  больших  бочки  и  очередь  к  первой  сама  собой рассыпалась. Дед  Ремчуков,  не ожидая  такой  удачи,   оказался возле неё один. С  необыкновенной  ловкостью  он  черпанул    из   бочки  цибарку  воды  и боясь,   что его остановят  или,   не дай Бог, отнимут  столь  желанную  жидкость,  как  можно  скорее  прошмыгнул  к  своему   закутку   под  трапом.  Но,  не добежав  до него  трех шагов,   остановился.  Вороватым   движением   руки  быстро поднес цибарку  ко  рту  и  стал  жадно  и  торопливо  пить,   не  замечая   как  холодные  водяные  струи текли  сначала  по  седой  бороде,  по  груди,   по чекменю и так  до самых шаровар.
     Уже,  казалось,  цибарка наполовину опустела и легче стало деду  её держать   и должен наступить предел,  но  Кузьма,    не  переставая  пил,  пил,  и  пил,  издавая   хлюпающие  звуки,   как  скотина  в  жаркий  полдень  на  водопое   у степной речки.  Вдруг,  резко обмякнув  всем  сухощавым,   жилистым телом,  Ремчуков  навзничь упал на палубу и широко  раскинул руки. Гремя    самодельной   кривой  железной  дужкой,  цибарка   откатилась в сторону. Подбежавший  военврач полковник   Безрукавый  пытался   привести деда  в сознание, но было  уже  поздно. Кузьма  был мертв.
     - Кто  дал ему воды?  У него же мгновенный отек легких, - констатировал  врач. - Глоток,  два,  ну,  стакан,  но не более, а тут  - чуть ли не  целое  ведро!
     - Да он сам эту  цибарку  схватил. Всю дорогу только  и  мечтал  напиться, только об этом и  говорил…
     - Ну вот,  мечта одного странника уже сбылась… Не  приведи,  Господи! - и все стали креститься.
                «        «         «
      С одного из  рядом стоявших рядом  с  «Екатеринодаром» кораблей была  ссажена  дюжина  кавказцев,  пожелавших поступить в армию Мустафы  Кемаль-паши,  чьи войска стояли на азиатской части пролива.   
     Турки прислали за каждого кавказца по одному  белому хлебу. Роскошный мягкий хлеб,  разрезанный на равные куски сразу же исчез, как  будто  и  не лежал  на  белой холстине.
     Казаки смешливо,  с иронией  переговаривались:
     - А еще желающих нету? А то,  дюже хороший хлеб дают!
     - Так туда ж берут только магометан,  а мы христианской веры,   мы ж  необрезные!
     - Обрезная это доска!  А они обрезанные,  понятно?
     Между  тем  предприимчивые  турки   как-то  сговорились  с пулеметчиками   и за  сто двадцать  турецких    лир  вместе  с  кавказцами  был  передан  и  пулемет.
     Но   недремлющие   французы  тут же решительно пресекли начавшуюся  было  торговлю  и  все  остальные   контакты  с турками  из    Кемалисткой    армии. Сначала  они  дали длинную  пулеметную  очередь  над мачтами кораблей,  а затем  просемафорили,  что больше предупреждений не будет. Если с русских пароходов будет сниматься оружие   и,  особенно,  пулеметы, то с союзнических кораблей будет открыт огонь.  А для  большей  убедительности,  один из французских военных кораблей  обогнул дугу возле казачьего плавучего городка  и  демонстративно  встал с  азиатской  части  пролива.
     Наступил  первый  вечер  пребывания казаков  на  рейде  Константинополя.
     Непривычно   ранняя,  с оттенками  багрянца  темнота,   опустилась  в бухту Золотой Рог. На минаретах мечетей, возвышающихся над заливом,   разом,  перекликаясь   друг с  другом   взвыли муэдзины:
     - Иль-Аль-Аллах !!!
     Приснувший  было  Дык-Дык  живо  встрепенулся:
     - Ну,  завели свою  бодренькую песню. У нас в станице  как хоронят,  так  бабы  над могилой  вот так же воют.  Ну-у-у-!  Тоска!  И так по  сердцу скребёт, а  он еще со  своим пилячим воем.
     Гаврила Бахчевников, в потемках рассматривая опустевший берег, ткнул пальцем:
     - Вон… Видишь,  серпы над этими мечетями?  Вот этими серпами нам по одному месту и резанули. Я в  бинокль  видел… У  них в орнаментах на мечети   даже звезды  нарисованы.
     - Так  то  ж   другие звезды! И  красный флаг у Кемалисткой армии  тоже другой,  не  такой  как  у  наших  красных.
     - Достали вы своими разговорами, - ворочаясь с боку на бок  во  сне недовольно  проворчал Федор Уляшкин.  - В пути,  что ли,  не наговорились? 
     Утро началось с того,  что в стальные бока корабля мягкими  деревянными  носами   стали ударять    небольшие  рыбацкие   лодчонки  фелюги  и  послышались   многоголосые  гортанные  крики.  Это турки без разбору называли всех прибывших своими друзьями:
     -Аркадаш! Аркадаш!
     Так   первые   торговцы стали зазывать обитателей парохода к своей  соблазнительно  разложенной  на носу   фелюг турецкой  еде. Специально  разрезанный на половинки белый хлеб,   аккуратно выложенные стопки лепешек,   пластованная  вяленая  рыба  с   потеками    жира,  связки  коричневатого  инжира  и  даже мед  в плоских баночках…
     Полковник Гундарев Петр Никитич, переходя  от  группы   к группе наблюдающих  за  этим  великолепием  казаков,   принюхиваясь  к  доносящимся  по  ветру  запахам,  тихо  ругался:
     -Уж лучше в трюм… Там ничего этого не видно.
     Затем,  вроде бы  заинтересовался…
     - А что турки берут? Какие деньги? - и он стал шарить по карманам.
     - Эти? - и он вынул  еще царские,  светло-серого цвета   сторублевки с изображением  грудастой,     надменно  смотрящей  на  все  происходящее вокруг  Екатерины Второй,  и  пятисотрублевки  с  изображением Петра Первого   со строгим  пристальным взглядом.  Но  денежные  лики  российских  императоров  энергичных  турок никак не трогали  и они продолжали твердить:
     - Алтын бар?
     Тогда,  пошарив  в карманах  френча, Гундарев  достал  перевязанную замызганной   веревочкой  пачку серовато-желтых денежных знаков   Главного командования  Вооруженными силами на  Юге  России, которые  в народе прозвали   « колокольчиками».  На них  красовались  массивные    колокола,  опоясанные Георгиевскими лентами.
     - Эти  вроде бы   по-новее… Может,  подойдут? Деньги  всё же…
     Но турки  и на них   не  обращали  внимание.
     Ни  какие бумажные кредитные обязательства никаких российских правителей и правительств  их  абсолютно  не  интересовали.
     - Алтын бар?! - настойчиво  твердили  турки.
     Скоро  всем  стало  понятно:  их  интересуют только  настоящие  деньги.  А  это означало   лишь  одно:  золотые  или  серебряные монеты,  но никак не бумажные ассигнации. 
     Но  вскоре  оказалось, что  некоторые торговцы - греки и турки согласны  брать в оплату  за  еду  и вещи,  даже  из  форменного  обмундирования. Торг  сразу  оживился,  и  вдоль бортов понеслось:
     - Вещи есть?
     - Да! Но что они берут?
     - Новые шинели, новое белье,  мундиры, ботинки.
     - И как меняют?
     - Это у кого какая степень жадности! Один  за  ботинки  английские   два хлеба может дать,  а другой - только половину того же хлеба. А  наши,  русские, отдают  вещи  в  зависимости от степени  оголодалости…
     Торговцы - и греки, и турки,  словно   забыв  свою недавнюю враждебность  друг  к  другу,  даже  помогали  торговаться  с русскими  и  всячески  расхваливали  свой товар,   при этом   сбивая   меновую стоимость вещей у русских.
     - Вот сволочи! С пулемета бы косануть, - наблюдая  за  явно неравноценным  обменом,  сквозь зубы процедил   Антон Швечиков.
     - Нет пулемета! Забрали французы, и торговцы  об  этом  знают. Да и пулеметом делу не поможешь.  Людей кормить надо.
     Урядник Игнат Плешаков спустился по полуопущенному трапу почти к поверхности воды,  кивком головы   подозвал торговавшего  с лодки  грека:
     - А  это возьмешь? - и он разжал ладонь,  на которой лежал массивный нательный крест._- Ты  ж  христианин… Возьми  по-христиански,  одари,  не жлобствуй.  А то Бог у нас с тобой  один,  и он накажет тебя за жадность,  а меня за продажу.
     Грек что-то  долго  лопотал  на  своем  языке,   потом показал на крестик,  и словно  сгребая  с  носа  фелюги,   жестом  стал  показывать,  какие  продукты  он  отдает за  крест:
     - И денег, денег еще дай, чтоб  и  завтра  пожрать  можно  было, - униженно улыбаясь,  добавил урядник.
     Грек, размахивая  рукой  показал,   что они  не договорились  и,  сделав  вид,  что  отгребает  от трапа,  взялся  за  весла…
     - Ну,  куда же ты? - с отчаянием  закричал  Плешаков. -  Вот смотри:   крест один - пять лир, - он растопырил пятерню.   И вот это, -  казак показал на два хлеба,  кулек лепешек,  связку рыбы  и  связку инжира.
      Грек   сразу    стал  загибать  два  пальца  на  протянутой  грязной   пятерне казака.  Игнат - с силой их разгибать. Но все равно сторговались на четырех лирах.
     Когда  не совсем довольный  такой  торговлей    Плешаков  наконец,  поднялся от воды,  окружившие его  корабельные страдальцы   стали спрашивать:
     - Что ты  у  этого носатого коршуна  сторговал?
     Тому   было стыдно признаться  что  он   отдал   нательный крестик, освященный в своем Успенском храме,  и  он  неохотно  ответил:
     - Да  часики дамские, за ненадобностью,  небольшие такие, -  сказал  он,   чтобы   не подумали,    что  он  продешевил.
     Понемногу  казачий  плавучий  городок  начал распадаться. Одни корабли ушли  на  выгрузку  в  Галлиполи  и  дальше,  на  остров  Лемнос.  Другие -  стали  выгружаться  на  набережных.  На пароходе  «Россия»  по-прежнему находился  Донской  атаман  Богаевский  Африкан   Петрович.
     Казачьи генералы мрачно шутили:
     - Наш атаман не в России,  а на  пароходе «Россия».  Это  не  одно  и  то  же. Вот  отберут  французы  пароход   в  счет  нашей  кормежки   и  глазом  не моргнут. Им  что  Россия - страна,  что  «Россия» - пароход,  всё  едино! Они – победители в Европе и благодетели для нас.
     Полковник    Тимофей Петрович  Городин, как член  Донского войскового Круга   стал  проявлять  беспокойство. Не  зная  деталей  соглашения с французами,  он    попытался  съездить на пароход «Россия»  к  Донскому атаману.  Но казённой лодки ему не  дали, а частная турецкая лодка стоила   десять  лир  в один  конец.
     Расстроенный  вконец  Городин  походил-походил вдоль борта, предлагая турку перевезти его за рубли,  но тот заладил  как  заведенный:
     - Нэт,  дэнга давай!
     Такая же  проблема с лодкой возникла  и у одного  поручика, у  которого жена,   как выяснилось,  тоже находилась на пароходе «Россия» и ему нужно было  забрать   ее  на «Моряк».
     - Аркадаш! Аркадаш!  Сколько стоит отвезти меня вон  на тот пароход и забрать оттуда жену с сыном?
     - Двадцать  лир будет.
     - А русские деньги берешь?
     - Нэт !
     Расстроенный  офицер   толчется   у борта и отчаянно машет своей семье.  По пароходному семафору  передали,   что может быть   и  перевезут, но только завтра. Поручику   сделалось  совсем  невмоготу  и  он  обратился  к  корабельному матросу  за помощью. Тот  сразу  отказался:
     - Нет,  я после вахты, господин  поручик ! На   шлюпке  плечи  ломать неохота… Вы  бы  хоть  что-то предложили,  господин поручик!
     - У меня сейчас ничего нет.
     - А у жены?
     - И у нее тоже нет. Беженцы они.
     - Ну,  вот и думайте, - сказал моряк уже без всякого сочувствия и отошел на корму.
     - Русский,  а хуже турка, - выругался поручик,  и  в отчаянии пнул носком сапога лежавшую рядом  бухту каната.
     На каждом корабле стихийно установилась своя меновая стоимость вещей при торговле с турками и греками.  На стоявшем рядом с «Екатеринодаром»  пароходе «Моряк» солдаты и офицеры Марковского полка,  разобрав цейхгауз Алексеевского военного училища    по-дешевке  загоняли белье почуявшим добычу  туркам,  хищно  окружившим  корабль  на  своих  лодках.  За один хлеб весом в два с половиной  фунта - пара белья,  за сапоги русского образца - два хлеба. Французы,  как могли,    отгоняли фелюги торговцев. Но  стоило отойти портовому катеру  от  парохода,  как  на  него  тут  же  со  всех  сторон  снова налетали фелюги и лодчонки разных размеров. И снова отовсюду слышалось    вездесущее:
     - Аркадаш! Аркадаш!
     9 ноября 1920 года  французы стали  разоружать  находившихся  на  кораблях  солдат и казаков.  Офицерам оставили револьверы и шашки,  казакам  оставили  только шашки. Кое-кто из  казаков и солдат,  припрятав  заранее,   умудрился оставить при себе на всякий случай  штыки.
     Пулеметы  и  винтовки  укладывали  на  большой  брезентовый  полог, подводили  под  низ  канаты  и  судовым  краном  перегружали  на  французские суда. Издалека, с других кораблей,  это напоминало выгрузку  дров.   
      - Где Россия? - горестно покачав  головой,   сказал  офицер Марковского полка.  Он с трудом  сорвал  со  своих   плеч  погоны  и  со злостью  зашвырнул их в море,  приговаривая:
     - Нет оружия,  значит,  нет  солдата  и офицера,  а погоны без оружия  нам  не нужны.  Остается одно:  пулю в лоб,  пока  не  всё  ещё  отобрали, -  и он достал из кармана шинели  револьвер.  Повертел,  повертел его в руках…
     - Ладно,  не буду  ни  вам,  ни  команде,  беспокойства  доставлять - сказал он  оторопевшим  товарищам и быстрыми  шагами    ушёл,  почти  убежал  на  нос корабля.
     Все, кто были свидетелями этой сцены,  насторожившись, стали прислушиваться,  не  раздастся  ли  выстрел. Нет,  обошлось. Марковец забился  за  носовую  лебедку  и  не  выходил   оттуда  до  следующего  дня.
   
                Глава   2.
    Корабельная жизнь на рейде Константинополя    всех измучила своей  неопределённостью.  В отсутствии  войсковых  телеграмм,  газет  и  сообщений вестовых  любой  вымысел превращался  в  слух.  Слух - в информацию,  а  информация,  переданная  из  уст  в  уста  на десятках  кораблей,  в  незыблемое утверждение.
     На «Моряке» гадали:  куда они должны попасть при  эвакуации!? Во Францию, Сербию или же  в  Болгарию?
     Чиновник военного времени Роман Григорьевич Вифлянцев в бесконечных разговорах  на  темы   эвакуации    всегда  приободрялся и начинал  мечтательно   вспоминать   как он ездил  в  Париж  перед    войной  в  начале  1914 года.
     - Ох,  господа,  Франция!  Восторги,  восторги,  восторги!
     Рядом  стоящий  с  ним   войсковой  старшина  Анатолий  Пшеничнов  срого  одернул  его:
    - Умерьте, сударь,   свои восторги и необоснованные   предположения. Сейчас получена депеша:  пароход идет на остров Лемнос.
     И все сразу прильнули к  нескольким картам разного масштаба.
     - Где  же  он,  этот островок? Так  это  в Эгейском море! - оповестил  всех  один  из  офицеров.
     - Да это же  волчиный куток,   только в море, - разочарованно  протянул другой. И,  найдя этот  далекий и неизвестный  Лемнос,  все  сразу огорчившись  отпрянули от карты.
     - А  вы что хотели, господа?  Чтобы французы повезли нас на лазурный берег в  Ниццу  и   поселили в лучших отелях?  Дали нам карманных денег для того,  чтобы мы их в казино  проигрывали?
     - Да мне одинаково плохо за границей - хоть здесь,  в Константинополе, хоть в Ницце, - с  сарказмом  бросил третий  офицер,  нервно,  как  от озноба, поводя плечами.
     - Не скажите,  батюшка, не скажите, - суетился в группе беседовавших   Вифлянцев, - заграница  загранице  рознь.
     - Вот мы на эту разницу и посмотрим…
     - Было б на что смотреть, господа, -  примирительно сказал чей-то голос.
     Наконец  на  «Моряке» получена команда сначала  идти на Галлипольский полуостров и выгрузить   там  марковцев и дроздовцев,  а потом следовать   к острову Лемнос .
     Утром  10  ноября  пароход  отделился от общей группы судов и пошел к Мраморному морю,  держа курс на Принцевы острова, торчащие на выходе из пролива Босфор каменными глыбами,  как   одиноко оставшиеся зубы в челюсти  у  древнего  старика. 
     Наконец-то,  немного отдохнувшие   матросы  из  брандспойтов отмыли и отчистили от грязи  и  людских  запахов  палубу   и,  вместо смердящего  духа,  в трюм ворвался свежий морской воздух. Приходящим   в себя  пассажирам  уже  не  так был страшен  и  небольшой дождь,  и  слегка  раскачивающее  «Моряк»   волнение. Где-то  совсем  рядом,    в туманной прозрачно-сероватой   дымке   мелькал  надежно-утешающий    берег.     Поглядывающим  на  него  людям   казалось, что  самое  главное   в плавании - от него  далеко не отплывать,  а то  чем дальше от берега, тем  больше мучений,  с  лихвой  испытанных   пассажирами   во  время  черноморского перехода.
     Вдруг  пароход  «Моряк» стал  сильно крениться  на  правую,  ближнюю  к  берегу  сторону. По судну  резво   забегали  матросы,  по команде помощника  капитана  равномерно  распределяя  и  перемещая   по  кораблю оставшихся людей. 
     Казаки  с  интересом   наблюдали   за   марковцами   и  дроздовцами, которых  офицеры    снова  стали  сбивать  в  подразделения  и  готовить  к выгрузке. Подошедший   к    отделившейся    от  общей  массы  солдатской  стайке  офицер- марковец,    что-то  коротко  объявил,  дал команды  писарям  и  ушел,  не вступая  ни  с  кем  в разговоры.
     Казачьи офицеры  вели себя здесь  совсем по-другому.  Они все время  находились   рядом с нижними чинами,   по земляческому принципу разбились  по  станичным  и  хуторским группкам.
     То  взводный собрал вокруг себя  своих  подчиненных,  то сотенный,  не чураясь,  с унтер-офицерами гужуется.
     Еще молодой  и любопытный ко всему   казак    Прохор  Аникин  за столько дней  чисто выбритый,   поглядывая на   марковцев  рассудительно  замечает:
     - Да,  правильно на Дону порой говорят:  землячество - превыше чина.
 Вот  отчего так у нас?!  Казачьи  офицеры - их благородия,   и  у добровольцев   офицеры - тоже  их благородия?   Но у них   это самое благородие как   непробиваемая  стена, а  у  нас - как  надежная   подпорка. Все по-другому… Мы после этого морского пути  независимо от чинов все дурно пахнем, - Аникин  наглядно потянул  носом  и поморщился. - Ан, нет! В  марковском полку их благородия  по  привычке  от  нижних чинов  носы  воротят, -  рассудительно закончил он свою  ценную  мысль.
     Жизнь  будто      решила  продемонстрировать  эти  глубокомысленные рассуждения  казака:  совсем  рядом  с  беседующими  разгорелся   конфликт,   чуть  не  перешедший  в драку…
    Казак  из   резервного казачьего   полка,   перетаскивавший   свои  чувалы на освободившееся место  никак   не преднамеренно  толкнул капитана-марковца. 
     - Куда смотр-и-ишь? Все ноги оттоптал, каналья!
     - Не кричите,  Ваше Благородие! Канальи в России остались!
     Офицер  зло  схватился  за револьвер,  казак - за шашку.  Еле разняли.
     Но были и такие офицеры-добровольцы,   с которых тяжелейшее  морское путешествие   сбросило  чванливость  как  защитную  оболочку, обнажив их самые    лучшие душевные  качества   
    Весь  путь  рядом с  казаками  тыловых и резервных   частей  Донского  корпуса   находился  молодой  поручик  с   простецкой   русской  фамилией Иванов.   
     Мастер на рассказы,   шутки и прибаутки,    он   как-то  сразу понравился казакам  и  те,  как могли,   оказывали  ему  знаки  внимания. Даже предложили:
     - Давайте,  Ваше Благородие,  сделаем вас  приписным казаком,  раз  не удалось  вам  казаком  по  рождению  стать!  Полковник  Городин,  он  у  нас тут старший,  да  еще  член  Донского  войскового  Круга,  наверняка согласится. 
     На подходе  к  Галлиполлийскому  полуострову  пароход  «Моряк»  стал  на якорь.  На великое счастье  только сейчас,  вблизи  от  берега  и  в достаточно спокойном море,  случилась   довольно  серьезная  поломка,  которая   произойди   она   тремя  днями   раньше,  неминуемо привела бы  к гибели  перегруженный   корабль.
     Команда  немедленно затеяла  в  машинном отделении    сложный   ремонт.  Капитан  послал радиограмму  в  Константинопольский  порт, а наиболее  набожные  военные чины  и гражданские беженцы в который раз за последние недели стали  молиться  о своем спасении.   
     Вечером,  когда на европейском берегу  Мраморного моря  садилось  багряное солнце,  поручик  Иванов  бережно  достал  из  старенького ободранного  футляра  чудом  сохранившуюся   скрипку  и  заиграл.   
     Скрипичные звуки    разносились в полной  тишине  по морю   и  будили  самые  разные   человеческие  чувства.  Казалось,  это  надрывно и тоскливо поют души  беженцев.   Зазвучал такой знакомый   полонез Огинского «Прощание  с Родиной».  Воспоминания   о далекой  и,  может быть,  навсегда  оставленной  Родине,  навевали  эти звуки.  На  глазах  непрошено  выступали    слезы,  перехватывало горло   даже,   казалось,  у самых грубоватых и обозленных.         
     - Спасибо,  господин поручик! Затронули,  цапанули душу. Вот это инструмент! - восхитился  Прохор  Аникин.
     - Что инструмент  -  руки какие у поручика! Не то, что наши клешни, -   вахмистр  Егор Матыцин   выставил  перед собой  растопыренные   мозолистые  ладони.
     - В мирное время для нас одни инструменты:  плуг да коса,  пила да топор.
В войну -  другие:  шашка, пика  и  винтовка.  А здесь - их благородие! Их   бла-го-ро-ди-е! - произнес он  в  растяжку  по слогам. – Ну,  как воевать такими руками!
     Завязался   неспешный  мужской  разговор   и  поручик рассказал одну из историй,   случившихся  с ним  в  Гражданскую  в Северной  Таврии:
      - Я остался живым благодаря двум,  казалось бы,  бесполезным по этой жизни умениям - умению играть в карты и умению играть на скрипке.
Попал я в плен  к махновцам…  Но как-то удачно попал,  не в горячке боя, когда никто не разбирает, поднял ты руки, не поднял… После боя,  значит.
Вобще-то  офицеров-марковцев  и дроздовцев махновцы не щадили,
Да и те   махновцам  платили той  же  монетой.   До сборных пунктов они  просто не доходили.
     Насчет махновцев говорили просто:  присягу они не давали, убивают  и грабят больше в охотку,  чем  из идейных соображений,  а раз так, то  и разбираться с ними нужно как с простыми грабителями. И   поручик,  по-уютнее  устраиваясь  на  скрученном  в бухту  просоленном  канате,  улыбнувшись,   продолжил…
     - Так вот… К строю пленных вышел  махновец,  здоровенный детина  и обратился  с  совершенно неожиданным  для  всех  вопросом:
     - Батька сказал: -  хто на скрипке грае,   того в расход не  отправлять до вечера завтрашнего.  А с остальными можно  и  нынешней ночью раскашляться.
     Принесли   старинную  скрипку с простреленным  грифом. Поручик взял ее  и смычок,  стал,  прилаживаясь к новому  для  него инструменту,   играть   похоронный  марш Шопена.
     - Не-е-е,  нам таких музык  не надо! - тут  же  отреагировал  махновец.
-Жидочек,  который   батьке,  чем-то не угодил,  так  тот все  больше веселые музыки  наяривал,  а ты такое завел,  что я тебя и до ямы отводить не буду. Шлепну прямо  здесь!  Ну-к,  веселую,  я сказал!
     Долго не раздумывая, напуганный  нарисованной  махновцем перспективой,  поручик  быстро  перешел на зажигательный  венгерский Чардаш. Довольный махновец,  оценив  услышанное,    дал команду:
      - Скрипача в отдельный подпол! И глядите  мне,    чтоб ни с кем  не перепутали!  Батька за скрипача голову сымет и  сыграет на ваших жилах заместо струн.
     Так   нежданно-негаданно  поручик Иванов,  мысленно  благодаря  свою  мать,  проявившую  невиданную  настойчивость  при  обучении его в детстве   игре  на  скрипке,   оказался в подвале  пристройки к флигелю. Пусть  на неопределенное  время,  но  жизнь  была  все   же  продлена. В  самом  же   флигеле в это вечернее время уже  вовсю шумела   азартная  карточная  игра на награбленное и  лихая  махновская  пьянка.
      Часовой, приставленный к охране подвала,  плюгавенький  мужичонок  в   чиновничьем  шерстяном сюртуке,  который  ему  был  так  велик,  что  он,  небрежно   подвернул рукава сюртука с белой  атласной  подкладкой до самых  локтей,  переживая,  что без  него  идут  и  дележ и  игра,   постучал прикладом  о  крышку  подвала:
     - Вылазь,   игрун,  развлекаться будем. На скрипке ты мастак,  а вот  как ты  в карты мастак - сейчас посмотрим.
     - Скрипку брать? -  с надеждой  на лучшее  спросил поручик.
     - Бери,  бери,  целее будет, - снисходительно  согласился  мужичонок.
      - Давай,  скрипач,   сговоримся в картишки переброситься. И  тебе веселее,  и мне не до сна.
     Махновец,   кряхтя   поставил на  пол   свечу с массивным подсвечником, приоткрыл дубовую   крышку подвала.  Рядом  он  демонстративно  положил револьвер:
     - Это чтоб ты не нервничал.
     Удивленный  таким жизненным   поворотом,  поручик   уточнил у махновца:
     - А на что играть будем?  Ставка-то  какая  будет?
     - Да простая, скрипач, простая… Все мне кажется,  что  ты батьке не подойдешь.   И если начнешь грустные,  или, не дай боже, не те музыки пиликать,  то,  значит, тебя в расход пустят. А  по  этим  делам  я  завсегда  в команду  назначаемый, - махновец  довольно  погладил  себя  по  щуплой  груди.  - Так вот,  если ты выиграешь, то расстреляем, а  если  проиграешь -  то придется тебя шашечкой,  для экономии патронов…
     Пришлось играть.  Трижды выигрывал скрипач.  На четвертый  раз  махновец  не на шутку  разозлился:
     - Вроде  ты  и  не  мухлюешь,  а   я все время проигрываю. Ладно,   лучше к хлопцам пойду,  там  хоть  навар  какой-то будет,  а  с тобой -  что выиграть, что проиграть - все равно никакого прибытка.
     Расстроенный  постигшей  его  в игре  неудачей,  махновец  загнал  поручика  обратно в   подвал. Заглянув в темноту,  благородно  сунул  в руки  бывшему  партнеру  по игре   горящую  свечу.  Затем,   придвинул на крышку подвала  комод  и  пошел  играть  в  карты  к  хлопцам.
     А  поручик,  при  тусклом  свете  свечи  в  свалке  старья  в  углу  нашел  треснутую  сковороду,    за ночь  прорыл  нехитрый  подкоп  и,  придерживая  бесценную спасительницу - скрипку  подмышкой,  был таков.  Прошел мимо спящих  постов  пьяных махновцев  и,  переждав день в балочке,   к следующему утру оказался в расположении  казачьего  полка.
     Завершая  свой   удививший  всех  рассказ,  Иванов  вытащил из-под подкладки  футляра  колоду  карт:
     - С тех пор я  в карты  из суеверия  не  играю, а  на  скрипке - под настроение и с удовольствием.
     - Ну,  сыграй, мил человек,  для общества, - стали просить поручика   казаки  резервного казачьего  полка и подошедшие  кубанцы.
     Поручик,  покачав  головой,  снова взял в руки скрипку.
     -Что же вам  сыграть? -  задумался он.
     Затем  озорно, по-мальчишески  улыбнулся,  вскинул  скрипку,  и  разрывая   предзакатную  морскую  тишину,  на  многие  морские  мили  вокруг понеслись    зажигательно-волнующие  звуки огненного   венгерского  Чардаша.
               
                «            «             «
      
     Три парохода - «Моряк», «Самара» и «Херсон»  один за другим прибыли  к Галлиполийскому  полуострову. Здесь  уже   вовсю   шло обустройство корпуса русской армии генерала Кутепова.
     Находящаяся рядом  с пристанью небольшая   грязная турецкая  деревушка  в полторы сотни  дворов  никак не могла служить  для  размещения   войск. Русские воины устраивались  в палатках, приспосабливали  под жилье заброшенные  сараи  и  обветшалые   блиндажи, а самые  отчаянные   рыли  пещеры-землянки  в почти отвесном  турецком  берегу…
     Кубанец  дед  Нестеренко,  наглядевшись  в  бинокль на лагерь Кутеповского корпуса воскликнул:
     - Та що це робыца,   колы солдаты  вэлыкой  дэржавы  России  в  пещерах як  первобытни  людыны  живуть?
     А ему тут же  в ответ:
     - Ты  еще,  дед,  не знаешь, как  мы  будем на  Лемносе  том самом  жить. Наверняка не лучше.
      Со    стоящих на рейде  кораблей  началась  выгрузка добровольцев. С одного парохода на другой перевозят казаков.   На весельной   лодке к борту «Самары»  приблизился    генерал Кутепов.  Долгий морской переход и суета первых дней устройства войск  на необжитом берегу,  казалось,  нисколько не утомил   генерала. Он  был  чисто  выбрит  и  бодр.  На лице - какая-то выразительная душевная приветливость,  которая сразу вызвала расположение казаков.
     - Здравствуйте, казаки, гордость Дона и Кубани!
     - Здравия желаем,  Ваше превосходительство!
     - Молодцы! Спасибо за бравый дух!
     -Ура-а-а-а! - понеслось над волнами. На время даже прекратилась выгрузка имущества  добровольцев:   дроздовцев и  марковцев.   Один из смелых кубанцев крикнул  Кутепову.
     - Что дальше, господин генерал?
     - Дальше вы,   кубанцы и донцы,  поедете  на остров Лемнос  и  будете готовиться  к  новой  отправке  в  Россию. Надо набраться сил. Нам прочат роль мирового жандарма, охраняющего  покой мирных тружеников от мировых разбойников. На время,  пока не окрепнем,  может  быть  и придется согласиться  и с такой ролью,  а вернемся в Россию -  по-другому дело поведем.  В добрый путь, казаки!
     Донцы и кубанцы со всех трех кораблей  громко прокричали:
     - Ура-а-а-а-а!
      Когда  марковцы и  дроздовцы  выгружали свое имущество:  обувь,  подметки, полушубки, форменное обмундирование  и  белье, то кое-что   перепало и казакам,  остающимся на корабле.
     По полупустой  палубе метался  интендант, заведовавший   вещевой службой,   суетясь  и  отворачивая  свои   глаза,  оправдывался перед  большим начальником:
     - Понимаете,  господин полковник,  во  время  шторма  волной  все  смыло. Она через весь корабль перехлестывала.
      А в это время казаки запихивали  подальше в свои чувалы вещевое имущество,  якобы смытое волной.
      
                «             «           «

      Вернулись на корабль   несколько отпущенных  на  берег  казаков,  искавших   там   своих родственников.
     - Что  вы так скорбно вздыхаете, как будто только что  с кладбища? -удивились  станичники.
    - А откуда  же   еще? - вздохнул один из поднявшихся на борт корабля
    - Это все, - он обвел рукой Галлиполийский полуостров - и есть кладбище русской армии…
 
                «             «             «

     Еще  когда пароход «Самара» с казаками-кубанцами на борту  проходил пролив Дарданеллы,  пошел такой разговор:
     - О, цэ воны и е  Дарданэллы… Тю,  яка нэвидаль! Тильки  валуны,
та скалы! - тыкая вдаль  прокуренным  пальцем,  громко комментировал увиденное,  стоявший у борта казак из  станицы  Славянской Назар Крамаренко.
     - Вот видишь, казак,  какое  тебе  счастье  привалило. Такие места посмотреть! Когда  б ты это еще  увидел, - вступил в разговор  беженец -  бывший небогатый купец  Иона Михайлович Бесчетнов. 
     - Та нужно мэни такэ счастье, як  собаке  крылья, - добродушно   огрызнулся незадачливый  кубанский  путешественник.
     На этом разговор, казалось бы,  закончился.  Один из казаков обратился к поручику Иванову.
     - Ваше Благородие!  Так вот  из-за этих самых  гирл морских   все войны и начинались?
     - Каких гирл? - не сразу понял вопрос опешивший офицер.
     - Гирлами у нас на Дону и на Кубани называют места,  где реки  впадают в море.  Или лиманы с морем соединяются,  где водотока промеж ними идет, -покровительственно,  как  неразумному,  пояснил спрашивающий.
     - Ну, считайте и эти проливы гирлами, - согласился поручик. - Закрыть их - и не пойдет торговля нашим российским хлебом в Европу. Через это старое правительство  и  решило твердой  ногой стать  на  этих  проливах. Война с турками от этого  не раз начиналась. И сейчас, в германскую,  мы всю войну были  близко  от  черноморских  проливов,  стремились  к  ним  с  одного краю,  а англичане и  французы - с другого. Только французы  теперь здесь как победители, а мы - вот так, -   и  он  широко  распахнул полы старенькой потёртой шинели в разные  стороны.
     - А если бы мы  смогли первыми завоевать эти проливы, то диктовали свою волю не только Турции,  но  и Англии с Францией, - подхватил разговор подошедший к своим донцам войсковой старшина Сивожелезов,  уроженец станицы Луганской  и  несостоявшийся наследник   двух   шахт в юрте своей станицы,  и  трех - в юрте станицы Гундоровской. 
     - Каково вы, ваше благородие  размечтались, - сказал начавший разговор  казак,  покосившись на  Сивожелезова.
     - Пошли паёк получать, - вздохнув,   позвал односума   Прохор Аникин,
- а то их благородия  так раздухарились на почве международной политики,  что  того  и гляди,    последнего куска хлеба лишимся.       
                Глава 3.
      Оставшийся в Константинополе  пароход «Екатеринодар» наконец-то встал на якорь у причала  Серкеджи.  В ожидании  разгрузки,   столпившиеся   на  палубе казаки с повышенным  интересом  наблюдали  и  горячо  обсуждали  жизнь,  кипевшую  на  пристани и ближних  тесных   улочках города.
     С берега, заморачивая  даже  самые  спокойные  головы    оголодавших  корабельных  наблюдателей,  наплывал  аппетитный    маслянный   чад  зажаренной  на  мангалах  только что  выловленной  морской  рыбы.
     Легкий,  ленивый  осенний бриз  перемешивал   этот дивный    запах  желанной  еды   с другими,  не  менее  волнующими  запахами  близкого  берега:  дыханием  роскошной,  не  увядающей  даже   осенью   зелени   и      человеческого  жилья.   
     Взбирающиеся  вверх,   на  гору,    узкие  улочки  города,  переплетаясь между  собой  в  каком-то  загадочном  и понятном только местным жителям  сочетании,  были  застроены неприхотливыми  глиняными  домишками, втиснутыми    в  очень      узкие  дворики.
     Старые  дома  стояли  вперемешку  с  вновь  построенными,  ухоженными.  Попадались  среди них и давно  заброшенные  древние  строения.
Венцом   над  всей  этой  многоголосой   дворовой   какафонии  гордо возвышалась  выстроенная  на горе,  и  оттого   хорошо  видимая с пристани   одна из самых больших в Константинополе - Голубая мечеть.
     Шпили минаретов по углам этой   величественной красавицы  мечети на фоне  ясного неба напоминали поставленные вертикально  остро отточенные казачьи пики.
     Для офицеров  и казаков,  от вынужденного  безделья  рассматривавших   с корабля пристань  и город,  все  вокруг   было  совершенно  чужим и чуждым.
Запахи, растительность,  народ, обычаи,  визжащие  несмазанными  колесами  в рост человека   арбы - казались  непонятными  и загадочными. Немного  странное   впечатление  создавали  старательно  и преднамеренно не смешивающиеся  группы  мужчин  и женщин.
     Неторопливые  мужчины,  с  бесстрастными  гордыми  лицами  восточных  красавцев,  в темной  одежде - отдельно… Женщины - в черных  и  просторных паранджах,   с покорными  и  запуганными  глазами  - тоже отдельно,  и  даже  - по другой стороне улицы.
     - Вот так! Религия с порядком! На намаз собрал, и  сразу - в бой.
     Не  все  казаки   оказались  достаточно  терпеливыми в ожидании  разгрузки.  Некоторые  не дожидаясь,  когда пароход причалит и  матросы  спустят сходни,  стали с парохода  сигать прямо вниз.  Дык-Дык от нетерпения стрыбанул не очень удачно  и  угодил в воду. Брызги,  смех окружающих …
     А он,  неугомонный,  отжимая  мокрую одежду,  подпрыгивая,  весело  кричит:
     - Вот  вода, братцы,  соленущая, - и потом  непонятно для чего добавляет,
 -  а жизнь наша - проклятущая.
     - Ты особо  проклятьями не сыпь, - делает ему замечание вахмистр Власов,
- ты,  вон,  свои косточки хоть и в чужом,  но в море купаешь,  а  другие свои косточки  в землю  давно сложили.
     Старый казак,  каменский станичник  Никанор Калитвенцев,   коснувшись бородой  чужой  земли,  целует её  и плачет  никого  не  стесняясь:
     - Я  уж  думал - все,  хана,   на дне морском окажусь. 
     Сидящие  на  пристани  грузчики-турки, глядя  на него,  тихо  посмеиваются  в бороды,  но  сочувственно, с пониманием,    качают  головами. К Никанору   подошел его земляк есаул  Константин Диков:
     - Вставай,  отец! Свою землю скоро  целовать будешь…
     - А скоро, сынок. Скоро?
     - Да,  Врангель передал депешу, что всех   сейчас - по лагерям   и  готовиться,  а потом с сенегальцами,  вот  с этими…, -  и он кивнул головой в сторону скучавших  чернокожих постовых.  -  Опять в Россию,  на Дон - утешил  есаул  старика.
     - Сынок! - обрадовался,  всплеснув руками   Калитвенцев. -  Только  скажете,   хоть с чертом,  и то пойду, а с этими чернявенькими - тем более. За цыган их считать буду.
     - Слышали?  Все   слышали? Скоро уже вернемся, - суетливо  стал оповещать  сходивших на пристань казаков   старик Никанор Калитвенцев.
     - Пойдем лучше,  дед,  на перепись,  фамилию свою на море-то не забыл? -вдруг  отчего-то рассердился  Диков  и  потянул  упиравшегося  Калитвенцева  за  рукав.   
     У выхода с пристани полным  ходом  шла  регистрация  прибывших.
Стояли   разного  калибра  столики,  накрытые  темными,  с кистями  по бокам  скатертями,  и за ними,  на колченогих  табуретках  уже угнездились войсковые писари -  и пошло,  поехало.  Год рождения,  перепись, в каком полку числится…
     Оказалось,  что французы ничуть не считаются с воинской организацией прибывших и настойчиво разбрасывают их по  количеству людей,  а не по принадлежности к  своим полкам.
     Вокруг  бродили,  охраняя  неизвестно  кого,   пока еще  доброжелательные  арабы и чернокожие.  Казалось,  они  ни  во  что   не вмешивались,  но за всем бдительно и  зорко следили.  Всякий,   кто мог связать два-три слова 
по-французски,   пытался с ними заговорить и одобрительно показать им  всегда и всем  понятный  жест:  поднятый вверх большой палец.
     Закончив  перепись  вновь  прибывших  и  распределив  всех   по  местам дислокации,   французы  старались,   не мешкая  отправлять   казаков на железную дорогу и   развозили  их по лагерям.
     В ожидании очередного эшелона, сидя прямо на земле и на чувалах,   казаки добродушно и  доверительно   переговаривались:
     - Когда  в Керчи грузились, то   сообщили,   что поедем  в Константинополь - под покровительство Франции. Мы  то думали,  что   нас отвезут во  Францию, разместят там  по  деревням. Отдохнем - и  снова   вернемся  в Россию.    Думалось, что доведется  мир повидать.  Море,  Франция…   А то,  может,  и Африка.  Когда б мы это увидели!
     - Француженки, - задумчиво,  с прононсом     произнес  молодой казачий офицер.
     - О-де-колон ! - дурашливо,    растягивая  слово, проговорил  его  сосед.
     - Про-ван-саль -  насмешливо передразнивая  смутившегося  офицера  поддержал  другой .
     - Ага,  потерпите  чуток,  будут  вам  и  француженки… А пока,  во-о-он,   видите? - и он показал на собирающихся  стайками и  суетящихся  вокруг казаков   молоденьких медсестер из Красного Креста.
     - Интересно,  француженки  или  нет?
     При  посадке  казаков  в  поезда     действительно   молоденькие француженки  помогали   подносить  еду  к  вагонам  и   весело  перешучивались   со  своими  подопечными.  Они   были  такими  изящными  и хрупкими,  так задорно смеялись, что  казаки  невольно обращали на них  внимание.
      - С каким  удовольствием я бы  провел время с этими милыми  существами…- мечтательно   произнес  казачий офицер  войсковой старшина    Николай  Манохин.
     - Кто они?  Сестрички милосердия,  наверное? Боже,   если  хотя  бы  одна ко мне милосердие проявила! - без  всякой  надежды на  взаимное внимание  со  стороны  женского  пола   сказал   сотник Павел  Грешнов,  носивший старинную  донскую  фамилию  и   имевший,  под  стать  фамилии,   репутацию большого  любителя  женского  пола.
     - Ну,  ты  ж  посмотри  на  него! Еще  три  дня  назад  с жизнью  на  корабле прощался,  все молитвы  со  страху  вспомнил! А уже - туда же, - язвительно  рассмеялись  вокруг.
     - Ожил,  зашевелился. Все хотения проснулись. Как беседовать-то с ней будешь? На  каком  языке  милосердие  выпрашивать?
     - Французский познал  в пределах гимназического курса,  а обхождение у меня - по лучшим  правилам  военного искусства покорения дамских сердец,  -  не растерялся  острый на язык Грешнов.
     - А помещение?  Антураж,  так сказать! -  продолжали  веселиться  офицеры.
     - Ввиду полевых условий,  ничего,  кроме палатки,   предложить не могу.
     - И то  не  своей, а  французской…,-  разлилась  новая   волна  хохота.
     - Позвольте,   господа,  мы  же  не  семейную  жизнь решили  затевать!   
     Казакам раздали крепкий  горячий  чай и хорошо пропеченный хлеб. После корабельной пшенной юшки  и «чухпышек» это  нехитрое  угощение   показалось    настоящим удовольствием,   удвоенным  ещё и  тем,  что разносили всё   это   богатство   те самые,  живо обсуждаемые казаками  молоденькие француженки.
     Кружки  и хлеб  мгновенно  разбирались  именно с   тех  подносов,  которые  весело  предлагались   щебечущими  девушками,  и только  потом - у   арабов ,  которые, казалось бы,  носили точно  такие же кружки  и  такой же  хлеб.   Среди молодых подхорунжих неожиданно  вспыхнул  спор:
     -  И у  меня такая же кружка!
     -  Нет, совсем  не такая!  Мне ее француженка дала, а тебе - какой-то  мужик , да еще и черный!
     Многие    впервые увидели негров и арабов.  Один из казаков с изумлением  разглядывая  сенегальца,  осторожно  протянув  руку,    коснулся    ею  пальцев сенегальца  и  непроизвольно, словно обжегшись о раскаленную  печь,   резко  отдернул руку  назад.  Сенегальцу    это  явно  не  понравилось. 
Он  неприветливо     покосился  на   нахала  и  со злостью  отрывисто    проговорил:
     - Аллэ!
   Испугавшийся  казак,   поняв свою оплошность,  торопливо  стал   извиняться   на русском:
     - Звиняйте,  ваше сенегальское  благородие! Непривычные мы пока  к вам.
     Казаки постарше  столь  бурной  радости  от  встречи  с  француженками  не высказывали  и больше обстоятельно  обсуждали  встречу  с  представителями другой,  доселе  не  виданной  ими   расы.
     - Видишь, кум, - кивок головой   в сторону, - одни из них  чернющие,  как  уголь из шахты, а другие - те  будут   посветлей. Но и те  и те  - что-то  дюже  кучерявые.
     - Представляешь,  пока мы с тобой по чужим краям болтаемся, тебе жинка,  таких вот,  курчавеньких нарожает. Или узкоглазых,  как на Сорокинских рудниках, китайчат.
     - Да типун тебе на язык! Пусть твоя тебе таких плодит!
     А  сотник  Грешнов   все  никак не унимался,  и спрашивал,  и  спрашивал   у  ставшего  ему  другом  за время морского пути,  чиновника военного времени  добродушного   дядьки  Ивана Ивановича:
     - Ну,  а   как вы оцениваете вот эту француженку?
     Упитанный  и пузатенький  Иван  Иванович,   не  поворачивая  головы,  скосил  глаза  на  указанную  прелестницу.  Мысленно  оценил …Затем,   молча  пожевал  губами. Его многозначительное  «да-а-а-а»,  казалось, длилось     дольше протяжного   гудка парохода,  который  как раз   стал отходить  от пристани.
     На грязных,    почерневших от  пароходного  дыма,   давно  не мытых лицах казаков  и  офицеров  расцвели    веселые   улыбки. Сегодня  жизнь  сулила   радость  и  надежду  на  лучшее  и   казалась    куда приветливее,   чем   вчера. 
     Напившись   чаю  и  с сожалением   вернув    кружки,   офицеры   до посадки в вагоны  попытались выйти  в  Константинополь  и хоть  немного  рассмотреть  неизвестный  им город.    
     Желание  вновь,  после  всего  пережитого,  увидеть  спокойную, размеренную  и  всего-то  обычную человеческую    жизнь  было  довольно  велико. Но    вся станция   заранее  была   оцеплена предусмотрительными  французами и  в город, несмотря   на   многочисленные и настойчивые     просьбы,    никого не выпускали.
     На  железнодорожной   платформе,  вплотную примыкающей к пристани Серкеджи,   отовсюду слышалось французское:
     - Плю витт! Плю витт!  Аллэ! Аллэ!
     - Слышишь,  что французы говорят? Плюют, плюют они на нас!
     - Да не плюют, а  плю витт!  Скорее, значит,  идите!
     - А нам куда спешить, и к кому?  Кто нас  и где ждет?
     - И то  верно!
     К  портовым воротам   подошли несколько русских женщин и стали выкрикивать фамилии своих родственников,  надеясь   найти их  или хотя бы узнать что- либо о близких. Это были беженцы,   выехавшие из Крыма раньше основной эвакуации.
- Из Платовского полка,    станицы  Великокняжеской  есаул Николай  Уколов   из госпиталя  в начале октября выписался! Нет  ли  его  среди  вас?  В  Джанкойском  офицерском  полку  резерва  был. Никто не слышал?
 К  выкрикивающей  фамилию  мужа  женщине  подошел   офицер штаба Донского корпуса: 
     - Есть телеграмма от французского командования  в Болгарии. Эсминец «Живой»,  на котором был  полк офицерского резерва,  затонул. Экипаж  и   все пассажиры погибли. Но есть так же сведения,  что несколько человек остались в живых. Давайте я провожу вас   в штаб  эвакуации   и  вы напишете заявление.   Мы попробуем через  французов выяснить судьбу  вашего мужа, - он осторожно взял  под локоть  и  повел плачущую женщину в  здание товарной конторы, которое было временно превращено в штаб эвакуации.   
     Раздается другой,  ясный  и  громкий женский голос: 
     - Из  станицы  Калитвенской,  подъесаул  Манченков  Даниил Прокофьевич! Кто видел, кто слышал?  Отзовитесь, люди добрые!      
     Казаки,  вспоминая  своих,  оставленных  невесть  где жен,   сочувственно   переглядывались.  Но  вот беда - помочь  женщинам ничем не  могли!
     Неожиданно   из   группы  армейских кавалерийских офицеров,  приписанных к  гундоровскому георгиевскому полку, вышел  молодой  ротмистр   Виктор  Бабенко.
     Авантюрист  от  природы  и отчаянный игрок в карты,  на скачках  и  в биллиард,  он дважды за Гражданскую войну переходил от  казаков  в части добровольцев и обратно. Первый  раз это произошло,  когда он  с  кавалерийскими  офицерами    бежал  из  елецкой тюрьмы,  но  был  задержан красными. После  повторного  побега,  не  растерявшись  от  столь  неожиданного  поворота  судьбы,   с  теми  же  офицерами  он   пробрался  на Дон  и   поступил служить  в  Первый  кавалерийский  дивизион  мало  кому  тогда  известных добровольцев  белой  гвардии  в  Новочеркасске.
     А когда  весной   восемнадцатого  произошло соединение добровольцев с казаками  под станицей  Кущевской,   ротмистр   по  рапорту вернулся  к донцам  и  был  зачислен  в  гундоровский   полк.
     Но  относительно   спокойная    жизнь  в  казачьем     полку   была  ротмистру  не  по  душе  и  не  по  карману. Осенью девятнадцатого   он    проигрался  в  пух  и  в  прах,  и  подальше  от  греха   был  отправлен   командиром  полка  на должность  офицера    для   связи  с  соседним  полком  добровольческой армии. Там  неугомонный офицер   неожиданно  для  себя     прижился,   беспрепятственно  снова  стал ротмистром  и,  удивительное дело,  благодаря какому-то,  так  и  оставшемуся   неизвестным,    шальному случаю  где-то раздобыл денег. Причем,   не каких-нибудь  бумажных разномастных знаков,  а  настоящих,  золотых   кругляшиков - николаевских десяток.
     Как  истинно  благородный  игрок  он  снова - таки   добрался  до  своего  гундоровского полка,  где     щедро   раздал   всем   страждущим   свои,  уже  списанные  сослуживцами    как   безнадежные,   долги.  Расплатился даже с односумами погибших казачьих офицеров.
     Где-то  в   Таврии   он   и  встретился с тем офицером,    фамилию которого выкрикивала сейчас молодая и отчаявшаяся  найти  своего  мужа  женщина.         
     - Да,  знаю  я о таком.  И  слышал, и,  главное,    даже видел.  Но лучше вам об этом не знать…- пояснил  он  ошеломленной,  ничего  не  ведавшей  о   злоключениях  мужа    женщине.
     - А почему же? Он что,  погиб?
     - Да  нет. Он жив,  но служит у красных… Могу подтвердить хоть где…     Сам видел его  у них на позициях.
     - Может вы ошиблись? Да  как же  я теперь?
     - Не мог я ошибиться!  Два года в  юнкерском  училище,  да еще сколько  времени  в одном полку в  Галиции.  Так что,   никак   не мог я ошибиться. Краском теперь ваш муж. Красный командир. В России  и ищите его…
Дрожащая  всем  телом  женщина медленно   отошла от ротмистра  и больше ни к кому уже не подходила…
    Небольшой группе  офицеров  в которой был  и  Антон Швечиков   все же  удалось   выйти  в город  и пройтись по его  удивительным  для  казаков  улицам. Город жил  своей,  кипучей и  непонятной   жизнью.   В  одной  из   зеркальных витрин   офицеры,    разглядев  свое отображение,  неприятно  для  себя  смутились.  Небритые, давно  как следует не мытые физиономии, мятые шинели, пыльные сапоги… И  это внешний вид  представителей  некогда Великой державы!  Один офицер,  донельзя  расстроенный  своим   «живописным»  внешним  видом,  заявил:
     - Нет, дальше   я не пойду! Вид  у нас  такой, что скоро милостыню давать начнут…
     - Ну и возьмем, ввиду сложности обстановки…
     - Быстро   же  вы, господин сотник,   переменились. На  обстановку  ссылаетесь? Может,  в такой  обстановке  кто-то  из  нас скоро захочет  перейти и  на такое положение? - и он  резким   кивком  головы   показал  на  турка,  чистильщика сапог, наводящего   блеск  на ботинках у прохожих     возле  входа в кафе.
    Чистильщик краем  глаза  профессионально   заметил   жест офицера,  но подумал,   что  его подзывают для дела.  Оценивая  людей,  он прежде всего  рассматривал и оценивал    их  обувь.  А   сапоги у   господ  офицеров  очень нуждались в его работе.
     - Аркадаш! Аркадаш! - обрадовался  старик,   и,  помахав  в воздухе  сапожными  щетками,   жестом  предложил  почистить  запыленные  и  изрядно выношенные  офицерские  сапоги. 
     - Сами  чистим. Сейчас и вестовых  особенно  к этому  не  приставишь,- жестом  осадил  его    старание  сотник.
     Турок,  почти  не понимавший  русских слов,  все    же  по  лицам  офицеров догадался,   что  им  нечем  платить  и  перестал  возле  них  суетиться -  раскладывать  свой    стульчик  с подставкой  под обувь   и  щеточный  ящичек. 
     Офицеры пошли вверх по улице,  в сторону небольшого базарчика на перекрестке.  Там можно было встретить, казалось,  представителей всех народов,  обитающих в этой части света:  турок, греков, арабов,  болгар,  румын, сербов,  и,  конечно,    вездесущих цыган.  То тут, то там стояли  толпы  турок, окружавших приехавших русских в гражданской одежде  и о чем-то  с ними   гортанно  переговаривались. 
     На  рынке  они  наткнулись  на   представительного русского в черном добротном пальто  с  толстым портмоне  в руках,  который   то  и дело  вынимал  разноцветные   бумажные деньги  и  давал  их  рассматривать туркам.  Тех, видно,  смущало то,   что страна, откуда приехали эти русские - одна,  а видов банкнот - много…
     Есаул  Швечиков,  увидев такую картину, сказал:
     - Вот и докажи  этому турку,   что это  настоящие деньги,  если  они  у нас в стране менялись каждый год,  как занавески в курене у хорошей хозяйки!
     Офицеры, у  которых  оставались    затертые  турецкие лиры,  полученные  от  продажи  своих  вещей  на  рейде,  купили  нехитрой  еды, стоившей    на этом базарчике    гораздо  дешевле,   чем в порту.   
     Скоро пришлось возвращаться к  пристани.   Чернокожий солдат показывал в сторону стоявшего воинского эшелона  и  покрикивал  при этом свое  «аллэ».
     - Разэлэкался! - проворчал  Сергей   Новоайдарсков .
     - Ага,  перелякались мы от твоего аллэ, - с улыбочкой   стал говорить  чернокожему  капралу есаул   Антон  Швечиков и  ехидно  добавил: 
     - Подметка ты   сапожная,  вакса ходячая, антрацит топочный!
    Спустя несколько часов Антон  об этом  очень сильно пожалел…
    В вагонах медленно идущего состава казаки запели свои донские песни. Да так задушевно,  что даже сопровождающие  арабы  и сенегальцы неожиданно  для  всех  расчувствовались и стали  подпевать,   кто во что  горазд... И этот самый чернокожий француз, которого Швечиков обозвал  ваксой,   с милой  улыбкой   сказал  ему:
     - О,  казак-кия,   песни карош! У-у!- и он,  широко расставив руки,   сначала показал на то место  где у него сердце,  а затем  развел руки, прикоснувшись перед этим к груди.  Надо было понимать - это  его душа. И стал   бурно  аплодировать.
     - Карошо, Руси, карошо!
    Удивившиеся  такому  проявлению чувств  сенегальца,   казаки  вразнобой  шумно   загалдели.
     - Ну вот,  Антон,  слышишь? Если он по-русски говорит, то наверняка и понимает  тебя   даже лучше. А  ты ему - вакса сапожная,  антрацит топочный,- передразнил его   Сергей Новоайдарсков.
     - Так был бы из них   хоть один,  кто помогал бы нам… Разъяснил,  куда нас повезут,  и зачем? И  что будем сейчас делать? - оправдывался смущенный Антон.
     - Да много ли этот капрал знает?! Это ж  по-нашему  всего лишь вахмистр,
- совершенно неожиданно для  всех  вступил в разговор почему-то все время  после корабля молчавший подхорунжий Гаврила Бахчевников.
     - Может и немного, - растянув рот в кривой улыбке, как всегда насмешливо заговорил Дык-Дык, - но от него  их негритянскому языку выучились  бы,   на негрятянском языке  хоть погутарить с ними  смогли  бы.
     - Эх ты,  хуторок в степи, церковно-приходская школа, три класса-четвертый коридор!  Негритянского языка не бывает… Негры - это не нация,  а раса, и говорят они на разных языках, - ответил ему  Антон Швечиков.
     - Окромя  русского, - конфузливо соглашается Дык-Дык.
     Поезд,  постукивая  колесами,    проворно  катился по турецкой земле,  и  примолкшие    казаки  стали рассматривать в  большой  раскрытый  проем   окрестные здания,   большей частью  одноэтажные  и  крытые   красно- коричневой  черепицей.
     В конце  вагона,  подремывая,    неуютно  притулились  боками   друг к другу  два  сопровождающих  казаков  француза.  Один из  них    был  высоким  и  тонким,  другой - до  смешного   полной  противоположностью товарищу: толстым и низеньким.  Особо  ни  во  что  не  вмешиваясь,  они    выполняли  роль  наблюдателей,  но  при этом  больше   смахивали на подбадривающих друг друга часовых.
     Вдруг умиротворенное и  сонное   настроение исчезло. Поезд как раз проходил     поворот  с небольшим,  но  крутым   спуском.  Раздался  сильный металлический   треск  и   грохот.  Расцепившиеся     вагоны с казаками в   хвостовой части   состава,  наращивая  скорость,   стремительно понеслись под откос. Казаки стали выпрыгивать из  открытых  дверей  и - кубарем вниз, превращая в рванье свое и без того неприглядное обмундирование.
     К  счастью и  на удивление   никто из пассажиров   от этого крушения серьезно не пострадал,  разве что  в  сердцах  казаки  побили    молодого турка - сцепщика вагонов. Но сделали  это,  учитывая  обстановку  почти   военного  времени,    быстро  и  без шума.    Перепуганные  крушением    французы  не смогли, а может и не захотели,  вмешиваться.
     Когда  один  вконец  развалившийся  вагон  отцепили  и оправившиеся  от  шока   пассажиры  перенесли  из  него  свой   нехитрый   скарб  в  другие вагоны,  поезд , после двухчасовой задержки ,  вновь  отправился   в сторону станции Чаталджа.
     Казаки бурно обсуждали  случившееся  железнодорожное происшествие.
     - Вот гад,  стрелочник! Чуть  ли  не в первый же день в турецкую землю  мог  втрамбовать!
     - Да не стрелочник он,  а сцепщик!
     - Мне бы было все равно! Из-за стрелочника или из-за сцепщика голову здесь сложить! И это после всего того,  что в России было…
      Побитый  сцепщик под охраной двух  французов,  как изваяние,   сидел  без движения  и  в  сторону  казаков старался не смотреть,  словно боялся,  что если он встретится с  кем-нибудь из них взглядом,   то его обязательно еще раз побъют крепкой  казачьей  рукой.   

                Глава  4.
     Как по  иронии  казачьей судьбы,  вновь  прибывших  казаков  французы везли  в Чаталджу.  В ту самую далекую и  легендарную Чаталджу,   перед которой    остановились донские  полки  во  время  русско-турецкой войны 1877-1878  годов.  В  ту самую  Чаталджу, которую отчаянно   атаковали братья  болгары  в 1912 году  в  борьбе за  великую  русскую  мечту - захвата  константинопольских проливов.  Правда,  болгары тогда  больше мечтали воплотить  не русскую, а свою  великую мечту - завоевать пространство для болгарской империи на Балканах.
     На  турецкие,  хорошо укрепленные, позиции перед Чаталджой  болгары  ходили  в  безумные  по  храбрости штыковые  атаки - «на нож».  Но  для  преодоления  оборонительной  линии из  двадцати  семи  фортов,  протянувшихся   от  Черного  и  до  Мраморного морей,  одной  храбрости   было  мало.  Хадем-Киойская  гряда  осенью   1912 года  была  усеяна   трупами  турецких  и  болгарских  солдат. 
     По Лондонскому соглашению, заключенному в мае  1913 года,  та война так  и  закончилась  на  чаталджинских  позициях.   А  спустя   два   года  здесь  опять  гремели  бои. Только  фортов  и  укреплений   стало  гораздо больше.  Построенные   под  руководством  немецких  инженеров, специалистов  в  области  фортификации,  они  остановили   войска  Антанты.    
     Англичане,  французы,  австралийцы,   греки и  сербы  так  и  не  смогли  полностью  пройти  Хадем-Киойские  высоты  и  вырваться  на  оперативный простор  для  захвата  Константинополя,  а  с ним  и   заветных  для  всех европейских  держав  проливов.  Следы  той,  совсем  недавней  войны   на полуострове  были  видны  повсюду:  длинная  цепочка  бетонных  дотов, громаднейшие  бетонные  форты  на  основных  высотах  и  оплывшие,  но еще  сохранившие   свою  форму  окопы  третьей  и  четвертой  линий  турецкой обороны.  Теперь - это  зона  французской  оккупации.   
      - Тук-тук,   тук-тук, - стучат вагоны на стыках рельс.  Кряхтя  и  качаясь, изредка  издавая  короткие  гудки,   тащился поезд  к Чаталдже. 
     После  небольшого  крушения  пострадавшие,  и оттого   теперь  особо  бдительные     пассажиры  этого  горемычного  состава,   внимательно прислушивались  ко  всем издаваемым   поездом   звукам.  Но   поезд    ровно  шел   по  низкой  горной  гряде   вдоль  берега  притихшего  моря. 
     Затем  он   уверенно   повернул  на север,  в  сторону  от  моря,  длинным  гудком  попрощался  с морскими  далями  и  стал углубляться в европейскую  часть  Турции. Железная  дорога  запетляла   среди  довольно  высоких  гор,  поросших    хвойными лесами.
     - Да тут почти как под Новороссийском! - удивляясь,  выглядывали   из  теплушек  казаки.
     - Ты еще скажи, что сейчас кубанские казаки с хлебом-солью выйдут встречать! 
     Когда проезжали небольшую   станцию  Сан- Стефано,   офицеры  снова завели  разговор о   далекой войне,  в  которой  в  этих  местах  воевали  их отцы  и  деды.
     - Вот здесь,  на  этой  станции,  был   заключен   Сан- Стефанский мир.  Так   завершилась  русско-турецкая война 1877-1878 годов, -  разглядывая осенний пейзаж,  нашел  новую  тему  для  разговора  войсковой  старшина Филипп Семенович Исаев.
     - Теперь и нам довелось увидеть  Сан-Стефано, - поддержал  его    полковник  Эраст  Петрович Рытченков, -  мой отец был  в  конвое при дипломатическом представительстве. Много  об  этой войне  рассказывал. Не думал,   не гадал он,  что  я  здесь  вот  таким образом   окажусь…
     Сотник  Сергей  Евгеньевич Дорошев,  с интересом  прислушиваясь  к  беседе,  подкрутил  и  без того  тщательно  закрученный  ус  и    тоже стал рассказывать  о  своем  героическом  родственнике:   
     - А мой дядя, служивший фейерверкером  в знаменитой  Шестой  Лейб-гвардии  Донской   Его Величества  батарее,  Иван Дорошев, здесь, неподалеку,  вместе  с еще   тремя казаками совершил подвиг,  за что и получил Георгиевский крест  четвертой  степени. Шесть десятков турок взяли в плен они  вчетвером.
     - Это  донские казаки умели!
     - Наш гундоровец  из десятого полка приказный  Михаил Краснов в ноябре четырнадцатого  в бою под деревней Дзвоновице взял в плен одного офицера и тридцать три  пехотинца,   и тоже получил Георгиевский крест.
     - Богатыри, что там говорить. Герои!
     Все начали пересказывать семейные предания - кто  что помнил, при этом  с интересом      рассматривая  мелькавший в проеме теплушки   маленький и неторопливый   городишко Сан-Стефано. Поезд  неторопясь  катил по рельсам  постепенно  набирая   скорость,   и можно было  увидеть   как турки в огородах перекапывают грядки, ремонтируют свои строения и инвентарь.
      Казаки   горячо   обсуждали  хозяйственные  и  близкие  сердцу  земледельческие дела, а офицеры - продолжили  свои   политические разговоры.
     - Ошибки  дипломатов и политиков привели  к такому завершению  последней русско-турецкой войны, - утверждали  одни.
     - А сейчас что нас довело до этой же станции? Те же ошибки  дипломатов и политиков? - горячились,  возражая,  другие.
     - А что? Разве,   собственные ошибки!? Я ни в чем не ошибался. Офицером до войны служил - как положено. В европейскую войну воевал - как приказывали. В Гражданскую - с первых дней,  с февраля восемнадцатого и до сегодняшнего дня…
     - Ты хочешь спросить, за что страдаешь? Да это извечный человеческий вопрос со времен Христа! А может наши страдания и закончатся скоро!
     - Нет,  не скоро они закончатся… - горько  подвел  общий  итог   пожилой полковник  Митрофан Владимирович Сулацков,  и мудро  заключил:
     -  Они,  эти страдания, только начинаются…
  В справедливости этих слов офицеры убедились уже вечером того же дня.    

      На  станцию    Хадем-Киой  поезд  пришел   вечером. Для  предстоящей  разгрузки  его  сразу  же  отогнали   на  запасные  пути,  с которых  казаки   старались  разглядеть  свое    новое  местожительство.
     Вдоль железнодорожных путей    виднелось два десятка   неказистых  домишек для  станционной обслуги,   а  чуть в стороне    вытянулась в дугу  турецкая деревушка Санджак-Тебе.
     Французы    в двух километрах  от станции  расположили  лагерь  резерва  своих войск,  где  теперь  и предстояло  жить  прибывшим  казакам.
     В  длинный  ряд стояли   облезлые,  покоробившиеся  от  времени  и непогоды   жилые бараки  и  почему-то   оказавшиеся  ненужными  почти    пустые  склады.    Прямо под открытым     небом   были складированы снаряды в ящиках,  возле  которых   уже был выставлен пост.  Два   чубатых   казака  с  шашками  наголо   ходили по периметру  у растянутой  колючей проволоки.
       Гундоровскому  полку  для  ночлега  отвели    пустой,   крайний к станции   барак с  голыми  земляными  полами  и  полуразобранными складскими стеллажами  вдоль стен.
      Новоселы удивились  совсем   убогому  быту,  почесали  в затылках  и стали  устраиваться  на  свой  первый   турецкий  ночлег. Самые бойкие вмиг  растащили  стеллажи   и,  разложив  их на земле  по  всему  бараку,  перекрестясь,  улеглись спать.  Есаул  Швечиков  для  поддержания  воинского порядка   командиром полка    был назначен дежурным по бараку.
     - Это даже лучше, -  подумал Антон. - Вроде  бы  при деле… Да и прилечь все равно негде... -  он  оглядел    спящих вповалку   на  полу в  оказавшемся  тесным   бараке   измотанных  дорогой  людей  и   неторопливо    прошелся  по проходу…  Впервые  за  последний  десяток   дней, наконец  оказавшись  на  твердой   земле    казаки   забылись  в  тяжелом  и  беспокойном  сне.
     Выйти  казакам  гундоровского  полка  из  Санджакского  лагеря  в сторону  назначенной  для  их  проживания   деревни  Чилингир  удалось только  на  следующий  день  после  полудня. Полуголодные  и злые, они  молчаливо   побрели  по   раскисшей  красноватой   дороге,   ведущей в  гору.   
     Когда,   наконец   поднялись на нее,  решили свериться с единственной и весьма неточной картой. Короткое совещание закончилось указанием генерала Коноводова,  который вел колонну:
     - Напрямки пойдем.  Время дорого…  Ещё на ночь глядя устраиваться в лагере придется.
     То ли  карта  подвела  генерала, то ли  чутье,  но  через  час   длинная  лента   полковых колонн  попала на разбитую,   в углублениях  и   кривых   змеинных  бороздах   раскисшую после дождей дорогу. Намокшие   от  сырости шинели стали   двухпудовыми  и  пригнули  фигуры  казаков  к  земле.  Сапоги  у  идущих  отчаянно  разъезжались  как  ноги  у  неподкованных  коней  на  льду.  Дисциплина в строю совсем  упала  и  пошли  вольные разговоры.
     - Вот,  Ваня сам себя перехитрил, - говорили о генерале, - в своём юрте станицы Гундоровской такие маневры надо делать, а здесь по незнанию -  точно в Болгарию выйдем!
     - Да уж лучше в Болгарию! Там  хоть  славяне! А здесь все одно: гыр-гыр- гыр и ни черта по-нашему, а мы ни черта по-ихнему.
     Коноводов  дал команду объявить  привал.
     - А к чему приваливаться-то?  Разве к широкой спине генерала… Нигде ни пенька,   ни кустика.
     Вокруг  простиралась    совсем  чужая  русскому  духу   холодная и неприветливая      степь.  Редкие  колючки   да  пучки   почерневшей и поникшей  от  первых  утренних  морозов  травы. Тихо  и  пустынно…
Слышалось лишь   тяжелое  дыхание  да  глухой,  сиплый     кашель  простуженных  и измотанных  затянувшимся  походом  людей. 
     Коноводов  скомандовал  штабным офицерам:
     - Пойдите выясните дорогу!
     Офицеры пошли,   на чем свет стоит ругая  генерала:
     - Еще б господин генерал  сказал,  как у этого турка выяснить дорогу… Что ему,  карту доставать что ли? Кроки местности разъяснять? И  без карты всем   было  ясно -  идти  ещё очень  далеко.
     В  предназначенный  для  проживания   лагерь  рядом с деревней Чилингир   после донельзя  вымотавшего    двенадцативерстного  перехода    прибыли поздно вечером .  Генерал Коноводов шёл бодро, всем своим видом показывая,   что   именно   благодаря   ему   они  сократили  путь  и сэкономили   силы.
     Штабные офицеры  с иронией подшучивали:   
     - Укрепляй   авторитет   генерала! Укрепляй,   даже  если  он  упал  за   эти   полдня  почти  до  нуля.  У генерала  чин  всегда  при  нем  останется.  И  твое  поведение  в  этот  момент  он   никогда  не  забудет, ни  плохое,  ни хорошее. Генерал  он  и  в  Турции   генерал.
      - Песельники,  вперед, - послышалась команда Коноводова.

 Ой,  да взвеселитесь,
Донцы, храбрые казаки!
Ой,  да честью - славою своей
Покажите всем друзьям примеры
Как из ружей бьем своих врагов.
Бьём, разим, не портим свой порядок,
Только слушаем один приказ,
Что прикажут сотен командиры -
Мы туда все  разом!  Рубим, колем, бьём.

     Впереди по ходу колонны  уже   виднелись   разбитые  кошары,  длинные сараи и навесы.  Наиболее  нетерпеливые   стали  кричать:
     - Господа штабные! Высылайте  квартирьеров!
     - А где же  эти самые  квартиры? - недоумевали  впереди идущие.
     - Это ж  не  квартиры,  а загоны для скота! Мы же не скоты,  мы - люди! Мы - казаки русской армии!
     - Успокойтесь, -  велел  генерал Коноводов. Возможно  это  на день, два.  Пока подготовят казармы или другие приспособленные помещения…
    - Раз, два, стой! - прозвучала команда.
     Это было лишним. Давно уже строем  никто не шёл. Просто на взгорке стояла группа офицеров  во главе   с  генералом   Гусельщиковым  и   нужно было показать службу…
     Более  пяти   лишних  верст  прошли  казаки  от станции  Хадем-Киой до турецкой  деревушки  Чилингир. Небольшая  по  размерам, со  старой   мечетью  на  маленькой  площади,  в  угасающих   вечерних  сумерках  она  казалась  совсем рядом -  рукой  подать.
     Казаки  с  удивлением   рассматривали   то  место,  куда  они  так  мучительно  и долго  добирались  и    где им  предстояло теперь жить. Это были остатки забытого   господского имения,   с  примыкающими к нему кошарами  для скота  и фермой,  когда-то  превращенной  в лагерь для  греческих  военнопленных.
   Темнело…Холодно  обдавало моросящим  дождем. Пришлось,  не мешкая,  обустраиваться  на  ночлег.
    Быстро  растащили  на  устройство  лежбищ  сараюшки, пустили на подстилку  кугу с  их  крыш  и  скученно набились в бараки. Горячей пищи в этот день не давали. Не теряя  бодрости духа,  стали шутить:
     - Пусть  каждый односум поделится!  Тот,  у кого ничего нет,   с тем,  у кого и быть ничего не может.  Так   и  спать ляжем.
     - А  на пристани француженки из  Красного Креста встречали!   Французские булочки с кофе  и чаем раздавали, - начал    сотник  Грешнов,  у которого  всю дорогу   из головы  не выходила одна молоденькая француженка.
     - Вот ведь говорят - жизнь за Родину отдать! А  я  б такую жизнь,   какая она сейчас есть,  за одну ночь с той француженкой отдал.
     - Вот-вот! И  ты б ее в такой «дворец» привел?  Вот бы она   обрадовалась!
     - Станичники,   это  ж  куда   мы   попали, -  возмутился вахмистр Голоднов.
     - Куда!?  Тебе еще на корабле говорили - на постой к английскому королю  и  в гости к  французскому президенту, -  храбрились    расстроенные  казаки.
     - Вот приняли - так приняли! И по-королевски, и по-президентски! - шутовски  поклонился    казак  Недомерков, - я к своей скотине в хуторе на базу    куда   бережней относился,  чем они к нам.
     - Мы  ж  на Туретчину ехали отдыхать, а оказалось, что приехали   подыхать!
     - Подожди,  может завтра куда-нибудь переведут, - обнадеживались  другие.
     - Куда переведут? В  казармы каменные, что ли? Так мы их проехали еще на окраине Константинополя. Не дали нам там французы ни остановиться, ни грязь дорожную  с себя смыть. Прогнали мимо, как   большой гурт  скота  по гундоровскому скотопрогонному шляху…
                «         «          «      
     Гундоровскому полку, как самому большому по численности,  под размещение  выделили один,  покрепче с виду,  барак,  в  дальнем  конце которого  когда-то была   скотобойня. С  годами  въевшиеся в пол и стены запахи  давали о себе знать, несмотря даже  на холодную погоду.
     С большим трудом    разместились в  овечьих  сараях   Седьмой, Восьмой, и Десятый   полки,  штаб и интендантство  бывшей Третьей  Донской казачьей   дивизии,  ставшей с начала эвакуации  второй  по номеру.
     Вызвали по три человека от сотни за продуктами. Кое-как,  из  дровяного  мусора,   запалили  жиденькие,   не  греющие  костерки  и стали варить кто -  суп,  кто - кулеш.
     - Вот он,  истинный смысл слова пищеварение,  варения пищи, то-есть! - сказал  вахмистр Яков Голоднов,   глядя  в цибарку, в которой  никак  не закипала вода.
     - Не   получится  у нас сейчас пищеварения… Не  сварим суп  если не найдем  еще топлива, - терпеливо помешивая  ложкой  не  желающее  закипать  варево,  отозвался  Игнат Плешаков.
     - Где его ночью найдешь? Лес далеко, кустарник - тоже не близко.
     - Я  дерево  видел  на  окраине,  когда  мимо деревни  проходили, - вспомнил   Новоайдарсков. - Только  странное  какое-то, в загородке…
     Вмиг собравшись,  несколько человек   пошли  к    замеченному Новоайдарским  дереву.  Шашками  начали обрубать его   спутанные,  старые,   корявые  ветви.  На шум   прибежали   три турка  и,  зло  жестикулируя, тыча   пальцами  в  темное  небо,  явно  ругаясь,  начали   отпихивать пришельцев  от  оберегаемого ими   дерева.  Ругательства  не помогли,  и   казаки деловито продолжали отсекать  ветки. Вдруг, в сторону   уже  собиравших  сучья  казаков  раздался   один,  затем  другой  выстрел из охотничьего  ружья. Но  голодные  заготовщики дров  не испугались,  по - военному  быстро  развернулись  в цепь  и,  размахивая   шашками,  кинулись на стреляющих   в атаку. Испугавшиеся   неожиданного  отпора     турки  не успели сделать больше  ни одного выстрела. Два ружья, добытых в бою,   разъяренные   казаки  размолотили об это   самое   «странное»  дерево, а третье - торжественно   принесли в  переполошившийся  от  выстрелов  барак  в качестве  трофея.
    - На охоту с ним ходить будем,  раз французы наше оружие отобрали. С офицерского револьвера разве что-нибудь подстрелишь? - возбужденно
рассказывали  о  случившемся  участники стычки с турками.
     Утром   выяснилось,   что  это Чилингирское дерево не простое,  а для местных жителей  священное.  Пришедшие к лагерю деревенский староста и местный жандарм   встретившись с командованием лагеря,  и  во избежание более    серьезного конфликта,  попросили   в дальнейшем  и  близко не подходить  к  этому дереву.
     Генерал Гусельщиков на построении объявил:
    - Господа казаки!  Ни на что турецкое не покушайтесь! У них тут что ни дерево - то священное, что ни  камень - то памятный знак. Для нас под топливо  будет  отведен  участок  кустарника, там  и  будем  его  добывать.
    Французы,  обеспокоенные ссорами,  возникающими время от времени среди казаков,  попытались отобрать не только  огнестрельное, но и холодное оружие. Французский комендант лагеря,  проходя  по расположению полков,  сделал  об этом объявление. 
    - Что он гутарит? – допытывались,  не знавшие  французского,   казаки.
    - Гутарит,  что шашечку  ты   вот этому,  мордатому  французику должен сдать…
    - А что я ему еще сдать должен ? - нервно  оглядываясь  на  других, разозлился   подхорунжий Гаврила Бахчевников. - У   меня,  кроме этой шашечки, может быть,  ничего и не осталось!
    Обстановка      накалялась. Сдавать    шашки  казаки  категорически  отказались. Чтобы  хоть  как-то  снять  нарастающее  среди  недовольных, полуголодных  людей  напряжение,  офицеры   отобрали  у казаков  револьверы,  но  при  этом  дипломатично  оставили  им  шашки.  Уступили   дружному  напору казачьих генералов  и   французы,  вынужденно  оставив   шашки   всем обитателям лагерей:  и казакам,  и офицерам.

                «           «            «
 
    Среди встречавших  очередную прибывшую  в лагерь  колонну казаков  у ворот  находился   полковой священник Отец Михаил (в миру Шишкин).
    Не переставая, он крестил каждый ряд  новоприбывших,    повторяя слова молитвы.  И не сдержал своего удивления,   когда увидел,  что в последнем ряду втянувшейся  в лагерь   колонны   несут умершего человека.
    В колонне не было даже носилок,  да  и не  из  чего  их  было  соорудить.
Казаки  с трудом  несли   умершего. Двое - под руки спереди,  двое - за ноги  сзади.
    -  Вот это  начало! - удрученно  и горько   думали донцы.
    - Один-то уже отходился по турецкой земле, - послышалось из толпы встречавших.  Казака станицы Усть-Белокалитвинской хоронили на взгорке,  за дорогой,  на кладбище, где уже нашли свой вечный приют греческие военнопленные.
    Казаки, отряженные для этого скорбного дела, копая  могилу,  хозяйновито    рассматривали    красноватого цвета землю, разминали   ее руками и даже нюхали. 
    - Ну,  как землица?
    - Да что землица… Для похоронных дел и такая сойдет. Покойному  все едино. А для земледелия - не знаю, я на ней не пахал и не сеял.
    - Дали б нам   земли здесь вдоволь, мы б и  тут  себя прокормили.
    - Пока землю только под кладбище отвели  и не более того.
    Казаки работали молча, сосредоточенно и угрюмо. Все  неторопливо. И с уважением  к покойному.
    - Негоже так  георгиевского кавалера хоронить! Может,  домовину сделаем или  у кого из местных возьмем? - предложил   молодой казак,  дальний родственник умершего.
    - Какая   тут домовина! Вокруг ни лесины, ни досточки. К тому же  и не хоронят они в гробах. Покойника  как куклу заворачивают - и  в яму. Воистину,  как у нас хохлы говорят, ховают, - уныло  отозвался казак  Алексей Якушев.
    На холмик установили крест с дощечкой.  Послюнявив   почти исписанный  огрызок  химического   карандаша,   урядник,   боясь ошибиться  и  повторяя  по букве себе  под нос,  вывел на дощечке:
« Казак Богураев  Роман Николаевич. Станицы Усть-Белокалитвинской Области войска Донского.  15.04.1884 - 15.11.1920»
    
                «           «          «

    Рано   утром  с  небольшого холма,  на  котором  расположилась  деревня Чилингир,   с минарета мечети доносились  призывные   возгласы муэдзина. Заслышав  первые  крики  служителя  аллаха,   барак  долго и мучительно,   со злым и  надсадным   глубоким кашлем,   начинал просыпаться.
    - Вместо трубы нам  этот  запевала…
    - Зато никогда не проспишь.
    - Так тут и просыпаться не захочется.
    - Каптерщики,  за продуктами  к штабному бараку!
    - Похоронная команда,  строиться!
    Над Чилингирской котловиной вставал очередной,  не вызывающий  радости  рассвет. Невысокие горы  по своему виду похожие на гребенные горы на родном Северском Донце  окружали лагерь со всех сторон. В эту котловину от находящегося  в  тридцати  верстах моря натягивало  белесой  сырости, и она  накапливалась  и    застаивалась  в  каждой  горной  складке. А  когда поднимался  ветер,  становилось  еще хуже. Разгоняясь   по длинной котловине,  он   играючи  раскидывал  и без  того  ветхие черепичные крыши на бараках и кошарах.
    Слабое,  негреющее   солнце почти не видно. Редко когда блеснет закатный лучик  при заходе за большую гору на западе. А так -  вечная   хмарь,   призрачный  туман и проникающая  во  все  углы  сырость обволакивают это неприглядное турецкое местечко,  добавляя тоски  собравшимся казакам.
    Чужбина она и есть чужбина…
                «           «         «
       Дивизионный врач     Александр Иванович Безрукавый,  проходя мимо бараков вместе  с генералом Гусельщиковым,   доложил ему:
    - Недовольны, господин генерал,  казаки-то. Говорят, если бы французы в таком положении оказались,  разве мы б их так разместили? Хлева  и кошары для скота, а для людей должно быть другие   помещения…
    Гусельщиков,  выслушав  врача,  долго  смотрел на горы.  Затем,  тихо   кашлянув,   огорченно ответил:
    - Понимаю,  Александр Иванович,  понимаю. Говорил  уже об этом французам. А они  все  просят потерпеть и каждый  раз  обещают улучшить наше положение, - он натужно и долго  снова кашляет, потом, тяжело вздохнув, продолжает,  - ничего  мы  сейчас  не  сделаем.  Придется жить  так… Если б в Крыму остались, было б еще хуже… 
               
               
               
                «            «          «
    В составе Платовского полка выгружался  на  станции Хадем-Киой  взвод казаков из  хутора Рогожин  Елизаветинской  станицы Ростовского округа.
В шутку  его еще иногда называли рыбацким взводом. Командиром взвода был хорунжий   Денис Хорульный,   сын  смотрителя рыбных ловель в устье Дона.
    Еще на рейде Константинополя казаки  взвода стали выяснять  подробности  турецкой  ловли:  на какую снасть и  какую  рыбу   можно поймать в турецких краях. Один из казаков   с пониманием  столь  трудного  дела  вступил в разговор с русскими беженцами,  постоянно  промышлявшими рыбной ловлей на удочку прямо с  Галатского моста.
    Разговаривали  долго  и обстоятельно,  перемежая  рыбацкие   термины  с воспоминаниями  о  России,  затем, рассмотрев  улов  беженцев,  сошлись  на  том,  что рыба в Турции почти такая же   как и   в Черном и  Азовском морях.
    - Они нашу ставриду называют иставрида, а хамсу - хамси,  чебак  у них - чокбак. Запомним быстро.
    - А на вкус, на вкус, как рыбка?
    - Да турецким морем   сильно  пахнет! А так…от бескормицы нынешней  и она в пищу завсегда пойдет.
    Платовцам  в тот вечер пайка не выдали. Сказали - не подвезли,  и  все  тут.
Рогожинцы сразу в голос:
    - Хоть бы у моря оставили,  глядишь,  можно было,  что с крючка снять и  в котелок  покласть. А тут под ногами  в этих бараках   разве  что  соломой можно  пробавляться…
    Из  той самой соломы казаки устроили на ночь лежбища  и,  недобрым  словом  поминая  франзузов,  с трудом уснули.
    В последующие дни в  лагерь  Санджак-Тебе    прибыли казаки,   высадившиеся с  парохода  «Поти». Это была уже последняя группа.
    Так   к  15 ноября 1920 года  закончилась выгрузка Донского корпуса,        и  вся  1  Донская дивизия  генерал- лейтенанта Петра Николаевича Калинина  в  составе 1, 2, 3, 4, 5 и  6-го  полков и  2-го  артдивизиона  с приставшими  к ним артиллеристами 3-го дивизиона,  лазарета,  дивизионного интендантства  и беженского батальона  разместились в  двенадцати бараках  в лагере  Санджак-Тебе  в  двух  верстах  западнее  от  станции  Хадем-Киой.
    Казаки решили осмотреть    место,  в котором им предстояло  жить.  На западе,  за пологим скатом горы,  протекала  маленькая, но  шустрая  речка по  названию Ан-Бунар. Вода в ней была  на удивление  чистой  и  туда    сразу же потянулись казаки с цибарками и баклажками. 
    За  небольшой речной  долиной  открывался  вид  на  вытянутый  горный хребет с довольно  высокой горой Мехшид-паша.  На юге  поднималась  постоянно повитая  туманом  Хадем-Киойская высота, закрывавшая вид на Чилингирскую котловину, в которой разместились войска генерала Гусельщикова и другие казачьи части. С востока тоже шли  невысокие горы, и только  обзор на север  был в десяток верст.
    - Это тебе не степь наша, - осмотревшись,  авторитетно   заявил казак  Аханов.   
    - Мы сюда не жить приехали, а время пережить. Сейчас устроимся и будем ждать команды.
    - «На конь», что ли?
    - Можно и «на конь». Если по-другому никак по домам вернуться нельзя, -сошлись  в единой  мысли  казаки.
    Каждый новый день начинался в Санджакском лагере как и предыдущий.
Жизнь делилась на несколько частей: получение пайка, его делёжка, приготовление  и прием пищи. Вот, собственно,  и все  события. Строевые занятия и занятия  по   подготовке - не в счет. Они казаков только угнетали и ничего, по их мнению,  не давали.
    Тянувшееся  время  просто  просиживали  в бараках,  ходили  проведать  друзей  в соседние,  точно  такие  же  убогие   и серые пристанища.
    Все бараки были  одинаковы.  Каждый  размером 60 аршин длины,  30 - ширины и  9 - высоты. Тянулись они цепочкой с юга на север.
    В каждом бараке помещалось по три  казачьих сотни,   каждая из которых насчитывала по  140 - 150 человек.  Всего в лагере  собралось   около  двенадцати  тысяч человек. 
    Скоро  каждый  барак  превратился в постоянно гудящий   пчельник. Только вместо пчел-тружеников   гудели   казаки,  вынужденно ставшие бездельниками. 
    В    отличие  от  Таврии и Крыма   здесь   не  нужно было кланяться под пулями и вжиматься  в землю   при  разрывах снарядов,  только этим себя и  успокаивали обитатели лагеря Санджак-Тебе.
    Зато пришло другое… Забота о куске хлеба,  который и означал спасение.      Вся эта неприглядная  лагерная жизнь на турецкой  земле,  с пайком в двести пятьдесят   граммов хлеба,   двести граммов консервов,   ста  граммами  приварочных   продуктов и  тридцатью  граммами  сахара   все  же  меньше  пугала  людей,   чем  возможность  остаться   в  Крыму. «Лучше уж такая жизнь, чем неминуемая смерть», - каждый день внушалось казачьими   начальниками.
    Офицеры, составлявшие до трети  казачьих частей, как могли, поддерживали боевой дух казаков. Они  практически  ничем  не  отличались от  общей  массы. Жили  в  тех  же  помещениях,  получали  тот  же  паек,  и только  пищу   старшим   офицерам   варили  их  вестовые.
    Американский Красный Крест выдал  для  воды  и  гигиенических  целей металлические  ведра,   но  они  тут  же были  приспособлены  под  варку пищи. Получалось,  как раз на группу из    5- 6 человек. На такие группы  вокруг одного ведра  и,  соответственно,   одного костра,  и  разбился  весь лагерь.  Их даже стали в шутку называть не односумами,  а одноцибарочниками.
    Были и такие казаки,  которые  со своими близкими  друзьями  отделялись  и  варили пищу в  коробках  из-под  капсюлей  и  из-под ружейного масла.
А казак  по фамилии Найденов Александр Федорович,   с давно переделанной  на  другую - Жаденов,   как-то   исхитрился   остаться один,  не  прибившись  ни  к какой  цибарке.  Сам  и  колдовал над  маленьким костерком  с подвешенной  над  ним  кастрюлей,  сделанной  из  большой консервной банки.
    Хоть  пожилому казаку  Найденову  было  несподручно  одному  и топливо собирать,   и  огонь  в  костерке поддерживать,  но  он  не сдавался   и
 по-прежнему всех   сторонился.
    Когда   Александр Федорович услышал,  что командиры пытаются устроить  общую  варку  пищи  в  походных кухнях,  выданных французами,  он стал возмущаться:
     - И так  французы,  да  интенданты  нас  обжимают. При кухнях  придется  ещё  и  поваров  прикармливать,  а те - котов заведут. Нет! Не нужно мне такое общее. Вот что мне будет положено, то  и  в  мой  котелок  будет положено, - говорил он,  помешивая   свое  варево  над костром.
    Если его  редкую   жадность можно было как-то терпеть в обычной жизни, с горем пополам мириться с ней на военной службе, то  при  чилингирском бытии  она  стала  невыносимой.  При раздаче  продуктов  он  пересчитывал  всё,  что только  можно было посчитать:  каждую фасолинку и рисинку, даже крошки  все   аккуратно  собирал  в  ладошку.  Разворачивал  и вынюхивал все  обертки, долго  вышаривал  уголки  у  ящиков,  в  которых  на  подводах возили  продовольствие.
    От него только и слышалось:
    - Мне не довесили! Мне не доложили! Мне не додали!
    Найденов      привез  из Крыма  ботинки  большущего  размера. Турки на них  не  хотели  ничего  менять:  нет, мол,  в наших селениях таких богатырей. И он хранил  эти  ботинки   до  лучшего  дня. Над  ним смеялись:
    - А вдруг   нас   на  какой-нибудь остров зашлют, а там большие люди живут,  вот тогда ботинки  Федоровича  и  пригодятся.
    - Какие люди? -  спрашивал Найденов. 
    - Гулливеры  там живут, ты слышал о таких? Книжку не читал, что ли?
    - Нет,  ни  мой батя,   ни я,   на книжки  ни  в жисть не тратились. Да  и не знаю я  каких-то Оливьеров,  а  ботинки,  чтоб вы знали,   все равно никому не отдам.
    Когда в бараке стала пропадать одежонка, то  Найденов,  как и все,  на  построения  выходил со  своим чувалом  и  накинутыми на шею связанными ботинками  гигантского  размера.
    - Французам покажи. Пусть рассмотрят. Раз  в  России,  судя по этой обувке, такие  великаны  есть,  значит  нас  надо бояться… 

                «          «           «
    Вечером в окрестностях лагеря Санджак-Тебе  зажигалось   больше  тысячи  костров. Концентрическими кругами  они  расходились до самой речки  Ан-Бунар.
    Два  полковника  штаба   Первой  Донской  казачьей  дивизии  Эраст Петрович  Рытченков  и  Митрофан Владимирович  Сулацков затемно возвращались  из  лагеря Чилингир, где были на совещании по обустройству войск.
    На высоте  над  деревушкой  Хадем-Киой  остановились  перевести  дух. Справа,  уходя  вдаль,  светилась цепочка   костров в лагере Чилингир, слева    - в лагере Санджак-Тебе.
    - Как огни большого города! Вернее - двух городов. Или как два цыганских табора, - заметил Рытченков.
    - Нет. Думается мне, что ни то  и  ни другое, - ответил   скептик по жизни Сулацков. - Это как тризна  кочевников  в доисторические времена! Тризна по безвременно погибшей  Русской  армии и  по цвету этой армии - казачьим войскам.
    - А не рано ли хоронишь?
    - Нет,  не рано. Проживут казаки еще две-три недели - и начнут разбегаться…
 
               




                Глава  5.
            
     Нагруженная  казаками,  беженцами  и  военным  имуществом старенькая   
 «Самара»  к  великой  радости  своих  измученных  пассажиров,  исправно  работая   машинами,  пыхтя  замурзанными      трубами,  шла   по  морю  к острову  Лемнос. За  бортом,  отваливая  в стороны   от  парохода   треугольником вспенивались  волны.  С  неба   падали  то  моросящие   легкие,  то  пронизывающие  насквозь  тяжелые  капли  дождя.
    Вокруг  в  избытке  море - чёрная,  устрашающая,  глубокая  вода… Она по-прежнему пугала      пассажиров. На  некоторое  время  их  успокоило    объявление   капитана  парохода о том, что до  острова Лемнос   осталось   всего ничего - считанные  часы  ходу.
    Офицеры и казаки   вперемешку стояли  у леерных ограждений и пристально  высматривали,  когда же  на  горизонте  покажется  остров, о котором они  всего несколько  дней  назад  и  слышать не слышали,  и знать не знали.
    Мимо  «Самары»   прошел большой  нарядный  океанский пароход. Увы! На его фоне старая  и давно не крашеная   «Самара»  казалась лишь грязной,   мелкой   щепкой.
    Хорунжий  Леонид Колтовсков,   заложив  руки  за  спину,  поеживаясь  от  морского    пронизывающего  ветра,  разминая  затекшие  от  долгого  сидения  ноги,   прогуливался  по  палубе  со   своим  приятелем    Николаем  Кирдеевым,  получившим  офицерское звание  после ускоренного выпуска  Атаманского училища в Северной Таврии.
    От  нечего  делать   они  обсуждали  колоритную  личность  капитана  парохода.  Сам капитан старого русского парохода «Самара»    лишь  изредка появлялся  на  виду  у  пассажиров,  придирчиво  осматривая   корабельный  порядок одним,  но  зорким  глазом.  Второго  глаза  у  него  не было. Пустую  глазницу   прикрывала     черная блестящая  атласная    повязка.  Офицеры как-то сразу,  еще с крымской погрузки,   между  собой  стали   называть его   седым   Нельсоном.
    - Нельсон среди нас самый зрячий. Он первым этот остров увидит, - щутили,    выискивая глазами  берег,  офицеры.
    - Скорее   носом  почует…
    - Да,  старый морской волк. У него точно   нюх  на  берег.
    Любопытный  казак  Харитон  Целов,  от  того  же  вынужденного  безделья,  отчаянно  шепелявя,  приставал к офицерам  с   расспросами:
    - А чего они его дражнют? Нельсон, Нельсон…
    - А     был    такой известный английский адмирал Нельсон.  Он вошел в историю тем, что  победы  на  море  одерживал,  и  при  этом  был без одного  глаза. 
     Целов  задумался.  Переварив  услышанное,   выдал  свое  собственное  заключение:
    - А у нас в станице тоже был одноглазый казак,  старый, правда,  и   дюже  дурноватый. Победы  если  и  над   кем  одерживал,    так это  над   своим  таким  же    старым мерином.   Но   иначе  как Косой    его никто  не  называл.
 А  тут - Нельсон! Ну  и  придумают! - ухмыльнулся  он.
    - Равняешь тоже  вашу  станицу  с морем! В  Европе   находишься -   понимаешь  ли  это?  Эх ты,  станишник! - смеялись офицеры.   
    Когда издалека,  в  туманной дымке   наконец   увидели   длинный    подковообразный остров и вход в  вытянутую  вглубь  него    бухту,  возникло  оживление.  Казаки,  налегая  на леера,  пытались залезть повыше,   чтобы  рассмотреть  свое  новое  пристанище,  возбужденно    толкали войсковых старшин и даже полковников.  В  общей,  охватившей  всех       радости,   чинов и рангов  не  было. 
    Оставив свой  многодневный  спор  об  автономности  и  федерализме,      войсковые  старшины - кубанец   Терещенко  и   донской казак   Чеботарев,    поддавшись   всеобщему  ликованию,  размахивали   фуражками.  Темная  полоска  острова    ширилась и   нарастала на  глазах,   постепенно  переводя преждевременную   казачью радость  в  угрюмое   изумление.  Совсем  близко  от  медленно  вползшей   в  бухту  и  лязгающей  ржавыми  якорными  цепями  «Самары»    лежал   однообразно- каменистый,   покрытый  колючкой   вперемешку  с  валунами   серо-коричневый  берег.  Более   унылого  и  скудного  места    на  матушке  земле    найти  было  трудно.
    Послышался     ропот…
    - Да,  райских кущ здесь нет…- Казаки!  Вот это нас Нельсон привез…. Это ж пустыня какая-то! Только с горами!
    Вдоль   извилистого     берега   глубоко  вдающейся   в остров   бухты,   белыми  рядами из   остроконечных  турецких палаток расположился лагерь 
основной части кубанцев, прибывших на  Лемнос    неделей раньше. Издали казалось, что это  стая белых чаек,   задравших  свои  клювы  вверх,   приземлилась на отдых на  морском побережье.
    Вблизи палаток  суетились  серые фигуры  их обитателей.   Около лагеря   кроме палаток виднелись  еще какие-то постройки.  Одна из них    казалась особенно большой  и была увенчана  одинокой   черно-желтой трубой.
Вдали,  на   горизонте  виднелись  то   пологие, то  остроносые  серые  без признаков растительности горы.  И  только кое-где   у    их подножья были     словно   нашиты  желтоватые  заплатки    обработанной  земли.
    Казаки угрюмо  рассматривали местность:
    - А деревьев-то почти  не видно, - заметил кто-то.
    - Да-а-а,  деревьев не густо,  а   поля всё же есть. Даже, видно  на быках пашут. Интересно,  кто пашет - греки или турки? 
    Работавшие на ближних к заливу полях     крестьяне остановили свою  работу и стали  рассматривать    ставшие  под  выгрузку корабли.
    - Им тоже  хочется узнать,  кто это припёрся к ним и  в таком количестве.
    - Спросить  бы  у французов,   куда они ссылают  своих  каторжников.
У нас в России испокон веков - в Сибирь.  А они куда?
    - Да уж, наверно не на Лемнос:  каторжники - всё же люди. Не то,  что мы, казаки. Нас можно и сюда… Интересно, есть ли  места похуже  этого Лемноса?
    - Да  есть! Пустыня Сахара, - меланхолично ответил стоявший у борта парохода  армейский офицер. Несмотря ни на какие пароходные условия, он  всегда  сохранял  блестящий внешний вид. - Там вообще - ни растительности, ни воды. Один песок.
    - Хорошо хоть в  эту Сахару не послали.
    - Погодь еще. Пошлют и туда,  если захотят. Вон возили нас без малого  две недели  как чувалы   по морям,   и куда  ты делся? -  безысходно закончил  казак  Прохор Аникин,  пристально  рассматривая   подошедшую  к «Самаре»   лодку с французскими офицерами. 
    На  борт  французы  не  поднимались, только  уточнили у  капитана, седого  Нельсона,   кого  привезли  и в каком  количестве.
    - Четыреста пятьдесят  донцев и двести шестьдесят  кубанцев - ответил по- французски  Нельсон  и уточнил:
    - Когда начнется выгрузка?
    - Сейчас подойдет баржа, готовьтесь, - козырнув,  коротко,  не  вдаваясь  в подробности,    ответил француз и лодка отчалила.
    Готовились  к выгрузке,  собирали    пожитки.    Наконец   от одной из  четырех пристаней   маленького  рыболовецкого порта отчалила баржа и,   натужно  пыхтя,  потихоньку  направилась к «Самаре».
    - Внимание! Приготовиться к выгрузке!  Первыми выгружаются кубанцы, -  начали  раздаваться  торопливые  офицерские   команды.
    Извечное стремление находящегося  в большой массе человека занять лучшее место проявилось  и  в  этот  волнительный   для   всех  момент.   Опаздывать  было  решительно  нельзя,  нужно  было  успеть. Вот  только  куда? 
    Старая  баржа вмещала  всего  одну сотню казаков   и  делала  один  рейс  через каждые полчаса.  Только  через   четыре с лишним   часа,  затемно,   всех   казаков   выгрузили   на берег.  Одновременно с «Самарой» началась  выгрузка казаков с парохода «Крым»,   который прибыл за день до этого. 
    Пока звучали команды,  куда  и  кому  идти  и  где   размещаться,     кому какое  имущество  выгружать,   донские  и  кубанские   казаки  расположились на берегу моря.
    Люди  радовались  тому,   что они уже  не  в  грязных   и  тесных , надоевших  им за эти  недели  трудного  пути  пароходах, а стоят   на твердой  земле,  где   можно  без  опаски  ходить,  не боясь  на  кого-нибудь наступить.          Надеялись,  что  неприятности, наконец, закончились.
    Небольшая бухта разделялась как бы на две половины:  глубокую,  в  которую   заходили  морские   суда,  и  мелкую,  набитую  небольшими
разнокалиберными    баржами.  От  пристани, сложенной из огромных,  круглых,  розоватых   вулканических камней,  сваленных    в  зелено-голубую    воду    моря,   до  лагеря   было   полторы  версты. По  неширокой  проселочной  дороге в охотку,  быстро   дошагали   до  лагеря,   и  группы квартирьеров  начали    размещать казачьи подразделения. 
    Несмотря на  поздний  час,   лагерь  жил  своей,  наполненной  людьми  и событиями,   жизнью.  По  проложенной   от  порта  узкоколейке подвозили доставленные пароходами   грузы.   
    Между вновь прибывшими,  выискивая  однополчан  и одностаничников  бродили кубанцы.    Изредка  куда-то  торопливо    пробегали под прицелом сотен мужских глаз   опрятно  одетые  женщины.  Кубанцы,  заранее, еще на пароходе    распределенные  начальством  по полкам, сразу же   без переклички отправились в  свой,  более     благоустроенный   лагерь.
    Донские  казаки   остались  в  своем,   полупустом  и  необжитом.   Французы, обещавшие   выдать     палатки для строевых частей   только  на  следующий день,    на пароконной повозке  с большим красным крестом     доставили    только два десятка палаток для беженцев.   
               
                «         «          «

     Первые русские беженцы появились на Лемносе еще весной 1920 года, сразу после новороссийской эвакуации. В   лагере беженцев, прибившись к небольшому госпиталю,  оказалась на Лемносе  и  гундоровская казачка     Татьяна Караичева   с  пятилетней дочкой  Надеждой.
    Когда шла новороссийская эвакуация,   вернее  не шла, а катилась неостановимым валом  до самых кораблей на пристани  в новороссийском  порту,  она  с мужем,   подъесаулом  Александром  Караичевым  рассталась у станицы Крымской,  договорившись  встретиться  в Новороссийске.
    Александр   со своей частью походным  порядком  ушел в сторону Темрюка  и,  к великому  горю  Татьяны,    пропал без вести в арьергардных боях. Как  выяснилось  позже,  скитался по плавням,    отсиживался у казаков в станицах Таманского отдела, а потом,   с такими  же бедолагами    как  и  он,   с  неимоверным   трудом,   случайно,   сумел переправиться через Керченский пролив и  присоединиться к своей части.  После боев в Северной Таврии,  где  он  себя  проявил  очень  умелым  командиром,  ему  снова  дали  под  командование сотню. В октябре  двадцатого Караичев  получил  за отличие  в  боях  чин  есаула.
    Татьяна с  Надюшкой  тоже  долго   скитаясь,   мыкали  горе. Всё  было  как  в горячечном  бреду.   Татьяне  с дочерью     удалось сесть на пароход,  по  слухам  направляющийся  в  Севастополь.  Но,  с учетом  военного  времени,     пароход   приплыл   не в Крым,  как  планировалось  ранее,   а  неожиданно для пассажиров    сразу  ушёл   на далекий  и  никому  не  известный  остров  Лемнос.
    Сообщения  у  первых  лемносских  беженцев  с  Россией  и  Крымом никакого  не  было,   и  более    полугода   ни  есаул  ничего  не  знал  о  жене и ребёнке,  ни  они о нем.
    Примирившись  с разлучницей-судьбой  и  немного   придя в  себя  после   долгой   дороги  и  вынужденных  скитаний,  Таня  с трудом  сначала пристроилась  за  паек мыть  полы  в  госпитале,  а затем  и  санитаркой ухаживать за больными. Через месяц такой   жизни  на  Лемносе она  совершенно  неожиданно  для  себя   обнаружила,  что  беременна,  и  теперь  не  знала  как  ей  и  быть:  плакать  или  радоваться…
    Будь  она  у  себя дома,  где  была  хозяйкой,  любящей  и любимой  женщиной,   безумно   обрадовалась бы   долгожданному  сыну… Радовались  бы  вместе - она  и  её  незабвенный   Сашенька. А так…
    Она   бездумным    взглядом  обвела  крошечную  больничную  каморку,  которую  с трудом,  благодаря  заботам  деда  Аникея,    получила  от  госпиталя.   Женщина с новорожденным,  да  ещё  без  мужа… Но  эта  её   растерянность была  недолгой. Опомнилась… И представила,  каким будет будущий малыш когда вырастет: сильный,  красивый,  как  и её  любимый муж.  А  тяжёлая  жизнь? С  тяжёлой  жизнью  разберемся позже… Больше  она  ни  минуты  не   сомневалась.  Подруги  уговаривали  не  оставлять  в таких   неприглядных   условиях  ребенка, но  она была непреклонна.
    - Я знаю,- не уставая,  твердила  она  всем, - это мальчик,  это  мой  сынок.   А  мой  Сашенька  очень  казака  в  дом  хотел. Оставлю! По-другому нельзя,  грех будет  великий! Да  и  верю:  приедет  Саша  за мной,  увезет  на Дон. Все будет хорошо!
    Есаул   Караичев  действительно,  так же  неожиданно  и  случайно  как  и Татьяна,   с первой  партией  донских  казаков   на  пароходе  «Самара»  оказался    на    Лемносе,  но  не   для  того  чтобы  забрать  отсюда  свою семью,  а   самому жить  на  этом  далеком  греческом  острове…
    Весь  беженский  лагерь  в тот  день  вышел встречать очередных  прибывающих на  «Самаре».
    Караичев  стоял   на верхней палубе   и   разглядывал в бинокль   столпившихся  на  причале    людей.  Встречать  его  вроде   было  некому,  знакомых  тоже  не  ожидалось - не на родном  Дону. Вдруг   от  неожиданности  он   выронил  из  рук  бинокль,  который  до  этого  поминутно прикладывал к глазам.  Поверить   в это было  невозможно…
Он    огляделся,  как бы  убеждаясь,   что   все  ещё  находится  на  корабле,  мотнул  головой   и  снова  к биноклю.  Да,  он  не  ошибся… На  пристани,    держа    подросшую  и вытянувшуюся  Надюшу  за руку  стояла  его  Татьяна в длиннополой донской  шубе.   При этом  она  бережно  и  крепко   прижимала   к  груди  какой-то   серый  сверток… 
    - Вот!  Вижу, вижу…- показывая    рукой  на  приближающийся  причал,  закричал Александр вдруг охрипшим голосом.
    - Вижу,  вижу, - радостно    повторял  он. 
    Затем,     замахав  руками жене,   заметался по палубе, и  поскользнувшись, чуть  не  сорвавшись  в воду.
     Как не старался рассмотреть  Караичев  получше,  ему  так и не удалось определить,   что   же  такое  Татьяна  держала   в руках.
  «Как  она  шубу-то  сохранила? - словно  поглупев  от  свалившегося  счастья  подумал есаул,  а потом,  спохватившись,  схватился  за  голову: « Да о чём же  я думаю? Как она  и себя   и дочь сохранила? А я  - о шубе…». 
    Первыми   с «Самары»  выгружались кубанцы,   но   взбудораженный  и  обезумевший  от  ожидания    Александр,   расталкивая   всех при посадке на баржу,  то и дело  повторял  удивленно   смотревшему на него французскому офицеру:
    - Жена у меня там,  на берегу. Понимаешь -  жена!
    - Да  уймись ты,  браток!  Ни черта он не понимает! Лишь бы не выгнал…
А то они не любят,  когда наш брат порядок,  установленный ими,  нарушает, - пытался  успокоить  его  чубатый  казак  кубанец.
    На пристани  есаул  оказался в числе первых   и, тараном   расталкивая  плотную   толпу и не  сводя  глаз  с мелькавшего    вдалеке   бледного   лица  Татьяны,   бросился  бежать,  придерживая    тяжёлый    вещмешок   рукой.
    Татьяна,  словно  не  веря  своему  счастью,  сначала   шла к нему навстречу   неуверенно,   медленно  и тяжело.  Надюшка  бросилась  к отцу,     голося  на весь  берег:
    - Папа! Папа! Мой папа приехал!
    Только подбежав к Татьяне,   Караичев  понял,  что  же  он  никак не смог рассмотреть в бинокль. И  подумать  об  этом  было  невозможно! На левой руке у жены лежал   укутанный  в серое,  выкроенное   из  грубого  шинельного сукна  одеяльце,  грудной  ребенок…
    Александр   нежно   прижал к  себе  Татьяну и Надюшку,  боясь  придавить  драгоценный    шинельный  сверток. Поцеловал счастливо  улыбающуюся,  еще  не пришедшую  в себя     жену,  и  на  его,  так  и  не  высказанный вопрос услышал:
   - Это, Сашенька,  сын наш! Казак  Илья,  Александров  сын! Твой сын, Саша!
   - Да как же это?!
   - Так, Саша, так, - улыбаясь, гордо  распрямив   плечи,  повторила она, сияя.
   - Бери мешок,  пошли - она хотела сказать,  домой, но язык не повернулся назвать небольшую пристроечку к больничному бараку  домом.   
    Навернулись  слезы:  вспомнился  богатый,   обжитой  и удобный    их  хуторской  курень.
    Когда пришли  в госпитальную каморку, старательно  выдраенную  Татьяной песком и мелким  камнем  от  слежавшейся   грязи,   сбивчиво, волнуясь,  всё  еще  переживая  радостную   встречу,    перескакивая  с одного  на  другое   рассказали  о  себе  последние новости.
    Но, отпраздновать Богом  данную    встречу  было  совсем  нечем.
Оказалось,  что ни у него  нет никаких гостинцев,  ни  у  Татьяны   от вчерашней  выдачи  пайка  почти  ничего  не  осталось.
    Выручил  дед   Аникей,   земляк  из Гундоровской станицы,  опекавший  работящую,  добрую и терпеливую  Татьяну да  вечно  ластящуюся  к нему  Надюшку.  Дед  был  невысоким,  щупленьким,  но  суетливым  и необыкновенно  подвижным. 
    Деликатно  постучав  в дверь,  кашлянув  для  порядка   три  раза,  он зашел в пристроечку  и  еще  раз   выдержал   после этого  ритуала    длинную паузу. Пусть  намилуются.  Куда  теперь  торопиться?
    - Вот,  станичники, для хозяйского приезду  на  вашу радость принес вам -     и он неторопливо,  тщательно   вытерев  ладони  о  казачьи  шаровары,    стал выкладывать  из  принесенного   чувала   греческий плоский хлеб,  полдесятка яиц,  маленькую баклажку с оливковым маслом  и  даже  бутылку греческого красного вина.
   - Ну,  дед ты удивил! А говорят, тут на чужбине казаки звереют, - изумился  дедовой  щедрости  есаул.
Поднялся  с дощатой  кровати  и  горячо  прижал  к  груди  старика.  Дед  притворно  закашлялся,  не  желая  показывать  своего  смущения.
    -Это,  смотря,  какие казаки!  Кто зверского за годы войны набрался,  может тот и звереет, а наш род казачий доброту  на дно колодца не прячет,- и Аникей,  перекрестившись,  продолжал:
    - Слава  Богу, и  Татьяна  теперь  при  мужике…А то  всё  бьется,  сердешная. Теперь  вот  и  с  двумя  ребятенками, - Аникей  кивнул  в сторону маленького   Ильи,   который    причмокивал в самодельной  колыске, которую смастерил   все  тот  же  дед. Умилившись, глядя  на  малыша,   добавил:
    - Александр Григорьевич,   к столу,  видишь,  почти всё готово! Я  быстро  подмогу  Татьяне. А ты  б  сходил  к  врачу,   попроси  у него  полешка четыре из французской дровяной выдачи. Авось,  не  откажет  на  радостях…
    Врач оказался добрым на вид, но очень строгим хозяйственником.
    - Вам,  как вновь прибывшему,  в порядке,  так сказать,  исключения.
А вообще знайте:  у нас топливо на  таком  же  строгом учете,   как и лекарства. Не хватает  и того   и другого. Завтра сдадите столько же   поленьев   в дровяной сарай. Я проверю!
    О том, где на следующий день   искать  вязанку дров,  в тот счастливый момент,  есаул не задумывался.  От сарая,  словно  на  крыльях,  он, буквально,  летел домой. Как же,  добытчик! Хоть дров - и то  в дом несёт…
    Ночью  Александру   спалось неспокойно,  постоянно  вскакивал  с тесной  дощатой  лежанки. За последние месяцы    он   привык  к запаху  соленого   мужского пота,  лошадиному духу в конюшнях,  в которых   порой  приходилось ночлежничать,  к муторно-тяжелой  корабельной  вони, а тут -   сладкие   запахи  женского молока  и  теплого   женского тела. Медленно  отступало  привычное  за  последний  год  чувство одиночества.  Жизнь  наполнялась  счастливым  смыслом - надо  жить  для семьи. Лампа тускло  и мирно   освещала  лица маленького Ильи,  дочурки  Наденьки  и  уставшей и наработавшейся   за  день жены.
    « Это счастье, - умиротворенно  подумал  он. - Счастье, простое человеческое счастье! Бог  дал,  вся семья вместе, и он,  кормилец,  рядом  с ней. Он  их  защитит, а значит - будет все хорошо…».
    Всю  ночь  за  тонкой  перегородкой  пристройки  слышался  глухой,  обрывающий  легкие   кашель  туберкулезных  больных. Утром  Караичев, многозначительно   кивнув  в  сторону  перегородки,  строго  сказал   хлопотавшей  около  Илюши  жене:
    - Ты от них и  сама подальше, и детей береги…   
    Татьяна  покорно  кивнула  и  понимающе  улыбнулась:  как же,  в  доме  появился следящий за  порядком  хозяин!
    День начался с поисков дров, которые нужно было отдать врачу. Такое простое дело у себя на Донце,   где   вокруг  хоть  и степь,  но рядом с  их  хутором,   густой    лесок,  а   в балках    всегда   можно   было  насобирать и  сухого  хвороста,  и  мелких  опавших  сучьев.  Здесь  же,  на голом  безлесном  острове,   да еще после полугодового пребывания   тысяч  беженцев, где  и   что  можно было  найти?
    Опять выручил дед Аникей.  Он,  мелко  перебирая  ногами  в  стареньких  чунях,   повел  расстроенного  есаула    на  окраину  соседней  с  лагерем деревушки.
    - Григорьич,  ты  помолодше  меня. Сможешь  и  по хозяйству у  грека поработать. А  он  тебе  за  то,   что управишься по  огороду,  даст  чего  из еды. А уж дровишек  ты, по-возможности  вдогон,  попросишь. Не откажет, чай,   грек.
    Дотемна  работал  у грека Александр. В обед   хозяин дома    вынес ему  густой   каши с молоком  и  серым  хлебом, а  вечером,  оценив     старательность  работника,  вручил ему увесистый  сверток  с едой.  Есаул  долго благодарил   расщедрившегося   грека, то и дело,   прижимая  руку к сердцу.    Потом   набрался  смелости  и,  показывая жестами,  что у него дома маленький ребенок,  долго,   поеживаясь   пояснял   что в  комнате   у него холодно,  и  напоследок смущенно  попросил добавить к заработку  вязанку дров.
   На лице  у грека мелькнуло сожаление,  что, мол,  и  еды  дал немало,  да еще  пришлось и  дровами поделиться… Но, сдержался,  проводил, похлопывая по плечу,  казака  за ворота.
     Когда через неделю  Караичев  вновь  пришел просить к греку работы, тот только развел руками и  показал на конец извилистой улочки,   где   в поисках   работы   толпились  казаки.  И  без слов стало понятно, что такие просьбы хозяин  слышит ежеминутно.
            
    Маленькому Илье   едва  минул  первый месяц жизни,  когда  у    Татьяны    пропало молоко. Все мало-мальски опытные женщины,  понимая  серьезность  положения,  сколько смогли,   нанесли продуктов,  у кого что было,  но молоко   у Татьяны   так  и не  появилось.  Татьяна  смотрела  на  надрывающегося  от  крика    сынишку,  глотая    соленые,  пахнущие  отчаянием  и горечью  слезы,  плакала. Плакала  и   вспоминала, как у  себя  на  хуторе,  налитая  соком счастливой  и радостной   жизни  кормила дочь.  И молока   у  неё было   вдоволь. Теперь  же,   на    жесткой   дощатой  кровати  сидела    уставшая  и  худенькая  женщина   и  потухшим  взглядом  смотрела  на  заходящегося в крике  месячного  ребенка.
    Одна  из  собравшихся  на  совет  женщин,  наиболее шустрая,   сообщила:
   - Я слышала, у кубанцев в лагере тоже есть несколько кормилиц,  и  одна  из них -  примерно  с таким  же  по  возрасту мальцом. Может, не  прогонит? 
Их греки пустили к себе  на квартиру. Я  даже могу показать,  куда.
Другие её поддержали:
   - Надо бы, - загалдели  они, - хотя бы   раза два покормить дитенка,  а потом,  гляди,  даст  Бог,   и у  Татьяны  снова   молоко появится…
    Александр,   молча    закутал   в тулуп  малыша,  завернутого  в одеяльце и быстро вышел из комнатенки.  Отец сначала шел,   а потом,  не  выдержав  надрывного  крика  сына,    почти  побежал по  скользкой,  заросшей    ежевичными  плетьми   островной дороге  в  сторону  греческой  деревушки,  рядом  с   которой  вырос  кубанский лагерь. 
    Вдруг,  словно  желая  поучаствовать  и   дополнить  своим  присутствием    разыгрывающуюся  людскую  трагедию,    сверкнула  серебристая длинная  молния. Полил никому  не  нужный  дождь,  размачивая   и  без  того   раскисшую,  колдобистую   дорогу. Дождь,   заливая голову  и   лицо,   стекал  за  набухший  ворот  шинели  Александра,   но тот,  не  ощущая  всего этого,       упрямо переставлял  разъезжавшиеся   по  серо-коричневой  глине    ноги   и поторапливал провожавшую  казачку Пелагею. А та,   со страху,    ослепленная  молнией,   никак не могла найти  дом,  где жили  у греков кубанцы с мальчонкой.
    - Помню,  с черепичной крышей,  и окошки такие же как у нас,  со ставнями - твердила  она.
    - Здесь все крыши черепичные и ставни везде. Вспомни   хоть что-то другое, - умоляюще  просил Александр.
    - Да, да,  все они с виду одинаковые…
    - Ты не торопись,  вспомни. Может над воротами знак какой был, может   на коньке, - Александр и провожатая  в  темноте  шагали  мимо дворов. За  высокими  каменными  заборами  разрывались  от  злобы  собаки. 
    - Вспомнила - наконец,  облегченно выдохнув,  остановилась   молодайка.
- Большой-пребольшой кувшин для вина! Это амфора, по-ихнему…  Треснутая,  у калитки лежала,  - торопливо  доложила  женщина.
    Вдвоем   обежали  всю  деревушку. Нет нигде этой амфоры! Убрали,  с глаз  долой,   по-видимому,  хозяева… И правильно!  Казакам сейчас в лагере любая,  даже ненужная хозяйственная мелочь нужна. Вмиг  к делу пристроят!   А тут - большой    глиняный  кувшин, хоть и треснутый…
Ни души. Греческая   деревушка,  словно находясь на окраине  Вселенной,  как  бы  вымерла.
    Младенец,  извиваясь     маленьким  червячком,  вновь  заголосил.
    - Ну, давай же,  Пелагея,   вспоминай! Малец   весь изошёлся! -   заклинал  молодуху  Александр,  рукавом шинели   вытирая  выступивший на  грязном, перемазанном глиной лице,   холодный  пот.
    - Да  вот же они живут, - закричала та,  увидев  как  из  низеньких  воротец выходит  казак  в  папахе  и  бурке.
    Молодая   кубанская женщина, узнав  с  какой    необычной  просьбой заявились  к  ним  люди,   разглядывая  мокрых  и  заляпанных  грязью  просителей,  отвечала  недружелюбно:
    - А с чего  это  вы решили,  что я вот так сразу и кормить  стану?  Мое  молоко-то не по пайку выдается. Господь  Бог  дает,  а не французы…
    - Выручи,   милая душа!  Казаки  ж  мы! Вы - с Кубани, а мы   с Дону! А все едино - казаки!  Малец  сутки  голодный,   не  дай  Бог,  помрет…Не  бери  греха на  свою  душу! Не  за  свой  кусок  хлеба  прошу,  за  сына!  На  глаза  Александра наворачивались  слезы. Он  протянул  ребенка женщине.
Кормилица всё-таки смягчилась:
    - Ладно,  оставляйте до утра. Ночевать у нас негде,   сами в приймаках.  Придете утром,   заберете. А я на ночь его покормлю  вдоволь,  и  ночью,   если проснется,  как и своего,   и утром… Не забудьте принести пару банок сгущенки, она прибыток грудного  молока   дает…
    Утром,  еще  засветло,  Александр без труда нашел маленький домик с кубанской спасительницей. Благодарил ее,   кланялся,  и вручил  ей не две, а четыре банки    раздобытого   сгущенного молока. И быстрее  к  себе,   в госпиталь,  где его ждала Татьяна.  Господь,  словно  сделав    какие-то  необходимые  для  себя   выводы,  наконец  смилостивился  над  любящей  горемычной  парой,   и к  полудню  у Татьяны  неожиданно  для  нее  самой   снова стала наливаться  молоком грудь.  Сидевшие в рядок  на  кровати   в тесной  каморке    дед   Аникей,  Александр  и  Надюшка,  прислушиваясь,   умилительно наблюдали  за  младенцем  Илюшей,  который  с причмокиванием   посасывал  наполненную  материнским  молоком  грудь.  Жизнь  продолжалась!
    Илюша рос и набирался сил. Для   Александра  Караичева, казалось,  не было никаких других   более  важных  забот   кроме того, чтобы  обеспечить  и обогреть  семью.
    Командир  только что сформированного из донцев  Первого сводного  пластунского полка  полковник Городин,  прослышав о  том,  как складывается  жизнь  у  одного  из  офицеров,  зачисленных  в  его  полк, вызвал  Караичева   к  себе:
    - Пока я  здесь среди полковых командиров главный начальник,  даю тебе служебный отпуск.  Заботься  о  семье.  Сотню  сдай  пока   есаулу  Гукову. Подымай  на  ноги   казачонка,  заметь - 1920 года рождения. На  службу  пойдет  на  Дону  в  1939-м,  или  того раньше. В  юнкеры  его  отдашь?
    - Да ему    месяц с небольшим    от роду,  господин полковник! Рано еще об тех годах  думать…
    - Ничего есаул  не рано. Я точно тебе говорю:  будет юнкер Караичев. Как его  по имени - отчеству-то?
    - Илья Александрович, господин полковник! - вытянулся  в струнку  есаул.
    - Будет Илья Александрович  зачислен в  Донское Атаманское училище!  И будет  это - на Дону. Понимаешь - на нашей Родине,  в станице Гундоровской!  Ох,   и порадуемся тогда… И вспомянем эти дни на острове. Верить надо в это есаул! Верить!
    Обрадованный  Александр  поспешил  к  бараку  американского  Красного Креста. Там в этот день  шла  выдача  вещей  для  семейных  казаков.
    В узле  из  одеяла  он принес   белье  для  малыша,  пеленки и клеенки,   и целых  пять  банок  сгущенного  молока.
    Когда в своей  каморке     Татьяна  бережно  разложила всё  это немыслимое  для нее   богатство  на маленьком,  притулившемся  к стене  столике,  Александр    положил руку  на   коричневую клеенку с красным крестиком и  погладил ее.
    - Раз Бог дал жизнь на этом,  почти мертвом острове,  то это же ценить надо!   Теперь Танюшка,  у нашего  Илюхи  есть  молочный  брат кубанец. Выручили,  люди  добрые,  в трудный час.  Дай Бог им здоровья!

               


                Глава 6. 
    Холодный,   сырой ноябрьский  туман  спускался с турецких гор  к лагерю возле деревушки   Санджак-Тебе. Слабо горели костры,  возле которых грелись дневальные на линейках. Один из  них встал с ящика:
     - Пора трубача  поднимать, пусть,  как на действительной,  даст глас  о начале дня.
     Лежавший у самых дверей, не  выспавшийся трубач долго чертыхался:
    - Криками побудили бы… а то сейчас   мулла взвоет - никакая труба не нужна!
     И всё же он взял свой  музыкальный инструмент - и голос трубы прорезал  туманный утренний воздух.  Звонкий отрывистый звук стаккатто  добежал  до речки Ан-Бунар и потерялся  в зарослях кустарника.
     - Вставай! Вставай! - понеслись голоса дежурных по  баракам.
Эти  команды пробуждали   сонный   человеческий улей  с нарами в пять ярусов,  и начинался   постепенно  нарастающий и  усиливающийся   гул  голосов, иногда прерываемый возмущенными криками  не до конца проснувшихся людей.
     - Берегись!- кто-то сорвался  с верхнего яруса нар,  и, сшибая всех, летел вниз.
     - Да ты,  кум,   как в яр  у Северского Донца  стрыбаешь! Внизу ж  тоже люди. Да  и нары,  поди, все развалил. Кто их снова ладить будет?
     - Осторожней!  Не видишь,  воду в чайнике  несу? А ты прямо туда ногами прешься…
     - Скажи, односум,  а не воскресенье ли сегодня?
     - Вроде,  да.
     - А как праздновать будем?
     - Как и вчера - чай с хлебушком.
     - И то неплохо,  если б вдосталь…
     С верхнего  яруса  снова   послышалось:
     - Ваня, подай мне сапог,  он  к тебе  вниз упал.
     - Да! Прямо мне на голову, - повозившись,  доставая сапог из-под нар, пробасил другой казак  снизу.
     - Ничего,  это не снаряд!  Живой останешься, - мирно  успокаивал  все тот же голос.
     - Господин  есаул,  моя шинель к вам  свалилась?
     - На толкучке она кому-то уже за хлеб свалилась. И отвалилась…  Да так, что ни в жизнь не найдёшь.
     - Дай-ка, Сёма, чайник,  пойду чай греть.
     - Слышишь,  вставай, односум,  тебе б всё на боку вылеживаться!
     - А что? На покос выходить,  что ли?
     Прорываются  голоса дежурных по баракам:
     - Сегодня в наряд за получением продуктов - урядник Сиволобов и вахмистр Савельев.
     - От четвертой сотни - десять  человек для уборки интендантских складов.  В восемь  утра быть  на месте  под командой есаула Чистякова!
     Ленивая ежеутренняя перебранка между жильцами  барака продолжается:
     - Чего ботинком швыряешься? Что, нельзя  привязать?
     - Может мне  их еще и под голову  подложить?
     - Вот это правильно, самое надежное место!
     - Иван Васильевич! У тебя не осталось  огарочка свечи? Нужно фуражечку поискать.
     - Нет, ещё  вчера догорел.  Пошарь руками… Фуражка, она не шапка, никому сейчас не нужна. Турки носить не будут.  Не тот фасон ...
     Возглас за  возгласом, вопрос за вопросом  сливались в общее  гудение громадного многоаршинного барака, временной обители сотен донских казаков, которые  выходили  из бараков, имея перед собой одну всеобщую цель - согреть свои  плохо  одетые  тела,  и хоть чем-то наполнить   пустые,    упорно  требующие  пищи  желудки. И то  и  другое  можно было сделать только имея  топливо для многочисленных костров.  Но   где  же его  столько  для  всех  взять?
     Из-за стремления казаков  во что бы то ни стало отыскать в безлесном краю  топливо   дело дошло  до конфликтов с железнодорожным турецким начальством.
     Вдруг поступило сообщение, что прекратил работать телеграф  европейских стран с Константинополем. Что за причина?  Посланный французский патруль,  конечно  же,   сразу  установил:  казаки  ночью  спилили  телеграфные  столбы и пустили их на  костры  для  варки  пищи.
     Пока в лагере шло разбирательство,  казаки,   тихо  посмеиваясь, обсуждали  произошедшее:
     - Какой нам  толк с этого телеграфа между Европой и Азией, если варить пищу не на чем! Пусть хоть через это об нас озаботятся!
     - Без телеграфа прожить мо-о-жно,  а без чая -  никак нельзя…   
     Прошло совсем немного времени, и  французы   обнаружили, что на станции  Хадем- Киой   во многих местах на подъездных маневровых путях  укорочены шпалы.  Опять же от казаков простое объяснение:
     - Там много лишнего,  шпалы и так длинные,  поезд  пройдет  и  с ним ничего не случится, а нам - пищу готовить надо… Дайте в достатке дров,   тогда  не  нужны  будут нам  ни  их  турецкие столбы, ни  их турецкие шпалы.
                «            «           «
     С  прибытием  казаков в лагерь  Санджак-Тебе   головной болью   для французского и казачьего командования  стал   склад снарядов,  которые   лежали   в лагере, неподалеку от бараков.
     Ящики  разбирали для сооружения нар, а снаряды,  так  как  их   деть  было  решительно  некуда,  начали  аккуратно  складывать  в штабеля.  Разнокалиберные снаряды  стал стеречь  офицерский  караул. Скоро французы увидели,  что количество снарядов без ящиков  постепенно  увеличивается  и,  надеясь  навести  порядок,    сменили  казачий    караул на свой, французский.  Но и  этому  караулу казаки  умело заговаривали зубы   и по-прежнему украдкой  очищали ящики от снарядов. А  затем  всё  те же  изобретательные  казаки,  организовали  свой  опасный промысел: разряжали снаряды и продавали   артиллерийский порох туркам-охотникам  или меняли его на еду.
  …Урядники  из  рыбацкого рогожинского взвода Степан Каргин и Антон Флюстунов,  осторожно   передвигаясь,  выносили  на  одеяле  из лагеря еще  со  вчерашнего  вечера   утащенный   снаряд.
     Их земляк,  казак  Макарка,  прозванный   Клешнем  за  сросшиеся пальцы на  левой руке,  раздувал  самый  крайний от бараков костер  и,  увидев  новоявленных саперов,  стал  их  подначивать:
     - Вы как осетра или белугу несете ...
     - Ты еще скажи,  как поросенка, - отдуваясь, пробурчал  Каргин.
     - А у меня от любого видения слюнки текут, - не  унимался  Клешень.
     - Так найди затычку, чтоб не текли слюнки-то.
     - Ага,  в  виде краюхи хлеба!
     - Да тебе, прожорливому и целого хлеба будет мало!
     Степан Каргин,   прикинувшемуся   непонятливым  Макарке  разъясняет:
     - Видишь, снаряд несем, вон  до той балочки.  Подалее  отойдем  сейчас.
А потом - тюк-тюк - и  готово! Порох - в чувале, а  в котле - приварок.
     - А если не так? Что с тюк-тюк  то?
     - Да ты не пужайся, не пужайся, - успокоил  Клешня  Антон  Флюстунов.
- Я к этому делу приученный еще с галицийских полей. Да и система знакомая, не первый раз уже.       
     Фигуры казаков скрылись за небольшой горкой. Вдруг - «баб-ббах-ах-ах»,   - разнеслось, отражаясь эхом до самых приморских гор.  Сильный взрыв согнал   и  завертел  по  кругу  ворон с деревьев.  Казаки побросали  свои  котелки,  костры  и  ведра,  и ринулись   на звук взрыва.
     Голова  урядника Степана Каргина  с надетой   фуражкой   и  с  притянутым  к  подбородку  ремешком   рикошетом  отлетела от  большого камня. На остальное  даже видавшие виды казаки долго смотреть не могли   и стали собирать   в принесенный снарядный ящик  то,  что осталось от  урядников…
     - А говорил,  тюк-тюк - и готово!  Хорошо,  что я с ними  не пошел, у костра остался, - сокрушенно причитал насмерть перепуганный  Макарка Клешень.
      - А ведь, братцы, хотел  и  я пойти, хотел. Думал, помогу - и  они со мной поделятся…
     Утром следующего дня  тот же  Клешень говорил друзьям:
     - Я, чтоб  вы  знали,  возьму сейчас  и  снесу  оклунок  с  добытым порохом на толкучку. Куплю чего выпить  и  закусить. Помянуть-то по- христиански  души убиенных надо. 
                «         «           «
     Командование Донского корпуса  старалось  выполнить  почти  невыполнимую  задачу - облегчить  невыносимую  жизнь  людей    и  найти   выход  из создавшегося положения.  Но и оно   вынуждено было лишь безнадежно призывать  казачью массу к терпению и единству.
     В  девять  часов утра у самого крайнего барака,  в котором размещалось заведение интендантства и склад продуктов,  от всех частей  собирались,  так называемые,  наряды на получение продуктов. Это был раздаточный пункт,  и  число людей, топтавшихся перед ним,  всевозможных приемщиков продуктов и их сопровождающих,  достигало пятисот человек.
     Французские интенданты выдавали  донскому  корпусному интендантству «французский паек»  со всевозможными удержаниями.  Эти  удержания в свою пользу  доходили  до одной трети и без того скудного   пайка.  Казаки  не  раз  поднимали  вопрос о  прекращении  злоупотреблений  французских интендантов  с  лейтенантом  Пуссо  во  главе.  Но из этого ничего не вышло.
     -Берите что дают,  а не хотите - не берите, - был ответ  хамовитого  откормленного  француза.
     Неудивительно, что на  толкучке  в Хадем - Киое появились продукты французского интендантства, что,  конечно,  привело  к  возмущению казаков.
     Среди офицеров  на  эту тему  тоже велись бесконечные разговоры:
     - Всё  то,  что  вынимается  из  наших  желудков,  складывается  в  виде денег,  лир  и  пиастров  уже в кошелёк  французских чинов интендантства.
     - Господа!  Мы  считали ворами  и  наших интендантов! И в мирное, и особенно     в военное время. Но какими же они были  порядочными  и  правильными  по сравнению с французскими!
      - Наши  интенданты если что и  потянут,  то все-таки  стыдятся. А  у французских  нет никакого стыда.   Наши,   если что и возьмут, то не  у военного чина,  а у казны. Через  усушку, утруску,  потерю  товарного  вида  и  прочие ухищрения. И при этом  выпишут так, что  комар  носа  не подточит.  Оттого    военные чины  нашей армии  не особо-то  чувствовали воровства  русских  интендантов.
     - Не по-нашему  это все,  когда  отнимается  рваная  сума  у нищего  с его последним выпрошенным куском хлеба.  Русский человек,   даже если он и интендант,  на  это  не  способен!
     Казаки уже говорили по-другому,  бурно  обсуждая  происходящее  на глазах  воровство:
-Нам  недодают… Это интенданты наши воруют!  Почему мы  получаем один  хлеб на  пять человек?   Надысь,   даже  на  дюжину  делили.  И   это при том,  что  по раскладке на человека должно выдаваться пятьсот  граммов хлеба! То есть, один хлеб на двоих,  а не на пятерых,  как сейчас. Куда же девается  остальной хлеб?  Не всё же забирают  французские интенданты?  Берут наверняка  и  наши.
     -А то  вы  думаете  как!  Грызуны завелись,  что ли?  Я  продал нашему интендантству одну кипу  писчей бумаги за  банку  консервов  и  два  хлеба.
Откуда  они взяли  такой  обмен за мою бумагу?  Да всё это  берется из наших  же  пайков! 
     - Это ты    зря  говоришь!  Интендантство  не отнимает,  а распоряжается  таким  вот способом  теми  пайками,  которые  остаются  от «мертвых душ».
     - Мы скоро сами  станем  мертвыми,  но  уже не душами,  а телами от такой  кормежки…
     - Да дайте договорить про мертвых душ!  Нас  примерно  в лагере    двенадцать тысяч  живых… С первого  дня  нашей жизни в этом лагере командиры  всё  равно  дают  сведения о  полном нашем  составе  и  исключают из списка только умерших. Это  ж  проконтролировать просто. Вышел за лагерь,  и вот оно - кладбище. Считай  кресты  и  сличай  с докладами. А вот  беглецов,  по неделе,  а то  и  по  две   из списка не исключают. Отсюда и крутежка - от сотенного командира   до  дивизионного интенданта. По  двадцать душ  на  сотню выходит. Так что   и здесь   при власти выгодно быть!
     - А ты как,  казак, думал! Власть она и есть власть, чтоб пить и есть  всласть.
     - Фасоль бы  на  приварок  перестали  давать. Легче дробь сварить охотничью,  чем  эту  фасоль. Топлива не напасешься,  а  его-то вовсе французы не дают. Говорят,  покупайте. Приехали торговцы дровами  из окрестных деревень.  Генералы раскрыли им  наши   денежные ящики:  вон, дескать,  какие мы богатые! А торговцы им и говорят:  «Вы пустите все это на растопку, больше  пользы  будет». С этим и уехали. А мы за пять верст за дровами ходим. 
     Такие разговоры в раздаточных очередях происходили  каждое утро. Темы не менялись. Менялись только факты,  приводимые собеседниками.
               
                «         «          «

     Казаки   Пыженков  и  Шебанов,  давние друзья и односумы,  уже несколько часов    без  надежды  на удачу - заработать  себе  на  кусок  хлеба,    бродили по турецкой деревне от двора  ко  двору. На  работу  никто  не  брал  и хлеба    в этот   день  никто  не  подавал.
     - Сколько уже ходим и просим!  И  все  зазря… Только и слышишь: «Екмек йок,  екмек йок!». Конечно,  разве  ж  на  такую ораву напасешься этого екмека!  Представь  себе,  если  б всё было наоборот… У нас под станицей  Гундоровской  на речке Каменке поселилось бы несколько тысяч   турок, вот этих самых, и все ходили б по улицам станицы и  хлебушка просили: «А хлебушка  не  вынесете? А хлебушка  не  вынесете?». И  какого  хлеба  мы бы  тогда  напаслись?
    Расстроенный    отсутствием  заработка  Захар  Пыженков   живо представил себе такую картину:
     - Получается,  по сравнению с нами эти турки - ой   какой терпеливый народ!
       Вконец  уставшие односумы    прилегли на  небольшом стожке сена, притулившемся  за   небогатым,  но  и  не  бедным  домишком    на  краю  турецкой деревни.  С одной стороны этого  убогого  стожка   был привязан старый,  с облезлыми боками осел.  Он    задумчиво  и методично  хрумкал   свое  сено  и  перебирал  копытцами,  постукивая ими по каменистой почве.
     - Были б ослами - сено б хотя могли есть, -  глядя  на  довольного  своей  жизнью   осла,  уныло  проговорил  Василий  Шебанов.
     - А мы эти самые  ослы и есть! За моря поперлись счастья искать,- зарываясь  в сено  поглубже,  отозвался  Захар.
     - Да не счастья искать поперлись,   а спасаться!
     - Так я ж  тебе  и толкую,  что в этом самом спасении  и есть  наше счастье, - повернулся на бок,  поджимая  под  себя  ноги  в  дырявых  сапогах,   Захар.
     Потеплело.  Немощное  солнце,  хоть  и  поздняя осень,  решило  побаловать  своими  слабыми  лучами.
      Со  стожка было  хорошо   видно,  как  в  крайний  двор  вернулся  из поездки турок-хозяин. От нечего делать   казаки  стали  с интересом  наблюдать,  как  его окружили  несколько    обрадованных   женщин  в черных одеяниях  и стайка радостно    галдящих  ребятишек.   Издалека ничего  толком   разобрать  было  нельзя.  Да  если б  казаки  были  и  ближе,  они все равно ничего  бы из этого галдежа не поняли. Ясно было только одно:  старший в семье откуда-то приехал и привез  домашним  обновки  и подарки, и сейчас, под  радостные возгласы домочадцев,  будет  их  раздавать.
     - Совсем как у нас,  когда казак  с ярмарки  на  свой  двор  заезжает. Сам  приезжал  и  сам   также  привозил, - пожевывая  соломинку, сказал   Василий Шебанов.
     - У нас на Дону,  я слыхал,  уже ярмарки ликвидировали  как  пережиток  царского режима.
     - Там много  чего  ликвидировали. Ломать   не строить, -  отозвался Захар.
     От усталости казаков   разморило,  и,  согревшись в стожке,  они заснули.
     Первым  проснулся   Захар,  долго  лежал,  что-то   обдумывая,  и,  словно  решившись,  растолкал   своего  друга:
     - Я  что надумал… Пойдем  к  ним  в  хату,  благо  уже почти стемнело, -
жарко  задышал  он  ему в  ухо.
     - Так мы ж  уже  просили  хлеба,  не  дают  же, - спросонок   бормотал   ничего не понимающий   Василий.
     - Не  за хлебом  надо  идти.  Я  ли  не казак!  Не дают - силой взять надо, -       и  Захар  уселся,  скрестив  под  собой  ноги  в начинающих  разваливаться  сапогах. Затем  вскочил   и  стал  раздраженно  ходить   перед приятелем.
     - Ты что? Ошалел? Да знаешь,  что  за  это лихоимство  в  этих местах будет? - оторопел  Шебанов.
     - Да то же самое, что и в наших…
     - Нет, брат, похуже!  Тебя ещё и наши проклянут!  Ведь если  такой  грабеж будет, то  уже  ни  один   казак  в  этих  местах  не пройдет  и  никто ему хлеба не даст, - сообразив,  к чему  клонит  Захар,    вскочил на ноги возмущенный предложенным  Василий.
     - Всё это из жалости или из  сострадания,  а я так не хочу. Хочу, чтоб уважали меня здесь,  а для начала - чтоб  боялись.  Мы  ж  казаки. Ты понимаешь -  ка-за-ки! - Захар стал  трясти  Василия   за  плечи. -  Предки наши с чего начинали? Видишь, турок-то – богатый!  Наверняка и монета у него есть,  и золотишко.  Я ж видел его  на толкучке. Он   знаешь,   сколько там  сменял  лир,  да просто   хлеба,  на золотые вещички? Я   же  ему, понимаешь, - громко кричал Захар, - загнал  такие  часы! Век бы не отдал, если  б   так  жрать не хотелось!  А  браслетка  моя, небось, уже  на  его  жене или  на  дочери.  Выскребем все обратно!  Его…  конечно,  оно…Придется ... - Захар  многозначительно покрутил  пальцем  в воздухе,  как бы жестом   продолжая  свою  крамольную  мысль,  что  придется  сделать  с турком. - Ну а жену и детишек запрём в подпол,   и вся недолга… - поглядел  он  на  земляка  помутневшими   глазами.
     Как   ни   убеждал  Захар Пыженков своего   друга  Шебанова, сызмальства  знакомого,  родившегося,  как  и   он, на    хуторе Брылевка,  но  тот   - ни в какую. На грабеж  не  соглашался: 
     - Голодать  здесь,  может,  еще долго  буду.  Или даже помру.  Но в мародеры не зачислюсь.
 Когда  Захар   понял,  что переубедить Василия  ему   не удастся, он  распалился  еще  больше.
     - Да вы, Шебановы,  все такие! - кричал  он  на  своего   задушевного,  но  сейчас  совсем  не  желающего  соглашаться  с ним,  друга. - И отец,  говорят,  у тебя   -  ни с  места,   ни  на  одно  дело  не  сдвинешь. Ну и подыхай!
     - Это для тебя, может,  и  дело. А по моей вере  -  в безбожники ты пробиваешься. Сам красных осуждаешь -  и тут же на турка   кинжалюку направить хочешь,  реквизицию произвести, - тоже  разозлился  Василий.
     - Не  кинжалюку  направить, а  точно ты говоришь -  реквизицию, неправедно нажитого этим  туркой.  Если его здесь некому наказать - я его накажу. Заодно  и  имуществом  попользуюсь.
     Пыженков,  конечно,  понимал,  что одному  ему не справиться с турком и  его   семьей, а если  ещё  и соседи прибегут   на шум,  то тем более.
До лагеря они шли молча. 
     Утром   Шебанов  на  общем  с Захаром лежбище проснулся один. В пустом котелке он нашел записку: «Не поминайте   лихом, односумы.  А если у меня  задуманное  дело получится, обязательно  об вас не забуду».
     Василий,  прочитав    послание   Захара,  вздохнул,  спрятал  записку  в карман  гимнастерки. Он  хорошо  знал  своего  друга  и    понимал,  что  того  на  грабеж  и подлость  толкнули  голод  и отчаяние. Осуждал  в душе, но и жалел.
- Глядишь,   может и вправду  котелок наполнит, - перекрестил он   себя, а потом  и  соседнее место   пропавшего   Захара.
     Через  неделю  перед   внеурочно  собранным   строем   казаков  и  офицеров  по лагерю был зачитан приказ, в  котором  сообщалось, что турецкими  жандармами пойман на месте преступления при совершении грабежа местного жителя  казак   Пыженков Захар Константинович, 1913 года переписи, призванный из станицы Гундоровской,  хутора Брылевского. 
     - Теперь он ни нам,  ни себе не поможет, -  выслушав  приказ,   сказал  Василий  Шебанов,  когда  хмурые  казаки  молчаливо  расходились по  баракам, -  всё равно  котелок останется пустым.
- Да  лучше  уж  пустым,   чем  как у него, - согласился   осторожный казак    Игнат  и сел писать письмо  своим  родным в далекий степной хутор Плешаков.
               
                «           «           «

     Спавшему  на скрипучих и ненадежных  деревянных  нарах в Чилингирском бараке  голодному   Антону Швечикову  вот уж  какую  ночь  упорно  снился один  и тот же   измучивший  его    сон…
    Слабо представляемый    Антоном  красный армейский  комиссар, мести  которого  боялись  все  без исключения  одностаничники,  являлся  ему  во сне  в облике громадного  неукротимого  красного  быка. Совсем такого,  от которого он чуть не лишился жизни в далеком  детстве. И он,  отряхнувшись от сна, начинал  вспоминать… 
     Пригнанный из   Гундоровской станицы  в  хутор  Швечиков  племенной бык ходит в загородке из толстых  кривых   бревен.  В ноздрях,  из  которых  с  шумом  вырывается   воздух,   блестит  стальное кольцо,  а налитые кровью глаза  наводят ужас  на  всех окружающих. Быком,  по прозвищу Тур,   в Швечикове   пугали  маленьких  непослушных  хуторских казачат:
     - А  вот  как  я  тебя  бугаю  Туру отведу… Ох,  он  тебя  не  пожалеет… Ох, он тебя - копытами.  Ох,  он тебя - рогами…
     Как-то маленький Антошка Швечиков   в   новой  черной шубейке,  собранной  из кусков  овчины  рукодельной  матерью,   торопясь    бежал   к  своему  приятелю  Ромке.  Его путь  проходил    возле скотного  двора   и  загородки с хуторской  легендой - быком  Туром. 
    Антошка   боязливо  скосил  глаза  на  быка  и  вдруг,  сам  не зная  от  чего,  кинулся  бежать ещё быстрее. И  бугай,  вначале  равнодушно наблюдавший  за  ним,  принял   мальчугана  за  досаждающего  ему  чёрного кобеля. Здоровый  бычина  легко,   вдребезги  разнес,  казалось бы,  надёжную  загородку  и  бросился  на Антона.
     Казачонок  в  ужасе,  стремглав,  забежал в  хуторскую общественную конюшню  и  черным   колобком,  закатившись под  пустующие  ясли,   распластался там,  вжимаясь  в саманную стенку.
     Могучий  красный бык крошил рогами деревянные ясли, бил  копытами  и затем,  развернувшись, лягнул  задними ногами   стойло так,  что оно развалилось.
     Не  раз, ещё  в  далеком детстве,  снилось  всё  это  Антону,  отчего  он в страхе среди ночи вскидывался  и  выбегал чуть ли не на крыльцо куреня. А за ним, успокаивая его, выскакивала  перепуганная  мать:
     - Что,  сыночек, опять Тур снится?
     - Опять он,  проклятый, -  придя  в себя,   плакал  Антон. Стоило ему  закрыть глаза,  как снова  перед ним чудовищно страшная голова быка с  блестящим кольцом,  а   в ушах   раздавалось  его    утробное хрипение  и  явственный   топот копыт.
     Тот  страшный случай закончился тем, что прибежавшие из соседних куреней  казаки насилу угомонили Тура   лесинами от   разнесенной  загородки.  Да так,  что он еще долго не приступал к своими прямым обязанностям.  Хуторской атаман  хотел отправить бугая  обратно в станицу.  Но  вот  незадача - никто из казаков после случая с  Антошкой  не хотел гнать быка    за десяток верст:  мало  что взбредёт ему  в дурную  голову…
    Согласился  на это за хороший магарыч и прощение всех ранних грехов только раздолбаистый   хуторской пастух Яшка, по прозвищу Пихай.      
    Прозвали так Яшку за то, что он при разговоре с собеседником всё время  толкал  того в грудь  или трепал за рукава, чем вызывал  недовольство. Тем более   что запахи от  пастуха исходили  совсем не  цветочные…
    После памятного для хуторян случая с Антоном  бык  вел  себя настороженно и никого близко не подпускал. Подошедшего к нему пастуха    Яшку  он  обнюхал особенно тщательно. Тот с утра был удивительно трезв и по  этому  редкому   случаю  страшно зол,  хотя  и  виду перед хуторским атаманом не показывал.
    Тур на удивление  хуторян   покорно  понес свою мясную глыбу в ту сторону,  куда направил гневливого  быка   Яшка.
     Пастух даже не гнал племенного быка,  боясь вытащить засунутый за  голенище кнут,  а скорее сопровождал  Тура как своего попутчика.
     - Давай,  миленок, осталось совсем немного.  Три бугра  да две балки - и мы  с тобой  в станице  родной. Там  тебя  ветеринар осмотрит. Убедится, что тебе повредили  и почему ты совсем потерял интерес к нашим хуторским коровёнкам. А может тебе станичные,  по старой памяти, будут больше нравиться. Я вот тебе так скажу...  Когда я  в окружную станицу Каменскую попадаю  на ярмарку  или ещё по каким делам…
     Такое  Пихай мог говорить  только  быку Туру.   А  то кто другой  поверит, что у хуторского пастуха есть какие-то дела в окружной станице?
     - Так вот,  любезный ты наш производитель,  мне тамошние бабенки,  а они почти городские супротив наших,  тоже больше нравятся,  чем  хуторские. Я б к ним и приженихаться не против. Но  они  на  меня  никакого  внимания. А  им  мое  внимание  вроде  тоже   ни к чему. Так при своих интересах  каждый раз  и  остаемся. Уже который год, - грустно вздохнул Яшка.
      Бык  тяжело дышал, почти  по-человечески вздыхал,  слушая рассказы   пастуха.  А тому - что с быком или с коровами беседу  в степи вести, что с казаками и казачками на хуторском майдане. Всё одно   его околесица на веру никем не принималась.
     Перед самым станичным выгоном, когда оставалось только с бугра спуститься   Тур,  подустав,  остановился,  и стал  мирно щипать  только что вылезшую весеннюю травку.  Воспользовавшись этим,   Яшка достал из пастушьей сумки  бутылку первача, заткнутую вылущенным початком кукурузы,  и  шмат сала,  заложенный в разрезанную краюху хлеба.   При булькающих звуках   бык  насторожился,  поднял голову, но потом снова   продолжил  аппетитно поглощать  свежую  зеленую траву.
     Яшка  под его   аппетитное  хрумтение  стал  закусывать  выпитый  им первач.  Подобрел и  Тур  на  первом весеннем  выпасе.   Вскоре на солнышке  развезло и  Яшку. Пошатываясь,  он подошел к  Туру  и протянул руку, чтобы похлопать его  по  могучему загривку.
     Но  бык  вдруг  взъярился,  как  это  было  пару  месяцев  назад,  когда  он накинулся  на  маленького Антошку Швечикова.  Рогом  боднул  замызганный тулуп пастуха Яшки.  Тот, не растерявшись, - за налыгач,  чтобы  успокоить  быка.   Но Тур,  почувствовал ненавидимый им запах спиртного, поскольку те,  кто орудовал по его спине  лесинами  во время случая на исходе зимы,   источали именно такой запах.   Без промедления он  потащил повисшего на налыгаче сопровождающего,  мотая при этом  рогастой головой во все стороны.
     В это время на станичном выгоне  учили  казаков-малолеток пешему строю  и умению строиться во взводные колонны. Одну из таких колонн и разметал Тур в разные стороны. Яшку Пихая спас бывалый урядник   Никита Калганов,  приставленный  к обучению станичных малолеток. Он   на коне  подскакал к быку,  лихо перерубил  налыгач,  на котором бык уже протащил не один десяток  метров обезумевшего от страха пастуха,  и,  размахивая шашкой перед носом у непокорного животного,  сумел  направить его  к станичной конюшне.
     И там  станичники опять   проучили Тура ставшим ему  привычным способом.
   Станичный ветеринар, обследовавший  еще  не до конца успокоившегося Тура,  сказал  не в шутку,  а всерьез:
     - Списывайте быка со станичного кошта  как  производителя.  Негоден он больше к несению сей ответственной службы…
     У приоткрытой двери в  пустую конюшню,  из которой от греха подальше вывели всех лошадей,  стоял растерянный Яшка Пихай. Он спросил:
     - А хуторскому  атаману что сказать?
     - Скажи, что бык принят по всей форме, но только по мясной части. Ты-то сам  как,  не зашибся?
     - Да я,  доктор,    не при всех скажу…
     Ветеринар удалил  посторонних из конюшни.
     - Зашиб, доктор. Зашиб то самое производительное место… Об корень.  Думал переболит-то,  переболит. А если приговор такой же, как быку? Я ж на мясо не гожусь…
    По совету ветеринара Яшка        отправился  к станичному фельдшеру - для секретного обследования.
  Но какая там врачебная тайна - хоть в большой станице, хоть в малом хуторе! Уже через неделю   казаки-хуторяне, выгоняя свою скотину к дубкам,  участливо спрашивали у Яшки:
 - Это ж как  тебя угораздило? Корнем одним,   прям об другой  корень?
- Я за общественный интерес пострадал. Вы б лучше  чем рыготать,  кожушок мне справили. Мне его Тур при исполнении общественных обязанностей  продырявил!
- Кожушок-то,  может,  и справим за хуторской кошт. А с остальным ты к бабкам походи, может  и  нашепчут, чтоб все выправилось…
     Бабки нашептали как могли. К следующей весне у Яшки Пихая родился в семье  пятый ребенок.  Сын.  Назвали его Корнеем.    
      
                Глава   7.
           26 ноября 1920 года,   в свято почитаемый на Дону Георгиевский праздник Донской атаман генерал Африкан Петрович  Богаевский   приехал в лагерь Санджак-Тебе. День был пасмурный  и дождливый.
     Казаки, поеживаясь от холода,  окружили атамана на площадке западнее бараков.
     Казалось,   атаман был    придавлен какой-то тяжестью  и  очень     расстроен. Офицеры   молчаливой  группой    стояли  неподалеку. Стоявшие в задних рядах казаки  закричали:
     - Поднимите на руки атамана! Пусть будет на виду!
     Четверо казаков атаманского конвоя скрестили руки, бросили на них шинель и разом подняли атамана над толпой.
     - Я приехал к вам,  чтобы поздравить вас  с Георгиевским праздником, - спокойно заговорил Африкан Петрович, - тем более  что  среди  вас  много георгиевских кавалеров.  Поздравляю, господа!
     - Покорно благодарим,  Ваше превосходительство! - старательно, словно на параде  в ответ  прокричали казаки.
     - Не раз я праздновал этот  день  с вами, господа офицеры и казаки. И теперь  хочу разделить    радость   этого воинского  праздника, - продолжал  атаман  Богаевский. - Я видел вас в Новороссийске,  затем   в Евпатории,   когда вы представляли из себя деморализованную,  неорганизованную  массу. Видел тогда, когда вы на моих глазах превратились в грозное воинство,   в течение  полугода  не  знавшее  поражений.  За это время вы захватили семьдесят пять тысяч  человек в плен,  триста  пушек,  громадное количество  пулеметов, бронемашин и даже  бронепоезда. Сперва Советское правительство  не обращало на нас внимание,  а потом, заключив мир с Польшей,   бросило против  нас   превосходящие силы:  по пехоте - в пять с половиной раз, по коннице - в десять раз. Увы,  пришлось  испытать  и  горечь  отступления… 
     Богаевский  сделал паузу,  вслушался в тишину,  которую  держали завороженные  его  речью  казаки.  Далее  заговорил  снова:
     - И  вот вы прибыли сюда, где  сорок с лишним лет назад,  в  1877 - 1878 годах  сражались ваши деды и снискали  себе великую боевую славу!  Здесь, в Турции, вы нашли временный приют.  Вас,  конечно, интересует и мировая политика, и наше, в связи с этим, положение.  До сих пор  еще не выяснено,  кем  нас считать - как войска или как беженцев.  Если нас признают  войском, то   улучшится наше положение. Нам увеличат паек и  дадут достойное  содержание. Если же нас признают  только беженцами,  придется  разъяснять всеми способами  другим государствам, что мы из себя представляем.
Но и в этом направлении ведутся переговоры…
     Богаевский  опять  помолчал  и,  словно  решившись  на  что-то  важное,  оглянувшись на  офицеров,    ища  у них  поддержки,  продолжил:
 - В последнее время я  вел переговоры с Америкой.  Она соглашается принять нас, но при этом  необходимо,  чтобы каждый   имел для жизни на первое время не менее ста  долларов. К тому же   контракт нужно  заключать на пять лет и знать  английский  язык.  Я  понимаю, -  развел  руками атаман, - эти  условия  для  подавляющей  массы  казаков   трудновыполнимы. Хотя,   при благополучном исходе переговоров,  возможно мы устроимся в этой самой  Америке. Там есть земля, много земли… А хутора и станицы мы устроим не хуже, чем на Дону.
     По рядам казаков пошел  одобрительный   гул:
     - Дали б землицы, инвентарь, скот на разведение, материал для постройки, мы бы   быстро   освоились! Что мы - хуже  каких-то других поселенцев?
     - Размечтался  ты,  станичник…
     - Небось, своих желающих на такие условия им хватает, не то,  что для нас, пришлых!
     - Гутарить тоже б по-ихнему научились! Главное не язык, а руки. Работать-то мы умеем! А к этому и остальное приложится! 
     Атаман  терпеливо  дождался,  когда утихнут выкрики,  и  перейдя на  сложенную  из принесенных артиллерийских ящиков трибуну,  продолжил:
     - Теперь о сегодняшней жизни... Всем понятно, что вы расквартированы   из рук вон плохо.  Но французы говорят: «Не нравится здесь, езжайте на  остров Лемнос». И утверждают, что там будет лучше. Не знаю, станичники, так ли это. Планирую съездить туда и все обстоятельно посмотреть, а потом через ваше командование  вас поставить в курс дела.    И вот еще что. Я слышал,  что многие из вас бегут…
     Казаки  насторожились.
     - Но бежать без документов - значит обрекать себя на вечное скитание. Когда вы будете здесь,  вместе с другими,    с вами  еще   будут считаться, а если разбежитесь, то обречёте себя на гибель. И  тогда вы  точно станете уже  даже  не беженцами, а беглецами. А когда, неминуемо,   начнете добывать себе пропитание незаконными способами, то, возможно, - и грабителями.
     Атаман еще долго говорил о международном положении, призывал казаков к терпению, даже Святого Георгия вспоминал. К концу речи  его слова уже перекрывал нарастающий    гул  голосов. Послышались выкрики.
     - Хлеба пусть французы добавят!
     - По другим местам  пускай развезут! Мочи нету тесноту терпеть!
     - На кой ляд шагистику устраивают! При таком пайке ноги подламываются! - усиливался  нестройный  гвалт.
     Офицеры по обязанности   шикали на кричащих, но те на них не обращали внимания.  Атаман решил   что   всё,  что  хотел  сказать, - сказал,   поэтому   встречу с казаками   надо  закончить   на хорошей ноте,  а не  то крикуны все могут испортить.
    Среди расходившихся с построения казаков   прошел слух, что возле штабных бараков для георгиевских кавалеров  отдельно от остальных   
готовят хлеб-соль .
    Пронырливый  Дык-Дык стал протискиваться поближе к штабу.
     - Так ты ж не георгиевский кавалер. Какая тебе хлеб-соль?
     - Да я только соли наберу! Неделю не соля  все едим!
     - Тебя только до стола допусти - все там сметешь, хоть для начала только соли и попросишь…
     - Сходи в греческую деревню, там на ферме соль-лизунец казаки скалывают, дробят - и в супчик. Хоть и далеко идти, зато никому не обязан.
     Но,  как оказалось,  слухи были   ложными  и  никакого общего  угощения для георгиевских кавалеров в этот день не предвиделось. Разойдясь по баракам и землянкам, казаки после отъезда атамана стали готовить привычный  для  себя  пустой  и   совсем не праздничный  обед. Во  всех  углах   то и дело  горячо  обсуждался   приезд Богаевского. У кого были георгиевские кавалеры в группах - порадовав  себя   чем  могли, все же  отметили   этот праздник.      
     Группа   войскового старшины Исаева  тоже  собралась  к  праздничному  обеду. Ложки  методично  постукивали  о  край  парящего,  пахнущего супом-кулешом    котла. Все  были  заняты  самым  главным и важным  для них - едой. Исаев  как старший   разговор начал  сам:
     - Много атаман об общей обстановке говорил. Он как наш станичный ветеринар: того позовешь корову лечить,  а он тебе целую лекцию прочтет о внутреннем устройстве этой самой коровы, а её так и не вылечит…
     Игнат Плешаков,  ёжась и  подергивая  плечами   от  холода,  затекающего  со  спины,  уводит разговор  в  другую сторону: 
     - Да,  держи карман по-шире…  Америка нам сподобится помогать? За какие это заслуги?  И еще… За каким чертом я туда поеду?  Что,  с семьей зовут?  Нет, одного! А что я там буду делать один?  Да еще  пять лет!
     Вахмистр Голоднов  переживал   о самой больной проблеме, о денежной:
     - А деньги, видишь, атаман сказал,  что есть - по сто долларов на каждого.  Это ж сколько в лирах и пиастрах будет? О-го-го!  А мы впроголодь живем.
     Плешаков,  как самый способный к арифметике,  стал  считать:
     - Это что же получается? По сто долларов,  а   нас только в этих лагерях  двадцать  тысяч, это на   два миллиона долларов тянет!  А доллары эти  дороже лир  в  два  раза, значит четыре миллиона  лир…  Какие  ж это  деньжищи!  Взял бы атаман  да и выдал каждому б на жизнь!  Хотя бы по сто лир…   Мы б  и сами  тогда  устроились.
     От соседнего костра, чтоб  поддержать  беседу, повернулось   еще несколько человек.
     Казак Зендиков, сначала  по какому уже разу  пожалев о потерянном им в станице имуществе и перечислив его чуть ли не до последнего гвоздя,  добавил:   
     - Вы как хотите, братцы,  думайте, а я этому всему не доверяю.  Атаман к чему клонит? Или Америка,  или Совдепия!  А я ни туда,  ни туда не хочу, -
 указал  он  рукой  сначала  на запад,  а потом  на восток.
   Голоднов, который в день святого Георгия как георгиевский кавалер, не особо хотел с кем-то спорить,  повернувшись   к  столу, хоть и  не совсем  праздничному, бросил через  плечо:
     - А  ты, Зендиков,  если   ни туда,  ни  туда не хочешь,  тогда   греби  сюда! -  и он показал на северо-восток,  в сторону  Балкан. - Атаман ясно сказал: «Сербия принимает  десять  тысяч, и Болгария  изъявила такое же желание, но не определилась с количеством. Будем туда посматривать и ждать».
     - Ждали бы, да  сколько  ждать? Отощаем ведь!
     Немногословный   казак   Данила  Бирюков, прослушав  разговоры,  мрачно, глядя  в  догоревший костер,  проговорил:   
     - Не буду ждать я долю атаманскую, пойду искать свою. Может что-либо и выйдет. Завтра не ищите меня в строю. Атаман в Константинополь,  а я - в другую сторону. У нас с ним разные  дороги … - и  с этими словами,   тяжело  поднявшись,  он    пошел  в барак  и   полез  на нары, где   стал собирать  свои   вещи.
     - Уходишь, - то ли осуждая,  то ли  спрашивая,   протянул  сосед - тоже рядовой казак Герман Апарин .
     - Да,  ухожу, - мрачно и тихо  проронил Бирюков.
     - Данила,  с тобой можно?
     - Можно, коли не боишься, вдвоем даже сподручней.
     Узнав, что Данил Бирюков  собирается уходить из лагеря,  к нему подошли один за другим еще трое одностаничников. Один из них,  казак Борис   Глечкин стал просить:
     - Только,  Данил,  давай так:  старшим у нас будешь ты. Не по чину нам нужен старший,  а  чтобы по  этой обстановке все разумел.
     Данил   был  уважаемым  и по жизни, и по поведению на поле боя казаком. Не раз  и  не  два  офицеры  предлагали  присвоить  ему  хотя  бы чин  урядника. За бой под Ольгинской   без его согласия  его вписали в список тех, кто  был представлен  за боевые заслуги к присвоению  чинов подхорунжих.   Но он погоны так и не надел ...
     - Не могу я погоны носить, - коротко говорил он  друзьям.
     И  только здесь,  в Чилингире,  во время длинных вечерних посиделок у костров он поведал,  почему это так…
     В   феврале  восемнадцатого года    Данил Бирюков  возвращался  из немецкого плена.  В группе с ним  было еще  три молодых казачьих офицера. Они не из  плена.  Просто  пробирались на Дон.  Опасаясь  преследований,  они сняли свои погоны и на гимнастерках,  и на шинелях. В группе все проверенные   боями и фронтом,  никто и  никого выдавать не собирался.  Потому  погоны  не выбросили, а  завернули их  в сверток и  вшили  на дно вещмешка  Данилы  Бирюкова, объяснив: 
     - Не обижайся, но  ты у нас самого простецкого вида. Если погоны найдут, скажешь, что вещмешок на пересадке перепутал.
     На  небольшой станции,  уже на подъезде к юрту станицы Гундоровской
красногвардейцы   сняли  с поезда  всех подозрительных   и отвели их  к стоявшей  неподалеку   водокачке.  Там   заставили вывернуть свои вещмешки и чувалы  прямо на замазученные шпалы  и  паровозный шлак. Солдат с красной повязкой на рукаве лениво поддевал  штыком  застиранное белье с пожелтевшими пуговицами, старые заштопанные гимнастерки и другие казачьи   пожитки. Когда он видел что-то ценное  и особенно  трофейное, то отбрасывал  в сторону. 
     В отдельную кучу летели плоские немецкие штыки, австрийские офицерские фляжечки и  раскладные перочинные ножи… Другой солдат, по- видимому назначенный старшим,   уже с большим рвением ощупывал выпотрошенные мешки. Найдя зашитые погоны,   конвоиры  бросили свои занятия   и   выстроили  задержанных лицом к кирпичной стене водокачки.
     С ужасом  догадавшись  о намерениях  красных,   Данила подумал:  «Надо же, из одного плена,  немецкого,  вырвался, а  в другой - в  трех часах езды от своей станицы,  попал. Ну нет,  отсюда уж  сбегу!» - и он метнулся за угол водокачки.  И  мимо    редких   пристанционных построек -   в степь.
Никто его догонять не стал, только постреляли вслед.  Спасла от пуль  неглубокая,  заросшая  красноталом  кривая  балочка.
     В степи  Данила встретил своих станичников-офицеров, которые воевали  под командованием  легендарного  полковника Аркадия  Краснянского, героя русско-японской и только что закончившейся европейской войны. Аркадий Петрович, послушав рассказ Данилы, предложил:
     - Отряд у нас поначалу был чисто офицерский, а сейчас берем любого, лишь бы зло  у него  к узурпаторам  власти было. Пойдешь на Екатеринославль с нами?
     Данила предложение   обдумал - и согласился,   но отпросился на несколько дней съездить  на побывку в станицу.
     Наутро отряд  Краснянского  занял ту самую станцию  железной дороги, с которой бежал Данила от неминуемой расправы.
     У водокачки,    приваленные друг к     другу спинами,   лежал три трупа. На гимнастерки гвоздями были прибиты погоны. У двоих -  по три звездочки, а у третьего,  самого  высокорослого и молодого, но уже  с седыми волосами - четыре.  Эх горемычные… Эх… 

                «        «         «

     Тягуче  тянутся  ночные  часы. Вот-вот сменятся продрогшие  часовые:  и  от казачьих частей,  и французские. Время глухое.  Бдительность растворяется в молоке  плотного  и  сырого    тумана. Ну кто в такую беспросветную мокрядь, в непроходимую грязищу высунется из барака и решится куда-то идти. Темно…  Заунывно    моросящий дождь   делает жизнь  за  стенами бараков  неуютной,  а  грязь по склонам гор - непроходимой.
     На это и был расчет группы  казаков,   которую  сколотил Данил Бирюков.
За лагерь вышли спокойно.  Шикали друг на друга,  когда звуки чвакающей грязи казались   совсем   громкими.
     До утра шли ходко,   почти десять  верст оставили позади. Карты  не было, ориентировались по звездам.
     Утром  вышли к селению.  Встретив    старого  турка,  спросили у него,
как прямее  и быстрее  пройти в Болгарию.
     Испуганный  появившимися   ниоткуда  казаками  турок, конечно,  ничего   не понял  и   без  конца  повторял только два слова - Руси и  Булгари .
     Казаки  обрадованно закивали головами.
     - Руси карошо, булгари нэт, нэ  карошо, - долго  помолчав, глубокомысленно изрек турок.  Рассердившись  на непонятливость  встречного,  Бирюков рявкнул на  него:
     - Ты,  дед  нам  политику  не  задвигай! Мы её в России наелись! Покажи куда идти!
     Испугавшись  ещё  больше,   турок позвал жену.  Та, отвернувшись от казаков и стоя так,  чтобы никто не видел даже малейшей части ее полузакрытого лица,  стала   резко  жестикулировать   руками  и  гортанным  голосом  сердито   что-то втолковывать старику.    Следивший  за  ее руками,  то и дело  указывающими  направление  дороги,  Гриша Тарарин  насмешливо покривил  ртом:
     - Да, видно наш  дед   не силен в топографии,  раз к своей бабе обращается.
     Когда    энергичное   разъяснение турчанки   закончилось,  турок взял   Данилу Бирюкова за  руку    и,  потянув  за  собой,  повел  за околицу турецкой деревни.  Сначала  он   показывал  пальцем   на одну гору, потом на другую,  а затем,  присев, стал чертить между двумя заковыками, которыми обозначил эти горы,  возможный путь для казаков.
     Матерно    выругавшись, Данила  заключил:
     - Если пойдем прямо между двух гор,   это будет самый короткий путь в Болгарию.  Но именно на этом пути стоят турецкие жандармы,   и они могут нас отправить в Галлиполи. Здесь до него совсем недалеко… А для нас что Чилингир,  что Галлиполи… Хрен редьки не слаще.
     Решили  идти   по кружному пути. И уже в следующем   турецком селении стали просить хлеба:
     - Екмек бар? - что означало: «хлеб есть?».
     Когда казаки слышали в ответ,
    - «Бар», - радовались, значит, есть.  Но чаще всего  они  слышали:
-« Йок», - и  тогда   они   расстроенно отходили от домов.
      Крошечная   деревушка была   веером  разбросана между двух склонов без  всякого   подобия улиц.  Кривые  и щербатые   изгороди сложены из дикого камня,  совсем как в родной станице Гундоровской,  Во дворах - саманные  низкие   курятники с  мелковатой птицей   и небольшие, огражденные друг от друга   покосившимися   плетнями,  хлева…
     Мимо казаков,  торопливо семеня,   прогнала двух  худых  коров  молодая турчанка. Нижняя часть  её лица была закрыта    черным  платком. То  что  она  молода,  бредущие по  заулочке  казаки  смогли   определить только по   походке. Черное длинное платье по бокам было разрезано  и были  видны  красные клетчатые штаны.
     По улочке,  ведущей в гору, широко  раскрыв от  удивления черные  и  круглые  как сливы  глаза,   проехал турчонок на осле. На спине  осла деревянное седельце для боковой посадки, а под ним   заботливо   наброшен   коврик с надписью арабской вязью. Через плечо парнишки перекинута    на ремне  потрепанная  кожаная  сумка  с  эмблемой Атаманского училища.        Видно,  кто-то  из офицеров выпускников училища  на толкучке в Хадем-Киой совсем недавно осчастливил турка, а тот - своего   загордившегося сумкой  турчонка.
     К  большой  радости Бирюкова и  его спутников,  в деревне нашлась не большая,  всего на день,  работа.  Путь в Болгарию неблизкий,  и рассчитывать только на попрошайничество  было  опрометчиво.
     Турки строили небольшое здание для сельского старосты,  и работы были общественные. Местный лавочник, чтобы увильнуть от этих работ,   поставил на них казаков, а за это пообещал их покормить, да еще и дать денег на дорогу по пятьдесят пиастров.
     После работы  лавочник  пригласил  казаков  в кофейню.
     В кофейне было  два десятка  посетителей, которые   сидели на лавках,   скрестив   ноги  и,   переговариваясь,  курили трубки. Некоторые из турок были принаряжены  в английское обмундирование.  Значит   и сюда дошла   знаменитая толкучка из Хадем-Киой .
     Казаки также  уселись   на лавки, но,  разумеется,  по своему  обычаю,  и, подчиняясь общему настроению,  долго молчали. Турки вопросительно  поглядывали  на  казаков,   казаки, не  зная  языка,  молча  - на турок.  Рядом с казаками  оказался  турок,  совсем европейского вида, почти блондин. На нем была  шапочка,  обшитая  золотистой тесьмой,  и в руках  книга, которую он то и дело  раскрывал.
     - Студент, к экзамену готовится, - прошептал  Тарарин.
     - Дурень! У них с такими книжками  все на студентов похожи! Это Коран. Наверное,  он   заглядывает туда,  чтобы  вычитать,  что в их Священном писании про  нашего брата написано, - также  шепотом  ответил ему Данила.
     Вдруг  молчавший  до  сих  пор  турок,   приветливо  улыбаясь и сильно коверкая  русские  слова,  обратился  к нежданным гостям. Казаки    оправились от удивления,  разговорились,  дополняя  для пущей доходчивости  непонятные  фразы  отчаянной  жестикуляцией. Завязался разговор.
     Оказалось,   тщедушный турок   Кирим    был на войне  в Закавказье,  у города  Эрзерум,  и  на  свою  беду   попал в плен. Сначала содержался в лагере  под Баку, а   потом под Тифлисом.
     Продолжать разговор было  трудно:  по-русски  турок   разговаривал   плохо,  немногим  лучше,  чем   они  по-турецки.
Бирюков даже  рассердился:
     - Вот видишь, а ты его за студента принял,  а он наш язык толком и не выучил,  даром   что в плену был!  Я,  когда к австриякам и к немчуре   попал,     живо  по-ихнему   зашпрехал.
       Кирим хоть и  был  непонятливым, но добрым. Он  разрешил им  переночевать в своем  сарае,  приспособленном  для  хранения дров  и  сена. Утром,  несмотря на неодобрительные крики  жены,  Кирим вынес   две больших, только что  вытащенных из  тандыра,  горячих  лепешки. Их вмиг разорвали на равные части и,  запивая водой из баклажки,  стали   жадно  поглощать, благодаря доброго турка.   
     К середине  этого же дня группа Бирюкова добралась до другой деревни уже греческой.  Учитывая  горький  турецкий  опыт,  быстро  научились просить хлеб  и  на греческом языке.
     Здесь  хлеба    давали мало.  Неожиданно  из  одного   из хозяйских  дворов,  откуда  доносилось  веселое  пение,    к ним  вышел   грек  и  вынес  большой круглый хлеб, только что вынутый из печи.
     Передавал он его с радостным лопотанием.   Казалось,   что это не он осчастливил казаков,  а чем-то они его.
     Чуть позже они   узнали, что в этих местах есть такой  обычай: если  у главы семейства    родился  ребенок,    он обязательно должен одарить незнакомого человека,   и лучше  если  бедного. Тогда  ребенок  будет  расти  здоровым,  а  жить  богато.
     Усевшись  на  обочине,  казаки     тщательно   разделили  хлеб. Он,  как и утренние турецкие лепешки   показался таким  вкусным, что невольно забылись все страдания последних дней.
     - Ну как,  односумы? Хорош хлебец-то греческий? - похваливал  Тарарин.
     - Уж,  не  помню когда   ели  такой вкусный, пышный хлеб!
     Сосредоточенно  и благостно  уминая свою краюху,   казак Глечкин,  обжигаясь  горячим хлебом, кивнул головой: 
     - Ты   поменьше последнее время вспоминай. Лучше  - предпоследнее. До войны, я помню,  к материнским родственничкам поедем…Она у нас с нижнего Дону. Отец с ней познакомился, когда в атаманском конвое служил в Новочеркасске. Так вот,  хлеб они в своей Елизаветинской станице по субботам пекут. И мы в самый раз на такую субботу  и  попали.
     Хлебины вот такие - он широко,  явно  больше  чем  требовалось,  развел руки в круг. - Корочка - и та во рту тает, а уж сам хлеб! -  и он мечтательно закрыл глаза, переживая  воспоминания.  Потом   продолжил:
     - У них хлеб на виноградных листьях печется. От этого  дно хлебины становится  нежным. А  сверху масла   коровьего с солонцой,  да икры черной  с  горочкой,  или балыка осетрового. У-ух !
     - Ты  поди  чарочку первака перед такой донской закуской принял? -уточнил Бирюков.
     - Да ла-а-дно вам! - заносчиво перебил  их   Тарарин. - Это все  масло, икорка, балык,  листья виноградные…  Зажрались   низовые  казаки. Рыба им  сама в курени вплывала. Её сбывали втридорога, и такую муку можно было купить, какая   нам, верховым,  и сниться не могла. Икра   красной рыбы по субботам.   Виноград  у них,  понимаешь ли, вызревает, не то, что у нас,   верховых. Конечно, у нас такого изобилия и быть никогда не могло.
     И тут начался извечный спор о том,   кому лучше жить, - низовым или верховым казакам.  Спор их так увлек, что  они  незаметно  для  себя  проглотили  весь хлеб, подаренный греком.
     - Ну вот! Ни на вечер, ни на утро  ничего не оставили. Разговорами вашими сыт не будешь! - осерчав,  ворчал   на  них  Данила.
      Еще четыре дня они блуждали вдоль границы по  пустынным,  мало    обжитым   горам,  еле  передвигая  растертые  ноги,  и  наконец,  вышли на болгарскую сторону.  Первым,  кого они встретили, был    пастух. Болгарин вынул из   своей  пастушьей  сумы  хлеб и поделился с путешественниками. Затем   указал,  как пройти в село.
     Болгары  этих самых первых беглецов из турецкого  лагеря  приняли очень хорошо.  Отвели в корчму,  обсушили, накормили  и   даже  водки своей,  ракии,  налили.
     Казаки  выпили изрядно,  дружно   порадовались такому исходу дела  и   вконец   расчувствовались:
     - Вот это по-русски!  Я ж вам говорил, станичники, - в Болгарию надо.
Тут нас и накормили,   и напоили,   и в тепле спать уложили. Всё равно  что на нижнем Дону    оказались,  - натужно кашляя в  ворот  шинели,  подвел  итог  так удачно закончившегося   похода  Борис Глечкин.
 - Когда деды наши их освобождали,  они говорили:  братушки,  братушки… Вот теперь, через сорок лет, эти братушки   добром платят.
     -Ты погодь, погодь! - останавливал его осторожный Бирюков. - Мы пока только первый день в этой стране. Что дальше будет, не знаем пока.

                Глава  8.
      Казаки,  прибывшие   23 ноября 1920 года на остров  Лемнос   на   пароходах  «Крым»  и «Самара»,   были сведены в полк десятисотенного состава,  в котором   насчитывалось  одна  тысяча двести двенадцать воинских чинов и восемьдесят восемь членов их семей.
     Из-за   отсутствия  на  острове  других донских   начальников  командование  вновь созданным   полком принял старший по воинскому чину  и  к тому же член Донского войскового Круга   полковник Генерального штаба  Тимофей  Петрович  Городин.
     Пока  выгружались  сами,   да  разбирали  прибывший  вместе  с ними   груз,   на  землю  удивительно  быстро  и вроде как-то  неожиданно  для всех   упала,  словно  стремительно  свалилась с неба,   густая  плотная темнота.   Казаки  успели   лишь  разбить бивак на сотенные участки.
     Насквозь   пронизывающий  морской  ветер   выхолаживал  ничем  не защищенные  казачьи  бока. Даже  костров     развести  было  не из чего. Основательно  подмерзнув,    от души   матерясь,   разгребали  режущую  руки  гальку  и  делали,  продолговатые ямки. И  чтобы  хоть  как-то  согреться,   ложились    в них,  заворачиваясь  потуже в шинели и полушубки.
     Те же,  кто так  и не сумел согреться,  до утра    бродили  и жались  к   норовящим    затухнуть  кострам, притоптывали  и  приплясывали,  шурша осыпающимися  из-под ног  камешками.
     Это ночное   шуршание и запало в память  как главное впечатление о первой ночи   пребывания  казаков   на острове. Вдобавок  ко  всем  неприятностям,    наутро  следующего дня    пошел  мелкий,  рассевающий  промозглую  сырость   дождь.
     Исполняя   полученное  указание французов   ставить палатки, Городин,  прохаживаясь  в сопровождении  офицеров  по   берегу,   раздавая  команды по лагерному устройству,  ругал  нерадивых,  постоянно  что-то  уточнял,  сверяясь  с  полученными  от  писарей  списками,  делал  для  себя какие-то    заметки в крошечной  записной  офицерской  книжке.  Как  ни  прикидывал - людей  было  много,  палаток - мало.  С  великим  трудом и большим  натягом   выходило   по одной  кургузой  палатке  на двенадцать  человек.  Даже  при таком уплотненном   размещении   людей палаток  требовалось     гораздо больше.
     Командир полка  то  и дело  слышал:
     - Господин полковник! Это ж на   лилипутов палатки, а для  наших казаков,  даже дюже   исхудавших - они  никак  не   подходят...   Нет - не поместимся!
     - Поместитесь, поместитесь! - успокаивал их Городин.  - Может, теплее будет.  Согреете друг друга…
     - Ладно уж,  тепло  друг от  друга,  а  еду - от кого?
     Городин  напряженно  думал,  как  объяснить  этим  терпеливым  на  каверзы  судьбы  людям,   что  не  только  палаток, но и  матрасов  и  одеял,  на весь лагерь  выдано не было. Более того, французы выдали свой  продовольственный паек только на половину вновь  прибывших.
     Они лопатами разгребали глубоко  усевшиеся  в землю  камни,  кирками вырывали    сточные  канавы  вокруг палаток, а также вдоль и поперек сотенных участков,  придавая  лагерю вид    батальонного построения   летнего учебного лагеря
     Еще через два дня после прибытия,   25 ноября 1920 года, задул,  закуролесил   постоянный, выматывающий  душу  и выдувающий  последние  остатки  тепла   холодный и порывистый  норд-ост. Глухо  и будто  недовольно  загудело  разбуженное  стихией  зимнее  море.  Ветер,   играючи   срывал   с таким  трудом  поставленные  палатки, и  чтобы не  остаться  и без этого  хилого  укрытия,   по  очереди    приходилось  вылезать  наружу   и   заново    закреплять натянутые веревки на    вбитые  в каменистую  почву  колышки.  Ходить    против  этого безжалостного   ветра было  почти   невозможно:  самых  ослабевших,  как бы  забавляясь,  он  запросто   валил  с ног.
     Кое-как   устроившись,  вспомнили,  что уже две недели не имеют никаких новостей из России. На вечерней зоре полковник Городин   стал зачитывать   казакам выдержки из французских газет.     Перекрикивая  так  и  не унявшийся   ветер,   срывая  простуженное горло,   он  громко  перед строем объявлял:
     - У власти, которая нас изгнала из родной страны, появилось два  врага,  очень опасных для неё,   и одновременно  - как бы,  два наших союзника. Голод и холод - эти два явления свирепствуют на просторах России и Дона,  и, судя по газетам,  этого уже никто не скрывает. Красноармейцы пускают в пищу подметки от сапог,   оставшихся на наших складах,   а на  топливо пошли  даже лапти, которые  они жгут в казарменных печах. 
     По    строю  пошли разговоры:
     - Может, перемрут эти революционеры?
     - Революционеры-то не перемрут... Не для того   они брали власть, чтобы от голода самим помирать.  Другим предназначено умирать ...
     - Кому? Нам, что ли? - уточняли с задних   рядов.
     - А может быть и нам, как Бог даст…
     К  новостям  казаки отнеслись по-разному. Одни - злорадствовали, другие - огорчались.
     - Если в городах голодают - значит в деревнях и станицах уже забирать нечего. А если красноармейцы  по своим казармам   без довольствия и без топлива совсем остались,  хоть они и при оружии, то значит нашим домашним совсем плохо.  Как бы  по  нашим куреням  все семейства не помёрли, прежде чем Советская власть помрет.
     - Мы  сколько  её хороним, власть эту,  посчитай,   уже целых  три   года, а она  проклятущая  живет и живет.
      - А мы вот на  этом  острове сидим.
      - Да у  нас хоть впроголодь, но довольствие  французское есть, а нашим сродственничкам   даже  может,  и  такое,  не  снится!
     Не обращая внимания на   тихий  гомон  в   изломанном казачьем   строю,   Городин громко оповестил:
     - Наш известный российский политический деятель  Струве телеграфировал из Парижа о  возможности  направить корпуса Русской армии  для борьбы с большевиками!
     Это  сообщение   вызвало еще большее оживление. Заволновались и офицеры:
     - Ничего,  здесь перезимуем, а там, даст  Бог,  снова окажемся на русской земле.
     - Войну сподручней весной начинать. Как зерно для нового урожая сеять.
     - Ты,  сеятель! Мало что  ли голов  на Дону,  на Кубани  да  в Таврии посеяли?
    - Немало…То-то и оно…А что,  разве  что-то  само  по  себе   взойдет ли?  Так что  рано радоваться. Да и нечему пока, это все разговоры. А сколько мы их уже слышали…
                «           «           «

     Едва успели кое-как  обустроиться   донские казаки  в своем палаточном лагере,  как начался период  лемносских затяжных зимних дождей.
     От пролива Дарданеллы и со стороны   Галлипольского полуострова,  каждый день ветром    натягивало тучи, и они, словно чаши,   наполнившись  до краев, медленно    проливались нудным   нескончаемым  дождем.  Его капли     шуршали по намокшему,   ненадежному   полотну над головами. Потом,  нарастая,   превращались в  широкие   потоки воды и  наконец,   стремительно   прорывались во временные жилища,  размачивая земляные, уже  давно не просыхающие полы.
   Неглубокие  сточные канавки,   второпях  прорытые по периметру каждой палатки и соединенные в  одну      лагерную сеть, не смогли принять  и  поглотить  всю     стекающую в них   воду.    И    она разлилась  сплошным мутно-желтым  грязным   широким  потоком по склону    до самого берега моря.
   На этом   расплывающемся  по  морю  желтом  прибрежном пятне плавали обессилевшие чайки. А дождь  беспрестанно  лил и лил, лишая обитателей палаток тепла и горячей пищи, поскольку  в кострах в эту погоду ничего не горело.   
  Довершали    эту  безрадостную  картину не по-зимнему   сильные    зачастившие     грозы,  с  частыми   ударами   грома.  Его  раскаты,  многократно повторенные  и дробно  отдающие  эхом  в окрестных горах,  производили на суеверных казаков ужасающее впечатление.
- Свят, свят! В бою не боялись … А тут того и гляди накроет,- на  всякий  случай   перекрестился Прохор Аникин. 
   Словно  подтверждая  его,    оказавшиеся  пророческими,  слова, после очередного раската грома, скрипя  и пристанывая   от  тяжести, на    сидящих в палатке  неожиданно     обрушился центральный столб.  А вместе с ним,     накрывая  и  запутывая  в  полотнище растерянных   людей   и   всё  это   сооружение, оказавшееся таким  ненадежным.
     Люди  в панике,  с криками,   выскакивали  из обрушившихся на них    палаток и, сами  не  понимая  почему,  схватив оклунки, бежали к показавшемуся им в этот момент спасительным  морскому берегу.   Но весь  берег,    мелко  и лихорадочно  подрагивая,    ходил под ногами ходуном.   Казалось,   ещё немного,  и разверзнется  не  желавшая    принимать  чужаков   земля,   и весь лагерь   стремительно   провалится в преисподнюю.
     - Свят, свят, свят! Царица небесная! Что с нами делается? - неистово и широко   кладя  крест,  молился одеревеневшими  от ужаса   губами Прохор.
     Не  желая  возвращаться в  своё  полуразрушенное  и растерзанное  жилье,    долго  сидели,   застывая на ветру    у   неспокойного,   постанывающего  и злобного  моря,  выжидая,   когда  перестанет трястись земля. Наиболее  решительные,  осторожно  косясь  то на море,  то на  горы,  медленно  побрели  к брошенному  лагерю. 
     Полковник Городин   метался по лагерю,  отдавая  распоряжения   офицерам  и столпившимся  вокруг  него   казакам.    Уговаривал,  убеждал, чтобы они заново устанавливали  лагерь:
     - Это  всего  небольшое   землетрясение, - объяснял он.   Опасно  только тем, кто в помещении, а мы где?  В палатках. Палатки  попадают - и не более того. Давайте  наводить порядок…
     Но  на  этом  каверзы непогоды  не  прекратились. Как  бы  довершая   содеянное  и желая  окончательно  выпроводить  людей  с этого,  ставшего  для  них  злополучным  острова,  природа  взялась  за своё с новой силой.    
     К  вечеру  притихший было  после  землетрясения  ветер  снова заметался между     с  невероятным  трудом  установленными  палатками и опять стал  валить их  на  землю.  Полотнища   прорывались от   напора воды,  потоки которой обрушивались на уже  и без того мокрые тела несчастных обитателей палаток.
      На следующее утро - когда  дождь,  наконец   прекратился,  лагерь,  будто  подвергшийся    артналету,  представлял   из себя  ужасное зрелище. 
     Промытые сбегающей  вниз  к морю  грязной   желто-бурой   водой  глубокие  канавы   превратились чуть ли  не  в овраги.  В этих  промоинах     валялись брошенные в панике   заиленные  палатки   и такие  же  грязные,     насквозь промокшие вещи казаков. 
     Рядом  с палаточной частью лагеря    валялся  сваленный набок  ураганным потоком ветра  единственный  в этой части   острова   барак  из  гофрированного железа. 
     Но стихия  стихией,  а жить  надо.  Пришлось в третий  раз    разбирать  образовавшиеся  завалы,  рыть канавы,  по-новому   ставить  изорванные  и  скользкие  от  грязи  палатки,  добывать топливо для костров, чтобы  накормить людей  горячей  пищей.
     В  командирскую палатку, деликатно  кашлянув,  робко   зашла молодая пышногрудая блондинка Елена  Николаевна, жена армейского полковника Рождественского, не успевшего эвакуироваться из  Новороссийска и ушедшего  пароходом  по слухам,   в Грузию.
     Миловидное, женственное  лицо  носило   следы  перенесенной  катастрофы и  местами  было  перемазано плохо  смывающейся  въедливой  коричневой  глиной.   На   мокрой кофточке явственно прорезались поворозочки от  нижнего  белья.
     - Господин полковник,  помогите, -  всхлипнув,   как-то  по-детски сложив  у лица  ладошки,    она  горько  разрыдалась.
     Городин   молча   встал  с    брошенного  на  землю  ящика,  выполнявшего  роль  стула, снял с  палаточного столба  не  успевший  до  конца  просохнуть  плащ и накинул ей на плечи. Затем    мягко    полуобнял   судорожно  плачущую   женщину и стал её успокаивать. Сильное здоровое тело сотрясалось от рыданий.
     Поднялась пола палатки. Это командир третьей сотни есаул Станислав  Тетеревятников пришёл с докладом к  полковому командиру. Увидев такую картину,  смутился  и    сразу    отпрянул.
     Немного успокоившись,    Елена  Николаевна    стала   неловко  извиняться перед Городиным.  Её глаза встретились с глазами  Тимофея Петровича.
«Горе - горем,  эвакуация - эвакуацией,  а жизнь - жизнью,- подумал он. 
Вот, пригрей эту брызжущую здоровьем  женщину,  обеспечь ей сносное существование - и она   наверняка  откликнется и одарит тебя  любовью…
 Как тут ей не забыть  о муже,  оставшемся где-то в Грузии, а  мне - о жене  в Крыму…».
     Городин,  проводив    Елену  Николаевну,  исполнил её просьбу - дал указание,  чтобы  женские палатки   установили на место в первую очередь.   Затем  стал принимать доклады сотенных командиров.
     - Все промокли. Офицеры, казаки, женщины и дети. Обсушиться возможности нет.  Это  стопроцентное  воспаление легких. Здесь  такая болезнь - такая же стопроцентная  смерть...
     Городин  снова погрузился  в дела,  отдавая  команды:
     - Все  больные,  а также женщины и дети - в резервную палатку, которую  только что поставили, она сухая. Все имеющееся в лагере топливо   снести  к этой  палатке.   Отогреть и переодеть больных. Приготовить чай и   подготовить лекарства. Развернуть там  санитарный  околодок. Через два часа  приду  и проверю. Рабочим командам продолжить разбивку лагеря заново. Остальным   быстро строиться.  Пойдем ускоренным маршем в кубанский лагерь. Попрошу, чтоб на день потеснились в бараках, пока мы здесь не наведем порядок.
     Городин стал  во главе колонны  и дал команду:
     - Бегом, не отставать,  марш!  Взводным следить за дистанцией!
   Кубанцы высыпали из лагеря,  увидев столь странное зрелище. Во главе колонны бегут полковники, а за ними  сотни три  измученных людей.
     Расчет  Городина  оказался верным, из тех,   кто  в  то утро сделал пробежку в кубанский лагерь - тяжело заболели только трое.  Из  них    один,  молоденький подхорунжий  Валерий Ведёнкин,  умер от воспаления легких.
     После бури  полностью  разорившей  лагерь,  казаки лечили друг друга как могли.
     - Банки бы поставить, - подсказывал кто-то.
     - Да поставил я банки по всем углам палатки!
     - Не те,  дурила, банки.  Медицинские! На грудь и на  спину, чтоб кровь по правильному руслу направить!
     - А что, там русло есть?
     - А то ты не знаешь! Сколько раз в кавалерийском  бою был,   а  с устройством человечьим не разобрался!
     - Так  я  ж не по части лечения, а как раз наоборот…
   
                «           «           «

     Жестокая буря, промчавшаяся  по  острову,   принесла  казачьему лагерю  немало бед,  но в то же время принесла совсем неожиданную  пользу.
     Морская вода прорвала дамбочку у края  бухты,  которой местное население отгораживало топкое место в низине, надеясь когда-то отвоевать его у моря.
     На разлившуюся воду села  принесенная из далей Эгейского моря заблудившаяся  стая  диких уток. Утром  казаки увидели     накрепко прижавшихся к друг другу птиц  и  сразу же ринулись добывать себе еду. Еда была с крыльями и перьями.  Утки   были такими  мокрыми  и  грязными,  что не у всех хватало сил подняться в ветреное небо. Наганы, которые  вытащили офицеры были бесполезными. К образовавшемуся болоту  с сидевшими на нем обессиленными   утками    сбежалась  не одна сотня казаков. Выстрелы не причиняли стае особого вреда,  но ненароком можно  было  в кого-либо  попасть.
     Казаки в серо-зеленых  мокрых английских шинелях,  серые  дикие утки - всё на миг смешалось:  для одних - в азарте  получения неожиданной добычи, а для других,  совсем беззащитных и ослабевших, - в стремлении вырваться из вмиг образовавшегося кольца людей.
     Самые удачливые схватили по три-четыре утки  и быстро выбрались из болота, чтобы позвать своих друзей. Были  и такие, которые   ловко отсекали  шашками головы пойманных птиц и складывали окровавленные тушки на берегу  в кучку. Но уже через несколько минут нужно было думать не о том,   чтобы поймать еще две-три утки, а как  бы  сохранить добытое…
     Отец Северин (в миру Попов),  вышедший к  прорванной перемычке между  морем и образовавшимся болотом, на котором властвовал азарт охотников,  и увидевший разворачивающуюся картину бойни, горько   сказал только одно:
     - Всё живое гонится бичом Божьим к корму, - и пошел от греха подальше к кубанскому лагерю.    
     В тот же вечер в палатках развернулся  пир  горой. Те, кому не отвалилось счастье полакомиться утятинкой,  предлагали:
     - Есть уголек высушенный, топливо обменное, скажем так - на крылышко или  на ножку...
     - Ну да, вам  крылышко или ножку за уголек, соседям  гузку за бутылку  вина, это чтоб всухую не пировать, а нам что останется?
     Утятина  была  съедена  быстро, и  это   придало вконец измученным и изголодавшимся казакам силы, а уже  через три дня лагерь стоял на прежнем месте и в прежнем виде…

                «           «             «

     Сразу  после прибытия казаков на Лемнос французское командование объявило карантин и запретило новоселам  общаться с местным населением.
     В армейской типографии французов на ярко-желтой бумаге были отпечатаны объявления   с пугавшими всех словами «Внимание» и «Карантин».
     Казаки приуныли, когда увидели, что  алжирские стрелки с  усердием заворачивают и одиночных казаков, и  целые   группы от   близлежащих населенных пунктов.
     - Совсем плохо…Скоро в котелке  разве что  камни варить   будем.
     - Восемнадцать человек с подозрением на тиф в лазарет отправили… Один мальчонка,  сын есаула Карташова, говорят,  уже умер.
Те,  кто всё-таки сумел прорваться в деревни и хоть что-то продать из своего имущества,  для ясности  рассказывали:
     - Если по  жадности судить, то   всё  одно: что греки, что турки. Хоть одни магометане, а другие христиане.   Последнюю рубашку  с нашего брата-казака сдирают одинаково.
- Понимать надо - не в вере дело,  а в человеке...

                «           «           «

     28 ноября 1920  года  на  острове  началась прокладка  второй узкоколейки  для обеспечения   снабжения     Донского корпуса,    переброска которого намечалась на  Лемнос  на  январь  следующего, 1921, года.
   Дорогу  называли на французский манер «диковилькой» и строили в тяжелейших условиях. Дожди, распутица, отсутствие инструмента и, главное,  прочной  рабочей одежды и обуви превратило это строительство в настоящий рабский труд. И всё-таки  меньше чем за три недели строительство ответвления узкоколейки было закончено. Радоваться долго не пришлось: французы объявили,  что  военно-морская база на острове Лемнос сокращается, а её Калоеракская часть и вовсе ликвидируется.
     Так что    по построенной казаками  узкоколейке  французский паровозик   уже не ходил. Он стоял, подготовленный к отправке на материк, но  не было транспорта,  чтобы   его   вывезти. Получилось, что дорога,  построенная с таким трудом,   осталась без тягловой силы. Лошадей в донском и кубанском лагерях  почти не было.  Нагруженные вагончики  казаки приводили в движение  с помощью своей  мускульной силы.
     Каждое утро один из молодых казаков,  дурачась, объявлял на пристани:
     - Внимание!  Грузовой поезд  номер один  по маршруту «от моря до лагеря» отправится через пять минут! Сегодня,  как и вчера,  в качестве паровоза - вторая сотня пластунского полка. Машинист - есаул Сорокопудов, кочегар - урядник Алпатов, кондуктор - приказный Коржов.
     Есаул Сорокопудов командовал:
     - Напрягись,  казаки! Налегай  по  правой стороне! Поехал вагон!
     - А куда ж он денется. Железо по железу всегда покатится! Так бы наша жизня  ровно покатилась…
     - Язык  бы твой подложить на рельсы! Про жизнь в такой момент вспоминаешь!
     Урядник,  подгоняя,  бросал   в тон  ругающимся шутникам:
     - Поторопись,  тягловая сила! Отстаём от расписания!
     На полпути  от пристани до лагеря  есаул останавливает движение:
     - Станция  Неотставайка! Всем желающим - кипяток.
      Так через неделю казаки додумались  делать остановку, на которой они  пили чай, чтоб подкрепить свои силы.  Для этого  отряжали   с котелком и  двумя-тремя тючками заготовленной колючки не способного к тяжелому труду, травленному газами  на Западном фронте в районе белорусского городка Сморгонь   казака Александра Борцова. Тому было в охотку   кипятить чай, да и быть причисленным к команде, которой за большие труды давали  весомый в их условиях приварок с интендантского склада.
     Борцов  разливал по кружкам чай и  подсмеивался над односумами:
     - Сегодня у вас пару больше идет, чем вчера…
     - Ага,  как раз из того  самого места!
     - На Дон вернетесь,  в отставку отправите все паровозы на Северо-Кавказской железной дороге.
     - А ты, Борцов, будешь на этой дороге   чайными  заведовать. Больно  чай сегодня хорош.   
     Последние сто  с лишним метров, где был достаточно большой подъем,   вагончики  цепляли  к металлическому тросу и тянули лебедкой, по очереди   становясь к рукоятке по двое. Конечно,  такая работа сильно   изматывала казаков. Но командование умудрялось давать   железнодорожной рабочей команде    на обед дополнительное питание,  и казаки шли в неё охотно.
     - Хоть на пристань посмотрим, на корабли!
     - Приварок заработаем - и каждую крупинку в котелок!
      У одного из исключительно рачительных казаков станицы  Калитвинской  Михея Серова,  была еще одна выгода от пребывания   в этой рабочей команде.
Он сшил из старой ворсистой шинели капюшон, как  поначалу  объяснял - для того,  чтобы шею не терло при выгрузке мешков с мукой.  На самом  же деле к вечеру он стряхивал с капюшона по полфунта муки. Затем бережно,    за несколько раз, по горсточке ссыпал  добычу в жестяную банку и при этом приговаривал:
- Ну вот,  на   суп с клецками  уже заработали. Жаль что мясо рассыпное не грузим.
                «           «           «
   
       Заботами  случайно оказавшегося в Донском  пластунском полку священника Отца Северина  удалось создать небольшой хор певчих  и  в первое же воскресенье  декабря  1920 года совершить под открытым небом  церковную службу.   Вместо  церковного престола были  выставлены  три жестяных бака,  которые покрыли     одеялами.  Весь донской полк собрался на первую  общую молитву.  После  страшной  бури  в лагере   было удивительно солнечно и тихо.  Молящиеся   собрались  на расчищенной для   предстоящего молебна   площадке.  Лицом - на восток,  к морю.
     Офицеры и  казаки, беженцы,   и дети  усердно молились.  Хорошо пел хор,  душевно!  Молящихся  переполняли совершенно другие чувства, нежели в обычной мирной обстановке. Им было странно слышать  слова из уст священника  о благосостоянии и воссоединении всех церквей, и  особенно   о необходимости державы Российской.
     - Уж не о Совдепии  ли мы молимся? - думал  войсковой старшина Анатолий Пшеничнов. Но  виду  не  подавал -  крестился и переламывался в поклонах гораздо больше,  чем  раньше.
     Вопрос за вопросом будоражили  сознание молящихся.
     - Отец Северин  сказал: «Будут здесь молебны о заблудших…». Это значит - и  о нас. «О плавающих и путешествующих…» Это тоже про нас! Кто в последнее время больше нас плавает и путешествует?  А вот  молебны про благосостояние - это не про нас. У нас ни блага, ни состояния… 
     Совсем близкое море шумело, как бы  подчеркивая истинное  единение человека с природой.
     После  церковной службы люди  с неохотой разошлись по палаткам. Не по домам  с обедни  шли…
     Это была первая общая молитва на чужбине. И она сразу задала  тему для разговоров  среди казаков.
     - Когда мы шли в бой, -  говорил  в одной из палаток  вахмистр Егор Матыцын, -  я  всегда прочитывал молитву «Живой в помощи»  и  выходил из боя невредимым.  Всего три раза не прочитал этой молитвы, и все три раза был ранен:  два раза - легко,  а один раз   сильно  меня зацепило. Еле живым остался.
     - Без молитвы, милый мой, ничего не выйдет, - убеждал  вахмистр своего одностаничника из  станицы  Мечетинской   казака   Михаила   Шабашова:
     Михаил, не менее набожный человек, завел разговор о своей спасительной молитве:
     - Я всегда читал перед боем свою   молитву. Вот послушайте, какая молитва:
«Шла Ева,  нарекла,
В чисто поле проводила,
Тело бело закрестила,
Крепче камня булата,
От огня и ружейной пули,
От стрелы летящей,
От  ядров пушечных
Замыкается раб божий  Михаил
Этим кличем!
Откуда Кит Рыба не выйдет,
Раб Божий смерти не увидит».
     - Чепуха какая- то, а не молитва, - недоуменно пожав плечами,  сказал казак  Никита Колычев,  в прошлом   псаломщик    церкви Калитвинской станицы.
     - Нет, не чепуха, а молитва! - горячо возразил   ему   Шабашов. -Я,  этой молитвой  сколько раз себя  в бою спасал!
     - Это так… Просто по случаю  приходилось! - упрямо не  соглашался  Колычев.
     - Ты послушай, что ты провозглашаешь:
     «Шла Ева, нарекла, в чисто поле проводила… Куда шла,  кого нарекла и  как в чисто поле проводила?
     Шабашов  приложил пятерню к груди,  на которой висело три  георгиевских креста, и снова  продолжил спор.
     - Вот если  бы вы были  в бою столько же,  сколько я,  то  наверняка  бы  радовались,  что  есть такая спасительная молитва. Слова в ней не важны. Важен смысл. 
     Через неделю  казак  Михаил Шабашов был в  разгрузочной команде.
Сорвавшийся с высоты  тяжелый ящик  с жестяными банками с тушенкой зашиб его насмерть.
     Казаки его палатки стояли у обложенного камнями  небольшого  холмика  и  тихо  переговаривались   друг с другом:
     - От тушенки погиб, которой нам так не хватает…
     - Это он погиб оттого, что не помолился,  как перед боем.
     А Никита Колычев добавил:
     - Не прав был я. Значит  хорошая  молитва,  раз она его спасала…

                Глава  9.
     После прибытия  разрозненных  групп донцов, сведенных в  Первый  донской пластунский полк Городина, на Лемнос привезли донских артиллеристов, казаков технических батальонов и  ещё один  пластунский батальон.    
     Понадобилось создать  новую  воинскую единицу. Так был сформирован Второй  донской  сводный пластунский полк под командованием полковника Генерального штаба  Владимира Семеновича Ушакова,  георгиевского кавалера, уроженца станицы  Великокняжеской. В Гражданскую, в 1918 году, он  командовал   северо-западной группой казачьих войск на границе с Воронежской губернией. Сначала пластунской бригадой, а потом,  в 1919 году, дивизией.  Был ранен, провалялся в госпиталях до самой новороссийской эвакуации, а поскольку находился  в контрах с командованием Донского корпуса,  то  всю кампанию в Таврии  и в Крыму провел в  офицерском резерве. Здесь,  на Лемносе, ему  выпал шанс снова  вернуться в общее течение  военной жизни. И он  стал его  использовать.
Да так ретиво, что Городин  не  раз  и  не  два   сдерживал своего однокашника по академии Генерального штаба.
     - Владимир Семенович,  помягчей с людьми надо! Не перегибай палку с занятиями и прочим.  Не раздувай гауптвахту, народ и без того обозлен.  Еще бунт наживем…
     - Тимофей Петрович,  запомни,  у нас с тобой не сводные полки, а сбродные. Кого  в них  только нет!  В отставших от полков в действительности ходят те,  кто дезертировал с боевых позиций в Крыму.  Однако  оставаться там не захотели,  боясь  разбирательства красных. А наше разбирательство в корпусном суде ещё не приспело. Вот они и дожидаются,  когда народ  разбежится,  и все само собой утрясётся, а о них забудут. Держать их надо в кулаке! Слабину почувствуют,  вот тогда действительно бунт поднимут… 
     В один из  дней середины  декабря   1920 года  Городин с  Ушаковым   
направились  к начальнику кубанского лагеря   как старшему на острове   за указаниями.
     Лагерь кубанского корпуса на западном берегу Лемносской бухты вытянулся в линию полковых участков по полукружью Калоеракского полуострова. Впереди каждого полка были разбиты полковые линейки,    вдоль них проходили    шоссейная дорога и  узкоколейка.
     Справа самым крайним  был расположен Черкесский дивизион.  За ним -     1-й кубанский   артдивизион и 3-й  кубанский полк. 
     Левее, у моря,   на выступе полуострова -  штаб 1-й  кубанской дивизии  и лагеря 1- го  и 2-го  кубанских полков. У  пристани  разместились склады интендантов, а  за ними сводно-гвардейский дивизион. Между двумя пристанями,  3-й  и 4-й технические  полки   и 2-й кубанский  артдивизион. Вместе, одним лагерем,   расположились 4-й, 5-й и 6-й кубанские стрелковые полки,  гвардейский дивизион и штаб 2-й кубанской дивизии. За бугром, ближе к селению Порто-Яно, раскинулись палатки Алексеевского военного училища,   госпитали  и службы кубанского корпуса.
     По всем  лагерям сновали   небольшие группы кубанцев  в низких  тапочках, с выпущенными поверх бриджей шерстяными носками.
     Некоторые из проходивших мимо  казаков были  в защитных английского покроя шинелях  и  в ботинках с обмотками   или  в сапогах русского и кубанского образцов. Изредка можно  было  увидеть  между  жителями лагеря людей,  одетых в  полувоенную традиционную форму кубанских казаков. Это или старики-беженцы,   или юноши, не побывавшие еще в строю.
      Штаб кубанского корпуса расположился в двух деревянных  домиках на северном скате Калоеракской горы,  совсем недалеко от моря.  Выйдя из штаба и подойдя к берегу,  можно было  наблюдать всю жизнь большого лагеря.  Помещения штаба  были уже обустроены. За расставленными  стульями  и столами   над делами склонилась войсковая писарская братия. 
Внимательный  и приветливый  начальник штаба полковник    Павел Андреевич Устименко    внимательно  выслушал  доклады от прибывших  донских командиров.
     - Штаб корпуса, как вы видите,   работает нормально  и находится в прекрасных  для такой походной жизни условиях. Всё делаем   для того, чтобы кубанцы чувствовали себя войском. Мы здесь уже три недели. Поддерживаем строгую дисциплину, а главное - веру в скорое возвращение в Россию.
     Городин  пошутил:
     - Да такие бы правильные  слова - и  начальству в уши!
     - Согласен. Но начальству нужны не слова, а дела.  Пойдемте,  я покажу вам лагерь кубанцев.
      Устименко повел  своих гостей  вдоль передней линейки лагеря, чтобы те убедились,  как много сделано со дня прибытия первой партии кубанцев   на западный берег Мудросского залива.
     Поставленные под шнур строгими  рядами палатки, прорытые  ровики для стока воды,  выровненные на  достаточно крутых склонах площадки перед каждой палаткой и,  наконец,   прямоугольный плац, по которому маршировали кубанские казаки в черкесках и мягких сапогах. Все это впечатлило донских полковников.
     - А теперь пойдемте  покажу другие части лагеря, - и Устименко  повел их в сторону лазарета, полевых кухонь и  других  хозяйственных мест.
    В каждом полковом лагере были  отведены территории для размещения полевых кухонь. Они были турецкого образца, с высокими   трубами – по- видимому,  для лучшей тяги. Со стороны  могло  показаться,  что дымит какая-то  небольшая кузница. У кухонь суетились кашевары.
     Городин   задал вопрос одному из них:
     - Ну и как? Казаки довольны общей варкой?
- Ваше Благородие! Недовольных нет! Маловато, правда, из котла выходит при таком пайке. Зато дров даже от французской выдачи хватает. Да и кашеваров на сотню всего трое  и  два  истопника.   
     - То есть,  не  голодно, но  и не сытно? – уточнил Тимофей Петрович.
     - Точно так! Маловато,  но жить и на этом можно. Кубанского бы хлеба белого  да барашка целого, - засмеялся кашевар, - а так  обходимся  и  французским хлебом и консервами  ихними без единой  жиринки.
     Когда уже начальник штаба повел   гостей  дальше вдоль берега,   Городин краем уха услышал:
     - Да что ты все заладил: обходимся, обходимся! Без всего обходимся.  Без хлеба нормального обходимся…   Без еды… И  без баб… Обходительный ты какой! Скоро палатки без кольев подпираться будут!
               
                «           «           «
               
     Полковник  Андрей Илларионович Дмитриенко, бывший командир пластунского батальона,   ставший после переформирования командиром сотни,  сколоченной  из  своих  же  казаков,    привел  подчиненных    строем  в расположение штаба  Второго кубанского  полка.  Из палатки вышел среднего роста молодой полковник - Антон Петрович Самойленко,  в черкеске и белой шапке-кубанке,   закрывавшей коротко стриженную голову. На  смуглом лице - живые глаза и  резко выделявшиеся чернотой  небольшие усы.  Вся фигура полковника дышала  энергией.
     - Господин полковник! По назначению из штаба дивизии прибыл в ваше распоряжение  с сотней в составе десяти  офицеров,   пятидесяти восьми подхорунжих, вахмистров и урядников и сорока двух казаков! - отрапортовал  Дмитриенко.
     - Ну,  здравствуй, Андрей, - по-дружески протянул ему  руку   Самойленко,   и старые друзья, расцеловались.
     - Давно  я  видел тебя в последний раз! Это  было во время боев  на  Днепре.   Тогда как увезли тебя раненого,   с той поры от тебя ни слуху, ни духу. Думал, что ты погиб.  Но слава Богу,  ты каким-то чудом выжил и  молодцом выглядишь. Я рад снова увидеть тебя в родном полку. Бог даст, еще и повоевать придется.
     Сотня построилась на передней линейке,  и  полковники пошли к ней.
-Смирно, господа офицеры! - скомандовал зычным голосом  есаул  Терещенко. 
     Самойленко звонким голосом поприветствовал:
     - Здравствуйте,  родные!
     - Здравия желаем,  господин полковник, - был дружный ответ.
     Полковник   прошелся по фронту,  спрашивая,  кто какой станицы, когда  и  при каких обстоятельствах отбился от полка  и  что за это время делал.
     Потом обратился с краткой речью:
     - Господа офицеры и казаки! Судьба забросила нас  на остров Лемнос.  Мы полком прибыли сюда    и уже обживаемся.  Обвыкнитесь  и  вы.  Никто не должен сомневаться, что положение наше временное.  Вы попали в настоящий казачий полк. У нас здесь строгий воинский порядок. И служба, и строевые занятия как в мирное время. Прошу поддерживать честь и славу казачью!
     Дмитриенко и  Терещенко с сотней казаков  направились  в свой,   Второй кубанский,  полк. Сотня   расположилась в пятнадцати  палатках, поставленных в два ряда на склоне небольшой горы.
     С вновь прибывшими  завязался оживленный  разговор.
     - Здесь  жили беженцы,  которых отправили в Сербию,  и нам не пришлось выполнять никаких работ по устройству бивака.
     - Паек получаем исправно. Маловато, но жить можно.   Не горюйте,  хлопцы, перетерпим. Это еще и не беда,  и не горе.
      - Хлеб французский,  а не кубанский.   Кусок, а не коврига.  Съешь  почти   весь за завтраком,   а к обеду по крошке поотщипываешь. К ужину только и остается вспоминать, какой он  был,  тот хлеб…
     - Так то вам не  кубанская станица,  а Лемносская темница, - утверждали казаки-черноморцы.
     - А на постах среди французов одни черненькие стоят.  Ничего по-нашему не понимают,  мы,  правда,  по-ихнему тоже.  Но у них для особо непонятливых есть аргумент в виде винтовки,  а у нас вот шашечки,  разве что и оставили…
        -Я подошел к черному часовому,   показываю ему хлеб их французской выдачи  и объясняю: мало,  мол,  дают, -  рассказывает казак Остап   Гордиенко, - а он взял его,  повертел- повертел,  да и съел  на моих глазах.
Вот такой урок французского получился… 
     - О-хо-хо!  Так никакого пайка не хватит, чтоб их язык выучить!
     - Ну а как  с водой  питьевой? Все ж остров, - спрашивали новички, прослышав  в пути,  что на  островах Эгейского моря   недостаток воды.
     - Воды - пей не хочу… Поначалу, когда мы с кораблей сошли, тоже никак напиться не могли.  А сейчас… Вон,  гляди, - и он показал на колонку, у которой толпились казаки и женщины с вёдрами  и другими ёмкостями.
     - Тут у нас все как при старых порядках,  ещё с действительной.
Встаем по трубе. Потом чай.  Затем на строевые занятия или на работы.  Без дела не бываем.   Ну да вы завтра все узнаете.  Отдавайте честь,  как положено,  всем офицерам.  Даже подхорунжим из своих же казаков. Иначе можно на гауптвахту загреметь.  Сидят там уже  соколики!
     - По краям лагеря стоят посты. И   никого из лагеря не выпускают  без французских пропусков.  А кто все-таки попадает в греческую деревню, то там    посты,   и нашего брата,  как  куропаток в вентерь,  и к себе на разбирательство.   Потом   прямиком на гауптвахту - на хлеб и воду.
     - Сидим за проволокой.   А ведь казаку не терпится  в неволе,  он же вольный   степной человек…
     - Оно хочется и на жизнь греков посмотреть… А вдруг  что- то  из  их землеробства нам пригодится.  Может и применим у себя  дома…
     - А  еще бы  красавицу гречанку  не мешало  засватать…
     - Да  ты такой сватальщик,  до первых кустов!
     - Так их-то,  кустов,  на этом острове и нет.  Как народ обходится?
     - Земля тут - сама каменюка.   В наших  мягких сапогах  и ходить-то больно, а уж как ее они обрабатывают!
     - Да как,  как?  Почти как у нас, хотя отличия,  конечно,  есть. Я вот видел, как вместе с быками впрягали и коров,  для этого  им специальное особенное ярмо делают.   Так что греки двойную выгоду с коровы имеют:  и пашут на ней, и молоко получают.
     - До этого мы еще не додумались.

                «       «         «

     С первого   дня   пребывания  в кубанском лагере есаул  Терещенко  с удовольствием  стал  вести  одиночное обучение казаков выправке и строю.
Высокого роста шатен в черкеске  и кубанских мягких сапогах,  с тонкой талией,  стройный, энергичный и   быстрый  в движениях,   говоривший с украинским  акцентом,  Терещенко   проводил занятия на плацу. Навыки прекрасного строевика  и великолепного наездника  остались у  него   со времен обучения в Николаевском кавалерийском училище. Он  показывал строевой шаг  при движении прямо, с поворотом налево,  направо   и с  разворотом в обратную сторону.  По окаменевшей земле  есаул  печатал шаг не жалея ни мягких сапог, ни своих стройных ног.
     - Голову выше!  Что смотрите как сычи на крупу? – зычно командовал офицер. 
     - Да если б этой  крупы  нам здесь побольше  давали, - слышится из строя от шутника  Степана Замкового, - тогда б и шаг потверже был!
     - Разверни плечи! Вот  так, - на собственном примере   есаул показывал, как  это надо делать.
     - Сми-р-р-но! Справа по одному проходим мимо меня с отданием чести  на девять  шагов дистанции.  Шагом марш!
     Прозвучала команда,  и казаки друг за другом,  с поворотом головы, прошли мимо командира. Офицер тут же делал замечания:
     - Поворачивай голову,   когда проходишь мимо меня, а руку держи неподвижно.  Вот так.  Ставь ногу тверже! Ладонь выверни,  чай не милостыню просишь!
     - Тут вся армия милостыню просит,  и на тебе - не стыдно! А мы, можно сказать,  ладонь не так вывернули и тут же  -  милостыня! - опять подал голос    шутник Степан.
-Разговорчики в строю! Что, Замковой,  по гауптвахте соскучился?  Как раз места освободились…   
                «           «          «
    Среди кубанцев и среди донцов  с первых дней пребывания на острове возникла проблема  статуса  вновь произведенных офицеров,  и   в первую очередь подхорунжих,  получивших свои офицерские звания за боевые отличия.
     Что им не могло быть в достатке должностей для назначения,  было понятно всем. Куда денешься,  если полковники стали командовать сотнями и считали это за счастье.
     Чтобы как-то сгладить эти противоречия между «боевиками», теми, кто получил воинские звания за боевые отличия, и «строевиками»,  получившими свои первые звания еще по царскому производству, а затем продвигавшиеся в чинах  во время  Гражданской войны,  штабы затеяли разговоры о наличии образовательного ценза.
     «Боевики» стали возмущаться:
     - Как в атаку надо было идти,  так никто этот самый ценз не спрашивал! Красные стреляли по любой голове. Есть там в ней академические знания или нет,  пуля не разбирает. А как в эвакуацию приплыли, пожалте -  доставайте свой аттестат! А где его взять? Если три года европейской войны на фронте?  Там парт не было!  Три года на Гражданской… Там, в окопах, учителей мы тоже не видели…
     - Все звездочки эти кровью, а не шампанским обмытые. Их надо оставить безо всякого цензу. Тем  более,   что  паек  для  всех  одинаковый - хоть ты полковник, хоть подхорунжий, хоть простой казак.
     Другой  подхорунжий, возмутился:
     - А муштру для нас, «боевиков»,  надо малость  поубавить, - поддерживали другие. - Разве   помогла  она  хоть   в одном  бою?   Ничего мы  из военной науки, хоть с тактики,  хоть со стратегии,  не применяли, зато как противника разделывали!  Под орех! Возобновится война,   и   опять «боевики»  вперед пойдут. И о цензе никто вспоминать не будет.
     Подобные разговоры против занятий велись и среди  рядовых казаков:
     - Да на что оно нам нужно?  Эти строевые занятия? Я что, хоть раз в атаку  во фрунт    ходил  или,  может,  равнение в струнку держал?  Там шрапнель и пули всех нас  и строили, и равняли.
                «            «           «
     Вечерняя зоря во всех  кубанских полках  исполнялась одновременно.   Полки  выстраивались на своих линейках лицом к морю.  Солнце в это время было за спинами казаков и освещало лица их командиров. В каждом полку свой трубач играл зорю,    а   после молитв  пели   кубанский войсковой гимн. 
     Звуки   кавалерийской трубы  и слова молитвы напоминали  что-то далекое, что, казалось,  смутно вырисовывалось за полоской горизонта.  Два  сильных красивых голоса баритон и тенор,  запевали:
О Кубань ты наша Родина,
Вековой наш богатырь!
Многолюдная, раздольная,
Разлилась ты вдоль и вширь.

О тебе здесь вспоминаючи,
Песни дружно мы поем.
Про станицы  наши вольные,
Про родной отцовский  дом
    
    При словах о родном отцовском доме  Дмитриенко зажмурился. И перед ним показался не этот берег моря,   а  пригрезился родной дом в станице Варениковской. Сбегающая с высокого крыльца родня, целующая его в прокуренные усы и радующаяся его приезду.
     На душе снова стало мутно,   как  в быстрой воде Кубани после горных  проливных дождей. Большими усилиями воли Дмитриенко  пытался остановить   пробивающиеся слезы,  а   запевалы все выводили и выводили:

За тебя  здесь, вспоминаючи,
Как о матери родной,
На врага, на басурманина,
Мы идем на смертный бой!

О тебе, здесь, вспоминаючи,
За тебя ль не постоять!
За твою ли славу старую
Жизнь свою ли не отдать!

     Как бы ни прошел день,  какие бы ни возникали  склоки и ссоры,  на вечерней зоре все примирялись, притихали и снова становились единым целым.
     Прозвучали последние строки  гимна.  Дежурные по сотням отрапортовали дежурному по полку. Дежурный по полку - командиру полка. Раздалась команда «По палаткам!».  Строй исчез, как будто его и не было  на берегу Калоеракского залива.
    Расплылась, рассеялась,   как предвечерняя дымка,   между остроконечными палатками и тоска по  далекой Кубани.

                Глава  10.
               
     В первые  недели жизни в Чилингире   люди говорили  мало.   Всё больше думали   свои  горькие  думы ,  молчали.  Это молчание  становилось  порой  невыносимым. Надежды  на  лучшее,  на разумную  человеческую  жизнь,     на  избавление  от  постигших  их бед   оставалось  меньше и меньше.
     Казаки -  народ бодрый и общительный, смешливый,   а тут постепенно    превращался   в какую-то  серую,  озлобленную,  голодную массу.  Души и сердца рвали одни  и те же  разговоры.
     - Совсем обирючились мы здесь… -  то и дело  слышалось  в разных  бараках.
     - Месяц по календарю - какой?
     - Какой-какой ?! Ноябрь… Одна тысяча девятьсот  двадцатого года.
     - Как раз ноябрь в нашей степи и есть самый бирючиный месяц. Они всеми выводками в балки по-над хутором  забиваются,  и как только  луна выйдет - в полный   голос воют. В куренях народ сразу в страх бросает. Сейчас,  сказывают,  на Дону столько волков развелось, страсть!
- Правильно говорят! Некогда было волков стрелять. Все больше сподобились люди людей смерти предавать…
                «          «          «
     Здесь, в Турции,    как  везде и всегда,  сказывалось  вечное стремление казака жить  одной сумой с близкими и приятными в общении людьми. 
     Спустя  пару недель после  начала  Чилингирского сидения  в насквозь продуваемых бараках и кашарах казаки озаботились строительством землянок.  Выбрали под них место на косогоре перед ручьем, разбили участки на улицы - и  закипела работа.
     На выпрошенной у деревенского старосты Чилингира  арбе  навезли с дальней лесной делянки краснотал  и лесины под колья. Наносили в цибарках и  в чувалах глины, сложили рядочком  дощечки от  ящиков, колючую проволоку и  битую черепицу   и, разбившись на небольшие кучки, стали ладить себе новое,  более  теплое  и удобное,  жилье.
     - Что, земляки, хутор основали?
     - Да-а-а-а…Назовем его - «Земляной».
     - А не рано ли в землю уходить?
     - Так мы ж для жизни, а не для чего другого!
     - Ну! Посмотрим,  что из этого получится.
     Из стараний казаков получались  землянки на  пять-семь человек, с плетенными топчанами. Из тех же плетней,   только обмазанных глиной,   делались стены. Умельцы умудрялись изготовить печурки из жестяных коробок и банок. Самодельные   печки ужасно дымили,   мало давали тепла,   но  все же создавали ощущение  уюта. При затяжных дождях промокали хлипкие стенки землянок,  начинали  течь крыши,  сделанные из разного хлама, но всё равно казаки,  особенно семейные,  вновь в бараки возвращаться  не хотели. Прижились  в землянках.
     Походив и посмотрев  на  земляной хутор, вахмистр Голоднов,  вернувшись  в свой угол барака, принял  окончательное   решение:      
     - Будем делать шиш!
     - Какой это такой шиш? - оживившись удивились  односумы.
     - Землянку, землянуху или хижку. Так наши предки называли свое первое жилье на Дону.
     - Так  то ж на Дону, а то в Турции…
     - Земля, глина, камни - они везде одинаковые, - оборвал  разговоры  Голоднов.  И тут же  Яков Захарович   стал командовать:
     - Вам двоим, -  обратился он к братьям Федору и Андрею  Уляшкиным, приставшим  недавно к группе, - урок:  наносить глины.
     - Тебе, Борис, - окликнул плотного,  с широкими бровями  работящего  казака   Бориса   Рягузова,   воду  в цибарке подносить. Я копать буду, а  в помощники мне - Никифора Зендикова. Игнат Плешаков пусть вязанками краснотал  для  плетней подтаскивает. Степана Григорьевича Недикова, нашего командира,   попросим вместе с Игнатом  плетни  ладить.
     Не  желая  спорить,  все семеро  дружно  принялись за работу.
     Войсковой старшина Исаев  к тому времени перешел в штабной барак.  Генерал Гусельщиков,  по старой памяти,  пристроил  его  в оперативный отдел штаба дивизии.
     Почти неделю группа  есаула Недикова  строила землянку. Выкопали  длинную  прямоугольную яму. Посредине врыли  четыре столба,  на которые  положили  кровлю в виде обрешетки из жердей.
 Пятый столб поставили посредине. Сверху на обрешетку  старательно настелили   собранную    со всего лагеря битую черепицу и обрезки гофрированного  железа   с французских укреплений. По бокам яма была    укреплена  плетнями,   которые наплел Степан Григорьевич.  В землянке,   конечно,  было сыровато. Глина,  которой казаки   обмазали  стены,   не сохла. Печь, сложенная из  обломков кирпичей,  с сооруженной над ней трубой из жестяных банок,   страшно  дымила. Но все равно  это было почти жилье.
     В первый же день,    когда группа  Степана Григорьевича Недикова переселилась из барака в землянку, - устроили вхожины.
     Вахмистр Голоднов    разогнул острый конец гвоздя,  торчащий из  столба, подпирающего   потолок в середине   землянки,   и повесил на него  уздечку.
     - А уздечка-то, Захарыч, зачем?  Коня  строевого  все равно нет!
     - Пока нет. А как дадут,  чем взнуздывать будешь? Да и пусть висит, для порядку…Напоминает об доме, об конюшне, и об прочем… 
     Одну   сохранившуюся  в группе пику со  стальным  древком   приспособили под варку пищи,  а вторую - с древком деревянным -  прикрепили к стене.
     В землянке  был неровный,   кочковатый, пол,  и  только проход устлан старыми   полугнилыми досками.  Единственным  украшением  этого убогого   жилища стал    любовно убранный красный угол. В дешевенькой ризе под золото    слабо виднелся    суровый  лик  Николая Угодника.   Наверху    повешен кем-то  сохраненный   казачий   рушник,  полотняный,  с вышитыми краями.  Одна тонкая восковая свечечка сберегалась  на особо торжественный случай.  Зато вечерами горела лампадка,  бережливо, по каплям,  заправляемая вахмистром Голодновым со словами:
     - Вот, от себя отрываем, почитай,  последнее для освещения лика   Святого и нашего ежеденного,  никому  не известного  пути в этом лагере.   
     Тут же   была  пристроена   турецкая узкогорлая бутылка с  чистой, набранной на дальнем роднике,  водой.
     Рядом повесили в рамке фотографию казаков своего  георгиевского,     полка на строевом смотре,  проходившем    на майдане перед Успенским храмом в родной станице Гундоровской.
     Однажды  после утреннего построения к казакам  зашёл генерал Гусельщиков. Очень  удивился  царившему   домашнему уюту  и казачьему   духу,  витавшему  в   землянке.     Увидев  красный  угол,   расцвел  в   улыбке. Раз   есть  красный  угол  в этой  землянке - значит  и  на чужой земле не всё потеряно.
     Генерал перекрестился и  протиснулся к  дощатому  столу.
     - Здорово ночевали,  казаки!
     - Слава Богу! - радостно-сдержанно  ответили  жильцы  землянки.
     - Да у вас  здесь уже почти курень! Обустраиваетесь, значит, молодцы. Рад  за  вас!
     - Как Бог даст!
     - Так он не всем дает.
     - Правильно, не всем,  только тем, кто трудится.
     - Пришел  посоветоваться с вами:  может артель создадим да настроим таких   вот землянок,   пока погода вроде позволяет? Как вы думаете, казаки?
     - Настроить-то можно, но надолго ли  это все?
     - Вот этого сказать не могу. Решения пока соответствующего  нет,  скоро  снова  приедет атаман Богаевский,  он наверняка  что-то  скажет. Пока подумайте про артель…
     - Что нам думать? Мы себе отстроились, другие тоже ведь не без рук…
     Гусельщиков понял, что группу  Недикова  ему  ни в какую артель не записать. Стал просто  беседовать о  жизни,   заодно узнавать, каков настрой казаков.         
     Посыпались вопросы и просьбы, которые боевой генерал слышал уже многократно.
     - Знаю… Список в американский Красный Крест отдал, на пяти листах не поместился.
     - Покорно благодарим, Ваше превосходительство!
     - Не за что, сидельцы вы мои чилингирские. Это я вас благодарить должен, - вздохнув,  проговорил генерал. Поднялся, едва не ударившись лысой головой о хлипкую крышу,  и  вышел из землянки. Повернулся, посмотрел   ещё раз  на   земляной хутор  с дымившими трубами  и  быстрым  шагом   направился  к штабу лагеря.
                «         «         «
     Игнат Плешаков   удачно сходил в Чилингир,   сумев выменять на вторую, ставшую,  по его мнению,  теперь ненужной  папаху,  шмат сала.  Он  принёс его   бережно,  за пазухой,  завернутым в чистую  холщовую тряпицу. Торжественно положил на столик в землянке и сказал Голоднову:
     - Вот, заприходуй на общий кошт.
     - Где ж  ты взял такое богатство? - рассматривая в полутемной землянке  принесенный продукт, спросил вахмистр Голоднов. - Здесь же,  у магометан, оно навроде  под запретом. Или мы,  казаки,  уже   их на свой лад переиначили?
     - Да не у  турок  я выменял,  а у цыган на окраине Чилингира!
     - Ну, тогда понятно. Цыгане народ проворный,  сразу сообразили, что нам к столу надобно, и  наверняка где-то в греческих селениях раздобыли  сальцо. Конечно, оно по виду не нашенское, не на пять пальцев толщиной,  и всё же… - Голоднов  на руке взвесил  шмат. - Фунта на два с половиной потянет.
     - Да,  наверно у тебя весы  точней, чем у цыган. Те наверняка обманули.
     Казаки вышли из землянки покурить, а пришедший к ним в гости Антон Швечиков  на ветру стоять не стал,   спустился и сел на нары в землянке.
     Он  завороженно    уставился на полуразвернутый кусок сала, лежавший на столе. Антону   так захотелось ощутить жгучую соленость    сала,  что он   лезвием шашки скребанул немного с  бочка  шмата.  Мазнул на сухарь. Жутко захотелось есть. Вцепиться  зубами в кусок сала,  неважно с какой стороны: со слегка пожелтевшей   закраины  или в ровный  с мясной прожилкой срез.  Или пусть   даже   в не до конца просмаленную и поэтому в крапинках черной щетинки    коричневатую  шкурку. От великого греха боевого офицера спас вахмистр Голоднов, вернувшийся в землянку:
     - Отчего ж так расстроился - Антон Глебович?
     - Да вот деда Арсения вспомнил.
     - А я думал,  на сало засмотрелся. Скажи-ка,   знатное сало?
     - И я ж про это, - продолжил  Швечиков. - Деда я  Арсения почему  вспомнил. Он у  нас в хуторе первейший мастер был. Умел кабанчика заколоть, мясо и сало с него  и засолить, и закоптить.
     Антону на память пришло,  как преображался дед Арсений, когда он приступал к важнейшей домашней обязанности - заготовке мяса  в своем хозяйстве. После того как заколотого  кабана обмывали горячей водой и затем обжигали на нем щетину, женщины соскребали опаленные остатки щетины и поливали шкуру кипятком, чтоб она размягчилась.  А затем дед Арсений накрывал тушу кабана большой старой меховой дохой и усаживал сверху маленького Антошку и соседских казачат.
- Пусть умнут внутренности внучата.  И сало мягшей будет. Подпевайте, казачата, - и Арсений запевал песню, которая потом всегда  была у него  символом  сытости и благополучия.
В  катухе не хрюкает кабанчик, чик-чик,
Не споет и в курнике петух, чик-чик.
Ждет  меня на столике стаканчик, чик-чик,
И в печи огонь чтоб не потух, чик-чик.
   Это «чик-чик»  пели  весело и задорно и стар и млад. Ближе к Рождеству Антошка подходил к деду и спрашивал:
- Дед, ну когда  будет чик-чик?
- Скоро внучек, скоро. По календарю это всё. Как Рождество Христово,  так чик-чик,  как  Пасха - Великий  День  Светлого  Воскресения, так  тоже  чик-чик…
      Дед Арсений заменил Антону в  мужском воспитании отца,  и его внучек  очень любил. 
     Со времени возвращения   Арсения Швечикова  из Болгарии в 1878 году   прозвали его за хвастливые рассказы  о русско-турецкой войне  Ятаганычем.  Привёз   он как настоящий бравый казак с войны трофей   в виде кривой  турецкой  сабли -  ятагана  с прекрасно отделанным  эфесом и гравировкой на клинке не  понятной хуторянам арабской вязью.  Этим  ятаганом  Арсений    похвалялся перед каждым гостем. Говорил,  когда был трезвый,  что   отобрал  ятаган у   турецкого янычара.  После трёх рюмок - что  выбил ятаган   из   рук  офицера,  а  ближе  к   концу застолья, размахивая  ятаганом,  убеждал  всех, что  снял  его  с пояса самого  Паши.   К утру он всё забывал и на следующем  застолье все повторялось в том же порядке.
     Казак    действительно отличился во время русско-турецкой войны при штурме Троянского перевала и получил за это   георгиевский крест. Наградой он этой очень дорожил.  В горнице повесил в рамке статут ордена Святого Георгия и когда по-трезвому ятаганом не хвастался,  то долго и с расстановкой разъяснял, что такое надо совершить в бою,  чтобы заслужить столь высокую награду. Ему соседи казаки на все его разъяснения отвечали:
     - У тебя ж не орден, а только медаль…
    - Нет особливой разницы! Всё равно по этому статуту хоть за орден, хоть за медаль  кровь проливать надо!
     Замучил Ятаганыча  ближе к старости ревматизм. Сам он утверждал, что это  последствия переморозки на Троянском перевале.  На самом деле   нажил он его  тогда,  когда занимался излюбленным делом - с  бреденьком обхаживал все бережки  по  Донцу и на ближайших озерах.  Лечили  ему эту болезнь разными  способами,  в том числе и старым хуторским - зарывали деда  в горячий  песок.
     Однажды повез Антон  старика  в гости на левый берег Северского  Донца, в сторону станицы Митякинской,  на бахчу к полчанину,   вместе  с которым   Арсений Швечиков   воевал  в Болгарии. 
     Справа и слева вдоль дороги   давно  уже властвовали зыбучие пески. Самые главные враги земледельцев на левом берегу Северского Донца. На небольших песчаных буграх  вцепились корнями в скудную  почву березки. Чахлые и кривые,  со стелющимися над поверхностью бугров ветвями. Под  редкую тень одной из таких берез и посадил  Антон деда Арсения,   чтобы солнечный жар не шибанул старику в голову,  и стал зарывать его в горячий песок.
     А тот  упрямо просил внука  зарывать его  прямо в чекмене с  георгиевским крестом. Антон  стал  деда уговаривать, чтобы он  снял свое облачение, а тот ни в какую:
     - Сказано в статуте: сей орден никогда не снимать!
     - Дедуль, так то ж орден, а это медаль георгиевская!
     - Сказано не снимать,  и все тут! Много вы в статуте понимаете! Его сама Екатерина Великая утвердила! Так что накидывай, внучек,  песок вокруг, накидывай. А чекменю ничего не сделается. Песок стряхнем -  и все тут, а кресту георгиевскому - тем более.
     Внук послушно зарывал деда по самую шею и дожидался, когда тому становилось невмоготу. Потом после этой процедуры снова отряхивал каждую песчинку с  дедовского чекменя, стараясь не задеть георгиевский крестик,  и вез Арсения к его однополчанину на бахчу. Они набирали на поле   целую повозку арбузов и дынь и отправлялись к себе,  в хутор Швечиков.
А весь  обратный путь Антон безропотно  и  в  несчитанный уже раз выслушивал рассказы своего любимого деда о давних боях в русско-турецкой войне.
               

                «           «           «
 
     Узнав, какое знатное сало меняют в цыганской слободке на окраине Чилингира,  туда потянулись  казаки из соседних землянок.
     Подхорунжий Гаврила Бахчевников и писарь Михаил Фетисов   пришли в лагерь  возбужденными и  вконец разругавшимися. От них только и слышалось:
      - Это тот! Понимаешь,  тот цыган, который у меня в хуторе  двух справных рабочих лошадей  увёл, - убеждал писаря Гаврила.
     - Да подожди ты! Как он здесь оказался? Здесь же была линия фронта, три границы,   наконец, - отвечал ему штабной интеллигент и большой знаток военных терминов писарь Фетисов.
     - Какие цыгану фронты, какие цыгану границы? У него кибитка - как танк! Всё преодолеет… Говорю тебе! Я через него  рабочей скотины  лишился! Он сначала на хутор как разведчик пожаловал. Высмотрел с вечера, а ближе к ночи увел моих коников. Пойдем,  говорю, отомстим цыгану. Сейчас возьму у есаула своего наган и приведу свой собственный приговор в исполнение.
     - Да погоди ты цыгану мстить! Красным поперёд отомстить надо!  Они вон у тебя все остальное отобрали. Чего,  не жалко,  что ли? 
- Жалко-то всё! Но красные далеко, а цыган рядом. Пошли за наганом -  и  обратно в деревню.
   Долго бушевал в лагере разгневанный подхорунжий. От греха подальше у него отобрали шашку и посадили на ночь на дивизионную гауптвахту, чтоб успокоился. Когда  же его выпустили и он метнулся в цыганскую слободку,  то цыгана  уже и след простыл.
                «         «          «
     Долгими вечерами у костров шли нескончаемые беседы на одну и ту же тему: почему они  оказались у этой  грязной деревушки, населенной   турками, греками и цыганами…
     - Не надо было выползать из Крыма! Как ужаки оттуда выползли, а нас кованым сапогом по шкуре змеиной … - говорил сотник Сергей Новоайдарсков.
     - Вы, господин    сотник,  какую академию закончили?
     - Вы ж знаете, Филипп Семенович, я    всё экстерном - в смысле занятий  и очно - в смысле боев, - смутившись, отвечал подошедшему к костру войсковому старшине Исаеву  молодой сотник.
     - А рассуждаете вы,  как крупный стратег, специалист в области планирования фронтовых и армейских операций, - и, чуть смягчившись, продолжает: но доля правды в ваших рассуждениях есть, - и  ещё приободрил  сотника,    получившего  свои офицерские звания за боевые отличия, шуткой:
     -Жаль, конечно,   что  с вами штаб генерала Врангеля не посоветовался.
Если же  серьезно,  господа, то  скоро  у нас командно-штабное учение с разбором вот этих самых причин поражения. Разумеется, будем разбирать только военные причины поражения, политических задевать не велено, на их разбор  у других сил  монополия. Правда, эти силы с нами в этом лагере не присутствуют.
     -То-то  и оно, Филипп Семенович!  Они на своих автомобилях прикатят, нам посочувствуют. Мы  «Ура» покричим, и по-новой - в свои норы позалазим. А они уедут  в Константинопольские квартиры да гостиницы теплые  ванны  принимать,   да сытным ужином закусывать.
При упоминании  о теплых ваннах  все  аж зажмурились.
                «            «              «      
      На вечернюю зорю  полки выстраивались спиной к баракам  и землянкам,  лицом к ручью и невысоким горам. Красноватая,  местами  распаханная земля в  растекавшихся сумерках всё же  куда больше радовала глаз,  нежели  деревушка Чилингир и убогие жилища казаков.
     По окончании переклички всегда  многоголосо  и торжественно звучал Донской гимн:
Всколыхнулся, взволновался
Православный Тихий Дон.
И послушно отозвался
На призыв свободы он.
 
Зеленеет степь родная,
Золотятся волны нив,
Из простора долетая,
Вольный слышится призыв.

     Один  казак другому тихо говорит, переминаясь с ноги на ногу:
     - Скорее б позвали для дела.
     - Позовут, позовут. Им, наверно, так же невмоготу, как и нам. Пой давай, а  то есаул смотрит…
Дон детей своих сзывает
В круг державный, войсковой,
Атамана выбирает
Всенародною душой.
 
В боевое грозно время,
В память дедов и отцов.
Вновь свободным стало племя
Возродившихся донцов.
   Над Чилингирской котловиной раскатывались особо  торжественные слова гимна:
Славься, Дон, и в наши годы!
В память вольной старины,
В час невзгоды честь свободы
Отстоят твои сыны.

     Последний куплет пели всегда два раза и с особым нажимом на  заключительную строчку. Она словно оправдывала всю их тяжелую жизнь.
      Расходясь в свои пристанища,   казаки переговаривались:
     - Еще один день прожили. Дай Бог,  чтоб их меньше,  этих дней,  на Туретчине осталось.
- За это и молимся…

                Глава  11. 
          
     Голод,  холод,  тоска...
     С  этими   двумя  не проходящими    ощущениями  и одним     непередаваемым  и  тяжелым   по глубине чувством    и жили казаки все  первые месяцы в изгнании в Чаталджинских лагерях. Немного было легче тому,  у кого  в лагерях  оказались  близкие   родственники или  задушевные  друзья.  Эти  люди  были  счастливы уже    тем,  что им  не  приходилось  испытывать  изматывающего  душу  чувства  одиночества. Такими  счастливчиками и одновременно товарищами  по  несчастью   и оказались   два  родных брата из  старинной казачьей династии Манохиных.
     Братья  всегда были  рядом:  спали рядом, ели из одного котла  и  также вдвоем стали искать  возможность заработать себе на жизнь.
     Заводилой,  разумеется,   всегда    был старший брат Николай.
Войсковой старшина, трижды раненный   в Гражданскую войну, но ещё крепкий и в бою и в работе, кряжистый,   немногословный,   он   повел брата по окрестным деревням.
     Младший брат  Василий  был юнкером, а вернее портупей-юнкером Атаманского училища. Училище  в полном  составе было эвакуировано   на остров  Лемнос,  но  Василий, находившийся   в последние дни октября двадцатого года   в госпитале,  на  остров  не попал.  По  просьбе брата  Николая,   который и забрал его из госпиталя в Севастополе    посадив    с собой на пароход «Моряк», Василию  было разрешено находиться пока в Чилингире,  но при условии - вернуться в училище при первой оказии.
По  молодости  ещё   щуплый,  веселый   и более  подвижный,  в отличие от  брата,  Василий шутил:
     - Раз я портупею продал,  я теперь не портупей-юнкер, а просто юнкер…
     - Ну,  иди,  проси работы  или  хлеба, «просто юнкер»! -  подтолкнул  его в спину   старший брат,  когда они подошли к одному из турецких домов. –
У тебя  вид потощее  и  голос более жалобный…
     Василий всегда  и во  всём  слушаясь  старшего,   костяшками  пальцев  деликатно,   негромко,  но  достаточно явственно,   постучал в ворота.
     Турки народ    горластый, крикливый,  когда между собой общаются, но  страшно не любят,   когда в общении с ними    другие  повышают голос.
     Зная  об  этом,   Василий   стал  негромко   вызывать хозяина:
     -Аркадаш! Аркадаш! Добрая душа,  выдь-ка,   на час.
     Николай добавляет:
     -Ага,  посмотри на нас!
     Турок вышел, подозрительно посмотрел на братьев.  Младший как можно жалобнее    задал  ставший всем  местным туркам  привычным вопрос :
      -  Екмек бар?
     Ни слова не говоря,  хозяин  вернулся в дом,  не закрыв при этом  ворота, и через минуту вынес    лепешку. Она была   измазанной в золе, наверно, женщины  уронили,  когда вынимали  из печи, а  поднимать с земли  хлеб  и класть    его  на стол,  по  их   обычаям,     было  нельзя.   Переломил лепешку   пополам и  молча  подал половинки   братьям.
     Те горячо  поблагодарили,   не удержались,  с голодухи   стали торопливо    есть,  и тут же попросили  у щедрого  турка   работы. Чем  черт  не  шутит!
     Турок еще раз внимательно посмотрев  на  братьев, обратил внимание на их очевидное  внешнее   сходство и открыл воротца, жестом  приглашая войти их    во  двор. Он повёл их в дальний угол двора и указал на сколоченные короба для парников. Потом подвел к сараю с коровами и показал  толстым пальцем на кучу перепревшего прошлогоднего навоза.
Затем вывел за огород и  пнул ногой, обутой в кожаный башмак,   гору навезенной  откуда то  земли.  Николай согласился сразу: дело привычное, земледельческое.
     Нужно было   по-донскому высадку сладить, установить короба под парники, наносить навоза и земли, смешать всё хорошо и подготовить парники к посадке  рассады ранних овощей. Делали это казаки в своей станице,  и не раз делали, а каждый год.
     Сговорились и об оплате. В день за эту работу и  за  другие,   какие приспеют  по хозяйству,    турок согласился платить  по пятьдесят пиастров при его харчах, да еще и на  кофейню,  и на табачок давать по десять-двадцать пиастров, в зависимости от усердия.      
      К работе нужно было приступить на следующий  же  день.   Рано утром, как  только муэдзин с мечети завел  свою заунывную нескончаемую песню, Николай стал расталкивать брата:
      - Вставай, Василь,   пошли, турка ждет. Не придём вовремя -  других возьмет. Совсем тогда загнемся.
     - Чайку  бы попить?
     - Кипятка у турка попросим. А раз кипятка попросим, то может он  и  к воде горячей  что   даст…
     - Так мы ж еще не работали!
     - Ты   скотину рабочую на хуторе  как,   до работы поил  и  кормил  или после?
     - Ладно,  пошли, у турок, может,  ко всему другое отношение,  не так как у нас.
     Братья прошли мимо постов французов и двинулись за  шесть верст к турецкой деревушке.
     Турок встретил пришедших  строгим взглядом. Для  начала  вручил им  вилы с двумя зубьями и по лопате с кривой ручкой и,   крутнувшись на месте,     своим толстым пальцем,  как и накануне,   показал на три места: короба, навоз и землю.
     Николай стал показывать знаками  на   рот - поесть бы, но турок зло повращал глазами и пальцем показал на четвертое место в своем дворе,  на ворота.
     Пришлось братьям начинать работу без завтрака.
     Василий,  раскидывая  вилами навоз,  ворчал:
     - Ну вот, а ты говорил: скотину рабочую попоить, скотину  рабочую покормить… Мы для этого турка получается,  похужей  скотины.
      Манохины,    несмотря на такой оборот  дела,   работали   со  старанием.
 В той же военной одежде,   в которой  стояли в строю,  они стали носить навоз, забрызгивая  бриджи  жижей, положив прямо на погоны не струганные доски для коробов,   перетаскивать   их  из одного конца турецкого двора в другой.
   Через  три дня в  открытые ворота   зашел  есаул  Юрий Целютин  из их полка.  Посмотрев на братьев, занимающихся столь грязной работой, оборванных, с черными руками, с   бледностью на лицах, в фуражках, околыши которых стали грязно-бурыми,  он не сказал ничего, но его взгляд был настолько выразителен, что  Николай,  старший Манохин,   не выдержал:
     - Что,  станичник,  вид  у  нас  не  для  церемониального  марша,  совсем на  вояк  не  похожи? Так-то оно так, но разве ходить по деревням и «екмек бар» клянчить - это лучше?  Да мне такой хлеб в глотку не лезет, понимаешь  ты это или нет?!
     - Понимаю… Но вы же, господин  войсковой старшина, боевой офицер, а брат ваш младший  тоже без пяти минут  офицер!
     - Так,  умник, не считай  эти минуты  и  давай без господ и без  чинов.
Я  думаю,  если дело так в лагерях пойдёт,  так  и не то ещё придется делать. Считайте,   что я состою на льготе.  Только у турок,  временно,   до окончания этого периода жизни казачьих войск.  Всё, разговор закончен!
     Турок,  почти не понимающий по-русски,  закрывал  ворота,  бормоча ругательства,  мол,   ходят тут всякие,  работе только мешают.  А Николай еще долго возмущался    поведением  есаула.
- У  нас паек в лагере остается? Остается... Мы ничего ни у кого не просим. Так оставьте же нас в покое!

      В пятницу,  когда у турка на дворе работы останавливались, братья ходили в лагерь - забирать паек за неделю. Идя обратно и приятно ощущая   круглые бока   банок  с тушенкой,   старший брат  поучительно  говорил  младшему:
     - Ну вот,   ещё неделю прожили, сыты, здоровы,  разве что невеселы, но  это   ладно.  На Дону повеселимся. Портупей-юнкер, запевай!
     - Так нет же портупеи!
     - На, держи, надевай,   на табак выменял. - Николай передал  добытую  для  брата  портупею  и  повеселевший брат запел  юнкерскую песню.
     По пути из лагеря  сделали крюк   и зашли в лавку   большой  турецкой деревни. На заработанное  прикупили немного крупы для приварка. Василек застыл возле большого прилавка,   заворожённо  глядя  на   сладости.
     - Колюнь, ну один кусочек, ну самой дешёвой халвички, - жалобно  канючил он у  брата,  не  отрывая  глаз  от  витрины.
     - Какая халвичка!  До следующей пятницы дотянуть бы…
     - Коль,  ну ужмемся, перетерпим…
     - Куда  нам  ужиматься? Куда терпеть?
     Они вышли из лавки и  зашагали    по дороге по направлению к  деревне.      Младший брат петь перестал  и только  обиженно сопел.  Даже отвернулся, словно  рассматривая турецкие постройки. Николай вдруг остановился:
     - На, держи,- и он  протянул   монету  в  одну лиру младшему брату.
     Тот быстро вернулся в лавку и принес большой сверток со сладостями.
     - Ты ж говорил маленький кусочек халвички, - возмутился Николай.
     - Так у турка сдачи не было…
     - Полшинели на сладкое переведем. Да,  рано мы сладкую жизнь начали…
               
                «           «         «

     Дык-Дык,   как   всегда  хоть на действительной, хоть на  двух  прошедших войнах всё время криво улыбался  и   говорил,  говорил  со всеми окружающими без умолку:
     - Что вы  на меня все взъелись? Дык,  правду толкую! Я   есть хочу… Не  эти  сухари  зубодробильные,  а мясо - сочнящее,  молодого пацанка - поросеночка молодого,  значит.  Чтоб жирок по всей харе и хруст хрящей  на весь курень! И  еще хочу   бабу-казачку… Ну  если    не казачку, то   все равно какую… Хоть турчанку… А что? У нее   покрывало черное  видели?  Да с него можно целую палатку соорудить,  а там уж добрался и… давай! Только давай!  - и  Дык-Дык  широко  потянувшись,  стал иллюстрировать свои последние слова весьма не  приличными жестами.
     Утром  пошли    за водой к фонтану в Чилингир. Дык-Дык увидел,  как  испуганные турчанки разбегаются с кувшинами  по домам,  и  решил ради шутки за одной из них припустить.
     Антон  Швечиков  догнал его.
     - Да ты что,   очумел что ли?   Какие турчанки?  Ты видел - в каждом доме,  на каждой стене  по ятагану. Все выступающие части тела вмиг тебе поотсекают! И правы будут…
               
                «           «            «
     Вечерами     у костров неизменно  заводились беседы о хозяйствах, об оставшихся на Дону,  и о том,  как эти самые хозяйства  ведут турки.
     - Коровенки у них тощие. Выпасы слабые. Земля где коричневая, а где почти красная. Нашего чернозема нету.
     - А живут же? Живут!
     - Но жить, ты понимаешь,   по-разному можно…
     - Знаешь,  кум,  я и на такое согласен. Лишь бы на своем подворье, на своём базу быть, а не в эту нору залазить, - он показал на  вход в строящуюся  землянку.
     Пожилой урядник  Михаил Деревянкин,   самый возрастной из всех служивых, сын  повитухи бабки  Агафьи,   продолжает:
     - Наши  швечиковские коровки были перед войной  лучшими в станице. Бык племенной,   из войска выписанный,   породу поддерживал. Я  за лучшее ведение сельского хозяйства получил медаль  от окружного атамана.
- А какие у нас бабы были, - в тон ему мечтательно отзывается Дык-Дык. 
- Ну, кому что,  а  ему  бабы. Мы ж о хозяйстве ведем речь.
- И я про то же самое. Какое может быть хорошее хозяйство без хорошей бабы?
- Слушай,  Устим, ты  если б медали по бабской части раздавали, наверняка  бы такую получил!
     Дык-Дык под смех отвечает:
     - Может быть и получил,  да не было на Дону такой награды. Я вот вам сейчас что расскажу… И   в который раз пересказывает историю про своего деда Пантелея со стогом сена и молодой вдовой.
     - А где твой дед  Пантелей?
     - Помер дед. Помер  в луганской тюрьме,   когда всех казаков из  хутора весной двадцатого  по подозрению  забирали  для разбора в Чеке. Одни   за дело попали, а дед - за  болтливый   язык. Один раз в обозе на фронт - в феврале  девятнадцатого - под хутор Богураев съездил. А у себя в Швечикове  растрепался,  что чуть ли не  в атаку  через  замерзший Донец ходил. Привёз и показывал всем  шашку, а у неё на эфесе - орден  красного большевистского знамени.  Наверняка  за самогон  и сало выменял… Не в бою  же добыл?  Через ту шашку  и пострадал. Молчать надо было…
     - Хорошо ты неживому деду  советы даешь! Сам-то,  вон,  только тебя в бараке и слышно! Видно,  порода у вас такая, болтливая...
     Михаил Деревянкин после того   как в очередной раз обсмеяли Дык-Дыка, завел речь о серьёзном:   сколько их - одностаничников и хуторян,  сгинуло за последние  годы! Вспомнил он и свою мать Агафью, погибшую в апреле восемнадцатого в родной станице во время памятных всем событий казачьего бунта. Да разве  она одна тогда жизни лишилась…
                «            «           «
       На  третьей  неделе апреля восемнадцатого года  гостевала Агафья в станице у  дальних родственников, а заодно и приглядывала за  бывшей  на сносях невесткой своего даже не двоюродного,  а троюродного брата. В ночь на 17 апреля 1918 года     разродилась невестка казачком  и назвали его в честь деда - Степаном.
     Агафья после тяжелой и бессонной ночи позоревала и отправилась к станичному правлению, чтоб напроситься в попутчицы   до своего хутора Швечиков,  и не телепкать почти десять верст пешака,  а проехать на подводе. Но в полдень у станичного правления разразились такие события, что никакая попутная подвода  пока появиться не могла.
     Уже больше  месяца  будоражило станицу. Власть,  установленную декретами большевиков  в январе восемнадцатого,   станичные казаки терпеть не стали  и вернулись к прежнему,   атаманскому,  правлению. Дважды засылались в Гундоровскую станицу  и на хутора отряды красногвардейцев - и оба раза получали отпор казачьего населения.
     В этот,  уже третий по счету,   раз    красные решили начать с переговоров.
Их делегация приехала на пулеметной тачанке,  с которой был  снят пулемет. 
     Комиссар, низенький плотный мужчина в очках, лысоватый, на вид лет под сорок,   находился в окружении ещё трех  представителей новой власти.
    Внимание станичников сразу привлекла  худая, будто чахоточная,  женщина в мешковато сидевшей на ней чёрной кожаной куртке.  Повязанная  по самые брови белая  косынка ещё больше подчеркивала её худобу. Под широкой синей  юбкой  несуразно смотрелись   высокие,  ярко-желтые  шнурованные женские ботинки. Несмотря на напряженность общей обстановки собравшиеся у правления казачки   обсуждали непрошеную гостью:
     - Одёжа не в цвет, худоба несусветная и смотрит со злом, как будто взглядом навредить хочет…
     Когда делегация зашла в станичное правление,  у двери остался один из прибывших красногвардейцев  и рядом с ним - дежурный  по станичному правлению.
     Красногвардеец  стоял  молча,   отрешенно глядя на  все больше распаляющуюся   толпу,  словно не слыша никаких  возгласов,   которые становились все громче:
     - Парламентеры  понаехали! Сначала по хуторам из орудий  шмаляют, детишек и баб изничтожают, а потом приходят и что-то предлагают.
     В эту самую толпу  уже  принесли  весть о том, что  именно предлагают парламентеры.
     Прежде всего - в  срок двадцать четыре часа   сдать всё оружие,  что есть на руках. В  этот же срок выдать всех офицеров,  причастных к командованию казаками во время разгрома  отряда красных, шедшего на соединение со своими  из  станицы Луганской на  окружную станицу Каменскую. 
     - Офицеров они требуют выдать!  Да ни в жисть!..  Это  чего, муж мой, ранетый- переранетый,   пойдет в холодную только за то,  что защищал своё,  а не чужое? А вот они  как раз на чужое и позарились…
     - Оружие захотели?  Да ещё всех видов…  Огнестрельное и холодное!  А они его покупали за свои кровные?  А может в бою с врагами добывали?  Нет  конечно,  - кричал своим стариковским бодрым голосом  дед Антона Швечикова Арсений. - Я им даже ятаган свой турецкий со стены не отдам, а уж внука своего Антошку, боевого офицера, тем более.  Сам с энтим ятаганом  пойду на красных басурман!
     Переговоры затягивались. И чем больше проходило времени,  тем больше собиралась толпа и яростней  кричал народ.  Уже   кто-то стал требовать расправиться с парламентерами,   но их остановили фронтовики:
     - Не по правилам все это! Они ж под белым флагом к нам пожаловали!
     - А они по правилам воюют с мирным населением? На хуторе Таловом могил добавилось на полкладбища! В хуторе Швечикове пять домов снарядами сожгли!
     Парламентеры вышли ни с чем. При всех на ступеньках ничего говорить не стали.  Не  прощались    и   не угрожали. Стоявшие  в  карауле у дверей казаки, дежурившие по правлению,  сопроводили  красногвардейцев   до тачанки, оттирая наседавшую толпу и успокаивая наиболее рьяных  крикунов.
     - Пусть едут с Богом! Может одумаются…
     Тачанка довольно быстро покатила в сторону станицы  Каменской.
     Станичники,   собравшиеся на майдане,   стали требовать:
     - Пусть атаман выйдет, обскажет всё!
     Полковник Пасечников, станичный  атаман,   вышел на крыльцо и громко,  чтоб все слышали,  стал говорить:
     - Станичники!  От нас приехавшие парламентеры  потребовали  выполнить три не признаваемых нами действия:
     Первое.  Выдать для разбирательства,  а это,  считай,  на верную гибель офицеров,  которые были в отрядах Чернецова,  Краснянского и  у других  командиров.  А также  тех офицеров, которые  нынешней весной командовали нашими станичными отрядами казаков.
     Второе.  Сдать всё огнестрельное и холодное оружие.
     И третье.   Возобновить правление в станице и  на  хуторах через Советы.
Так что,   станичники,  мы  этот ультиматум отклонили. Как вы считаете,  правильно мы   сделали?
     Из толпы  разноголосо зазвучало:
     - Верно!
     - Правильно!
     - Любо, атаман, любо!
     - Поступай по совести, мы к тебе в доверии!
     Казаки расходиться не хотели и всё более распаляясь,  продолжали обсуждать  ультиматум красных войск
     В это время тачанка с парламентерами уже переехала речку Каменку и стала подниматься через  дорошевский  хутор  на бугор в сторону станицы Каменской.  Как только  делегация скрылась за увалом,   так не понравившаяся станичникам парламентерша   быстро сменила свою белую косынку на красную.  Это и был условный знак для артиллерийского наблюдателя.
     Увидев  тачанку  в окуляры  бинокля,  он доложил своему командиру батареи:
     - Косынка красная,  Виктор Григорьевич. Значит,   не договорились…
     - Тогда действуем по ранее обговоренному  плану. Батарея,  слушай мою команду! По врагам революции,  по белоказачьей станице Гундоровской,
огонь!
     Три трехдюймовых пушки выплюнули снаряды почти одновременно.
Первый снаряд разорвался на станичном майдане, второй разбил звонницу на Успенском храме, третий с большим перелетом разорвался  на окраине станицы. 
    Бабку Агафью подхватила взрывная волна, разметавшая толпу,  и швырнула на кованую ограду Успенского храма. Последнее   что видела в своей жизни  повитуха, это как расплакавшийся  полугодовалый малыш, принятый её руками как раз в октябрьские дни семнадцатого года,   ползает возле окровавленной матери, а рвущиеся в воздухе шрапнельные снаряды рассеивают последние остатки    толпы,  в панике разбегающейся  на станичном майдане.   
               

                «         «          «
     От  простуды   угодил Антон Швечиков на полторы недели в лазарет. Не было в этом лазарете ни офицерских палат, ни пайка усиленного,  ни сносного  лечения. Одно было  только хорошо - это настоящее,  не убывающее тепло. Казаки облепляли  круглую голландскую печку  в конце лазаретного коридора и ни за что не хотели оттуда уходить. Дивизионному врачу Александру Ивановичу Безрукавому  говорили:
     - Вы нас  и не лечите, только не выгоняйте.
     Пришел проведать Антона  его земляк, командир ещё с действительной службы   войсковой старшина  Исаев:
     - Ну что, Антоша,  загрустил?  Заболел, небось,   тоже от грусти? Я тебе пару грудок сахара  принес. Со сладким  чаем  и  жизнь будет чуть послаже.
     Швечиков  поблагодарил заботливого земляка и задал ему как штабному работнику один волнующий  его вопрос:
     - Скажите Филипп Семенович,  правда,  что нас на остров Лемнос хотят отправить всем гамузом.
     - На этот счет нам приказано пока не распространяться. Но разговор такой был. Там на том острове уже есть  и наши казаки. Донцов, правда, немного. Только те,  которые туда без частей разрозненно попали, а кубанцев - основная масса. А почему тебя это так интересует?
     - Могу рассказать, Филипп Семенович. Кубанцы меня как раз в первую очередь и интересуют.
     - Отчего же так? Родственники у тебя, насколько я знаю, только в Гундоровской станице проживают.
     - Да,  не забыли  вы мой послужной список…
     - Ну а раз не забыл, тогда говори, отчего тебе так на тот остров к кубанцам надобно. 
     - Там  сейчас должна находиться одна очень гарная казачка, не донская, правда, а  кубанская, но всё равно  гарная.
     - А познакомился ты с ней как раз на Тамани,   в кубанских плавнях. Это когда ты в нашем полку  почти три  месяца отсутствовал и потом  проверку проходил,   а я за тебя писал поручительство. Тогда это было?
     - Тогда, Филипп Семенович, тогда. И вам за поручительство ещё раз большое спасибо. Сейчас спешить ни вам, ни тем более мне особенно некуда, могу  рассказать подробно…
   
       Когда  уже  шла погрузка войск в Новороссийске,  Донской гундоровский георгиевский полк только миновал станицу Крымскую. Приехавший на местный вокзал  на последнем в сторону Екатеринодара поезде   полковник  Вениамин  Яковлевич  Шляхтин  поведал  казакам, что в порту творится что-то невообразимое. Тоннажа не хватает. Он заполняется случайными людьми, а не ожидает, в первую очередь, боевые части. Нужно было искать другие пути отхода. Тут же приспело распоряжение командования отправить  две-три наиболее боеспособные  казачьи сотни  прощупать путь отступления в сторону  Темрюка и  Порт-Кавказа. По имеющимся слухам,  там  находились  только заслонные части красных по станицам  и основным дорогам. Слухи оказались неверными. Через сорок верст от станицы Крымской  у развилки дорог  перед  станицей  Варениковской  их встретил  свежий,   хорошо вооруженный  полк красных. Ударная группа была рассеяна. Кто успел выбраться на Новороссийск и эвакуироваться на последних кораблях,   кто ушел и сгинул  безо  всякой вести  в  Грузии.  Антон  Швечиков  со своей полусотней был прижат к станице Варениковской. Там и бой принимать было решительно негде. Редкие островки  земли были  разбросаны по  сплошь занятому  плавнями пространству. У самой реки Кубани - залитые  водой ивовые заросли, называемые местным населением кубами. В этих кубах поначалу и прятались  два десятка  оставшихся в группе донских казаков. Старшим у них оставался  Антон Швечиков. 
     Через неделю  группа уменьшилась до пяти человек. Ночью Антон  на найденной в кубах  маленькой  долблёнке незаметно подплыл к окраине станицы Варениковской. У крайней хаты  присел  на  большой куче прошлогоднего камыша и стал слушать. Повезло,  что в крайних дворах почти не было собак. На другом конце станицы они   перелаивались между собой до хрипа,  заводя   свою собачью музыку снова и снова.
     Антон осторожно подошел к  оконцу и постучал. Из хаты по-украински, но очень понятно для Антона,  послышалось:
     - Кого прынэсла бисова нэвира. Та нэ спыться кому ж  то?
     - Свий я, свий! - отозвался, стараясь как можно лучше выговаривать украинские слова,  Антон, - казак, тильки нэ кубанский, а донскый.      
     Долгое молчание. Наверно,   за стеной размышляли,  откуда в кубанских плавнях взяться донскому казаку.   Потом донеслось:
     - Заходьтэ, тильки тыхо-тыхо. Краснюкы  ходылы вас в обид шукалы.
     Сотник Швечиков зашел в небольшую,  по донским меркам,  хату, оставив мокрые следы на половицах. При еле горящей лампадке в красном углу его накормили. Рассказали, что происходит в станице, собрали еду для оставшихся в плавнях казаков из группы сотника и уложили спать в тепле.         Ранним-ранним утром, когда еще непробиваемый светом туман стелился на огороде, выходившем  на луг,   повела Антона  молодая кубанская казачка по тропинке,  к оставленной им долбленке. Аккуратно подмостила под себя старый кожушок и  попросила Антона:
     - Ну давай налегай на шест,  донской казачок! Посмотрим,  как у вас на Дону с такой лодкой управляются.
     Для  Швечикова, выросшего у Северского Донца, орудовать  шестом  было пустяковым делом.   А вот в протоках он заблудился сразу. Но Ольга,  так звали его новую знакомую, на каждом повороте надламывала или камышину,   или ивовую ветвь как раз в ту сторону,  в какую нужно было поворачивать. Сделав круг,  они оказались на том самом островке,  на котором накануне Антон оставил своих казаков. Те обрадовались и ему,  и  еде.   Когда они    поели,   Ольга рассказала, что ее отец,   кубанский казак    Нестор  Феоктистович Журженицкий,    и два ее брата,   Михаил и  Андрей , тоже скрываются в плавнях. Они  находились в  составе кубанских полков  и воевали и в девятнадцатом,  и в начале двадцатого. Но потом,  поддавшись уговорам своих  станичников,  ушли из полка домой,  в Варениковскую. Когда же пришло известие, что в станице Славянской, занятой красными,  на третий день позабирали всех,  кто воевал  на стороне белых,  не разбирая,  давно ль ушел  с позиций или только что,  стало ясно: так же поступят и в Варениковской.      
     Они  погрузили  в свою байду  запас продуктов и инструмент,  чтоб отстроить хотя бы шалаш, - и ходу в дальний куток   варениковского лимана.
     Ольга   новым знакомцам  сказала:
     - Без обид. Все вы в каючок не поместитесь:  он вмещает только четверых,  и то с трудом.  Дорогу вы не знаете и сами ни в жизнь  не найдете. Так что сейчас,  чтоб с батькой поговорить,  со мной  поедет старший из вас - офицер Антон. Как  батька  решит,  так и будет.
                «            «            «
     Отец Ольги решил сбиваться в кучу - строить шалаши, вместе добывать пропитание.  Благо,  начиналась весна,  а вместе с ней и настоящее рыбное время. Голодными они никогда не были. Рыбу даже на маленьком островке без  печи умела и сварить, и запечь, и изжарить часто приезжавшая Ольга. Костёр  зажигали  в выкопанной  глубокой  яме, обставленной   связками камыша и  только в безлунную ночь - чтоб  не выдать себя  дымом.
      Там,   у  этого костра, помогая Ольге приготовить на всю их компанию еду,   и познакомился  Антон поближе  с  понравившейся ему кубанской казачкой.  Отблески костра ложились на её простоватое лицо, обгоревшее от весеннего солнца и начинавшее шелушиться. Антон хорошо понимал ее кубанскую балачку - причудливую смесь украинского и русского, в которой говоривший мог обозначить одну и ту же вещь или действие в начале разговора по-русски, а в конце  -  по-украински, и наоборот. Хутор Швечиков, в котором родился Антон,  совсем недалеко от границы Екатеринославской губернии. А славцы, так порой в шутку  называли  приходивших в станицу работников с Украины,  разговаривали как раз на таком суржике.
    До действительной службы Антон не успел поголубиться с ни с одной молодой дивчиной.  Потом  было уже   не до этого… Разве что в Киеве на курсах прапорщиков была молоденькая хохлушка Галя, но о ней Антон сразу же забыл, когда вернулся на фронт в новеньких,  не  обмятых ещё погонах подхорунжего.  В Гражданскую,   в девятнадцатом,  во время долгого  стояния  на Северском Донце,   гундоровский полк  занимал позиции на правом высоком  берегу от станицы Каменской и вниз по течению. 
Тогда   Антон с друзьями  ходили    в  местные хутора  в поисках приветливых и безотказных жалмерок. Но это было по простому житейскому  правилу: надо идти  и гулять  сегодня,  а то  неизвестно - будешь ли ты жив завтра.
     Антон с  большим нетерпением,  как совсем юный казачок,  хотя ему уже летом двадцатого  должно было исполниться  двадцать шесть,  всё выглядывал с острова Олю и прислушивался,  не плеснет ли рядом небольшая байда,  на  которой она приезжала  на остров.  От  её  братьев он узнал прозвище понравившейся  ему   девушки. Оказывается,  за высокий рост,  широкую кость и умение выполнять любую,  даже самую  что ни на есть  мужскую работу,  Ольгу еще  лет с тринадцати в станице прозвали гренадёркой. Она играючи брала по два чувала с зерном и поднимала их,  оперев на бедра,   по высоким ступенькам на мельницу.  Там без  посторонней помощи ссыпала   в бункер и быстро возвращалась за следующими двумя чувалами. Всё это происходило так  споро,  что  казаки,  стоявшие  в очереди на помол зерна, только диву давались:
     - Работящая  у  Журженицкого  дивчина. Крупновата,  как из  первой шеренги в лейб-гвардейском   гренадерском полку и мужиковата,  чего греха таить. Зато в хозяйстве  работящая:  и в поле, и на рыбальстве, и по дому.   
     - С лица воду не пить. Одно разорение ... Всю одёжу для такой гренадерки придется шить по  особому  заказу. А так… Девка есть - сваты найдутся.
      Сваты действительно находились, но в такое время  было не до свадьбы. В Гражданскую войну беды на станицу Варениковскую и окружающие  её хутора накатывали как волны на берег  моря.   Так что знаки внимания от молодого, красивого    и,  что немаловажно для Ольги,  высокого и   широкоплечего   Антона она стала благосклонно принимать.
     Всё дольше они  задерживались  у костра.  А однажды Ольга привезла настоящий каравай кубанского хлеба  и бутыль вина,  и парочка, оглядываясь по сторонам,  удалилась через перешеек на соседний островок. По свежему хлебу Антон очень соскучился,  под него и рыбка,  изрядно надоевшая,   елась в охотку.   После выпитого вина  выяснилось, что он сильно соскучился еще и по женской ласке. Ольга действительно оказалась настоящей  гренадёркой. Когда руки Антона касались её плеч, то чувствовалась совсем не женская  е  сила,  и особенно эту силу Антон ощутил,  когда   будто  нечаянно его рука стала шарить под широкой юбкой. Ольга сжала его руку так, что хрустнули  косточки,  и твердо заявила:
     - А вот это всё после   венчания в церкви с батюшкой,  и чтоб  все чин по чину,  с благословением    и свадьбой!
     - Оленька! Клянусь, всё будет! Сейчас видишь,  какая жизнь…
     - Антоша, клятвы твои только я,   да  еще   камыш слышит! - и она отстранила сотника к толстому стволу вербы.  -  Потерпи. На следующей неделе в Крым  нас  переправят. Отец, братья и я уходим отсюда. За мной  председатель совета ухлестывает.  Он жизни мне не дает. А ты мне люб, очень люб,   Антошенька, - и она сама стала целовать Антона, и  нежно теребить его полуприжатое к голове  ухо, совсем так,   как это делала когда-то   мать.
     Группа сотника Швечикова с семьей  Журженицких  удачно переправилась на старом катерочке в Крым. Там Антон хоть и напросился в свой  гундоровский полк, но ещё целый месяц жил в  заброшенном пансионате  на побережье и проходил проверку донской контрразведки. Ольгу с её родственниками отправили в другое место, и   в  следующий раз Швечиков встретился с этой семьей только осенью двадцатого года,   перед самой эвакуацией.
     Антон снова  хотел завести  свой разговор о женитьбе, но,  увидев черный платок на голове Ольги   только спросил:
     - Кто?
     - Брат  Михаил… В бою две недели назад… Хоть похоронили его по-христиански, не так как других,   в братских могилах, - и Ольга горько заплакала.
      Потом была эвакуация.  Журженицкие в составе  Второго  кубанского полка были отправлены на остров Лемнос, а Антон   попал в  казачий лагерь Чилингир. 
               

                «                «                «

     Перед приездом   донского атамана  из лазарета выписали всех выздоравливающих, в том  числе   и Антона.  Вечером он  снова оказался   у слабо греющего костра возле своего барака.
     Осмотревшись,  Антон   задал  землякам  вопрос:
     - А где  Устим  Брыков? Где  наш Дык  и его сотоварищи  по балабольству?            
     - Да на сторожовке, на волчьих ямах!
     - Что,  казаки,  вы на волков   стали охотиться?  Туркам помогаете, чтоб не было убыли скота?
     - Помогаем, но как раз наоборот. По  части этой самой  убыли скота  и помогаем. Мы  ямы волчьи заготавливаем.  Жердями тонкими перекрываем и  сверху - листьями.   А потом притрусим травкой   зеленой, от  теплого ручья  нанесенной.   Овечки, понятное дело, от осенней бескормицы куда -  к зеленой травке.  А там уж как она в яму попадает… Той самой  овечке, почитай, два шага  до казачьего котла.
     - Что ещё овечки? В  восьмом полку третьего дня    конь угодил в такую яму. Калмыки его разделали за ночь…
     - И съели за  ту же ночь? - удивился   Антон.
     - Нет,  ночью и целый  день они его только варили.  Утром турок ходил по лесу с недоуздком,  кликал свою скотину по-турецки, а мерин тот - давно  уже   в казачьих  желудках и никак не откликается.
     Приказный Дорофей Щепакин   добавил:
     - Из других сотен тоже угощались, однако им  пришлось конину  в своих  котелках доваривать. Уж дюже старый конь оказался, как наш вахмистр Власов, Петрович то есть…
     Вахмистр  тут же  недовольно отозвался:
     - Но-но! Завтра в наряд за дровами пойдешь вне очереди!
     - А мне не в чем итить!
     - Значит  и есть не будешь горячее, на сухой паек тебя переведем.
     - Прав таких господин вахмистр не имеете!
     - Чтоб ты знал,  у меня сейчас прав   больше будет,  чем на действительной службе было!  Слышал,  офицеры обратились к  донскому атаману, чтоб вернуться к телесным наказаниям, как в старину.  Так что ты первый препендент!
     - Не препендент, а претендент.
     - А по мне хоть так, хоть этак! На лавку возле палатки полкового командира первый ляжешь, и я в охотники вызовусь. А у меня, ты знаешь, рука тяжёлая.
     О том  что у вахмистра   рука тяжёлая,   Щепакин  знал  хорошо, не по наслышке.  При посадке на корабли   Власов  дважды его огрел за непослушание, да так, что до конца пути спина болела!    
                «             «             «
     Среди чилингирских беженцев было немало пожилого люда.  Из всех дедов в старинных чекменях и затасканных  полушубках выделялся один статный старик, по прозвищу Енисей, который и в это тяжелое время,   в отличие от других  суетливых   дедков, пекущихся только о собственном пропитании, вёл себя достойно и солидно. Увидев это,  генерал Гусельщиков назначил его старшим среди беженцев.
     Дед Енисей вызывал любопытство и своим прозвищем, и высоким ростом, и  даже боевым прошлым недавнего периода Гражданской войны.
    Этот дед был одним  из тех,  кто принимал участие в прогремевшем на весь Дон стариковском налете на железную дорогу возле станции Красновка Северо-Кавказской железной дороги. 
    Для пресечения возможных недовольств со стороны населения левого берега Северского Донца и даже возможного восстания  по распоряжению армейского комиссара  на хуторах были собраны почти все старики, кроме совсем немощных.  И погнали их в Тарасовские лагеря.  Но в пути они разоружили  конвой,  совершив в свои  солидные годы настоящий марш-бросок,   напали на  ту самую станцию Красновка.
     Панику они устроили сильную,  к тому же  захватили трофеи в виде оружия и продовольствия  и помешали выгрузке целого полка красных.
Прощения за такие дела никому быть не могло.  Деды  вынуждены были  двинуться в казачий исход сначала до Ольгинской, и потом - через Новороссийск  до Крыма и Таврии. В Таврии дед Енисей заведовал обозом второго разряда,  хотя это и была должность воинская.  Дед Енисей с охотой объяснял,  почему он  получил такое совсем необидное прозвище.
     В начале 1901 года,  едва ходики в хуторских куренях отстучали начало двадцатого века,  как Евсей Петрович Крытов,  таковы были его настоящие имя,  отчество и фамилия  и  именно так он был записан в метрической книге Свято-Серафимовской церкви хутора Швечиков Гундоровской станицы,       отправился на поиск лучшей доли в Сибирь.
     В ходаческом свидетельстве, выданном станичным правлением, было записано, что он направлен «для приискания места поселения для хуторских жителей,  желающих выехать за пределы Области войска Донского».
  Уезжал  Евсей в дальние края один. Дело в том, что с ним произошел крайне редкий случай, когда  духовная консистория дала ему  развод  с супругой,   причем   по причине  её неисправимо дурного поведения. В чем это самое дурное поведение жены  проявлялось  Евсей   убеждался не раз.       
     Случилось по первому разу так, что на гуляньях на Троицу,  в полночь,  он застал    на дубках жену  с казаком чуть ли не в два раза  моложе её.    Следующей зимой  стащил супружницу    с печки,   где она соседа от простуды лечила  таким способом,  который доктора  ни в жисть не прописывают.
     И совсем  уж терпение его закончилось, когда   Галина   в открытую   спуталась с  судебным приставом Саввой Рорбузовым,  или Саввочкой, как все звали этого ненавистного многим  станичникам чиновника, наезжавшего  в хутора  из окружной станицы Каменской по делам о взыскании  недоимок с неисправных казаков.
     Недоимок  Евсей Крытов не имел, но неприятность великую всё же от Саввочки  получил. Мало того   что Галина  поджидала судебного пристава  у каплички на выезде из хутора и потом удалялась с ним  в сторону лесочка у Северского Донца,  так она даже на свидание под благовидным предлогом, по причине якобы  лечения женской болезни,   ездила к нему  в Каменскую!   
     Как говорили сплетницы,  от какой такой болезни она лечилась «сие неведомо»,  но по Каменской ярмарке ходила,  пьяная,  с судебным приставом под ручку  и ни от кого уже не пряталась.
     В свидетельство   о разводе  фразу о  неисправимо дурном поведении жены  не записали, но отнеслись к  неоднократно обманутому мужу  церковники сочувственно.
     Настоятель  Свято-Серафимовской церкви Отец  Евлампий  говорил,  словесно утешая  Евсея: 
     - А ведь верно в народе говорят: что венец ломать, что судьбу ломать - всё едино. Даст Бог,  жизнь   наладится.
      И вот когда Евсей   освободился от  груза житейских неурядиц,   он и  отправился  в Сибирь, за  Енисей.
     Никому он не мог объяснить,  почему  именно эта сибирская  река манила его. Наверно это повелось ещё с тех времен, когда он сидел в церковно- приходской школе  рядом с большой картой Российской империи,  и почему то   могучий  Енисей с его почти прямыми, синими,  жирно прорисованными на карте линиями,  привлекал  его больше всего.  Не синяя прожилочка, а  мощная жила! «Значит, и жизнь там в жилу» - думал Евсей.
      В Лисках  он попал в сформированный эшелон переселенцев. Они ехали,  домовито устроившись в вагонах. 
     - Ну как там,  в Сибири далекой? - спросил  Евсей у переселенца,  руководившего  своими односельчанами.
     - Насчет чего - как? - не понял  его  тот.
     - Насчет земли попервой,  насчет сенокоса, леса и прочего…
     - С землей там так:  бери ровно столько,   сколько запахать и засеять сможешь, луга никто на улеши не делит,  коси пока рука не устанет и пока  рабочие лошади смогут возы вывезти. Лесу, чтобы жилье срубить,  немеряно,   и  даже никому  особенно кланяться насчет лесного пая не надо. Зверье  тоже пока не сильно пуганое. Так что   лишь бы были крепкие работящие руки. Вот этих самых рук и не хватает. Остального всего вдоволь,  надо только уметь все  взять.
     И этот обстоятельный мужик задал вопрос уже Евсею:
     - А у вас-то как? Наверно по-другому, если ты  в Сибирь  собрался?
     - Да как-как… Совсем не так,  как ты рассказываешь, в нашей, то станице Гундоровской.  Людей-то вдосталь,  а вот земли совсем  нет. Бесплодородная, почитай,  вся.  За покосы друг дружку чуть ли не на вилы поднимают.  Воды  в нехватке  и   лес тоже  почти перевели.
     Как ни мечтал Евсей о хорошей,   такой чтоб в жилу,  жизни,   она, эта самая жизнь,   у  него  в тех дальних краях не заладилась.
Жены подходящей из осторожности так и не нашел. Хозяйство без жены поставить не смог   и подался  с не до конца обжитой земли золотишко мыть в артель. А потом,   помыкавшись,  как он говорил,    семь лет и семь месяцев по Сибири дальней,  да  по Енисею могучему, вернулся в  свой родной хутор Швечиков.
     Любопытные хуторяне спрашивали:
     - Ну что,  Енисей, намыл золотишко, нажил богатство? Или как?
     А он  отвечал,   держась за поясницу:
     - Нажил только горе-горькое, а если что и намыл - так это ревматизм.
     Но хуторяне не верили таким ответам,  и    часто глаза завидущие оглядывали подворье деда Енисея:  не появились ли какие-либо признаки невесть откуда взявшегося богатства. И такие же злые языки говорили:
«Ждет Енисей  своего часа,  не отрывает золотишко  привезённое».
     И тогда зная о таких настроениях соседей, решил Енисей  над ними подшутить. Уехал на три дня на ярмарку в Митякинскую станицу, а на базу разрыл землю  и побросал сверху пару мелких монет,  как бы для  приманки.
И  сработало же… В первый же рассвет  пришли люди завидущие с лопатами острыми   и вырыли яму в рост человеческий,  как раз на том месте,  где Енисей для приманки монетки оставил…
     А когда ничего не нашли,  то со злобы изгородь   поломали.
     Дед Енисей  вернулся с ярмарки, изгородь поправил, а над вырытой ямой пробросил  бревна    и на них новый нужник закрепил. Вот такая ему польза от завидущих глаз получилась.
     Больше в  его подворье никто с лопатами не заявлялся.  Отбил Енисей  охоту  на такое действо.
     В Чилингире деда Енисея назначили дележором хлеба. И он делил его до последней крошки, не забывая при этом   их  отправлять в   свой  рот. Делал он это тайком,  чтобы никто не видел. Иногда,  также таясь,  сам себя вслух убеждал:  «Недаром говорят! Хлеборез умирает последним. Буду держаться хоть такой должности».
      Он не хвостил,  не угодничал перед начальством, но почтение всем своим  невоенным видом отдавал  землякам-генералам,  и   особенно  Гусельщикову.
     - Мы, деды, - говаривал  он, - одну победу одержали,  и то,  как трудно было!  А он, говорят о нем  так и пишут, что целых сто побед  одержал . Уважать такого генерала надо!
               
                Глава  12.
               
     1 декабря 1920 года,  в   ясный   солнечный день,  очередной нагруженный  людьми  транспорт - пароход «Дон» -  доставил  на остров Лемнос  около двух тысяч вымотанных  длинными морскими  переходами донцов, состоявших  в основном    из юнкеров  Атаманского военного училища,   а также  бывалых  терских  и  астраханских казаков.
     Во главе вновь  прибывших находился непременно  строгий,    мудрый,   повидавший и  жизнь и смерть    генерал-лейтенант Александр Степанович Секретев, неустанно     опекавший  в   трудной    дороге   совсем  еще  не опытную в жизни  молодежь. 
     Уставший от навалившихся трудноразрешаемых проблем  и постоянных  погодных  неприятностей,   полковник Городин  с радостью встретил родную душу - своего   старого  друга  генерала Секретева.  Пожав    друг другу  руку,  они по русскому обычаю  крепко  трижды  обнялись,   похлопывая  друг друга по  плечу.
     Городин     сразу  указал места   размещения биваков для училища  своему  давнему  знакомому,   начальнику  Атаманского военного училища  генерал-майору   Алексею  Михайловичу Максимову.
     Астраханцы и терцы   были   сведены в один полк,  и пока не пошли очередные   дожди,   казаки   стали  ловко и быстро  ставить палатки и  деловито  обустраиваться  на новом  месте - слава Богу, на твёрдой  земле!
     Но место для временного пристанища-бивака     Терско-астраханскому полку  досталось  рядом с разросшимся  союзническим кладбищем. Многозначительно  кивая  головой  в сторону  кладбища,  астраханцы, осторожно поглядывая на небеса,  мрачно подшучивали:
     - Это   чтоб  нам  поближе было. Долго чтоб не носиться... Упаковали в домовину,  попы  отпели - и - туда нас, туда…
     - Да не каркай ты, и так на душе тошно!
     - А при таком соседстве  веселее  никому не бывает. Ещё тошнее  будет.
     Куда с большей беззаботностью,  молодым  азартом  и надеждой   на то, что  неприятности  остались  позади  и жизнь  как-то налаживается,                разбивали свой лагерь, обживаясь на Лемносе,  донские юнкера Атаманского училища. Жизнь пока     интересовала их   своей необычностью  и  кипучестью, незнакомыми  местами  и новыми  событиями.
     Училище  продолжало историю знаменитого на всю Российскую Императорскую армию Новочеркасского казачьего юнкерского училища. Основанное в  1869 году, оно  выпестовало несколько поколений казачьих офицеров, которые отличились во времена  последней русско-турецкой войны, воевали на полях Маньчжурии и в европейскую войну, командовали полками и дивизиями во время Гражданской.
     Начальник этого училища  в предвоенный период  генерал  Каледин     стал первым   за  двести с лишним лет  всенародно избранным донским атаманом.
     Зимой  с  семнадцатого на восемнадцатый год училище неожиданно   стало прибежищем сотен и тысяч  добровольцев белой гвардии. С занятием Новочеркасска  красными войсками  часть юнкеров и офицеров училища   ушли  в  походы с остатками войск. Один из походов,   на Кубань, впоследствии назвали Ледяным, другой,  в калмыцкие  края - Степным.
     Когда  в  мае 1918 года  училище вернулось в родные стены на  Баклановский проспект,  юнкера  несколько недель  подряд приводили  в порядок  стены, исписанные русской  безграмотной похабщиной,  и  затоптанные  паркетные полы  в актовом зале, где проходили выпуски и танцевальные  балы,   восстанавливали полуразрушенную училищную церковь.
     В память о своем знаменитом  начальнике  Каледине   училище стало   называться Атаманским  и  до января 1920 года произвело  четыре ускоренных выпуска офицеров.     В голодном   и неприветливом Крыму весной 1920 года неугомонные  юнкера  сумели организовать  и  провести несколько скромных   балов с приглашением  местных девиц. Благо   кого из представительниц благородных семейств  в Крыму   в это неустроенное  время только  не было!  Но учиться в классах  и танцевать на балах  долго не пришлось,   и юнкерские сотни были брошены под Каховку, где в  кровопролитных    боях  полегли многие юнкера,  усеяв,  как цветами,    васильковыми фуражками  днепровские берега...
     После  тяжелейшего  морского  перехода,   по  прибытии  на Константинопольский рейд,   именно  атаманцам  не повезло больше всех.
На  пароходе  «Дон»  вспыхнула  холера, которую карантинная команда французских врачей, особо  не разбираясь в деталях,   приняла    за чуму,   и это ещё на три недели добавило и без того  исхудалым  юнкерам мучительной  голодовки  и  морских страданий.
     Завидев  долгожданный  Лемнос, уже  не дети,  но  ещё и  не  взрослые,    юнкера, нетерпеливо  толпясь и гомоня,    радостно   спрыгивали с барж и начинали ошалело  бегать по берегу,  толкая  друг  друга,  как молодые жеребята.  Запертые  в тесные  трюмы и уставшие от малоподвижности,  молодые тела хотели движения и жизни.
     На первых порах    начальник училища Максимов    лишь снисходительно        смотрел на  шалости  и дурачество    юнкеров:
     - Ну, ну!  Ничего,   пусть    разомнутся!  Лагерь поставить - это не день   и не два работы. Устанут - и шалить меньше будут. Хотя - вряд ли:  молодость,  слава Богу, всегда возьмет своё. 
     Энергичный  и быстрый в движениях,  генерал Максимов    ходил по выделенному  училищу   участку,  вникая во все детали жизни лагеря   юнкеров.   Всегда жизнерадостный,   выглядевший моложе своих лет  блондин, с открытым  и смелым лицом,    исключительно  трезвый, физически крепкий,  глубоко и искренне  верящий в  лучшие времена,     Максимов производил отрадное впечатление,   словно  магнитом  притягивал  к себе  людей.  Будучи    старше своих   самых молодых  в  казачьем лагере семисот  воспитанников,   он   олицетворял  бодрый дух  и жизнелюбие.
     Юноши  любили его, невольно  подражали ему во  всем. Это было понятно:  у многих  из   юнкеров отцы полегли в боях последних двух войн.
      Наконец   как-то  устроились,  слегка  обжились. Подсчитали  собранное    сохранившееся после  пароходной  сутолоки   имущество  училища.  Выяснили,  что на 700 душ  воспитанников Атаманское    училище на острове Лемнос   в наличии имело  только палаточный городок   и   почти  никакого учебного имущества.  Да  ко  всему этому  добру, оказавшемуся  в распоряжении Максимова,   прилагалось всего  четыре   изнуренных  строевых коня,   каким-то   чудом привезенных из Крыма.
     Когда в учебной канцелярии  прикинули:  если посменно обучать юнкеров верховой езде и тактическим приемам, то даже при круглосуточном использовании лошадей,  что, конечно  для этих доходяг   физически невозможно,   каждому юнкеру удастся посидеть  в седле только по часу за учебный месяц. Тогда,  хорошенько поразмыслив, установили  на учебном  тактическом поле самодельных деревянных  коней, сделали седловку по всем правилам и наставлениям - и таким вот  образом  стали  проводить     занятия.
Юнкера-шутники, развеселившись от такой  верховой «езды»  на первой  деревянный лошадке  написали:  «1 Донской конный корпус»,   на второй - такую же надпись с цифрой 2, и так - до  учебного седла с цифрой 10.
      Генерал, увидев, одобрительно улыбнулся:
     - Ничего, господа юнкера, будут еще и первый,  и второй донские корпуса, а может   и десятый.  Силища-то какая будет при десяти корпусах!  Сметем всё на свете! И  дай-то  Бог,  чтобы  кто-то из вас ими командовал…   
     Из рассыпавшегося строя юнкеров  посыпались просьбы и вопросы  к своему любимому начальнику.
     - Знаю, господа юнкера, всё знаю и вижу… Далеко ходить не надо, - Максимов  обвёл  глазами сгрудившихся  юношей:  одежонка плохонькая, юнкерские  шинелишки поистрепались,   но у всех пояски с начищенными бляхами.  Ботинки старенькие,  латаные-перелатанные,   но перетянуты ремнями  и почищены как на парад. Надо же,  стараются…
     Городин стоял рядом с Максимовым и,  оглядывая юнкеров, словно перенесся   почти на   двадцать лет назад. В самом начале века,  с  1900 по  1903 год он учился в Новочеркасске в казачьем  юнкерском училище. Гордости его не было предела. Особенно   когда он приезжал домой в родную станицу на побывку. Тут же вспомнились    выпускной год и пасхальные каникулы…
     С ранней весны в тот год   Северский Донец залил все  низменные места  и  мощно,  широко нёс свои воды к  батюшке  своему - седому и спокойному Дону.
     Против  сильного речного   течения  медленно  шлепал  колесами   старательно    выкрашенный перед навигацией   белой краской   и оттого  нарядный    пароходик,  на  котором   плыли  до  Гундоровской  пристани молоденькие юнкера. После Пасхи у них производство.  А пока -   долгожданные для всех юнкеров весенние   пасхальные каникулы. На две недели вырвались на волю - вольную   от  казарменной   муштры и наскучившей  зубрежки. Счастливые  наступившей свободой,  юнкера    поглядывая  друг  на  друга, прихлопывая  в такт  ладонями,   азартно  затягивают шуточную,  сложенную их же земляком портупей-юнкером  Костей Рытиковым   песню:
Забудем про уставы
И даже и про строй.
Всего на две недели
Мы едем все домой.

Всего на две недели
В станицы,  в хутора.
Родным мы всем на радость
Покажемся с утра.

Пусть вахмистр  скучает
В казарме он один.
На целых две недели
Он нам не господи!.

Но лишь бы не забыли
Все гимназистки нас.
Приедем и станцуем
Мы на балу не раз.

Приедем и станцуем,
А может и споем.
Ведь скоро по полкам
В походы мы пойдем.

И будем вспоминать мы
Юнкерство всегда.
Скорее б  на погоны
Хорунжего звезда!

   На тесноватом  пароходике - такие же каникулеры: студенты,  гимназистки  и курсистки.  Ну и как собравшимся показать,  что они чему-то в  Новочеркасском училище научились? Умничать по военным наукам  перед девчонками не хочется. В джигитовке, в стрелковом деле и в гимнастике себя здесь не покажешь. А тогда - как?  Только песней! И они хором, в  несколько голосов снова запели  задорную  юнкерскую песню.
   В первое же воскресенье Тимоша Городин  гордо проходил по Успенской улице на обедню в Успенский храм во всей юнкерской красе. Он шёл впереди с младшим братом, а сзади степенно вышагивал  возгордившийся и  принаряженный в праздничное  отец   и мелко перебирая  ногами в нарядных выходных ботинках,  семенила мать. Маленькая и хрупкая   женщина,     всю душу вложившая в  то  чтобы воспитать своих четверых детей.  И  больше всего она радовалась за старшего…  Он - почин другим детям даёт.  Похвальный лист, голубчик, привез,  благодарствие родителям за воспитание сына,  настоящего  казака, в будущем - боевого командира…
     После службы в  Успенском храме, на майдане,  Тимофей Городин среди  столпившихся у дверей  гимназисток     высматривает тоненькую  темноглазую, с длинной  толстой косой  девушку,  гимназистку Верочку. Он познакомился  с ней только накануне. «Пригласить бы,  погулять… Но вот  как это сделать?» - размышлял  он, стреляя    глазами  по  сторонам…
     Городин отогнал  от себя  воспоминания. Вернулся в реальность.
     Сейчас  Вера, его Верочка, которая в тот далекий день похвалила его   как запевалу на пароходике, с чего и началось его неожиданное знакомство,  а потом и семейная жизнь,  находится в Крыму с двумя детьми:  дочерью Катей и десятилетним сыном Игорьком.. .
     В эвакуацию Вера Архиповна не поехала -  из-за серьезной   болезни легких.  И жила теперь  в одном из пансионатов Евпатории. Но как жила - об этом Тимофей Петрович    не знал.  Из Крыма от оставленных там родственников  пока не было получено ни одного известия…      
                Глава   13.
     Казаки, находившиеся на Лемносе,    внимательно наблюдали,  как  греки  в соседних с лагерями  деревнях вели свое  хозяйство.
     Наметанным  хозяйским глазом  подмечали отличия,  подолгу,  горячась,  обсуждали недостатки.   Прикидывали:  уж  коли  французы  не пускают на материк,  можно ли   заняться земледелием на островах Эгейского моря.
     Удивляло  многое… Например то,  что   греки  пашут не только на мосластых и по-гречески  неторопливых быках,  постоянно  подгоняя их похожими на  казачьи   выкрики  «Цабе-Цабе!», пронзительно протяжными  возгласами «О-й-е-е»,  и «Го-о-Го-о»,  но и  впрягают в специально сделанное ярмо своих  коровенок.
      Знающий  толк в сельском  хозяйстве казак станицы Каменской   Афанасий Михайлович Диченсков  даже попросил греков дать ему срисовать чертеж этого ярма
     - Что, Михалыч, себе в Каменской хочешь  коров на борозду поставить? -заводились с пол-оборота  тосковавшие  по работе и земле  казаки.
     - Нет,  тебя, дурака,    тягловой силой  впрячь, и язык - вниз,   вместо плуга, чтоб польза с тебя,  болтуна,  хоть какая-то была, - старательно  копируя  на  клочок бумаги  чертеж ярма,   отбивался   Диченсков.
     - Михалыч! Ты   заодно   у гречанки срисуй,  как оно и  что там  расположено… -  продолжали  развлекать  себя  самые  неугомонные.
     - Ты! Охальник! Ить,  ихние мужья рядом. Пора бы   уже  знать,   что у всех особей   женского пола,  независимо от  нации,   что как положено, то так и расположено…
     - А ты поспрашивай,  для  обчества  поспрашивай,  Михалыч!
     - Да замолчи ты! Вдруг кто-нибудь из них язык наш знает! - строго одернул   болтуна-одностаничника Мирона, оборачивая  свое  сердитое  лицо, Михалыч.
     - Да кто русский  знать  может на этом острове!
     Шутник Мирон Кондратов сильно ошибался.  Вечером того же дня,   в лагерь   в гости к офицерам    пришел     хозяин  небольшой      фермы,  расположенной на Мудросском берегу.
     Грек Микалис   был  просто   находкой   для начальника штаба полка,  так  как,  вроде бы скромный фермер    знал не только русский, но и еще  четыре   языка.   
     Расторопный  и общительный  Микалис  мог спокойно и деловито поторговаться   с плутоватыми  турками;  галантно улыбаясь,   выяснить все нужные для начальника  штаба полка   вопросы у французского коменданта;  частично проглатывая  незнакомые  слова,    бегло  прочитать  английские газеты,  пришедшие в лагерь, и даже,    напрягаясь и запинаясь,    перевести  надписи на испанском языке  на упаковках   пакетов,   присылаемых  от  организации  Красный Крест.
     Грек  Микалис был  всегда  весел  и дружелюбен, мог  поддержать    разговор на любую  тему,  но сам больше всего интересовался политикой в России. Удивленно  приподнимая  домиком  густые смоляные  брови,  он никак не мог взять в толк,  почему такая громадная масса народа после окончания  Гражданской войны  не может вернуться на Родину.
     Офицеры, чтобы не вдаваться во все перепитии Гражданской войны, на что бы не хватило не то что вечера,  а и целой недели,  стали сами расспрашивать грека,    что  же имеет его  семья.
     Оказалось, по островным меркам - не так уж и мало. Земли - под тридцать гектаров,  рабочий скот  для ее обработки,  гулевой  гурт  скота, который он держит на пастбище в  горах, небольшая, сложенная из  камня   ветряная мельничка и виноградник.   И - разумеется,  дом с хозяйственными постройками и небольшим  садом.
     - Ну,  почти все как у нас с братом, что на хуторе  нашем Шевыревском Гундоровской станицы осталось…
    - Окромя   виноградника…У нас он не вызревает. Земли - тоже   под тридцать десятин было, -   в разговор вступил есаул  Станислав Шевырев,  брат полковника Шевырева Александра Николаевича, который в это время был в лагере Чилингир при штабе Второй донской дивизии.
     Станислав продолжал разъяснять греку:
     - Вот чтоб ты понял,   Микалис,  кто такие коммунисты, мы тебе разъясняем. Представь себе,   если у вас победят такие же,  как наши,    только греческие коммунисты… Они  первым делом отберут всё   что есть  в  вашей семье в благоприобретенном  владении. Как вы к этому отнесетесь?   
     - Как отберут? - недоумевал  грек.  Разве мы проигравшая сторона в войне?  Разве это контрибуция?
     - Нет,  это не контрибуция.  Это идея.  Идея,  которой мы и сопротивлялись. А про войну  ты   верно заметил… Это и есть война… Одной части народа против другой. Гражданская война. Мы в ней на сей момент проигравшая сторона. Причем   по всем статьям. У  меня  какое имение было? А теперь что?
-А теперь у Шевырева    всего-то капитала  с половину  переметной сумы   осталось  - за него стал объяснять войсковой старшина Сивожелезов.  И казаки   почти хором  растолковывали  греку другие особенности русской политики:
     - Мы теперь  здесь,   на этом  острове,  все равны.  Но  все равны  в нищете.
    - Может,  кому-то от этого и радостно, но только не мне, - обиженно замечает Шевырев.
     К группе спорщиков  подошел  узнавший  грека  моложавый  французский капитан. Оглядел  собравшихся,  поздоровался.
     Казаки,   зная о прекрасных языковых возможностях грека,  просили, чтобы он поспрашивал француза  о том,  что у того осталось во Франции.
   Француз   с гордостью перечислил  все  свои  владения:  опять же - небольшой,  но ухоженный  предками   виноградничек,  и при нем - прибыльная   винокурня  в провинции Бордо,   известная в округе    придорожная харчевня,    старая   гусиная ферма…
     Узнав о собственности   состоятельного  капитана,  казаки  попросили  Микалиса  перевести и доходчиво объяснить    французу, что и его  может ждать,  если  наступит эра   всеевропейского  коммунизма.
     По    реакции остолбеневшего  француза  от красочно  нарисованной  картины  предстоящего безнаказанного  грабежа  было ясно, что он этого очень  бы не хотел…
     Французский капитан,   горячась,  стал   втолковывать греку, что он, дескать,  воевал за то,  чтобы всё это сохранить,  и    оборонял свою провинцию от внешнего врага,  от германца.
     Казаки  тут же загомонили:
     - А мы разве не обороняли?  Так то ж   внешний враг, с ним война завсегда понятная. А тут внутренний,  станичный, можно сказать, - стал  через переводчика Микалиса разъяснять    ничего  не понимавшему    французу   уроженец   Каменской станицы   казак Афанасий Диченсков.
     -  Весной  девятнадцатого,  не успели наши войска   за Донец отойти,  как ко мне  из   Совета станичного явились…  Всё имущество описали.   Особенно усердствовал Антипка,  самый бедный    горлопан.  Всю жизнь в голодрябах проходил. Домишко  у него плетневой,  небом   укрытый, ветром опоясанный. На службу, -  казак   Диченсков от  захлестнувших  его  чувств  потряс в воздухе   указательным  пальцем, - и сам,   и  сыновей  своих  только за станичный кошт   спроваживал, а туда же,   на поиски    справедливости подался…
     Когда наши Каменскую взяли,-  продолжил   Афанасий,   видя  всеобщий  интерес  к его  повествованию, - я еще долго по станице свое мелкое имущество собирал.  В  одном дворе нашел  повозку, в другом - хомуты, а  в третьем  стояли  мои  плуги и бороны. А сколько безвозвратно пропало того,   что поколениями наживалось, - одному Богу известно!
      - Большевики  ратуют за восьмичасовой рабочий день.  У нас  на Дону казаки  хозяйновитые время, работая, не  считали… Все восемнадцать часов работали,  и никто и ни на что не жаловался,   и не требовал уменьшения рабочего дня. Ведь такой казак работал на себя!
     - Да, а  как сделать  так,   чтобы каждый работал как на себя?
     - Вот из- за таких   вопросов    все революции и  начинаются!   
      Не на шутку развернувшуюся  дискуссию завершил полковник Городин.
     - Все, казаки,   поговорили, душу свою на международном уровне излили,    давайте на вечернюю зорю строиться! - понимая, что казаки от этого разговора так быстро не отойдут, добавил:
     - Теперь вы понимаете, что мы во время  Гражданской войны защищали таких вот, - он кивнул  головой в сторону грека и француза, - таких как эти труженики. На них,  да на нашем крепком хозяине,  любая страна  держится. А нынешние властители возомнили себе другое. Дай-то Бог, что такое течение жизни  переменится…
     Казаки,      расходясь по палаткам,   не  остыв от  захватившего  их  целиком   разговора,  продолжали рассуждать:
     - Пускай французы,  греки  и англичане,  такие вот простые  люди, задумаются, что у них могут отнять. Может   хоть через это нашей судьбой озаботятся. А то их  правительства нам лишний кусок и лишний башмак с шинелишкой жалеют. Как бы потом поздно не было…

                «             «              «

     Полковник   Городин,  как командир полка,  продолжал требовать от офицеров правильного проведения занятий. По два,   по   три раза  офицеры переписывали конспект  занятий  по сторожевому охранению.
     Сотенные командиры ворчали:
     - Какой конспект, какое сторожевое охранение! Нас французы сторожат, а вернее - караулят как арестантов! А мы кого сторожить должны?
     В  один из дней начала     декабря 1920 года группа казаков изучала порядок несения сторожевой полевой службы. Казаки напряженно  смотрели на запад,   где виднелась самая высокая  остроконечная   серая гора  Святого  Илии.
     Пониже  лежала   пустынная, изрезанная проселочными  дорогами   долина в обрамлении таких   же   одиноких, безлюдных и  невеселых гор. 
Ближе к пологим  горам  боком прилепилась    крошечная, с узкими  улочками  каменно-черепичная  греческая деревушка.
     - Как они там только живут? - недоумевали привыкшие к степным просторам казаки.
     Офицер разъяснял тактическую задачу:
     - Противник занимает  позицию  под горами,  по линии деревень.  Нам приказано  выставить сторожевое охранение  по участку от залива до  окраины города Мудрос.  Участок нашей сотни - от  черных домиков  и до белой колонки. 
     Одни казаки слушали  офицера,   другие,  хорошо знавшие местность, сторожовку   и своего командира,   не обращали внимания на объявленную задачу и продолжали  рассматривать окрестности.
     - А почему тут вся земля усеяна камушками?  У нас на Дону  нет такого…
     - Не знаешь,    почему эта гора называется горой Святого  Илии?
     - Отчего  осёл  так  жалобно  ревет? Вот бы показать  его   нашим  в станице!
     - Скоро и ты,  как осёл, на этом острове заревешь…
     Есаул  Гуков,  переходя  к обязанностям  полевого караула,  задает вопрос отвлекшемуся мыслями об осле  казаку:
     - Что должен делать часовой,   когда замечает пятнадцать  человек,  идущих вон с той деревни  прямо на черные домики?
     Застигнутый врасплох казак,  услышавший только часть вопроса,   лениво  отвечает:
     - Да ничего.  Пусть идут. Они же греки.  Не немцы, не австрияки, не красные. Нехай себе идут.
     Есаул недовольно перекрикивает  смеющихся:
     - Отставить смех  на  занятиях! После обеда рыготать будете. Извольте отвечать на вопрос: какие ваши действия?
     - Господин  есаул,   а  этот условный противник  с полной выкладкой идет?
     - Ну, конечно.  По условиям учений.
     - Значит  тогда так… Полную выкладку, и в первую очередь, продовольствие отнять и уничтожить. Условного противника, греков  то есть, праздно шатающихся  в поле зрения сторожевого охранения,  отпустить.
     Офицер - улыбаясь:
     - Ответ казака   Кундрюцкова   не засчитывается! - сдвинув  брови,   строго говорит есаул. - Слушайте, каков   будет правильный ответ… Второе отделение должно выдвинуться по вот этой балочке  до дороги,  по которой идет условный противник, обстрелять его и обратить в бегство. А потом, в случае открытия артогня,  раскрыть его систему, доложить  по команде  и вызвать на позиции подкрепление.
     - Подкрепление,  Ваше благородие,  только нашему желудку требуется, а греки  нехай себе идут с Богом по  своим  делам, - все равно не сдавался Харитон Кундрюцков.
               
                Глава  14.
     В начале декабря в  Чаталджинских лагерях казачьих войск
 объявили: будет проведено командно-штабное учение  Донского корпуса
  с присутствием на  нём  офицеров французской армии.
     Командир корпуса  генерал-лейтенант Федор Федорович Абрамов в единственной на весь  Чилингирский   лагерь большой  палатке собрал  командиров дивизий,  полков,  артдивизионов   и штабных офицеров:
      - Господа! Отнестись надо серьезно. Я понимаю,  что у нас  ничего нет…
А товар,  как на ярмарке ,  лицом показать нужно. Очень,  очень многое зависит от того,  признают  нас как военную силу или нет.
      - Так что, господа, придется  постараться! - многозначительно  объявил  собравшимся Абрамов.
     Неожиданное  известие об учении  удивило  и  взбодрило офицеров,  особенно штабных. Зная о том,  что  в некоторых  полках до трети личного состава офицеры,  а среди них много и штабных работников,  Абрамов  распорядился взять их на карандаш и  каждому найти дело по прежнему предназначению. Так,   у всех начальников  служб  оказалось по десятку помощников,  и никого не обижало, что в учебно-оперативных целях иной офицер  становился на  две-три ступени ниже своего  прежнего служебного положения.
     Началась подготовительная  суета.   Целый день ушел на приведение в порядок внешнего вида и лагеря, и казаков.
     Наиболее  молодые,   закалённые  офицеры отправились к теплому, и незамерзающему даже  зимой,   ручью,    протекавшему  за три версты от Чилингирского лагеря,  и тщательно  в нём   вымылись. Предводительствовал среди них   красивый, подтянутый   полковник  Вениамин Яковлевич Шляхтин.   В  европейскую войну он  вступил  хорунжим, командиром первого взвода, первой сотни  Десятого Донского генерала Луковкина казачьего полка,    а закончил  ее полковником, да ещё учившимся в Академии Генерального штаба. Только практику оперативной работы и планирования боевых операций Шляхтину пришлось уже проходить в войне Гражданской, на Дону, в Воронежской губернии, на Кубани и в Северной Таврии.
    От  вымытых    обнажённых  тел  офицеров,  пулей    вылетавших  из теплого ручья,  парило,   вестовые  подбегали  к своим начальникам и  накрывали их простынями и одеялами.
     - Как  строевые  кони  при  форсировании  водной  преграды, - прищурившись, смеялся  Шляхтин.
     - Кобылиц бы молодых, да бок о бок… Ручей-то тёплый. Сразу бы согрелись, - намыливая  голову,   морщась от  пены,   отозвался его однополчанин еще по польскому гарнизону Замостье  войсковой старшина Исаев.
     В ручье  вода была хоть   и   тёплой,   но с резким    неприятным  запахом   гнили, и  нырять в неё никому   не хотелось, но мыло надо было  смыть.
     - Запашок  как с поля боя, - стоя по пояс в ручье,   говорил Исаев.
     - Ничего, придушим его одеколоном. В службе  ещё  и не то понюхаешь.
Я в магазине на пристани целую коробку  флаконов прихватил. Будем считать, что мне приказчик подарил! - веселился   Шляхтин, отчаянно  ныряя в мутную  взбудораженную  воду.   
     Стараниями  тех же  неутомимых  на выдумки   вестовых  многим офицерам   даже  сумели   отгладить обмундирование.
     На следующее утро   штабные офицеры,  радуясь за свой внешний вид,  переминаясь и деликатно  покашливая,   выстроились у  большой палатки  с развевающимся на ветру  донским флагом.
     Абрамов, заложив руки за  спину,   внимательно  разглядывая приободрившихся и посвежевших  офицеров,  стал  обходить  строй.
Он остался  доволен  произошедшей с людьми  в столь короткий  срок  переменой.
     Удовлетворенно  кивнув  головой,   Абрамов  подошел к шеренге  начальников служб,  поздоровался. Из  напрягшегося было  строя, чеканя шаг, вышел    полковник  Львов.
     - Начальник оперативного отдела штаба корпуса  полковник  Львов -   
звонко,   почему-то    волнуясь,   отрапортовал  он.
     - Вашему отделу,  полковник, как всегда на подобных   учениях, необходимо  разработать и доложить общую оперативную обстановку и предложения по реализации замыслов командования, - затем,  сделав паузу и понизив голос Абрамов   доверительно закончил:
     - Замысел командования я вам изложу отдельно.
     Шаг вперед из строя сделал полковник с артиллерийскими эмблемами:
     - Начальник артиллерийской части   полковник  Дробов! - отрапортовал   четко.
     - Доложите коротко о состоянии артиллерии, - приказал Абрамов. 
     - Орудия,   находившиеся на кораблях, и боекомплект к ним   сданы в Константинополе французам, запас снарядов  утоплен  при выходе из Крыма.
     - А   что осталось?
     - Приборы артиллерийские,  артбинокли, таблицы стрельбы,  карты, учебников с десяток…
     - Значит так, - на минуту  Абрамов  задумался -  на  щитах разложиться артиллерийской части и подготовиться к выполнению команд. Протяните связь.
     Услышав про связь,    начальник связи,  бледнея,  выступил  вперед:
     - Господин генерал!  Остались только аппараты и два коммутатора. Провода нет… Давно растащили на веревки для обустройства  лагеря.
     - Значит,   поставьте только аппараты, - закрыв  тему  связи Абрамов и, добавил: - Без  провода…
     Встретившись с  направленным на него взглядом Абрамова,  подтянувшись,   представляется еще один участник учения:
     - Начальник  противогазовой службы дивизии полковник Данилов.
     - Что у вас осталось,  господин полковник?
     -  Три ящика с имуществом, в основном   с образцами противогазов для личного и конского составов.
     - Конского состава нет, наденете на чинов противогазовой службы только людские противогазы. Отработайте таблицы команд и приготовьте  ракетницы. Это   первое…
     Во-вторых… Сделаете доклад  о применении  газов в европейской войне. Да,  и  не забудьте о документах,  которые мы у красных захватили по организации газовой атаки  в районе станицы Каменской. Мы-то этого не ждали    не гадали. А  оно вон как получилось…  Только из-за  соединения  наших войск с казаками, поднявшими  восстание   в Вешенской,
красные  эту атаку не провели. Так что  надо и газовой атаки ждать, -
Абрамов многозначительно  поднял  указательный  палец  вверх. - Но все должны понимать, что только  надо ждать!  Но не бояться!
   Довольный своими разъяснениями по поводу противогазовой службы, Абрамов  двинулся  вдоль  строя генералов и полковников  дальше,  стараясь  скрыть в усах улыбку:
     - Вы  хорошо всем нам известный  начальник тыла, полковник Дьяконов.
     - Так точно, господин генерал!
-Понятно... Начальник  есть, а  тыла - нет. Есть только интенданты и каптерщики ,  выдающие французский паек. Идём дальше…
     Генеральская свита остановилась в конце строя.
     - Начальник инженерной службы полковник  Овчаров!
     - С вашей службой тоже все   понятно. Про имущество  уже   не спрашиваю.  Инженеры-то хоть остались?
     - Так точно,  господин генерал!
     - Вот и займитесь инженерным  оборудованием наших лагерей:  и по учению, и по жизни.
     Шаг вперед делает  седой,  но  не потерявший стройности  генерал-майор:   
     - Инспектор кавалерии  генерал-майор Маркин.
     Абрамов  ему   огорчённо кивнул  головой:
     - По коннице можете не докладывать, сам знаю положение. Если на кого и можно посадить казаков,  так это на ишаков, которых здесь в изобилии. Но,  боюсь,  лихая атака   вряд ли получится.
     - А помнишь,  Андриан, - повернувшись,  он обратился  к Гусельщикову, -   как  малолеток в станицах - у меня в Митякинской, у тебя в Гундоровской -   учили?  Пеше-по-конному ?  Длинную хворостину между ног - и - вперед, отрабатывать приемы конного строя.
     У Гусельщикова  от  изумления  поползли  наверх густые  брови.
     - Да,   французы-то  как к этому отнесутся ?! - ошарашенный  услышанным,  только и смог выговорить  он.
     - Так учение-то   командно-штабное, условность,  понимаешь ли, -  иронично  заметил  Абрамов  и   пошёл по  учебному полю за лагерем, указывая,   где сделать место для  учебной кавалерийской засады, где  наделать чучел для рубки, где демонстрировать французам шашечные приемы.
     - А вот здесь мы с тобой,  Андриан,    поставим  наблюдательно-командный пункт. Главное, коси  глазом на французов. Смотри … Как,   понравится   или   нет.
     Офицеры и казаки,   не мешкая,  занялись обустройством мест для завтрашнего учения, а  генералы поспешили в барак,  где на развешенных картах они должны отработать  замысел учения.
     Усаживаясь  за длинный  шаткий стол с разложенной  на  нем  картой  предстоящих  военных  действий, полковник   Шляхтин, в ожидании  пока  все  займут  свои  места,  рассказывал собравшимся:
     - Представляете, господа,  накануне  европейской  войны в Польше в нашем  гарнизоне  Замостье   в  Первой Донской  казачьей дивизии  проводилась командно-штабная игра. Да-с… Так вот… Там мы были обозначены как синие,  а войска немецкого генерала Штауффенберга были по замыслу учения  - красные… Знали б мы тогда,  что через каких-то  четыре года будем воевать с настоящими красными,   и  вовсе  не на карте,  а в Воронежской губернии и под Царицыном.  Скажи тогда такое,  разве б кто поверил?!
     - А кто б поверил, что мы здесь окажемся, - последовала  реплика  с места. - Воистину  пути Господни неисповедимы!
     Полковник Шляхтин,  как и обещал,  не пожалел одеколона   и поделился им   почти со всеми участниками предстоящего, ставшего почти   торжеством,   учения. В  бараке стоял прямо-таки удушающий,  давно забытый    одеколонный  запах.
     Очень торжественно прозвучала команда:
     - Господа офицеры! 
     Заходя в штабной барак,   Абрамов,   принюхавшись,  заметил:
     - Ну вот,  а начальник противогазовой службы говорил,  что противогазы на учениях,  может,  и   не пригодятся.  Ещё как  пригодятся!  Ну вы расстарались  господа офицеры! Ваш боевой  дух  просто  радует!
Улыбающиеся  офицеры  стали рассаживаться по местам.
На том самом телефонном проводе, которого так не хватало для связи между частями командиру технического батальона,   были развешаны приготовленные   карты.   
   На центральном палаточном столбе - большая ситуационная  карта , как её называл  начальник штаба дивизии  полковник  Лежинский.  Она довольно неточно передавала очертания границ стран на юго-западе бывшей Российской империи.  Вместо страны,   на которой следовало  написать РСФСР,  выразительно   была нарисована большая красная жаба.
Взгляд Абрамова  задержался на этом  довольно редком экземпляре картографического  искусства:
     - Да, господа,   краски вы не пожалели, хотя  - он  рассмеялся - довольно убедительно.
     - Итак,  начинаем… Слово  докладчику генералу Сафронову Алексею Евгеньевичу. Тема доклада известна заранее: «Итоги боевых действий казачьих войск в Северной Таврии и в Крыму  и   выводы для боевой деятельности войск ».
     Генерал Сафронов решительно  встал, одернув  мундир, приготовился к докладу.   Абрамов, рассматривая  докладывающего  генерала,   стоявшего   перед собравшимися в совсем, казалось,    неуместной парадной   красоте, хотел сначала спросить,  к чему  он так вырядился,   что это  уж  слишком,  но промолчал.
     На парадной форме генерала  Сафронова сияли  погоны с витыми золочеными галунами,  и    аксельбанты с  острыми наконечниками. Не утратило своей яркости золоченое шитье  на обшлагах и лацканах мундира.  Светился  начищенными крыльями двуглавого орла   отличительный знак  выпускника Академии Генерального штаба, выпиравший  полуяйцом на   плоской  генеральской груди.
     Всё  между тем,  объяснялось довольно  просто. Сданная  для  дезинфекции   Сафроновым  в лагере Силлилие - единственная у него    генеральская форма,   в отличие от казачьих  рубах,  почему-то быстро  сгорела в прожарке,  и ему только что и осталось -  либо ходить в полувоенной форме,  вызывающей то шутки,   то жалость к её обладателю,  либо   в сохранившейся парадной.  Потому-то он и стоял таким красавцем перед разрисованными картами!
     Генерал толково и быстро,   без присущей многим офицерам Генерального штаба витиеватости,  обрисовал и без того всем  известную обстановку  последних месяцев.
     - Переходите,  господин  генерал,   к той части доклада, которая начинается со слова  «однако», - предложил Абрамов деликатно.
     Сафронов   намёк  понял… Конечно, он  понимал,  что объяснять всем хорошо понятный исход нетрудно,  и   потому,   стуча  пальцем  по  столу, словно забивал  гвозди,  стал  четко   и зло  называть причины поражения белых войск в Крыму:
     - Во-первых,  раньше времени  было дано  генеральное сражение в Таврии.  Измотав  силы,   войска  не смогли собрать их в единый мощный  оборонительный кулак  на Перекопе.
     - Во-вторых,  ошибочно была произведена   перегруппировка сил,   в ходе которой были потеряны связи между частями,   и   особенно   с резервными группами войск.  И движение этих резервов шло параллельно фронту, а не  в сторону  противника.
     - В-третьих,  не были  правильно подготовлены и распределены все участки для использования артиллерии и пулеметного огня.
     Пулеметы стояли на повозках в тылу с полными лентами, а достаточной плотности огня на перекопе не было. Арторудия казачьих дивизионов простояли в резерве,   так и не вступив  в бой. Начальники надеялись на артиллерийскую  защиту позиций, но красные воспользовались туманом, и артиллеристы вслепую бить не стали.
     - В-четвертых,  не были выведены на участки сопротивления с противником по-настоящему надежные, проверенные в решительные моменты боевые дивизии.  Например,  Третья дивизия генерала Гусельщикова. На Крымской равнине  казачья конница применялась лишь в качестве арьергарда, для прикрытия посадки войск на корабли  во время эвакуации.
     - В-пятых,  не было настоящего инженерного укрепления позиций
Не хватало  колючей проволоки  в  три-четыре  ряда.  Хотя и этого  мало,   очень мало для задержки такой массы наступающих красных войск.
     Абрамов остановил  генерала:
     - Благодарю вас! Достаточно!  Дальше не надо,  поскольку  далее  вы начнете критиковать начальников, а мы с вами в армии,  хоть и не совсем обычной. Дополнения есть?
     Офицеры добавлять ничего не стали,  они предпочитали слушать.
   Командир Донского корпуса предоставил слово начальнику оперативной части штаба корпуса  полковнику Львову. 
     Начопер был краток: 
     - Согласно приказу   Главнокомандующего Русской армией генерал-лейтенанта Врангеля,  войска Донского  корпуса эвакуированы из Крыма и в количестве  14630  воинских чинов размещены близ Константинополя в лагерях Санджак-Тебе, Чилингир, Кабакджа и других пунктах временной дислокации.
     Кубанский корпус в количестве 16500 воинских чинов размещен на острове Лемнос. Там же находится Атаманское военное училище, Первый  и Второй    донские сводные  пластунские  полки с общей численностью до  двух тысяч пятисот  воинских чинов.
     В двухстах километрах от  станции Чаталджи  на Галлипольском полуострове  находится  пункт временного размещения Первого армейского корпуса  под командованием генерала Кутепова.
      Все войска сдали стрелковое оружие и пулеметы. У офицеров казачьих войск оставлены револьверы и шашки. Казакам оставлены только шашки.
В частях проводятся занятия по утвержденным командованием Донкорпуса  учебным планам.
     Начальник оперативной части  стал  выкладывать одно за другим предложения по  возобновлению боевых действий.  Но   по его же  докладу выходило, что ничего сделать нельзя.     Самостоятельный переход через Болгарию, Румынию и Бессарабию невозможен. И не только из-за обильных снегопадов, но и из-за того,  что эти  государства сейчас враждебно относятся к любым военным силам на своей территории.     Коней - ни строевых, ни - обозных для перехода нет. Запасов продовольствия нет.  Обмундирования зимнего только на треть личного состава, и  то   если не считать уже проданного на  базаре в Константинополе и на толкучке в Хадем-Киой.     Передвижение  по железной дороге исключается. Для погрузки и транспортировки Донского корпуса требуются   десятки эшелонов, которых никто представить не может.     Морской транспорт Черноморского торгового и военного флота перешел под юрисдикцию Франции в виде залога  за продовольственное обеспечение Русской армии,  и использование их также невозможно.
     Генерал Абрамов все мрачнел и мрачнел.
     - Вот видите  что получается ? Вы Совдепию изобразили в виде красной жабы… А мы кто,  белая мышь, загнанная в угол? И на каждом шагу -французы, французы и французы… Да что там говорить…- Абрамов  расстроенно  махнул  рукой .
     - Как офицер или казак не может выйти из лагеря без пропуска,  так и я, генерал Абрамов  и   даже  генерал Врангель,  обязаны извещать французов о своих передвижениях.
     Абрамов,  прикрыв  глаза, посидел так  и  с тяжелым чувством  добавил:
     - Как бы там ни было, а  намеченное   учение проводить будем!

     На следующий день  в лагерь Чилингир  приехали командир Донского корпуса генерал-лейтенант Абрамов и  Донской  атаман генерал Богаевский.
     На первой, сверкающей лаком машине, фыркающую  перегретым  мотором,  в лагерь,  вальяжно  откинувшись на сиденья машины, въехали французы. На второй, похуже и поскромнее   донские генералы.
     Гусельщиков остановился в нерешительности  - как докладывать?   
    Французам, которые остановились прямо напротив него?   Не по уставу… Или   повернуться спиной к французским покровителям  и  прошагать два десятка шагов, тем самым  выказав  им  неуважение? Лихорадочно  соображая,  как  ему  быть,  Гусельщиков тянул  время.
     Выручил  его  сам  генерал Абрамов,   двинувшийся   в сторону Гусельщикова   бодрым   строевым шагом под звуки грянувшего военного оркестра. Раздалась громкая  команда «Сми-р-р-но!» присутствующие  вытянулись в струнку.  После  взаимных   приветствий, горяча кровь,   грянуло дружное  протяжное   «Ура!»,   и гости  начали обходить полки, навытяжку   стоявшие в сотенных коробках.
     Абрамов,  дойдя  с французскими  офицерами  до конца  парадного строя,  приняв неожиданное даже для самого  себя решение, шепнул  Гусельщикову:
     - И сразу начинаем парад. С Богом!
     - Так   ведь  после учений планировалось - не ожидал такого  поворота  событий Гусельщиков.
     - Давай сейчас, пока народ бодрый, -  решительно  махнул рукой Абрамов  и, посмотрев на часы,   двинулся  вслед за  французами.

     Сотни прошли лихо - не пропала даром многолетняя выучка.
     Гусельщиков, по указанию Абрамова  следивший за  французами,  доложил:
     - Вроде довольны, Федор Федорович !
     - Ну и я тоже вижу, Андриан,  что довольны.   Пойдем на командно-штабное учение. У тебя-то все готово?
     - Так точно!
     Французы с  немалым  удивлением наблюдали, как в ровные коробки выстраивались полки и сотни,  как флажками  обозначались  рубежи учебных  атак   и  по полю  носились вестовые.
        Ожесточенно  переругиваясь,   в  телефонные  трубки  что-то кричали раскрасневшиеся  от напряжения начальники, да так  громко,  что и без всякой связи  хорошо  было слышно. Полки   по команде,  в воображаемой  схватке  с воображаемым  противником,    организованно   разворачивались в  атаки пеше-по-конному. Под конец  учения  в небо   взвились ракеты,  обозначавшие газовую атаку,   и  следом   ракеты,   обозначавшие конец тактической части.
     Затем,  удивленное   увиденным  начальство,  и французское  и казачье,    перешло   на учебное поле по отработке шашечных приемов. 
     С металлическим шелестом взметнулись шашки из ножен,  и понеслась  азартная, горячившая    казачье  сердце,   рубка на глиняных и соломенных чучелах, шариках, платках и змейках. Да так  лихо, что французы только рты пооткрывали.
     Полковнику   Шляхтину  каким-то образом  удалось   выпросить  у зуавов- кавалеристов  лошадей,   и его группа станичников показала всего несколько (но каких!)  приемов джигитовки.
     Шляхтин,  видя  как  увлеченно  аплодируют французы и казачьи генералы, словно извиняясь, запыхавшись,  торжествующе  говорил  окружающим:
     - Мы б и больше показали,   да эти  африканские лошадки команд  наших не знают, а мы   ихних,   кавалерийских   тоже. Только на прямой скачке    что - то сотворить и можем.
     Учения закончились. Проводив  из лагеря  французов,  генерал Гусельщиков вернулся к офицерам и казакам, отдавая  должное  всеобщему   подъему,  поблагодарил их за службу, старание   и показанную выучку.
     Вечером в бараке в сотый раз  перебирали  подробности прошедшего, удивительного и щедрого  на  радость  дня:
     - Как  ты думаешь,  признают нас французы  теперь али нет? – покуривая  в ладонь,  допытывал своего односума  урядник Игнат Плешаков, - может,   затребуют нас  куда?  Или как?
Впечатлившись   увиденным,    французы   затребовали казаков, но  только  не в поход  на Дон, а  в свой французский иностранный легион.   И вывесили на этот счет объявление.
                «            «            «
     После трех недель пребывания  казаков в Чаталджинских лагерях терпение  их лопнуло,  и  недовольство,  копившееся в массе казаков ещё со времени эвакуации из Крыма,  стало прорываться в наружу.
     Сначала это недовольство зарождалось  в  тихих  углах,  долгих  доверительных разговорах  в лагерном полумраке у костров.  Крамольные  разговоры велись вполголоса  и только среди проверенных. И  то все время  нет-нет да с  оглядкой  звучало:
     - Тише ты, расшумелся! Под корпусной суд захотел? Живём-то по законам военного времени! Понимать  надо!
     - В кои-то веки народ начальство любил?  А уж  в таких условиях - тем паче не до любви.
     - Ну-ну, про любовь вспомнил!
     - Верхушка-то, сказывают,    в Константинополь убралась, в тёплые квартиры и    на хорошую  кормёжку. Так  жить  можно… На авто прикатил,   поуспокаивал,  попризывал,  потерпите, мол, братцы,  и   снова в горячую ванну, да на мягкую перину. А здесь горячей воды только на пару кружек чаю в день. Нет сил терпеть,  до донца этого терпенья скоро начальнички доведут.
     - Надо что-то делать! Требовать, угрожать,   если простых слов никто не понимает. Начальников  сменить,  которые безмолвствуют.
     Ближе  к ночи   накопившееся   недовольство заползало в ворота щелястых холодных и неуютных   бараков,     будоражило   и    без того неспокойный сон  их обитателей.  Утром   вместе с криками  «Вставай!»  недовольные нотки в разговорах  промерзших  за ночь и ворчавших казаков  усиливались в два раза больше.  И всё чаще виновниками своих бед   они стали называть не только большевиков и далеких от турецких лагерей кремлевских правителей,  а Донского атамана и его окружение.
     Чутко уловив недоброе  настроение своих подчиненных в Санджакском лагере и узнав,  что такая же обстановка и в других лагерях,   тридцатисемилетний, с прекрасной боевой репутацией  генерал Николай Петрович    Калинин   решил:  пришёл  его звездный полководческий  час.
     Молодой офицер Генерального штаба,  быстро выдвинувшийся в Гражданскую войну, проявивший   выдающиеся качества кавалериста- начальника,   всегда   был честолюбив, и его тяготили  лагерная бездеятельность  и ожидание перемен, которые от него не зависели.
     Еще на русской земле генерал Калинин не раз прямо высказывался  о нецелесообразности  ориентации  казачества на союзников-французов и англичан. Он утверждал,  что союзники ничем  серьезно   не помогли   на фронтах Гражданской войны,  они   только вселяли ненужные   и разлагающие  людей и армию   надежды. Мало того, в  союзнических войсках,  высадившихся в Одессе в 1918 году, тоже  проявился  большевистский дух.
     - Не в интересах союзников сильная Россия. Теперь, когда Германия разбита и повержена так  же как и мы,  нужно повернуться к немцам, - утверждали офицеры,   возглавляемые генералом Калининым.
     В многодневных   (то  осторожных, то  жарких)  обсуждениях  так и не была  выработана  платформа, которая  бы устроила  все стороны:   и Донского атамана, и командование казачьих войск,  и членов войскового Круга,  и членов Донского правительства. А также  те силы,  образовавшиеся в лагерях,   которые хотели все повернуть по-новому, но как это сделать - толком не знали.
     И тогда генерал Калинин решил действовать в одиночку.
     Для начала  считал он,   необходимо  потребовать смены Донского атамана через выборы,  и в главные кандидаты на  атаманскую должность  предложил генерал-лейтенанта Петра Николаевича Краснова, бывшего уже  в восемнадцатом и  в начале девятнадцатого во главе власти на Дону   и ушедшего в добровольную отставку на Большом войсковом  Круге  2 февраля 1919 года.
    Краснову была конфиденциально направлена телеграмма в Германию, где он тогда находился.  Но Краснов  ответил отказом, без объяснения причин.
     Калинин  и те,  кто был близок к нему,  правильно  поняли поступок  опытного казачьего генерала. В первый раз - казачье недовольство  только что  пришедшими к власти большевиками   выдвинуло Краснова  на арену политической борьбы в  октябрьские дни  1917 года, в короткий период   Гатчинского мятежа.
     Провал его  похода на Петроград    и последовавшее  затем   счастливое  и неожиданное избавление от готовящейся пролетарской кары    в виде данного им честного слова не бороться против новой власти,   многому научило
небоязливого  Краснова. Тем не менее,  в мае 1918 года,   после  восстаний на  верхнем, а затем и на  нижнем Дону,   когда  была образована Донская республика, он всё - таки принял  у  Большого войскового Круга символы атаманской власти, от которых  сам же и  отрешился    меньше чем через год.         
     - Краснов всегда был немецкой ориентации. Может   и мы пойдем  таким же путём? - прозвучало на собрании единомышленников генерала Калинина, и они снарядили  своего лидера  в Константинополь - для проведения переговоров с  немецкой негласной миссией.
     Калинин прибыл  в указанное  ему  место в центре Константинополя и долго, в ожидании   запоздавшего  представителя миссии,   прохаживался в небольшом     городском  скверике. К нему   подошел    прилично  одетый  немолодой  господин,  манерами  напоминающий  бывшего  русского  чиновника,  придирчиво  оглядел костюм  генерала.  Улыбаясь, спросил:
     - Вы будете генерал Калинин?
     - Да, - спокойно  ответил  генерал.
     - Вас просят зайти в гостиницу  в одиннадцать  часов  по очень важному делу,  «чиновник»    указал гостиницу в самом центре Константинополя  и номер в ней,  откланялся и удалился.
     В назначенное время Калинин,  постучав,   вошел в указанный  номер.  Никого.  Стал ждать.  Прошла минута,  другая.  Слышалось только тиканье больших   напольных часов. Никого  не было.
Генерал заволновался, на душе  у него  стало  тревожно: «Уж не ловушка ли это? Не ворвутся ли в номер большевистские агенты, не выволокут ли в темный колодец-двор, а там  - в авто    и сразу в порт,  куда  только что пришел пароход из Одессы». 
     Но скоро его  сомнения рассеялись.  Из другой комнаты номера  неторопливо   вышла  шикарно    одетая  красивая женщина. Между ней и генералом  состоялся  короткий разговор:
     - Господин генерал, мы знаем, что  вы беспокоитесь о судьбе
казаков  за границей и ищете выход из создавшегося положения.
Для этого вы хотите войти в связь с   немцами  и попасть под их покровительство. Не делайте этого… Это очень сильно навредит  нашему общему делу!
     - Нашему общему? - напрягаясь, удивленно   переспросил генерал.
     - Да, нашему… Мы,  социалисты-революционеры,  занимаемся эммигрантским  делом  и ищем прямые контакты с руководителями Германии, которые обеспечат казакам прямое покровительство,  как  и в
18-м году…
     Калинина насторожило, что эта дама выступала от имени  социал-революционеров.  Три последних года жизни он посвятил  участию в Гражданской войне,  и любые словосочетания, да еще с такими   понятиями, как социалисты и революционеры настораживали  его своей непредсказуемостью.
     От дальнейших переговоров  он уклонился, ссылаясь на то, что его  визит носит только предварительный характер,  и  не все ещё казаки определились  со своей ориентацией в этих,   крайне  не   ясных  для них   условиях.
     При встрече  с  представителем немецкого правительства, которой он добился по своим каналам  через бывшее посольство России в Греции,    Калинин  уже иначе    излагал свою позицию.
     Два генерала стояли друг против друга. Один - казачий генерал в форме, моложавый, стройный,   с отлично уложенными  русыми волосами.  Другой -  сухощавый, пожилой,  в  гражданском костюме. Беседа велась через переводчика на немецком языке.    
     Калинин в разговоре   напирал на  трудности  казачьей жизни в лагерях и нежелание союзников  выправить  это  тяжёлое   положение.  Он дважды    подчеркнул  возможную близость их позиций в связи  с  понесенными  тяжелыми потерями   и фактическим   поражением  и той   и другой стороны.
     Эти   все  аргументы немецкий генерал выслушал  отчуждённо,  без всякой ответной  реакции на лице. Выдавали  его  только  прозрачные,  почти  белесые глаза: то   злые, то  стеклянно  равнодушные.  В своем   монотонном  коротком ответе он, чеканя каждый  слог,    дал понять,  что немцы  ничем  помочь казакам не могут,   и тем более - принять их на свое содержание. Последовавшее  затем   его предложение  выжидать дальнейшего хода мировых событий вывело генерала Калинина из равновесия,  и он,  едва откланявшись      и словно  забыв про стоявшего рядом переводчика, в сердцах  произнес:
     - Кругом ждать! Чего ждать?  Конца света, что ли?  Он и так для казаков наступает…
     Увидев удивленные глаза переводчика,  не  смущаясь,   добавил:
     - Можешь перевести. Из  меня дипломат вряд ли получится! -  и с этими словами  уехал в лагерь Санджак-Тебе.
На  этом  общение  с немецкими  представителями  прервалось.
    В лагере генерал собрал своих ближайших соратников и,  не таясь, рассказал им о неудачных  результатах своих  встреч.
    Вспыхнувшие было среди казаков надежды  на лучшую жизнь,   погасли. 
Зато разгорелись митинговые страсти. Уже приступили к избранию полковых комитетов и комиссий. Стали выносить  постановления  митингов с обращениями к Донскому атаману,  членам  Круга и правительству Дона. В сотнях зашумели  недовольные  казаки…Повеяло серединой зимы  восемнадцатого года. Командиры полков открыто  возмущались:
     - Нам  только Подтелкова с Кривошлыковым не хватает! Для нас раздрай на Туретчине - это гибель. Перервем  со  злости  друг другу глотки и попадём в итоге под французские пулеметы!
     Союзническое оккупационное командование  без труда   выяснило сведения    о поездке генерала Калинина в Константинополь. Это сразу ускорило  подготовку к перевозке казаков на остров Лемнос.
                Глава  15.
    Ветреное,  холодное  раннее  декабрьское утро. В щели дощатого барака пробивается жидкая   полоска   серого  утреннего света.  Барак ещё погружён в  беспокойный   сон. Почти всем  обитателям убогого жилища  снятся кошмары:  одним - пережитые раньше,   другим - нынешняя  чилингирская  жизнь. Откуда-то из  глубины  барака  слышится сиплый, не пробудившийся  толком  голос:
    - Подъём! Выходи! Каптенармусы,  за продуктами!  По три от каждой сотни!
    - Слава Богу, -  сонно  думает  подхорунжий  Гаврила Бахчевников, - до следующего утра дожили. Раз по три человека от сотни – значит,  екмек привезли, а не по  одному - когда екмека нет.
    - Здорово ночевали, односумы! - неловко  сползая  с нар,  приветствует земляков  Устим Брыков.
    - Да не дай Бог и не  приведи   Господь так ночевать!  Врагу не пожелаешь! - отвечает ему   Гаврила.
    - Нет,  браток, шутишь! Как раз  врагу  я б такого и  пожелал! Чтоб красные начальнички на этом лежбище  кверху  брюхом  возлежали! - пробасил с верхних угловых   нар  с трудом просыпающийся вахмистр Николай Власов.
    - «Они-то,  небось, на других возлежат, на наших перинах, и может даже… - хотел  добавить  Гаврила:  - с нашими женами»,  но сдержался,  зная,  как  переживает по этому поводу  большинство казаков. Не дай Бог, начнется  перебранка! Только  её  с утра  и не  хватало!
     Распахнулись ворота барака,  добавив  в  помещение   утреннего  света  и морозного  холода.
    - Но-но,  не балуй! Митяй,  ворота затворяй!
    - А ты не  гавкай!  Затворяй  своё…
Послышался голос дежурного офицера:
   - Выходи строиться!
   - Сейчас ещё гимнастикой придумают заниматься. Какая гимнастика? Сил нет до нужника дойти…
     Гуськом   через большие  ворота барака гундоровского полка и боковые дверцы выходят казаки на площадку перед  бараком   и  сбиваются в равные кучки. Предстоит дележ продуктов, а это, пожалуй, главная тема,  занимающая  всех  без  исключения с утра и  до  вечера.
    - Если б хлебов давали не два на пятерых, а хоть бы два на четверых - уже жить можно. Мне как раз ночью такое и приснилось, что уже  два на четверых…
    - Тебе твоя Дарья не приснилась?
     Сотенные каптенармусы бережно выкладывают принесенные продукты на заранее  расстеленные одеяла. Никифор Зендиков, кося  глазом,  шепчет  получающему продукты от своей группы уряднику  Борису Рягузову:
    - Кум, бери хлеб с той стороны, справа. Он с корочкой, получше, пропечённый,   и вроде даже  на вид тяжелее.
    - Рис бы дали,  приварок в супе был бы лучше!
    - Получил - отходи,  делите дальше, промеж себя,  а остальным не мешайте.
    Дележка идет повсюду тщательная, без весов, но до последней крошки.
То и дело вспыхивает ругань. Ругаются так  изощрённо, как  это могут  делать  только  казаки. Но в основном  для  самозащиты  и порядка, без злобы. Офицеры попытались было со сквернословием бороться, но безуспешно.
    - Да мы так, чтоб свой говор не забыть… - оправдывались перед начальством  матюкающиеся.
    - Где ж тут говор? Это сплошной мат!
    - Ваше Благородие, так понятней! Не мы эти слова придумали, не нам их и забывать. Чем хуже жизнь,  тем больше таких слов. Оно даже так получается:  как загнёшь-загнёшь,  так через эти слова полжизни своей вспомнишь. И   как  на  действительной служили, и  как воевали, и  как здесь оказались…
    Как-то в  барак пришел проведать земляков  вахмистр  Яков Голоднов. Поспрашивал-поспрашивал  своих знакомцев. Никого. А потом услышал:
    - А ты сходи в красный угол,  может там кто прибился подальше от сквозняков?
    - Да вы что?  В скотском бараке святой угол, что ли, устроили?
    - Что ты! Господь с тобой! - испуганно ответил казак.  - Мы красным углом называем дальний угол кашары, где спят бывшие красные пленные.
    -  А что, они уже бывшие?
    - Гусь, то есть генерал Гусельщиков,  распорядился снять с них конвой,  но поместить подальше,  чтоб  догляд за ними был.
    Голоднов походил по всем углам барака. Побывал и в том,  который стали называть Красным,   где размещалась группа военнопленных во главе с седым Зиновьевичем, кузнецом из  Таврической губернии. Но своих  знакомых  нигде не нашёл. Зато узнал,   что   в  свои группы казаки бывших пленных не принимали.  Те  особо не страдали и сколотили свои землячества  сами.  В одну такую группу, прозванную  в лагере «кацапской»,  собрались  мужики, призванные  в Красную Армию из Пензенской губернии.
    Верховодил у них Орешкин,  мешковатый мужик в папахе с темной полосой, оставшейся   как видно с давних, позапрошлогодних времен от споротой красногвардейской полосы. По этому признаку и можно было определить, что болтался этот мужик на красной стороне уже не первый год.
У него   был необычный вид.  Дело в том, что обе раковины его  ушей были с аккуратными дырочками. Кто смотрел на это впервые,  тот недоумевал,  а красноармейцы из его «кацапской» группы знали, что такие памятные отметки ему поставил пьяный офицер дроздовец,  когда узнал, что в Харькове взят сначала в заложники, а потом  был расстрелян его старший брат.
    Когда Орешкин   выходил утром на перекличку перед своим отдельно стоящим строем,  то слабое чилингирское  солнце просвечивало ему уши с аккуратными дырочками. Он вертел своей большой головой и тени от продырявленных ушей падали на груди обтянутые одинаковыми шинелями.
    Французы   упорно,  не считаясь с мнением казачьего начальства, выдавали продукты со  склада на станции Хадем-Киой. Оттуда в сопровождении   выделенных   команд  казаков на подводах продукты  перевозились на интендантский склад в лагерь Чилингир. И без  того  невеликий  французский паек,  зависящий  от  степени порядочности людей,  приставленных к  делу распределения, постоянно  уменьшался.
    Шагая рядом с интендантской  телегой, перевозившей хлеб и другие  продукты до лагеря,  охраняющие  телегу  голодные казаки,  не могли удержаться и  выщипывали маленькие кусочки из хлебов, делая в них  незаметные  мышиные норки.  Или же, искусно отвлекая на  складе  французских интендантов,  разными способами беззвучно   извлекали из ящиков консервы и галеты.
    Чтобы предотвратить воровство, была приставлена еще одна команда казаков  с плетьми,  которая нещадно порола тех, кто  был  замечен в продуктовом  грабеже.
    Только  избавились  от одной  напасти, как  появилась другая…
По  лагерю,  будоража  казаков,  поползли  слухи,  что в таком-то лагере хлеба и консервов дается больше и что приварок  там  совсем другой  по  количеству.
    Тогда, во избежание осложнений  и с разрешения  французского командования, отправили  в  другие  лагеря  двух-трех  выборных  казаков для проверки этого  разъедающего дисциплину   слуха. Они возвратившись из поездки и на ближайшем построении во всеуслышание  объявили:
    - Брешуть,  все брешуть станичники! Кормят везде по-одинаковому плохо. Везде казаку постыло!
    Особенно много отрицательных  эмоций у казаков  вызывало постоянное   отсутствие дров для  приготовления пищи.  Еще только  рассветало,  как слышалась  самая  ненавистная  для  всех  команда дежурного:
    - Вставай, за дровами!
     Дежурные  группы  поругиваясь и покрикивая  друг на  друга,  собирались по пять-семь  человек и, передергивая  плечами   от  холода, отправлялись за   несколько верст   на ближайший горный  перевал.  На одну  такую группу,  как  правило,   выдавался  один топор. Остальные казаки, придерживая на боку зазубренные шашки,  сопровождали  хранителя  топора, тащась  порой  за  шесть-семь  верст.
    Между тем,  рядом с лагерем  рос  довольно  густой   кустарник, однако турки категорически  запретили его порубку. Сборщикам дров приходилось раньше вставать,  раньше уходить,  дольше  идти, и каждый  раз  всё позже и  позже возвращаться:  дров  для  такого  большого  лагеря  требовалось  много.   Ближе к вечеру по склону с  большими вязанками  за спиной из-за  перевала  возвращались  заготовщики.  Согнутые спины, усталые  лица,   разбитая обувь,  драные полы шинелей.
    Позже стали высылать, так называемые,  встречные команды, и тогда   вторую половину пути несли дрова уже  подменные  казаки. А чтобы не было нападений со стороны недовольных  турок,  порубку  заранее  согласовали с местными турецкими властями,  и на  выделенные под порубку делянки  стали высылать  в сопровождение команд офицеров с револьверами.
    Но как бы ни было трудно  с питанием и дровами,  самой серьезной и почти непреодолимой  оказалась  извечная  солдатская  окопно-военная проблема - отсутствие должной    гигиены и санитарии.
    Завшивела казачья рать. Утром то и дело слышалось:
    - Вставай,  двуногий зверь  с миллионами вшей… - За  ночь они  тебя  не  доели? 
    Иногда, пользуясь    хорошей погодой,  казаки   устраивали  банно-прачечные  дни  для  стирки, или,  как они говорили, мойки белья и уничтожения вшей.
    Протекавший через Чилингирскую котловину ручей покрывался  грязно- серой  мыльной  пеной. Вода в ручье  была более теплая, поскольку шла из  бьющего  недалеко от перевала  горного  горячего  источника.  Многие казаки  не только мыли белье, но, и ухая, похлопывая  себя руками,      отчаянно  приседая  в  еле  тёплую воду, купались.   На тутовых деревьях  бельё вывешивалось для просушки, а берега покрывались сотнями  полуголых тел,  которые  с  увлечением занимались вошебойкой.
     - Любимое военное развлечение, - смеялись казаки. - У нас вши лавами ходят,  как в атаку.
    - Вы, господин полковник,  не ходите по саду, - говорили подчиненные  своему командиру  полковнику Усачеву, - а то вшей наберетесь, их тут полчища,  даже  под ногами хрустят…
    - Бей своих, а чужих – набери! - шутили казаки.
    - А согласитесь,  братцы: разъелись эти  вши  на французских хлебах. Мы тощаем,  а они жиреют, - трясся от смеха   Дык-Дык. - Офицеры нам рассказывают то про Ледяной, то про Степной поход,  а   у нас великий вшивый поход называется. Возим своих вшей  туда-сюда,  туда-сюда,  из одной части света - в другую. 
    Несколько раз французы обещали паровую  вошебойку,  но так и не установили.
    - Мы выведем  вшей  и  без  французского пара,  одной парой русских рук! - балаболил Устим.




                «           «           «
    В  землянку,  где жил с товарищами  есаул Недикова,  пришел полковой писарь Фетисов.
    - Земляки, просьбу одну к вам имею. Нельзя ли вам на сохранение писарский мой сундучок сдать? Вы ж  знаете как сейчас в бараках: чуть зазевался – и всё,  прощай, вещички.  Ещё подумают,  что в этом сундучке
что-нибудь  ценное хранится. Золотишко там или вещи какие… А там, вот те крест, окромя  бумаг ничего нет…
    - Неси, Мишаня, свой сундучок на хранение. Заодно,  прихвати что-нибудь к чаю,  погутарим  про наши дела, - разрешил  вахмистр Голоднов.
    Фетисов  принес им  сундучок  и, открыв крышку  с чувством своей большой  важности, говорит:
    - Вот смотрите,    если  что  здесь и есть ценное, так это документы.  Здесь и  письма, и  распоряжения,  и  списки,  и даже  представления  на  награды.
Вот, я помню,  в Галиции  командир полка говорит мне,  что я,  дескать,  за свою беспорочную службу и выказанную храбрость уже удостоился награды Георгия на грудь, и надо представление  написать.
    Пусть, говорит,  Михаил Евстафьевич,  представление на тебя напишет тот, кто лучшей всего тебя знает.  Ну а кто меня, окромя меня самого, лучше знает?  Я  и написал очень убедительное представление, и  ничего,  прошло.
    Вот слухайте: «Старший писарь Михаил Фетисов  во время тяжёлых боев,   находясь безотлучно при штабе в походной канцелярии, -  Михаил  оторвал  от бумаги   глаза,  и  обвёл  внимательным  взглядом   присутствующих (а куда, мол,  я из  него денусь? Всё ж таки надёжней места в бою нет),  под  губительным огнем  неприятельской  тяжёлой артиллерии,  а  местами  и ружейным шквальным огнем,  проявил самоотверженность и мужество в исполнении своих важнейших писарских обязанностей,  как по текущей переписке, так и по наведению  необходимых справок, требующихся каждую минуту во время боя  и рискуя своею жизнью».
    -Да, писари, конечно, рисковали больше всех,- смеется Георгиевский кавалер Недиков. - Это ты, Мишаня, правильно прописал. А что ещё у тебя смешное в твоем сундучке есть?
    Фетисов, с удовольствием  посмеявшись вместе со всеми, отвечает:
    - Здесь и объяснительные разные… Вот, помню, пристала к нашему полку одна девица с Верхнего Дона. Причем,  при таких обстоятельствах,  которые было  разглашать невелено. А причина   то - в этой объяснительной…
И, покопавшись в сундучке  Фетисов нашел  полузатёртый лист бумаги, и стал его читать:
    - Внимайте сюда! «Сначала он направил на меня штык,  а потом то,  что было у него в штанах»… Дальше неразборчиво, ясно только на обороте:
«Я его заколола как кабана  и оставила в кладовке,  а сама переоделась в мужское и  перешла на вашу сторону»…  Это ж всё история! Хранить следует по-хорошему. А мне командиры одно лишь толкуют: «Спалить все надо… Тайны  чтоб не разглашать».  Вот так  и получается:  что для них тайна,  то для  казачества история…  Я думаю,  как перестанем мы жить в этом чилингирском стане,  так могут и понадобиться  все документы для Новочеркасского войскового музея. Буду хранить их, сколько можно будет. Через это пока и в Россию не поеду,  а то,  не ровен час,  и  мне  все припомнят. И  что было,  и чего не было…
                «           «           «
    В землянке у  Недикова   каждый день назначался дежурный. Так было заведено, что дежурный   встает раньше других,   убирает в помещении   и возле него,  греет чай,   приносит воду для умывания  и особенно для тех,  кто  и  в этих условиях умудрялся бриться.
    Дежурство полагалось каждому один  раз в неделю. Но есаулам Недикову и  Гайдукову,  как старшим по  чинам позволялось не дежурить.
    Как-то сама собой   сложилась   утренняя  традиция,  превратившаяся  в целое  представление, - словесная перепалка и незатейливая ругня с дежурным.
    Молодому казаку Михаилу Дергачеву необходимо было  разнести чай,   тем обитателям  землянки,  которым  утром  не хотелось вылезать  из   холодной постели без кружки горячего чая.
    - Я что,  каждому из вас вестовой, что ли? Брату  двоюродному -  Плешакову Игнату - подам чай  как брату. Есаулу  Недикову - как  своему начальнику,  Есаулу Гайдукову по той же причине.  А  остальным?  За какие такие заслуги?
    - Из уважения, казачок, из уважения! - подключались к  его  ворчанию  «остальные».
    - Та-а-а-к! - угрожающе  протянул  Дергачев. - Хорошо! Тогда  и  вы с утра завтра мне тоже чай подадите!
    - А тебе,   Мишаня,  такое будет года через три,  не раньше…
    - Это что,  мы три года в этом Чилингире будем сидение устраивать? А как же для меня  Атаманское училище?
    Дергачонок   мечтал  стать юнкером Атаманского училища. Ему казалось,  что именно сейчас  проще всего стать казачьим офицером  и образовательный ценз не нужен, и звание могут присвоить  не за боевые заслуги, а   только за одно  терпение. Загвоздка была  только в одном -  Атаманское училище находилось  на острове Лемнос.  Поэтому, когда все казаки  протестовали против поездки  на этот остров,  самый младший среди них  всегда  помалкивал. Он-то   хорошо  знал, зачем ему нужна поездка на далекий остров.
                «           «           «
    Яков Голоднов заканчивал варить  пшенную, с маленькими кусочками сала кашу. Методично помешивая  большой деревянной ложкой в цибарке, говорил: 
    - Как  мой  отец  приговаривал,    когда на сенокос выезжали  в степную балку? «Каков  донской  кулеш! Хочешь - ешь,  хочешь - не ешь!». А разве здесь его не схочешь? - вопрошал он,   заправляя варево   кусочком  сала,   поджаренным на самодельной, из толстого кровельного железа,  сковородочке.
    - Ты на корабле говорил по-другому…
    - То на корабле, а то на земле. Хоть и  турецкой!
    - Да,  вахмистр  Голоднов,  а ведь при такой не сытой фамилии  ты  лучшим кашеваром в лагере  будешь, - хвалит пожилого служаку-вахмистра есаул Недиков.
    - Стараюсь  казачки,  стараюсь… Берите ложки,  присаживайтесь, хватит  гутарить,  остынет, - радушно приглашал он сослуживцев. - К обеду здесь никто и никогда не опаздывал, - многозначительно  заявил  он.
     Благодаря  Бога,  пообедали,  и  подобрели. Каждый  занялся  своим  каким-нибудь  незатейливым  делом.  Есаул Недиков по привычке     неторопливо и обстоятельно, лист  за  листом, перебирал    записки  и документы,  вложенные в его распухшую от записей   старую и потрепанную   полевую книжку. Вдруг  выпал    лист сложенной  вчетверо  потертой  бумаги, с какой-то потерявшей уже  всякий смысл запиской. Есаул   надумал  было   ненужную  записку  выбросить,  но потом,  развернув ее,   обратился к  зашедшим в землянку  офицерам:
    - Господа! Смотрите,  что я нашёл, - он показал  лист плотной глянцевой бумаги. Из-за недостатка бумаги в Гражданскую войну   на   чистой стороне листа   синими чернилами было написано распоряжение штаба дивизии,  а на другой стороне листа находилось  красочно отпечатанное в типографии ресторанное меню.
    Над  витиевато выписанным  словом   «Меню»,  склонив головы  друг к другу, смотрели  на названия  нижеперечисленных  блюд  два розовых  с крылышками  ангелочка.
    - И вправду божественные, ангельские  блюда! - заметил есаул Гайдуков.
    - Да  вы только послушайте,  господа! - и  изумленный  Недиков    медленно, с  чувством  стал  читать,  скорее  даже   декламировать:
Сыр пармезан
Икра паюсная
Икра зернистая
Семга
Котлеты холодные из гусиной печенки.
Язык с хреном.
    Ошеломленные  слушатели  по ходу  чтения меню   дружно,  как  по  команде,  сглотнули  мигом  набежавшую  слюну. 
    Степан Григорьевич    между тем  безжалостно  продолжил:
Стерлядь паровая
Осетрина по-русски
Ветчина на вертеле с мадерой
Цыплята с горошком
Жаркое из французской утки
Бифштекс
Жареные рябчики и куропатки
Котлетки а-ля-жердиньер
 
-  Господа! Скажите,  а из чего делаются котлетки а-ля-жердиньер?
-  Ну  уж точно не из надоевшей всем фасоли!
-  Растравил душу есаул, наизнанку вывернул, убить  его  мало!
- Тут  одна кишка другой дули крутит, а третья за ними подглядывает!
- А у вас что, только три кишки?
- Так если б их было только три,  разве б такие страдания были?
- Генерал Брюхов  сейчас нами командует. А если бы…
- Предлагаю, плавно от  желудка перейти к политике. Довольно, господа, о чревоугодии…
   Неожиданно  вспыхнувшая, казалось  бы  богатая     для  разговора тема,  так  же  неожиданно  быстро  заглохла. Продолжать  обсуждение  меню  вслух  никто  почему-то    не  пожелал. Уж  слишком  это  была  болезненно.  А обсуждать политику было  скучно…Ворча  и    вспоминая про   котлетки а-ля- жердиньер, жареных  рябчиков  да  куропаток,  все  разошлись   по  своим  делам.               
                «            «           «
    В  начале декабря  ко всем страданиям чилингирских сидельцев  добавилось    нашествие холеры. До   десяти, а то и более   человек умирали ежедневно. Специальная похоронная команда вывозила их  на разрастающееся  бывшее  греческое кладбище для военнопленных. Карантин и отсутствие связи с внешним миром всё  больше угнетало обитателей лагеря. Казаки,  несмотря  на запреты и тройное кольцо оцепления,  всё же умудрялись проходить в турецкие деревни. Но слух о холере,  буйствующей  в лагере - уже распространился и туда.  Завидев бредущих по улочкам казаков,   в  домах  громко  захлопывались  ворота,   и  турки  с предупредительными  криками разбегались по домам.
    Как-то раз  три казака и офицер были задержаны казачьим часовым.  Для поощрения часового, к тому же  еще и безоружного,   не  побоявшегося   вступить   в борьбу  с казаками,   комендант лагеря велел  выдать ему    четыре порции однодневного довольствия,  о чем   был написан и вывешен приказ. Но  казаки  седьмого  полка усомнились в действительности такой  щедрой  награды. К  награжденному отправилась делегация.    Но  тот пластом   лежал в углу  своего  сарая,  стонал,  не отвечая на вопросы  сомневающихся.
    - Да чего он молчит? От него никакого толку  не добьешься,- недоумевая, обратилась делегация   к соседям
    - Так ведь он,  дурень, с голодухи все четыре и свою пятую порцию хлеба и консервов сразу умял.   Вот у него   живот и  прихватило. Заболевание через особливую жадность, - злорадно  сказал сосед.
    - Не будет так  усердствовать, - без  всякого  сочувствия  язвил другой.
    А третий довершил:
    - Пойманные этим героем в сторожевом сарае до разбирательства сидят, и их, говорят, не кормят. Получается,  что как раз для него и сэкономили.  А вы-то думали - командование расщедрилось и  решило за свой счет отметить  доблесть часового?  Как бы не так!

                «           «           «
     В лагере, в условиях карантина,  как могли   боролись за чистоту. Назначался   офицерский санитарный патруль. Генерал Гусельщиков  издал  специальный приказ. Читая его,  многие не могли скрыть  кто удивления,  кто возмущения. 
    - Это что же за задача такая офицерскому патрулю, понуждать  казаков к правильному оправлению нужды?  Да  такого  ни  в одной академии Генерального штаба не учили!  Это, можно сказать, новшество    казачьего военного быта.
    - Да! Как  же далеко и глубоко заглянуло наше начальство! Можно  сказать,  прямо в каждую ж…   
    Накануне,  один казак из санитарного наряда орлом налетел на сидящего  в кустах неподалеку от  бараков  деда из беженцев, и тот с косогора задницей ехал до самого низу.
    - Антихристы,  нигде спокойствия не дадут. Так бы в атаку ходили, может быть тогда  б войну и не проиграли! - ворчал  напуганный  дед, натягивая перекошенные  шаровары на известное место.
    Карантин карантином, а голодающих  казаков  уже   ничего не страшило, и они  стремились вырваться из лагеря и раздобыть  хоть  немного  продуктов. В один из дней произошел такой курьезный случай… Чернокожий   французский часовой  стал возвращать казака,  направлявшегося в  деревню,  что-то   по-своему ему лопоча.
    Казак, не смотря в сторону ретивого французского служаки, упрямо продолжал идти намеченной  им дорогой, знаками показывая:
    - Не понимаю, мол, чего тебе от меня нужно, и, всё тут… Отстань…
    Недовольный   неподчинением   чернокожий  часовой    выхватил свой  палаш,    показывая   серьезность своих намерений.  Казак,  казалось  бы,   не обращал никакого  внимания, но  когда часовой  замахнулся  на него,  тот  резко  вырвал  из его руки палаш и  воткнул его в пашню рядом с дорогой.
    - На, подметка черная,  не дури… Не в деревню я иду,  а в лес за дровами.
Чернокожий забрал палаш  и видя,  что вокруг уже собираются казаки,  бегом,  озираясь, дернул в караулку.
    - Что ты ему сказал? - допытывались подошедшие   сослуживцы.
    - Да я уже и  не помню… Вроде на своем  языке говорил, а он,  видишь ли,  понял без переводчика.  - Самое главное, я ему вот  это к черной морде поднёс, -  показал он  громадный кулачище. - Понятливый оказался. Только  сейчас  он десяток переводчиков приведет.
    И точно… Из  караулки выскочило несколько стрелков с офицером во главе  и  бросились  наперерез казакам,  теперь уже возвращающимся в лагерь.
    Офицер скомандовал подчиненным  остановиться  перед небольшой  группой казаков. Стрелки   замерли  в двух шагах от толпы, всем своим видом показывая,   что штыки они могут и не отвести. Но разве   казаков этим испугаешь? Только  сильнее  разозлишь… Как не требовал  французский офицер  выдать  казака,  разоружившего  сенегальского  стрелка, так его станичники и не отдали.
    - У нас,  что с Дону, что с казачьего лагеря выдачи нет! - твердо  стояли  на своем. Ни одна из сторон  больше никаких  действий не предпринимала.  Когда вошли в лагерь, все мирно разошлись.  Французы,  вернув беглецов,   считали задачу выполненной.  И  казаки  решили никуда больше не ходить.
               
    Суетливый  утренний  гам  лагеря еще стоял в ушах, а казаки уже  в очередной раз,  озадаченно   перебирая  для торговли свои  скудные  пожитки,    обстоятельно  собирались   на толкучку,    стихийно образовавшуюся  рядом со станцией Хадем-Киой еще в первые   дни  после   прибытия казачьих войск.    Некогда маленький  деревенский  базарчик разросся,  привлекая  к себе  жителей  всей  турецкой  округи  возможностью    поживиться.
    Игнат  Плешаков, бестолково  бродивший  по бараку,   предложил своему закадычному  другу Никифору Зендикову:   
    - Слышь,  Никиш, пойдем,  потолкаемся, что ли…
    - Так продавать  уже  нечего, - удивленно  повернулся к нему сидевший на нарах  Никифор.
    - А мы   посмотрим,  приценимся, - примирительно  уговаривал  изнывающий от безделья  Игнат.
    - Разве  от приценки  да оценки какая-нибудь  польза бывает?
    - Ну, хоть время до обеда убьем. Всё одно   дел никаких  нет, - упорно  настаивал на  своем  односум.
      Пришедшие на толкучку Игнат  с Никифором  бесцельно  бродили по разбитой     базарной  площади.  Приглядывались.  Как-то    сразу заприметили   толстоватого,  в широких теплых  штанах,   довольного  собой и торговлей   турка,   у которого   в передней части арбы лежал  плотно  уложенный  на полотняных мешках круглый,  белый, с коричневой запеченной  коркой  плоский  хлеб. На другом конце арбы  в такие же    мешки   были   набиты   выторгованные у  казаков  вещи.
    - Глядит-ко… Ишь, хозяин! Расторговался, гад загребущий, - засверкав глазами,  прошипел   Игнат - И как им не совестно на чужой беде наживаться? - он не сводил голодного взгляда с хлеба.   
    - Это что!  Нашим, вон, не совестно! - Никифор  кивнул    в сторону русских «магнатов»  толкучки,  бойко  зазывавших покупателей, - а уж эти магометане,  и подавно  про  совесть  забыли.
    Гудящая  на  разные  голоса и  наречия  базарная  толпа,    напоминала    бесформенную, то  сжимающуюся, то  расползающуюся в никуда  движущуюся  массу, закручивающуюся по спирали  от станции к баракам,  а затем - в обратном  направлении.     И эта  живущая по своим законам масса     торговалась: то ругалась, издавая проклятия, размахивала  в негодовании  руками, призывая  в  свидетели и Христа, и Аллаха,  топала  в  показушном  гневе  ногами. У  кого  как  получалось.
    Торговали здесь  казаки и  офицеры  в черных и  белых папахах,  в английских ботинках,  а чаще - в  русских   тупоносых сапогах   с длинными голенищами. Бродили  по базару   и беженцы: в чёрных фуражках и мятых котелках, в пальто  самого разного покроя.
    В торговый оборот шли:  хлеб, табак, сахар,  папиросы, спички, инжир, новые английские шинели, казачьи суконные шаровары, бязевые солдатские кальсоны, английские бриджи и новомодные французские галифе.
    Из гула разноязычной толпы вырывалось:
 -Вот, бери ботинки,  хоть  на шнурке,  хоть на резинке…
- Пальто,  пальто, черное хорошее пальто,  ходи в нем хоть кто…
- Будильник,  часики, чтоб не долго спать на матрасике…
- Галифе и  шаровары - это лучшие товары…
    Одни  казаки  за  свой  товар  яростно торговались, желая  получить  побольше. Другие,  в надежде  побыстрее  продать,  просили цену вдвое меньше  возможного, чем вызывали презрительное недовольство более   опытных и   жадных торговцев.
   - Ты чего торговлю портишь? - сверлил  глазами  чернявый  пожилой казак  маленького   потрепенного   беженца.
   - А что? Товар-то  мой!  Как хочу - так и продаю,- отбивался тот от наседавшего   казака.
   - Товар-то твой, - сплевывая,  передразнил  его  чернявый, - да вот базар не твой.  Неправильно цену ставишь - всем досадишь!
    Покупатели были  разборчивы  и не сразу соглашались на цену,  запрашиваемую   продавцом. Бывало так, что предлагали едва ли  не треть.
    - Что, совсем с ума сошли? - удивленно говорил продавец. - Где ваши  мозги?  Вы что думаете, что это даром достается? Или у  меня полный  склад? Я в рванье хожу,  днём мерзну,  ночью  околеваю,  а новое,  вот,  берёг для подходящего случая,  а  ты суешь жалкие пиастры!  На одну лиру и то не раскошелишься! Да меня   продавать нужда заставляет! А то б я разве здесь торчал?
    - Ишь ты  какой дешёвый!  Ты думал, что  я это украл? Да я в бою  добыл,   это  кровью пахнет!
    - Нет, с кровью мне не надо, достаточно…
    - Да нет,  ты не понял!  Крови на этой вещи нет, и дырочек никаких нет, и молью она не траченная, -  продолжал    убеждать продавец, - просто в бою я эти вещи добывал, думал скоро на Дон попаду, родным всё вез. Жене, дочке. Справное же всё. И пальто, и платки ковровые,  и  вся обувка.
    С другого ряда слышалось:
    - Новые,   говорю,  ботинки,  англицкие!  От крымской  выдачи остались.
    - А в чем сам ходил?
    - Да у пленных одалживал! Им летом  по пыли  и  без обуви  легшей ходить было.
    - А без головы тебе не легшей  ходить?
    - Это с чего же?
    - А с того,  что ботинки эти краденые,  из нашего барака!
    - С чего ты взял?
    - Да с того,  что пока мы вчера на построении были, кто-то в нашем бараке побывал и  хорошо   по нашим мешкам прошелся. Так хорошо, что многим сегодня и вынести нечего…
    - Ну-ка,  иди сюда, - казак подозвал к торговцу ботинками  щуплого   молодого казачка  и  развернул его лицом в сторону станции.
    - Это для чего ты меня  вертишь? - возмутился ничего не понимающий   казачок.
    - А для того, чтобы ты рассказал станичникам,  которые здесь стоят, про     приметы своих ботинок англицких, которые у тебя  второго  дня пропали.
    - На правом ботинке,   в переднем ряду,  гвоздь самый крайний слева  с заусеницей. Я еще удивлялся,   как это англичане схалтурили, - послушно  перечислял  приметы    похищенных  ботинок.
    Казак Зендиков  с удовольствием  (все  же  развлечение)  вызвавшийся быть свидетелем - подтверждает:
    - Гляди-ка, есть такая примета! А еще чего-нибудь помнишь?
    - Помню казаки, самое главное.  Я под правую стельку положил письмо.  Написал его  карандашом на корабле «Дыхтау», когда думали, что  подыхаем и с жизнью   прощались.
    - Поддень-ка, друг, стельку, есть там записка? - просит  другого свидетеля Никифор. 
    - Есть!
    - Твоя? 
    - Моя, моя!  На бронной бумаге писанная!  - обрадовался казачок  бумажной находке  ещё больше  чем ботинкам. 
     - И  вспомни,  с чего  эта записка  начинается.  Только отвернись... Отвернись  в сторону станции!
    - А  что  тут   помнить!  Я так и писал: «5 ноября 1920 года. Корабль «Дыхтау». Не дай, господи Боже,   мне - казаку станицы Калитвинской  Кругликову Александру - на    Черном  море   умереть. Пошли мне и всем  нашим казакам спасение. Господи Боже всемилостивейший, спаси и сохрани!».  Я всегда перед боем молитвы писал и в одежду в разные места закладывал. А в тот раз  хоть и не бой был, а страху мы  много натерпелись.   
    Вспомнив  про море и морское  путешествие,  стоявшие  вокруг  казаки  почему-то  вмиг  обозлились на воришку:
    - Ну-к, читай, - свирепея,  обратился  Игнат Плешаков   к стоявшему рядом чиновнику военного времени.
    - Слово в  слово. А потом - молитва писанная, - подтвердил тот.
    -У-у-у! Гаденыш! - и толпа казаков  в остервенении,   набросилась на вора.
    Сначала его охаживали ворованной обувью,  а потом  принялись  угощать и своей,  стоптанной  да сношенной. По  площади  пронёсся  свист. 
    Прибежавший патруль из комендантской сотни еле  успел  спасти  жулика   от казачьей расправы.
    Уже к обеду того в лагере  не было. Убежал, говорили, в Болгарию.  Даже в барак не зашёл с односумами попрощаться.

    Солнце,  насмотревшись  за день базарных  страстей,   тяжело опускалось за горизонт,    когда на окраине лагеря неожиданно  показалась группа военных,  состоявшая   из  донских генералов.
    - Командир корпуса идёт, -  пронеслось по толкучке. И в несколько минут толпа  исчезла,  рассыпалась по баракам.
    Только  непонятливый турок,  впервые приехавший на толкучку в Хадем-Киой,  хватал  разбегавшихся  казаков  за рукава и повторял:
    - Екмек бар, шинел давай, ботинк давай, шапичка  давай!   
      Казаки,   вернувшись в бараки,  роптали:
   - И чего  начальство  запрещает?  Как же нам без торговли?  Продаём лишнее, без чего обойдемся. Есть-то хочется.  Говорят,  хоть голодай, но вещь береги. Это  зачем? Чтоб меня во всем новом похоронили?
                «             «             «
    Толкучка у станции  Хадем-Киой  всерьёз   беспокоило   лагерное  командование. Воинское  соединение     постепенно превращалось в
толпу  постоянно  торгующих,  раздражённых алчностью турецких перекупщиков.
    Всё  чаще и чаще  на толкучке   вспыхивали  русско-турецкие  конфликты,  вовлекающие  в себя всё  большее  количество  казаков. Конфликты, учитывая  горячую  казачью  кровь,  часто  переходили  в  коллективные   драки. Нужно было  принимать  какое-то  решение. Но  какое? Ведь что ни говори, а  торговля  хоть немного    подкармливала  голодающих  казаков. Избавиться  от базара  полностью,  конечно  же,   не  представлялось  возможным. Командование  это    понимало,   и на  первое  время  приняло  решение  ограничить  выход казаков  из лагеря  на  станционную  толкучку.   
Естественно,  такое   решение  не  устраивало уже  привыкших  к торговому  приварку   казаков, заставляло  их  искать    выход   из  сложившейся   ситуации.
     Поздно  вечером,  сидя  у   затухающего костра,  казаки  тихо переговаривались:
    - Да ладно вам  на французов   грешить!   Мы и так  ходим куда хотим!  Вот  если б мы их караулили, да еще на лошадях,   при   оружии, с  шашками и  пиками,  никуда б эти французики не делись. Мимо  нас  мышь бы не  проскользнула, - поеживаясь  от  набегающего  холода  и поправляя сползшую  с плеча  шинель,  авторитетно   заявил  урядник  Иван Коростылев.
    - А как вы Иван Васильевич проходили? - полюбопытствовал  молодой хорунжий  Николай Костомаров,  с удивительно большими для его лица серыми,  наивными    глазами.
    Небывалый храбрец,  воевавший   на Дону и в Таврии,  он боялся  унижений со стороны    чернокожих французских постовых и еще ни разу не выходил из лагеря.
    - А ты,  Колюня,  хочешь  пойти с нами в турецкие деревни? - спросил молодого хорунжего Коростылев.
    - Хочу,  конечно! - с готовностью  отозвался тот, но  вдруг  спохватился,
- но  как  же   французы?
    - А ты сделай проще, - придумал на ходу неунывающий урядник. -  Сейчас тебе писарь наш Фетисов Мишаня  выпишет  пропуск в лагерь Саджак-Тебе. И  ты,   как будто,   понесёшь пакет.
    - Тогда, конечно,  пойду, -  благодарно согласился  Костомаров.
    Утром    из барака  вышла  явно собранная в дорогу  группа,   состоявшая из дюжины казаков.   Трое несли за плечами  мешки  с вещами, а  остальные шли  налегке.  Заранее разделившись на  группы,  стали разыгрывать целый спектакль военных действий,  в котором французам была отведена роль наблюдателей. Основная группа  пошла по ложбинке  вдоль чилингирского ручья. Остальные казаки,  громко переговариваясь друг с другом,  направились прямо на посты алжирских стрелков.
    Зрители,  собравшиеся на взгорке перед бараком гундоровского полка, подбадривали  их криками:
     - Покажите французам казачью тактику! Пусть поучатся!
    На обе отвлекающие группы поскакали конные патрули. Пеший, как говорится,  конному не товарищ,   и казакам пришлось остановиться. Затем  они     стали жестами показывать догнавшим их  французам  что, мол,  ушли из лагеря из-за расстройства желудка. Патрули разъяснений признавать не стали и завернули всех обратно в лагерь.
    Когда вернулись к бараку  сослуживцы,  веселясь  и хохоча,  в сотый раз стали  выпытывать у казака  по фамилии  Хрящ:
    - И как ты,  родимый,  показывал, что   животом  маешься?
    - Да я, братцы,   для убедительности три раза показал, как штаны снимаю, а на четвертый раз  он, француз,   гад,    непонятливый какой-то   попался,  так   я штаны  и порвал.  Так и шел до самого лагеря,  держа  в руках штаны,   а он, чертеняка,  все нагоняет меня своей кобылой и нагоняет,  чуть было  не затоптал.
    Четверка  казаков  основной группы:  Данилов, Головков,  Цыганков  и приставший к ним хорунжий Костомаров -  пошла  по гребню гор,   окружавших лагерь. 
    Разорванные ветром  серые облака сплошной массой мчались  по небу. 
Зачастил мелкий унылый  дождь. Высокая трава   чередовалась  с лоскутами  красно-коричневой   пашни. Скользя  по чавкающей  грязи,  путники вброд  перешли   небольшой    ручеек  и  по набитой пешеходами      дороге   поднялись на   каменистую, покрытую  мелким  кустарником горку.
    За ней открывался вид на деревню Накаш-Киой  с мечетью посередине.
Минарет резко выделялся   на небольшой площади  с двумя сходящимися к ней   кривыми     улочками.  Неторопливо  разглядывая  чужой для них   быт,  казаки  пошли по грязной,   со  стоявшими  по  сторонам преимущественно   двухэтажными домами,  въездной улице. Обмазанные   глиной   некоторые из домов  были чисто выбелены, другие  неряшливо  ободраны до деревянного решетняка.
    Из    дворов  несло   нечистотами. Растительности  в них никакой не было.    Казаки  были удивлены тем,  что в некоторых домах,  тех, что победнее,    на первых этажах были   устроены  помещения для скота:  буйволов, коров и ишаков.
    - Вот так низы у турок! -  возмущался   хозяйственный,  не  терпящий  малейшего беспорядка  в хозяйстве  Игнат Данилов.   
    - Это  не то,  что в наших куренях. У нас  телка там или ягненка в зиму на день-два в сильные морозы  затащат – это, еще,  куда ни шло. А чтоб вот так под горницей - конюшня! – соглашаясь с Игнатом,  закивали    казаки.
    Верхние   этажи в таких домах  служили  жилищем для людей и были разделены на две половины - мужскую и женскую.
     По улицам,  приветствуя  казаков,   бродили турки в красных фесках и  широких шерстяных  шароварах.
     Эта приветливость немало  удивила казаков.  Ведь они были врагами  в войне 1877-1878  годов,   да и в  недавней   европейской войне опять  сошлись на Кавказе. В лагере было немало казаков воевавших под Эрзерумом и  на других участках русско-турецкого фронта.   
    Николай  Костомаров  поймал  себя  на    мысли,  что  разглядывает  домишки  только с одной целью: вынесут ли из них  что-нибудь съестного...  Очень  хотелось  есть.  Другие  спутники  Николая, постарше и  поопытнее,   на проходивших турок  смотрели   с иной мыслью - можно ли с ними заключить сделку.  Головков выразительными   жестами    показал  одному из  встречных  турков,  что у него в мешке ботинки  и что они хотят купить  «екмека»   и еще какой-нибудь еды.
     Недолго  раздумывая,  пожилой  высокий турок в красной  феске,  в синих широких шароварах, опоясанных  атласным поясом,   хитро  улыбаясь,   поманил  казаков за собой  и повел  в сторону мечети.
     Пристально  разглядывающий живописное  одеяние  турка   Емельян Цыганков,  толкая  в бок   идущего рядом   Данилова,    прошептал:
    - Ты погляди! А   шаровары-то  у  них - как у наших запорожских казаков!       Дом турка  находился в  конце улочки,  и поблизости   стояла   принадлежащая ему  корчма.  Судя по одежде и  усадьбе турка,   это был   весьма  состоятельный  человек.   Даже   домашние животные  у него помещались  в отдельном сарае. Нижний этаж дома   служил помещением для мужчин, а верхний, откуда  доносились   гортанные   женские   голоса    и детские   крики  -  для женщин  и детей. Турок,   молча,   завел казаков в корчму и  приказал служке    накормить  их.
    К  великой  радости,      перед  каждым  поставили по чашке кофе и положили  по  большому  куску белого хлеба.
    Костомарова   совершенно не интересовала  купля-продажа, его увлекала окружающая  обстановка. Его  удивило,  что в турецкой корчме нет столов и стульев.  Он стал сравнивать турецкую деревню с казачьим хутором.  И каким же уютным  и  прекрасным,  совсем не бедным   показался ему его   родной,  теперь  такой недосягаемый  и далекий  хутор.
    - И что  наши  на бедность жалуются? - недоумевал хорунжий,   оглядывая  корчму. – Поглядели  бы на эту бедность!
    - Ты еще не забывай,   эти  деревни были во время войны в прифронтовой полосе.  Видел   сколько стоит по полям блиндажей и бетонных огневых точек? - напомнил ему  сидящий  рядом  и наслаждающийся  едой  Данилов.
     Молодой человек    продолжал  сравнивать:
     - Вот возьмем по части приглашения в дом. У нас на первом плане всегда казачка - хозяйка дома. У ворот встречает,  к столу вместе с хозяином провожает и угощает домашними яствами. А здесь,  увидев посторонних людей,   даже тех, что  сам  хозяин во двор привел,  турчанка убегает - только двери   за ней хлопают! Представляешь,  наша казачка так сделала?
    - Ты,   Николай,   вспомни поговорку  про  устав и  чужой монастырь. А тут не монастырь,  а целая страна … Чужая… Обычаи  другие  и жизнь тоже  другая.         
    В корчме было грязно  и  темновато,  но  гостям  так  хотелось есть,  что на грязь  никто  не обратил внимания.
    Насытившись,  разговор  возобновили. Тема  все же затронула всех…
    - У нас на Дону - что ни  дом,   то с большими окнами. Чистый и просторный. И сложенный   из кирпича.  На худой конец,  из камня или  самана,  или  из    досок.  Шелеванный,  набивной,  но все равно аккуратный и теплый.
    - А тут решетка из жердей,  обмазанных  глиной. Всё некрашеное. Ладно, было б хоть побеленное…
    - У нас тоже были хозяйки,  которые только раз в год и белили на Пасху.
    - А у турок,   когда  Пасха  по-ихнему? - все допытывался  любопытный Николай.
    - У них не Пасха, а праздник такой - Курбан-Байрам называется.  В этом году он уже был.
    - Ну вот, а мы на него не попали…
    - Какая жалость! - насмешливо  всплеснул руками Данилов.- А то бы Колюню    в турецкий   курень пригласили, бараниной  накормили, сладостями восточными и ещё  танцами развлекли.
    - Ну,  вас!  Размечтались… Я до следующего  Курбан-байрама  оставаться здесь не намерен,-  обижено  насупился  непонятый  друзьями Колюня, -  не по душе мне здесь все. И вера, и еда,  и дома,  и даже небо  у них  какое-то другое.      
    Узнав, что в корчму пришли  казаки со своим товаром,  из соседних домов подоспели    турки.
    Дмитрий Головков, как самый опытный в торговле человек, (как же,  его отец  лавку держал в станице Каменской),  быстро торговался с пришедшими.  Помогал ему  Емельян,  сильнющий в устном счете человек. Только счет у него был всегда в свою пользу.  Наконец,  рассердившись  на  него,    турок сунул    ему  счеты  с  растрескавшимися  костяшками.   Но Емельян  постучал  по голове согнутым пальцем,  всем своим видом показывая:  мол, и без арифметической приспособы обойдусь,  в голове, чай,  понадежнее  будет. Надёжно, не надёжно, а турки себя обсчитать не дали. По три раза  обсматривали и обнюхивали шинели, бриджи и ботинки. Разве что на зуб не пробовали! 
     Русско-турецкая  арифметическая конференция закончилась тем, что турки посчитали  новые шинели по четыре  лиры, неношеные  ботинки  по  три,   а  бриджи всего по одной лире.   А свои  товары   выставили  так: лепешки  - по двадцать  пиастров,   мера  табака в виде маленького граненого стаканчика -  по  пятьдесят,  а  связка  инжира по пятнадцать  пиастров.
    - А магарыч, магарыч  эти турки  дают за уступку? - заволновался   хорунжий.
    Вместо магарыча    хозяин корчмы  налил  всем  еще  по  чашечке  душистого  кофе.   Наконец  казачьи чувалы  были     нагружены полученными  продуктами и табаком,    и  когда уже стало смеркаться,  группа  отправилась обратный путь. 
    Довольные  торговлей,   они шли к лагерю  и по очереди несли нагруженные  продуктами   чувалы.
    - А добрый   всё же   турки  народ, - рассуждал  благодушно  настроенный Емельян  Цыганков. - А мы все - турки, турки… А  они -  в корчме покормили,  кофе на дорогу налили,  и   даже денег  не взяли.
    - Тут они  не  те, что  Константинополе, -   откликнулся   идущий позади  всех   Головков.
    - Это  как и у  нас…  Чем дальше от большого города - тем   люди  добрее, - высказался   Емельян Цыганков.  И     начал вспоминать свою  Гундоровскую  станицу  с  её простотой нравов и  Санкт-Петербург,  где он служил действительную в  Лейб-гвардейском Атаманском полку.
    - В Петербурге  тоже народ  похуже и  погнилей  будет,  чем наш, гундоровский. Оно и понятно - образованность людей портит, - шагая, разоткровенничался  Емельян. - Я такой случай расскажу. Послали меня
как-то с одним казаком,   приказным   из  штабной  команды,  на  улицу Офицерскую  в Санкт- Петербурге  вещи  помощника командира полка по хозяйственной части  в квартиру носить.
    Я всё разглядываю, обсматриваю. Всё  мне в  диковинку. И по привычке своей дурной,  хуторской,  спрашиваю, сколько что стоит, запоминаю, и в уме узнанные цифры  складываю.  Когда мебель  занесли  и  вещи  разложили,  то по моим подсчетам выходило, что этот помощник командира полка,  исходя из его жалованья и из  стоимости благоприобретенного имущества,  уже полсотни лет  должен отслужить  на действительной офицерской службе. Вот  возьми  и брякни   я это,  сдуру, потом  в полку. Ну, ясное дело - по сотне шу-шу-шу. И дошло это  шу-шу-шу до помощника командира полка по хозяйственной части.      Отправил он меня в полковой цейхгауз пики пересчитывать. Я хоть в устном  счете и силен, но  почему-то   никак не мог досчитаться до нужного количества. А  потом   сообразил - в чем  тут  черт…
    Это  помпохоз,    подойдет,   пару пик тихонечко за дверь  прикрытую занесет    и снова заставляет  пересчитывать колющее оружие. А когда  я  устал  и  присел отдохнуть, он как бы невзначай - хомут со второго яруса этого склада уронил на мою дурную башку.  И тут же  мне кричит: что ж ты,  мол,   казак, так неаккуратно по цейхгаузу ходишь, задеваешь всё!
    Я с месяц,  наверно,  головой ворочать не мог. Так  вот за свой язык пострадал. Но наказывать он меня не стал. Видишь  как месть свою выказал!
    Перед   входом  в лагерь    их встретил  кавалерист сенегалец. Он,  на удивление,   ни в чём не помешал им.  Патрульный  строго выполнял приказ своего командования: из лагеря никого не выпускать, а  в лагерь впускать беспрепятственно.
     На  радостях,  что  поход  вышел  удачным, Костомаров предложил   постовому   папиросу. Тот с удовольствием её у Николаши  взял   и, неторопясь,  прикурил. Осмотрели друг  друга  придирчиво, понравились… И стали в благодушном настроении два молодых двадцатилетних  человека - донской казак   и  сенегалец  Али - говорить каждый  о  своей   Родине,  ни  черта  не  понимая  один  другого, но жестами показывая, что у них в Африке   и  в России  большое и красивое.
    Али показывал, какие у них пальмы, а хорунжий   пытался  знаками показать какой сейчас на Северском Донце  снег…
    - Об чем это   они гутарят? -  кивнув  в их  сторону  поинтересовался встречавший группу Данилова казак.
    -  Об чем гутарить они могут?   Наш донской казак - о Северском Донце,   а сенегалец  -  о своем Ниле, - ответил Цыганков.
                «           «             «
     Головков с  Даниловым    подсчитывали  барыши,  а   хорунжий  Костомаров  думал о  другом. Ему так понравилась эта прогулка  что он, мечтательно  прикрыв  глаза,   решил,  что когда-нибудь,  в   будущем,  используя  эти  впечатления,   напишет  и  отдаст  их  в  один  из  донских журналов  рассказ.  Он  даже  название придумал: «В турецкой глуши».
   Сказал об этом своим спутникам, но те только посмеялись над  молодым мечтателем.
   - Да пиши ты хоть роман с продолжением, лишь бы есть было чего! Гонорара-то пока наверняка  не будет. И турков сильно не хвали, а то сглазишь… 
    Николай Костомаров три дня  что-то  писал в своей тетрадке – и вывел на первой странице название: «У костров чилингирских. Воспоминания очевидца».
    Его первое в жизни  литературное произведение  начиналось  так: 
«Когда сумерки  тяжелым и сырым  пологом окутывают окрестности и мутное небо турецкой зимы низко нависает над Чилингиром,  лагерь резко меняет своё лицо.    Неряшливые турецкие постройки и наши жилища:  мрачные, гнетущие одним своим видом скотские дворы   и жалкие землянки, примитивные, как звериные норы.  Невольная неряшливость изношенной одежды людей с изможденными лицами… Всю мерзость  дневной действительности прячет ночь в широких складках  своей черной мантии.
    А  яркие  огни сотен костров, живописно разбросанных по всему лагерю, придают ему необыкновенное очарование.
    Вот кончается ещё один  день… Мучительно долгий, зябкий  и полуголодный…  Беспокойным и нездоровым сном забывается лагерь, и тухнет пламя опустевших вечерних очагов».
               
                Глава 16.

     16 декабря  1920 года на французском  броненосце «Прованс»  на Лемнос прибыл генерал Врангель.   На следующий день, 17 декабря, Врангель посетил  кубанский и донской лагеря.
     День был вёдрый. Дул небольшой северо-восточный ветер. По небу плыли редкие серые облака.
     Для встречи генерала   полки  кубанского и донского лагерей выстроились на своих передних линейках,  и громкое «Ура!» сопровождало  высокую, быстро и решительно шагающую фигуру Врангеля в черной черкеске. Генерал здоровался с казаками   и говорил речи примерно  одинакового содержания,  как в кубанском  так  и  в  донском лагерях.
     К выстроившимся  донским  частям он  обратился  так: «Орлы! Донцы! В первый раз я вижу вас на чужой  стороне,  с тех пор как Богу было угодно  мы временно оставили родную землю.
     Каждый из нас сделал все,  что мог  сделать честный солдат!  Но сила солому ломит,  и напрасно ждали мы помощи от тех, за чье счастье боролись.  Дружественная нам Франция,  хотя и не успела  помочь в борьбе,  оказала нам гостеприимство.   Она приняла на себя заботу более чем о ста тысячах   эвакуированных русских людей.  Что будет дальше,  знает один Бог,   но я твёрдо уверен, что Россия воскреснет  и мы вновь послужим  нашей Родине.
 Я сам  ничем  не могу помочь  вам.  Я такой же изгнанник,  как и вы, и могу только ходатайствовать  за вас перед французами. Но вы должны дать мне право  на это.  Дайте  мне возможность  говорить от имени  честного русского  солдата,   потерявшего все,  кроме чести».
     Донцы искали в речи Врангеля ответы на мучившие их вопросы,  и не находили их.
     Один из офицеров Атаманского военного училища задал вопрос о том,  будет ли признана союзниками Русская армия.  Врангель ответил,  что воинская организация сохраняется,  но будет ли это воинская сила, и когда, и где  она будет применена,  пока  не  известно.
     После посещения Врангелем лагерей настроение казаков улучшилось, но  не намного.  Генерал  даже пару раз   назвал себя при  французах  не Главнокомандующим, а старшим беженцем  Петром Врангелем. Подыгрывал ли он при этом французам   или  хотел  действительно показать смиренность русского командования,  было непонятно.
       Еще барон говорил  о записи в иностранный легион, найдя в этом явлении положительный момент.  Дескать,   неизбежно великие державы столкнутся с большевизмом, а в походы на земли иностранных государств как раз и посылают этот легион.
     - Почему он разрешил поступать в иностранный легион, - недоумевали   некоторые офицеры, -  ведь это уменьшение нашей численности. А  будем мы меньшим числом,  и тогда с нами быстрее разберутся…
     - Значит  впереди темень… Значит - мы не армия,  а беженцы. Надо на это и настраиваться…
     Между тем в приказе Главнокомандующего  русской армией  от   17 декабря 1920 года по случаю осмотра лагерей было указано:
     «Во всех частях ежедневно  вести  строевые занятия по  выправке, пешему  строю, стрелковому  учению и  рубке,  сборке  и разборке  винтовки  и пулемета,  знанию  уставов,   полевого,  гарнизонного,  внутренней службы и дисциплинарного.   Проводить  регулярные  занятия по   словесности   и   решение господами офицерами тактических задач  на местности».
     Получалось, что за несколько  дней возникла куча  противоречий, разъяснение которых  и входило в обязанности командиров.
«Перестанем заниматься  - с тоски пропадем. Волком  завоешь!..» «Переругаемся, перегрыземся, облик человеческий потеряем… . Занятия нужны для нашего душевного спокойствия», - так в разных концах донского лагеря говорили наиболее  спокойные и рассудительные  казаки.
     - Ну вот   и Врангеля повидали. Невеселый  что-й-то, он…  Да и как ему быть веселым теперь?  Душой он за нас болеет, -   раздумывал   казак     третьей сотни Первого донского сводного  пластунского полка  Прохор Аникин,  помешивая    суп в  котелке длинной ложкой.
     Фасолевый суп варился долго,   с самого утра. Возле  Аникина сидели  вахмистр  Егор Матыцын, казак  Харитон Целов,   и  самый молодой среди них  девятнадцатилетний Василий Кочетов.  Варка пищи шла  привычным порядком.  Матыцын курил,  а Кочетов,   принюхиваясь к запаху  супа,  услужливо  подкладывал в костер дрова.
     - Нечего, значит,  ждать впереди?  Терпи казак! Кем только с этого будешь? - меланхолично,   как-то  безнадёжно  пробурчал  Прохор Аникин.
     - И будем терпеть, - отвечал ему Егор, -  слышал  как Врангель сказал? -одному Богу  известно,  когда придет  наш черёд.
     - Меня такой ответ  генерала никак не устраивает.  Бог-то Бог,   да будь и сам не плох. А то  можно еще добавить:  на Бога надейся, а сам не плошай,-   соглашаясь  со всеми сразу, ответил   казак Целов,  снимая котелок с костра и ставя его на большой камень, служивший казакам столом.
     Как всегда, перед тем как присесть за трапезу Прохор Аникин  обратился к товарищам:
- Давай-те  все-таки Господу помолимся: пусть нашу скромную пищу благословит, - и они, привычно  встав на колени на брошенные на землю шинели стали молиться, глядя на северо-восток, куда только что ушел  французский броненосец «Прованс» с Главнокомандующим Русской армией на борту.   
                «            «              «
   Через три дня после отъезда  генерала Врангеля,  расстроенный услышанным  от долгожданного  военачальника,     полковник Городин,  сгорбившись    над   сколоченным из ящиков столом,     писал рапорт о причинах неудач  Русской армии и казачьих войск  во время боевых операций в Крыму. Он пока не решил,  на чьё имя  отправит этот рапорт. То ли как член Большого войскового  Круга - на  имя Донского атамана, то ли   командиру Донского корпуса генералу Абрамову, а то и  самому Врангелю.
- Напишу, а там видно будет…   Может  всем троим пошлю. Всё равно на Лемносе   из членов Донского войскового  Круга   я   пока один,  и могу  напрямую обращаться к  любому из этих начальников.
      Старенькое перо   бегло  заскользило по  нелинованной желтоватой бумаге. Во время бури в чернильницу попали капли дождя,  разбавив  и без  того  жидкие  чернила,   и  написанное казалось совсем бледным.
     - Ладно,  сойдет за черновик пока, - решил Городин.
      С красной строки он продолжил:
     «Прошедший  период борьбы с большевиками в течение   1918-1920 годов несмотря на  проявленные войсками   Русской армии  чудеса храбрости,  закончился полной неудачей и изгнанием  её  из пределов России».
 Городин дважды   перечитал фразу,   зачеркнул слова про неудачу и  изгнание   и заменил  окончание фразы так: «оставлением русской белой армией пределов России».
     Теперь нужно ввернуть политическую часть:  «Те   политические силы, которые претендовали на лидерство в здоровой части русского общества, не смогли объединиться и предложить сколько-нибудь  общую для  всех промышленников, землевладельцев, военных,  интеллигенции,  рабочих и  крестьян общенациональную платформу для выхода страны из братоубийственной войны. Несбыточные обещания большевиков оказались сильнее.    И если на первом этапе Гражданской войны они  превосходили нас в обещаниях, то на втором - и в военной силе,  причем   по всем без исключения составляющим: в пехоте, кавалерии, артиллерии и  всех видах снабжения. Мало того   что наши войска  порой  сражались при пятикратном превосходстве противника, но что самое главное,  они себя обезоружили морально.   
      Безобразия,  творимые марковцами, корниловцами и дроздовцами,   расстрелы  без суда и следствия - это обычная  рутина внутренней жизни добровольческих  частей.
     И все это  несмотря  на  величайшие их заслуги перед Россией в этот тяжелый период.
     Своей позицией  они породили отторжение.  В отличие от прежних войн,  в сознании русского народа так и не появился образ суворовского чудо- богатыря.  Было только корпоративное чувство,  доходившее даже до оправдания элементарного бандитизма,  лишь бы оно   было направлено против тех,  кто поддерживал красную власть.  В недостаточной борьбе с подобными явлениями я вижу недостаток  Русской армии, в том числе и казачьих войск. Обращать военную добычу  в  собственное пользование,   это было  повсеместной практикой, и вина за это лежит на высшем командовании -  от командиров полков и выше.
     Неправильное использование пленных,  на которых они не смотрели как на равных и  не щадили у них человеческое достоинство.
     Там  где было нормальное отношение к пленным, бывшие красноармейцы доблестно и честно дрались на стороне  армии Врангеля  до ухода  из России, и даже есть такие,  которые  уехали с нами.
     Малое количество  призванных  в наши части объясняется неверием народных масс в нашу армию, особенно в Таврии.  Нужно было  через призыв и принуждение брать мужчин  до тридцати пяти  лет в нашу  армию,  а  мы этого не сделали. Население было частично настроено враждебно.
     Для вылазки из Крыма нужно было избрать подходящий момент и обеспечить всё же поддержку с моря со стороны союзников. Одна эскадра английских кораблей, присланная даже не для боя,  а для демонстрации, могла решить исход  всей нашей борьбы в Таврии.
     Там же, в Таврии,   мы слишком много надежд возлагали на то,  что вспыхнет восстание на Дону. Но красные начальники, в отличие от девятнадцатого года, оказались предусмотрительнее. В каждом опасном для них хуторе разместили  чуть ли не по батальону, в станицах - по полку, а на основных коммуникациях и в окружных станицах - по дивизии.   
     Восстание на Дону летом и осенью двадцатого года так  и осталось для нас  несбыточной мечтой».
     Городин  перестал писать: «Это уже не военный документ получается,  а какой-то политический манифест или художественное произведение. Ладно, допишу завтра, может еще какая мысль вызреет», - и отложил перо.
     Назавтра закрутил вихрь лагерных забот. А позже,   когда пришла почта из Константинополя и в ней была эмигрантская газета «Общее дело»,  полковник,  прочитав газетную   статью,   вдруг  понял,  что пишет тем же языком,  что и редактор этой газеты…
     «Пусть политики этим занимаются», -  решил  для  себя  Городин,  и положил написанный  им пространный рапорт  на самый низ толстой папки с белыми завязками.   
               


                «             «            «

     Казаки донского лагеря    после  вечерней зори забивались по палаткам и баракам  и коротали  свободные часы,   кто  во  что  горазд.
     Свободное время не ценили. Избавлялись от него  безо всякого сожаления.
     Большое распространение получили игры в шашки и шахматы. Делали их сами, и на этом тоже убивали время. В распоряжениях командиров так и говорилось: «Устроить  турнир  по самодеятельным шашкам и шахматам».
     Однажды  Городин,   прогуливаясь между рядами палаток,   услышал такой диалог среди  шахматистов:
     - Ты фигуры неправильно покрасил!
     -Это почему же неправильно? В белый и черный цвета,  как их благородия учили.
     -Неправильно тебя  их благородия  учили! Нужно было в белый и красный цвета  покрасить. Это как раз по нашей обстановке.
     -Да, но тогда б никто красными  не играл.
     - Как знать! Может, кому-то   в победители всё время выбиваться б  захотелось…
     А у шашечников слышались  такие возгласы:
     - Готово, станичник! Тебе  сортир  я заготовил!
     - Вот-вот!.. Совсем как нам  в Крыму   сортир  сделали!
     В карты играли без турниров,  в основном таясь.  Офицеры - от казаков, казаки - от офицеров. Сами придумывали  какие-то карточные  игры    и, путаясь в постоянно  обновляющихся   правилах,    долго спорили . Бывало и так,  что наиболее рьяные спорщики переходили на оскорбления и получали по физиономии. Тогда на крики и шум прибегали дежурный по лагерю  и  дневальные  и привычно   разнимали дерущихся.  Зла долго друг на друга не держали, и после короткого разбирательства один-два зачинщика отводились  на  гауптвахту, а остальные,  укладываясь  спать, обсуждали   события дня:
     -От одичалости картежничаем…От безделья… На диком острове живем, людей нормальных не видим,  а свои уже все опостылели. Одно неверное  слово - и в драку,  в кулаки.  Звереть  начинаем! Хорошо хоть  шашками не стали махать, вымещая злобу  друг на друге ...
               
                Глава   17.
             
     По кличу,   брошенному  гундоровским   казаком Егором   Трофименко,  с надеждами  на  заработки в большую  турецкую деревню собралась  группа казаков. Толпа собралась  большая,  убедительная. Одному  в чужой стране без документов,  без языка,  а главное,  без средств  пропитания,   находиться боязно. А  так… вместе, проще.
     Ближе  к  обеду пришли в достаточно большое,   примерно  на пятьдесят дворов  селение,  с  богатыми,  на любой кошелек   лавками, кофейнями   и мелкими лавчонками.
     На  разведку  обстановки в ближайшую  лавку   был  выслан  вертлявый,   тертый    жизнью балагур Митрофан,  кое-как  изъяснявшийся  по-турецки. Все  остальные  уселись  под каменной  оградой  вокруг лавки   и  стали  дожидаться  первых  результатов  переговоров. 
     - Пошел торговаться наш  Митрофан, талант у него…У кого хочешь и  что хочешь,  сторгует.
     - Так и на самом деле? - усомнились  в сказанном  казаки.
     - Да мы его,  когда на ярмарку в Митякинскую или Каменскую ездили,  то первым  выпускали,  чтоб приценялся к товару. Где надо цену сбивал, а где надо - набавлял. Он  известный  мастак на слухи,  мог   что угодно выдумать. К примеру,  подходил к бабке,  которая торговала вяленой рыбой, и говорит ей:
     - Слыхала,  добрая душа?  Войсковое  начальство приказало теперь на  плавниках и хвосте  пойманной рыбы особое  клеймо ставить. У кого клейма нет  тому и торговать не дозволяется.
     - Да иди, ты! - неуверенно  отмахивалась   испугавшаяся  за свой товар   бабулька.
     - Я-то,  может, и пойду,  но куда ты,  бабуля, от базарного пристава денешься,  когда он  торговый лист и твой товар проверять станет?
      Или  проходит   Митрофан  к дальним на  ярмарке  возам,  возле которых  торгуют разной  хуторской   живностью.
     - А у   твоего валушка удостоверение  имеется? - спрашивает  он  хозяина.
     - Какое такое удостоверение? - теряется в догадках    станичник.
     - Как какое? За подписью станичного фельдшера  и двух свидетелей, что кастрация прошла по всем правилам! Нет удостоверения  - значит и цену хорошую никто не даст.  Повезешь валушка в свой  хутор обратно, - заверил сбитого с толку продавца,  сбивая  цену,  Митрофан.
     Но в этот раз  Митрофан  Гундоровкин   вернулся мрачный:
     - Нет, братцы,  здесь  такие  номера,  как у нас на ярмарке, не проходят.   Турок - крепкий торговец. Как свою цену назначать - так в два раза вздувает.  Как мою слышит - так в три раза притаптывает. Торговаться  с таким - себе  дороже. Пойдем, может  найдем  по понятливее.
     Казаки побрели  к  деревенской мечети,  рядом с которой  стояло несколько  кофеен.  В первую, с богатым входом и с цирюльней за большим стеклом,  их   попросту  не пустили. Во вторую, поскромнее,  они и сами  не зашли,  постеснявшись своего потрепанного вида. А в третью,  с облезшей снаружи  и  внутри  побелкой и  перекошенной  дощатой   дверью, хозяин,  призывно помахивая  руками,  завёл их  сам. Суетясь  и что-то  приговаривая,  турок   ткнул пальцем в небольшую  горку со сладостями. Но казаки, не останавливаясь,  прошли в дальний угол, всем  своим видом показывая, что, мол, уже оскомину на сладком набили…
     На   засиженных  мухами  стенах   кофейни в качестве   украшения  висели    портреты  русской императрицы Александры Федоровны,  германского императора Вильгельма  и  последнего  местного правителя - турецкого султана. Казалось,  что со своей стены   Вильгельм уж слишком пристально и неприязненно   смотрит  на русскую императрицу, а турецкий султан хитро, по-восточному  щурит глаза в сторону  немецкого кайзера.
     - Императоршу нашу куда занесло! - удивились  гости.
     - Ты лучше подумай,  куда нас занесло…
     - Думай, не думай - всё едино… Что будет то будет…
     Владелец кофейни, сладко улыбаясь,  принёс   им по маленькой чашечке свежесваренного    кофе  и по  стакану чистой холодной   воды, жестом  объясняя,   что это  угощение   бесплатное.
     Угощение выпили,  в  один глоток опустошив свои крошечные  чашечки.
     Друзьяк   Митрофана  Борис Важаев  поморщился:
     - Налил - как плюнул. Вода  и то вкуснее,  и,  вроде  сытнее, даже.
     Степенно  поднявшись,  он  сходил к стойке  за добавкой  и  тут же  узнал, что повторно   такое   угощение   будет уже стоить по пять пиастров…
     - Ну,  что же,   это по-божески! Давай,   неси  еще! 
     Выпили вновь по второй чашечке,  но уже  за  пять  пиастров,   теперь уж  с чувством и с  расстановкой. Захотелось есть…
     Они  взяли по  самой недорогой  пресной лепешке,  какие были в кофейне,  и  еще по одной чашечке кофе. Не торопясь  завели разговор:
     - Нам бы толкового переводчика - чтоб узнать, где , что,  почём…  А то ходим тут,  как турки. Они турки настоящие,  а мы пришлые, бестолковые…
     - Для ручного труда переводчик не нужен,  сами разберемся по-быстрому…  А умственный в нашем положении никто не предлагает.
     - У тебя что, ум остался?
     - У меня если что и осталось,  так это  два устремления: одно - поесть, другое - согреться. Мне  ум  до  возвращения на Дон не нужен… А вот руки, крепкие и здоровье  ой  как нужны!   
     - Я вот загнал  турецкому жандарму за   пять  лир  свое обручальное кольцо, -  расслабившись  в тепле,   жалуется  друзьям  урядник Игнат Плешаков. - А  крест православный - греку продал в Константинополе.  Словно уже и не крещенный и не  венчанный. Вот так жизнь складывается…  Сказали бы раньше – ни за что не поверил! Продавать  уже нечего  и зарабатывать, как на грех,  негде.
     - Пойдем на узкоколейку,  может там  что-то у греков найдем, - предложил урядник  Борис Рягузов.
     Попрощавшись с гостеприимным турком,  оба урядника  вышли из кофейни и побрели в сторону узкоколейки.
     На станции работы не было. Там и без них толпами бродили  искавшие заработки  казаки. Неудачники, обессилев,  садились на рельсы  и  кляли жизнь  на чём  свет  стоит…
     Как оказалось, на этой станции  проживает   много беженцев из греческого города  Салоники. Офицеры,  сидевшие рядком на рельсах,  завели про них разговор:
     - Братья по несчастью, значит…
     - Какие  мы им братья!? Не дай бог, таких родственников иметь!  Бродяги мы! И здесь вьёмся  без  всякого толку. Эти  греки сейчас  как судьбу свою построят?  Переговоры или конференция по ним  пройдет, и они в свои Салоники вернутся. А нам? Какая конференция поможет, какие переговоры?
     - Опять политика! Господа,  дайте лучше  пожрать…  У кого что есть?
     - Не изволите  выражаться   приличней?! - взвился  пехотный подполковник,  такой же горемыка,  сидевший на рельсах  вместе со всеми.
     - Это что? Офицерское собрание на рельсах напротив турецкого клозета и с видом на  станционную помойку? Ну,  извините,  господин подполковник,  если затронул ваше офицерское самолюбие! Проводите свою мирную конференцию на  этих рельсах дальше, а мы пойдем терять в турецких деревнях остаток приличных манер, - и  есаул, с Георгиевским крестом на груди,  поднялся  и  зашагал  к   выходной стрелке станции.
               
                «        «          «
     Настало  время,  когда все  близлежащие  турецкие деревни тысячу  раз  были уже  обхожены. К русскому   попрошайничеству  уже  привыкли.
Турки из домов  больше не   выходили и ничего не выносили. Оставалось только одно - идти  на запад,  в греческие деревни  и  искать  работу там.
     Есаул Степан Недиков,   подметив по  одной  из  особо  ценимых  в лагере  карт  направление  в сторону греческих деревень,  стал  собираться  в путь-дорогу.  Чтобы не заблудиться,  решил  сделать  рекогносцировку на местности.  В полевую сумку  сложил чистые листы бумаги, заточил карандаши, починил оборванный  ремешок на стареньком компасе и  обновил деления на замусоленной деревянной линейке.
     Рано  утром, заранее  продуманно  обойдя    выставленные  французами  посты,  он  вышел на гору  прямо  над  лагерем. Позади  у него  осталась Чилингирская котловина с деревушкой, а впереди,  вдалеке - железнодорожная  станция Хадем-Киой.  В той  же  стороне  виднелись  еще два казачьих лагеря.
      Невысокие пологие горы в этой части Турции очень напоминали родные   гребенные горы  возле его станицы. Только  на его Родине они шли
вдоль  Северского Донца, а здесь же,  в Турции,  почти перпендикулярно морскому побережью.
      Недиков   поднял бинокль и стал по секторам наносить на бумагу  кроки возможного пути.
      - Ориентиров  - хоть отбавляй! - удовлетворенно размышлял он. - Это не наша донская степь!
     Далеко  вправо   уходила  долина,   и  виднелся  какой-то залив или озерцо со стоящей  на берегу  деревушкой. В эту долину тонкой змейкой спускалась  дорога,  которая  терялась  вдалеке.   
     Из ориентиров,  прежде всего,  привлекала внимание  железная дорога.
Слева  она делала  полукруг в такой же,  как и Чилингирская,  котловине. В бинокль  была  видна  движущаяся  вдоль хребта темная полоска,  скорее всего, поезд. Только с этого расстояния   было  не разобрать,   какой -    пассажирский или товарный.
     - Быть может это знаменитый восточный экспресс? Хотя,  нет…  Он не ходит с начала европейской войны.  А как было  бы  здорово сесть в него и покатить в Париж!
     Мечты прервал появившийся на горе  чернокожий сенегалец:
     -Аллэ! Аллэ! - и он  винтовкой стал показывать,   в какую   сторону следует направляться Степану    Недикову.
                «          «          «
     Вернувшись к землякам,  Недиков  стал   знакомить их с  результатами рекогносцировки:
     - Идти надо,  забирая на северо-запад. Чем будем ближе приближаться к границе, тем больше будет греческих селений.
     - Вы не забывайте, что там есть и пустые,  разрушенные после войны населенные пункты,  и мы с вами из огня да в полымя попадем. Здесь хоть какое-то жилье и паек выдают,  а там что? - вмешался в разговор подъесаул  Харахоркин, осторожный,  рассудительный,  он  не был  способен  ни на какие решительные поступки.
     - Что там есть на самом деле   мы можем узнать только тогда, когда туда придем, - упрямо  стоял на  своем Недиков.
     - Вот вы, милейший,   и сделаете глубокую разведку, а мы к вам присоединимся, - отворачиваясь к стенке барака и делая вид,   что засыпает, пробормотал  Хорохоркин.
     С есаулом Недиковым  без  промедления согласился  пойти только  один   урядник  -  Игнат Плешаков.  По  крокам   местности,  составленными накануне,  идти было проще, но  сил  от  этого  не  прибавилось. К тому же  холодный  зимний   воздух сотрясали  глухие  далекие  взрывы.
     - Пойдем на взрывы! Раз что-то  рвут – значит,   работают,   может  и для нас  тоже  какая-то работа найдется? - не очень верили    в успех  путники.
     Добрели  до места взрывов уже к вечеру,  окончательно   выбившись из сил.  Оказывается,   на  железной дороге велись  строительные  работы -  делали  разъезд из двух путей  в горах  и  взрывами обрушивали довольно крутой склон,  сооружая  на нем площадку.
     Время  было  позднее,  на стройке уже никого не было. Но сторож,   увидев измождённый вид     пришедших откуда-то издалека  мужчин  в военной одежде,   сжалился над ними и рассказал,   где в соседней греческой деревне  живёт мастер ведущегося  здесь  строительства.
     Пришли к его дому, осторожно  постучали  в  ворота. На  стук  вышел  сын мастера. Не по-доброму на них посмотрел   и пошел звать отца. Тот, видно уставший и промерзший после  утомительного  рабочего дня,  долго  не  выходил. Дожидаясь  мастера,  казаки  совсем упали  духом. На  их счастье,  из  ворот  на улицу   вышел  грек, пропахший  запахом греческой  анисовой водки,  выпитой  им с устатку  по  случаю окончания рабочей недели.  Когда-то  этот грек жил в Таганроге и неплохо  говорил  по-русски…
     Он   даже похвалился,  что   на севере Области Войска Донского, в станице Каменской,  проживал  его дядя,   по фамилии Кастратис.
     Конечно,  есаул  Недиков,  радостно  всплеснув руками,  притворно обрадовался этому сообщению,  но при этом   умолчал,  что за хлебными торговцами  с такой фамилией   в округе   велась   слишком  дурная слава.      
     Умолчал и о том,   что на каждую засыпку хлеба   Кастратисы  делали  специальную,  уменьшенную  меру,  и  при перепродаже хлеба в него подмешивали песок.  Но сказать об этом своему,  возможно   новому  кормильцу    язык,  конечно,  не повернулся.
     Грек вынес  немного еды   и   написал записку сторожу. Хотя тут же,  в записке,  в порядке  отработки   вынесенной  им  еды определил новым работникам  первый рабочий  урок на утро: собрать весь инструмент и вычистить его.
     Место в сторожке им нашлось. Воду вскипятили на незаменимом изобретении тяжелых времен от Тихого  до Атлантического океанов - на   печке-буржуйке.  Впервые за много дней   заснули в тепле и покое. Правда, тепло это было только с одной стороны  -  от  печки,  но  это  было  совсем уж    мелочью. Просто пришлось  чаще, как на вертеле,  поворачиваться с боку на бок.
     Утром пришел  мастер-грек и, увидев тщательность,  с которой  казаки выполнили свой рабочий урок,  отправил   есаула Недикова,  в котором он  сразу   уловил   бывшего  начальника, следить за погрузкой   подвод    землей на верхнем ярусе стройки.
    Хорошая земля в Турции - большое богатство,   и ее при строительстве железной дороги собирали в бурты  и вывозили в долину.  Задача   есаула    состояла в том,  чтобы при  погрузке  этой земли  отбрасывались камни и непригодная глина. При этом он должен был работать  и  сам.
     Прошел целый месяц относительно   счастливого благополучия. В лагерь  сходил Игнат Плешаков только  один раз - и убедился, что с довольствия их сняли, а полусотни,  в которой они начинали чилингирское  сидение, нет    уже и в помине. Умерли  от холеры   трое,   в их числе и  осторожный  подъесаул  Харахоркин. Ушли в Болгарию братья  Уляшкины,    записался и уехал в Советскую Россию  приказный Лубицын.
     - Увы, землячество почти  распалось,- сокрушаясь,  сказал  расстроенный   Плешаков    и поспешил обратно  к своим новым хозяевам.
      Но   и  там его ожидало разочарование. Финансирование стройки до весны было  временно  приостановлено,  и потому прожить в сторожке  без  работы было невозможно.
     К тому же  сторож видел в них потенциальных конкурентов.
    И тогда,  чтобы  хоть  как-то  прокормиться,  они  пошли по дальним   греческим деревням    перебиваться случайной  работой.  Однажды  на окраине греческой деревни,  когда подошли напиться к кринице, к ним,  услышав  русскую  речь,  прибился  моложавый на вид   казак, ставший в их компании  третьим по  счету.
    Он оказался хорунжим  с редким именем - Лавр, получившим свой чин за боевые заслуги в последних боях в Северной Таврии и никак не привыкший к тому,  что уже стал офицером.
     Увы,  Лавр   был ещё более оборванным и голодным, чем  они,  поэтому не раздумывая,  угостили  нового знакомца  краюхой черного  хлеба.
     -Я,  братцы,  колодцы копать могу. Воду могу перед этим искать. Плотничать, -  смакуя  оставшийся  кусочек  краюхи,   сообщил  Лавр.
     - А сейчас? - спросил  Степан Недиков.
     - А сейчас - только попрошайничать, - усмехнувшись,  горько  ответил Лавр.
     - Это,  брат, и мы умеем! Только у греков просить сильно не разгонишься,  а работы в этих краях у них самих мало.
     Подошли к греку,  который   пас буйволов и  коров  за  деревней. Пастух  ничем  их  не  обрадовал,  хуже - подтвердил их опасения.  По его разговору с  трудом  поняли,  что он приглашает их в деревню    весной на время сева.
     - До весны  нам  дотянуть надо… - проговорил  Лавр. - Да и  какая зима у них в этом году?  Почти как у нас.
     И  верно,  в приморской влажной полосе   морозы  ночью стояли до десяти   градусов.  Троица с рассветом  выходила к кринице и стояла на виду у набирающих воду греков. Иногда кто-либо из греков подходил,   брал
 кого-нибудь из них  за руку и вёл к себе во двор. Там,  показывал  жестами,  что нужно   сделать,  а  сам   садился  рядом - курить свою набитую душистым табаком трубочку.
     Два офицера и один урядник кололи дрова, чистили хлева, переносили стога сена   и  даже  выкопали втроем один колодец.
      Обрадованный   тем, что в колодце оказалась вода,  грек    принес закончившим  работу  казакам  в сарай,  где они жили,    целую зажаренную  курицу на большой  глиняной  тарелке.
     Постоянно голодный Лавр, не выдержав испытания видом румяной  целой  курицы,  руками  потянулся  к ней.  Недиков  торопливо  перехватил  его    руку…  Не понявший  в чем  дело,   хорунжий обиженно  прошипел:
     - Как место указать - так я,  как копать - так я. А  как лучший кусок - так нужно   помнить,  что есть  настоящие, другого производства  ваши благородия  в нашей кампании...
     - Причем здесь ваши благородия? Руки помыть надо! Ты что, такую радость в виде курочки каждый день получаешь? -  не обижаясь,    добродушно  улыбнулся  Степан.
     Грек,  со стороны наблюдавший эту сцену  и  уже  за    неделю  начавший понимать кое-что по-русски,  одобрительно закивал головой:
     - Вот видишь,  даже грека на моей стороне, - кивнул на него старший.
     Постоянно  оглядываясь  на  издающую  одуряющие ароматы курицу,  пришлось  тщательно  вымыть  с  мылом руки. Глядя  на  ставшие  чистыми руки, даже удивились:
     - Вот это да!  И такое,  брат,  бывает…
     Торжественно, со  смаком   взялись  за  небывалое лакомство, предварительно  разломав  его  на куски.  Пока грек, посматривая на них, деловито   крутился  в сарае  -  ели чинно и благородно.  Но   как только он  ушел в дом - только   причмокивание  да  хруст костей пошел по сараю.
     Недиков  взял  обглоданную  треугольную   косточку  и  примирительно предложил  Лавру:
     - Давай,  померяемся…  Кто и как жить  дальше будет?! - и,  вспомнив  детскую  игру,   стали тянуть эту  косточку каждый на себя. Большая часть косточки оказалась  в руке у есаула. 
     - Ну вот! Опять твоя  взяла! - рассмеялся Лавр.
     Расслабленно  улегшись  на ворохе душистого сена,  урядник Плешаков, довольно  гладя себя  по  животу,  пробурчал:
     - Курочка-то так себе была… Скорее даже не  курочка, а голубь дикий,   вытютень по-нашему. Вот если б её на двоих…
     - Да? А на одного ты не хочешь? - рассмеялся   подобревший  от  еды  хорунжий.
     - Можно и на одного, - покладисто  согласился Плешаков. -Ты вспомни,   как в хуторе на Рождество да и  на Крещение, а  особливо на Пасху,  или в осень на Покров гуляли на чьей-либо свадьбе… Так там втроем  кабана съедали, а здесь - какого-то  гречонка-курчонка…
     - Вы еще скажите, жалкого… Вот она,  черная неблагодарность! – восклицая  подвел итог   покрепившийся,  а  потому  благодушный и повеселевший  Степан Недиков.
     - Может оно и так… Да только знать надобно, сколько колодец с водой у греческих работников стоит. Наверняка   больше чем этот курчонок   и  прочие   харчи.
     - Давайте прекратим этот бессмысленный в нашем положении разговор. Лучше переваривайте,  вспоминайте с благодарностью  доброту  и думайте,  какую еще  работу найдем у этого грека. Мы все вроде переделали … А  из одной благодарности он нас у себя держать  да ещё и  кормить,  как сегодня, не будет.               
                «           «           «
      Через три дня Игнат Плешаков   пошёл в соседнюю деревню на поиски работы и   напоролся на греческих полицейских. Вместо работы его вместе с такими же отловленными бедолагами отправили в русский лагерь в Галлиполи, а уже оттуда на остров Лемнос.
               
                Глава  18.
        Уход  казаков из Чилингира  в Болгарию усилился в середине декабря, когда   по лагерю  поползли  слухи,  что французы вот-вот перестанут  их  кормить,  и всю   оставшуюся в лагерях  армию и беженцев передадут на попечительство Красного Креста. Кроме того, стало известно, что ожидается перевозка на остров Лемнос,  о котором  по  лагерю  ползли дурные  слухи.
    К  тому  же  жизнь в лагере  стала  невозможной:  более  голодной,     бесцельной и бессмысленной. И так как  никто  ничего  лучшего  уже  не  ждал,  бегство приняло     массовый характер.
    Казаки бежали  из лагеря  каждую ночь.  Сначала уходили   одиночками и мелкими  партиями, а позже - целыми  командами во главе с  офицерами.  Чтобы  легче  было   затеряться среди   местного  населения за пределами  лагеря, они снова разбивались по два, три человека,   и незаметно  просачивались сквозь болгарскую границу. 
    Везде:  на  толкучке,  в лагере,  в бараках,  у костров казаки говорили о Болгарии. Называли   её  благодатной страной,  где русские чувствовали себя почти  как дома,   где  можно    устроиться  с работой  и  жить припеваючи.
    - Гутарят почти по-нашему, да и вера наша, православная. Говорят, что даже дома на наши курени похожи. Да неужели мы там пропадем? Обустроимся, если руки приложим…
    - И то верно! Хватит  чужим умом жить,  да без работы  сидеть! Айда в Болгарию! - неожиданно загорелся всегда  степенно-молчаливый   урядник Ермолай  Жирнов  из станицы Усть-Белокалитвинской.
     За десять дней до Рождества Христова есаул  Владимир  Диков  окончательно решился бежать в Болгарию. Собрал небольшую   группу  из   трех  казаков-погодков:  одного из своей станицы Каменской - Павла Корсунова,  и   двух - из Усть-Белокалитвинской  -  Алексея Якушева и Василия  Жирнова.
     Все четверо  покидали на расстеленную шинель у кого что было на продажу для подготовки к побегу.
    На  шинели горкой   собралось   еще  непроданное  казачье  имущество:  тускло поблескивали серебром портсигар  и потертые  карманные часы, с перекошенной, плохо закрывающейся   крышкой.  Стопкой  лежали аккуратно  сложенные   зеленые  шерстяные  гимнастерки и шаровары.
     Владимир  долго сомневался, но потом, решившись, махнув  рукой,   внес  и свою долю в виде  старательно  сохраняемых им новеньких  английских   ботинок.
     - В старых  сапогах пойду, а там  себе заработаю. Да и не гоже, хоть и старшим, но  нахлебником в артель входить, - сокрушаясь о  потерянном  для  него  имуществе,   озабоченно  рассуждал   он.
     Диков взял с расстеленной шинели массивный, но пустой, пахнущий старыми  запахами  табака   портсигар  и с интересом,  вертя     в    руках, стал его рассматривать. Прочитал  дарственную  витиеватую  надпись…
    - Комиссара укокошил, что ли?
    - Да нет, он сам отдал. Возьми, - откликнулся  урядник Жирнов,- говорит,   носи и  пользуйся, а то я курить бросил.
    Казаки невесело  рассмеялись.
    - Наверняка  так оно и было…
    Не успел  есаул дотронуться до  часов,  как его земляк,  казак  Павел Корсунов опасливо пояснил:
    - Я  эти часы в Александрове  у одного жидочка сторговал…
Диков тут же продолжил:
- Ну а жидочек сказал, что на часы ему смотреть нет надобности, так как жить осталось совсем ничего…
    Казаки опять рассмеялись.
    - Ну и придумаете же такое! Часы  как часы. Мало ли таких в  казачьих чувалах и сумах переметных! Да  у каждого второго! - сердито  чертыхнулся  Павел.
    - Ошибаешься ты, друг. Так было,  когда  мы  сюда  месяц  назад  прибыли. А сейчас  по этим нашим  часам турки время сверяют, а сами казаки - по трубе  да по мулле на мечети.
    - Ну и команда  у меня подобралась. Не команда, а цельная банда! - стал сокрушаться   Владимир Диков.
    - Так, господин есаул,  казаки  во всех делах опытные, не подведут, ежели что… - успокаивая, охотно  отозвался Корсунов. - И  с себя отдадут последнее, лишь бы дойти. 
    Наутро следующего дня одна часть вещей была продана, а другая  часть   успешно   обменена на  хлеб и табак на дорогу.
    Под разными благовидными   предлогами на ночлег вся группа расположилась в бараке рядом.  В три часа ночи  четверка  благополучно  выбралась  из  боковой  дверцы  барака  и  направилась  мимо    постов  через  молодой      кустарник в ближайший лес.
    Когда полностью рассвело и они   оказались достаточно далеко от лагеря, есаул  на правах старшего дал  команду устроиться на дневку. Для  стоянки отошли на  триста метров вглубь не слишком  густого  леса,  разожгли небольшой костерок, подкрепились  и, согреваясь  друг от  друга,  улеглись спать на прихваченных по пути охапках сена.
     В  утреннем   предзимнем  лесу было тихо. Только на  голых ветвях,   перелетая с места на место,  мельтешили  резвые   птицы.   
    Казак Алексей Якушев,  сонно  рассматривая  их, заметил:
    - Вот, турки эти… По-своему говорят… А  птицы ихние как наших птиц понимают?
    - Дурень! Многие ихние птицы - это ж  и наши птицы.  Когда перелетные птицы  от  нас  на  юг  улетают, они,  говорят,  в этих местах на отдых останавливаются, - пояснил   Диков  также   от нечего делать  разглядывавший  прыгающих  над ними  с ветки на  ветку  птиц.
    - Вот и мы с вами перелетные птицы… С  одной лишь разницей: птицы  отзимуют в чужих краях,  а потом опять  домой, на наш Северский Донец.  Никаких им на это разрешений не требуется.
    Алексей Якушев простодушно   не унимается:
    - А давай найдем то место  где наши птицы с Донецкого округа зимуют,  и к лапкам прикрепим письмецо домой на хутор… А там заметят  письмо, птицу отловят и весточку  передадут –  предложил  он.
    - Ага,  так, сразу  и    передадут …С лапки снимут   и передадут… Что,  так,  мол,   и так,   лапки ваш сын еще не сложил,   но всё к энтому идет. Отцу пропиши,  что ты  всё:  и своё,  и казённое имущество  уже  туркам загнал… И  что  идешь  сейчас  в  работники  наниматься  потому  как тебе решительно нечего есть, -  подключившись к разговору,  стал толковать  ему рассердившийся   урядник Василий  Жирнов.
    Переварив  словесную дружескую   обиду,  Алексей  обиженно  надул   губы:
    - Нет, не буду я искать этих птичек   и к лапке ничего прикреплять не буду.
    - Отчего же так?
    - Да пусть лучше  отец с матерью  ничего  про меня не знают! Я про них ничего не знаю  и  они  про  меня  тоже,  так гораздо  спокойней! - твердо  припечатал  Якушев. И с этими словами он подоткнул  под  бока  клочки сена,  отвернулся от всех  и сделал вид  что   засыпает.
    Но,   спать  долго  не  пришлось. Чуткий  казачий   слух  уловил  вдалеке  встревоженные крики птиц,  лай собак  и  непонятные, отдающие  глухим    эхом   возгласы людей.
    Все  повскакивали  на  ноги,  заметались: «Что делать? Куда деваться?  Вдруг это облава или голоса чернокожих?».
    Казаки  знали,  что пойманных беглецов нещадно били в караулке и раздевали чуть ли не донага,  чтоб другим неповадно было бежать.
    Двое из группы осторожно,  крадучись  между  голыми  деревьями    пошли на разведку  и,  к   общему  облегчению,   выяснили, что страхи были напрасными.  Шум и переполох  устроили  два турецких   пастушка, отгонявших криками     приблудившихся из греческих селений  собак и    кидаясь   в них  камнями.
    Чтобы не обнаружить себя,  решили  весь  день  провести  в  своем   нагретом  логовище. Пришлось  не курить  и  не  разговаривать. За водой   по очереди  ходили  в  лощину  метров  за  семьдесят.
    С наступлением темноты они вышли на какую-то забытую  людьми  проселочную  дорогу  и,   угадывая  путь  по  мерцающим     звездам, двинулись   на  север.
    День,  проведенный в холоде  и  без горячей  еды,   дал о  себе  знать,  и  за вторую ночь  они  едва  прошли  десять  верст.  Не  в силах  идти  дальше,  свернули   с  дороги  в  лес и,   найдя  безопасное   для  стоянки место,     развели костер,  затем  все сразу заснули возле него крепким,  мертвецким  сном.
    Проснулись они,    почувствовав   чей-то пристальный   взгляд. Увидев  вскочивших,  испуганных  людей  пожилой   турок  сначала  и  сам    испугался,  но потом,   увидев  неуверенные, смущенные   улыбки  на   небритых  заспанных   лицах,  успокоился.
      Владимир   Диков,  натянув  на  лице  улыбку,  всем   своим   видом старательно  изображая  добродушие  и  дружелюбие,  тихо,  с шипящими интонациями приказал:
    - Улыбайтесь турку, улыбайтесь! Не  пугайте  его!
    - Как - улыбаться?
    - Как приказчик в лавке улыбается. Не смотрите на него  как кот в кладовке на сметану.
    Турок   полез  в    потайной   в   его   широких  бордовых   шароварах  карман,   вынул  и   предложил  беглецам   душистый  табак,  чему  казаки,  вмиг  расслабившись  и подобрев  лицами,   очень обрадовались:  ведь чилингирский запас  надо было поберечь для  дальней дороги.  Степенно,   с достоинством  и   благодарностью    закурили.
    За  табачком  завязалась    неторопливая,   с   немыслимыми жестами и  знаками   беседа.   Турку   все же   удалось  объяснить  казакам, что прежде чем попасть  на дорогу,   которая ведет  к  перевалу, за которым уже Болгария,  необходимо    пройти  через    большое  село, где стоят на постое турецкие жандармы. Расстались с турком по-доброму.
    Напрасно   Владимир    надеялся, что сможет пройти весь путь в старых сапогах.  От   лазанья по горам один сапог совсем   разорвался.  Холодная земля и мелкие камешки  набивались в  него,  растирая  и  без  того  уставшие  ноги,  и    идти  стало  почти невозможно.
    Есаул присел на  камень и стал рассматривать свою обувку.
    - Смотрю туда, смотрю сюда - не годится никуда,- критично  осмотрев развалившийся  сапог,   сказал  офицеру  Павел  Корсунов,   немного знакомый с сапожным делом. - Давайте  дойдем до ближайшей деревни,  и там что-то из обуви  будем искать. Не лето ведь. Так  наш старшой и без ноги может остаться.
    Вскоре  вышли  к маленькой  турецкой  деревушке с  покосившимися  домишками и с полуразвалившимися, крытыми  старой  посеревшей   черепицей,   крышами.
    Проходя к площади,    наткнулись  на    турецкого жандарма,  который  невозмутимо оглядел испуганных  встречей   чужаков. Недолго  о  чем-то  поразмышляв,  жандарм,  покрутив   широкий  седой  ус  и   указывая  дорогу,   повел их в корчму,  где   грозно   приказал корчмарю принести казакам  поесть.
    Беглецы  с небывалым  наслаждением   напились чаю с хлебом,  покурили предложенный  корчмарем   турецкий табачок. Но  главное  -  здесь им подробно  объяснили путь в Болгарию…
    Почти  до  вечера,  стараясь не привлекать  к  себе  общего внимания,  они просидели в тёплой корчме.
    Есаул  поднял  ногу  над лавкой и пошевелил  грязно-синими,   распухшими  от холода  пальцами.   Турок долго сокрушался,  взмахивал  руками,  бил  себя  в грудь,  сочувствовал  неудачливому русскому  всем  своим  видом.  Потом    сходил в дом и принес оттуда  новенькие английские ботинки.
    - Не владанные, точь-в-точь такие,  как ты продал, - сказал Корсунов.
    - Может это  и  не они, но  что  с нашей толкучки - это точно…
    Турок   показав на   ботинки,  выставил свою толстую ладонь  с четырьмя  оттопыренными пальцами.
    - Четыре  лиры! - ахнув, догадался Диков. Это же грабеж!  Я  свои,  дурак,  за две  продал.
    Турок,  увидев  возмущение казаков,  пожал плечами  и  подхватил  ботинки  за шнурки,  чтобы  отнести обратно.
    У   есаула     чуть не помутилось в голове. Ошибка за ошибкой в таком простом деле: пошел в поход в старой обуви, а теперь еще со стола  перед самым носом убирают пахнущие кожей,  с  просмоленным рантом  и подбитой мелкими медными гвоздиками  толстой подошвой ботинки,   столь необходимые  ему.   Он  уже  представил было  себе,  как  ноги  в сухих  теплых    козьих носках    нырнут  в эти   ботинки,  и  как  он  будет  ступать  ими  по бесконечным    горным склонам…    
    - На,  бери, - достал  он  и бросил на стол четыре    монеты  по  одной лире. - И  чуток  «екмека»  добавь   в дорогу.
    А потом,  глядя почти умоляюще на  своих спутников,   добавил:
    - Придем в Болгарию,  за дорогу рассчитаюсь. Промашка с моей стороны вышла. 
     Владимир  тут же бережно   переобулся   в   пришедшуюся   впору  обнову, прошелся  со  скрипом по  корчме,    пробуя  новые  ботинки  в деле.  Но не  успел он ими  нарадоваться,    как в корчме  опять   появился  старый  знакомый -  жандарм  и,   толкая     казаков  к  двери,    вывел их на  крыльцо:
    - Айда, Руси!
    - Чилингир, Чилингир? - испуганно    стали  спрашивать жандарма   казаки.
    - Нэт! -  равнодушно  бросил жандарм,  и,  махнув рукой,   показал направление  на север.
    Обрадованные   свободе беглецы,  оглядываясь  на  околицу деревушки, ходко   зашагали   из  деревни по дороге в спасительный  лес.
    - Мог бы дать еще погреться в корчме, - проворчал, плетясь  в хвосте группы,  Алексей Якушев.
    - Знать тебе их нравы нужно! После наступления темноты никто из неверных в их деревне оставаться не должен. А мы как раз такие и есть.  Не зря ж говорят: старый обычай сильнее любого  закона. Спасибо и на том, что  он  сделал  для  нас,  - тяжело  сопя на  подъеме, рассудил  Диков. 
    К вечеру 19 декабря  казаки,   добравшись   до стоявшей  на  перекрестье   дорог  большой  греческой деревни,    встретили  в  ней    много ранее ушедших из лагеря  донцов...
    Среди пристроившихся на работу  ходили  тревожные   слухи:  турецкие жандармы вскоре  соберут их по дворам  и   погонят  обратно в лагерь.
    От  находившихся  в деревне  казаков к Владимиру Дикову была направлена делегация:
    - Мы  слышали,  вы дальше решили итить? - деликатно, покашливая   в бороду,   осведомился  широкоплечий    здоровенный  казак.
    - Да нет,  наверно  здесь останемся.  Работа вот вроде есть, - удивившись вопросу,   ответил Диков.
    - Есть-то  есть,  но мало…, - гнул  свое  казак. - Мы ж сюда первые пришли и обосновались.   Шли б вы с миром  дальше...
    Делегаты даже хлеба обещали дать на дорогу ради того, чтобы избавиться от конкурентов.
    Делать было нечего.  Оставаться  в деревне  было не безопасно,  да и
незачем. И  взяв несколько хлебов отступных, расспросив  направление дороги,   казаки  под началом  есаула   ушли  из греческой деревни.
    Пройдя несколько верст,  увидели  двигающийся им  навстречу  конный отряд. Слава Богу, первыми  заметили  всадников. Бросились  на  грязную затравеневшую землю - затаившись,   вжались в нее,  как  когда-то  в бою…
    Жандармы    обыскали   негустой  и хорошо  просматриваемый с лошадей   лесок. Все же обнаружили  и   прижали казаков   к отвесной  щелястой   скале,  сплошь покрытой  дерезой.
     Разрезая в кровь руки об   острые, то  и  дело  срывающиеся  из-под  рук  камни,    стали  карабкаться  вверх.  Выбрались  на  маленькую, позеленевшую от наросшего  мха,  спасительную  площадку.
    Преследователи,  убедившись в том, что  добыча   ускользнула,   стали прицельно стрелять по  казакам.  Снова,  как когда-то  в бою,  пришлось     прятаться  от  обстрела  между  выступами  скалы.
    - Патронов не жалеют, сволочи! Сейчас бы  винтовочку!  Я б им, стервецам,  показал, как  стрелять надо, - отдышавшись  злился   урядник  Жирнов.
    -Так стрельни! У меня есть из чего! - и  Корсунов достал тайно  припрятанный револьвер.
    - Да ты что!  Если  поймут,  что у нас имеется   оружие, - вмиг  сюда пришлют пару взводов и  выкурят нас отсюда гранатами  как миленьких! А тех,  кто  в  живых  останется - в тюрьму их турецкую, казни дожидаться!  За всех  и за всё,  что в этой Турции за последний месяц произошло,  отвечать своей  шкурой    придётся.
    Жандармы,  расстреляв по обойме патронов, и, ругаясь, ускакали в сторону границы.
    Отлежавшись в  скалах  и убедившись, что жандармы с подкреплением не возвращаются,   путники  поднялись   по  узкой тропинке на вершину  горы.  Вдалеке   с левой  стороны  они  увидели   отливающее  серебром  море,  а справа,  за  далеким  чернеющим трезубцем горы,  раскинувшиеся  по  склонам гор  небольшие  селения.
- Пойдем по горам. Так, конечно,  дольше  и  труднее,  зато безопаснее. А потом свернем  направо -  и по речной долине выйдем в Болгарию. Там уже от лагерей далеко. Может,  там и не ловят  нашего брата…
     - Опять по скалам лазить, - сокрушенно   покачал головой  Василий  Жирнов. - Такой круг сделали и теперь по этим горам    как  какие-нибудь горные козлы стрыбаем.
    - Ничего,  Бог не без милости,  казак не без счастья…  Доберемся до  этой Болгарии. Путь только длиннее будет, - успокаивая   всех  и  самого себя  Диков.
     Еще через два  дня,  бредя  к  вершине горного хребта,  они   обнаружили   отчетливый  след  английского  ботинка.
     На кусте рядом со следом висел  обрывок   бумаги  с нечеткой  карандашной надписью:  «Казаки! Мы знаем, что по этому пути идем не только мы.  Мы,  казаки 3-й сотни 8-го полка,   прошли  этот перевал 15 декабря.  Идите по нашим следам».
    Прочитав   это послание,  на этой же  затертой  бумажке   Диков,   слюнявя  крохотный  огрызок  карандаша,   мелко    написал:   «И мы здесь прошли 22 декабря,  есаул  Донского Гундоровского Георгиевского полка  Диков  Владимир,   с тремя  казаками».  Бумажку  повидней  и попрочней  привязали к тому же,  ставшему  почтовым,   кусту.
     След  ботинка и  записка  воодушевили и обнадежили     казаков:
    - Значит,   правильно нас  есаул  ведет! Значит,  выйдем!
    В этом  состоянии  душевного  подъема,  полные    надежд,  спустившись вниз  с  изрядно  надоевших гор,  вышли  они в вытянувшуюся  дугой  просторную ветреную  долину с небольшой,  как бы  перерезающей  её,  рекой,   по  течению которой    расположилась   цепочка сел. Поскольку ни мечети, ни какой-либо церкви видно не было, долго разглядывая   селение,  пытались  определить  чье оно:  турецкое, греческое или болгарское. Бросили жребий, кому идти  в   разведку. Выпало   Алексею Якушеву.
    Вернувшийся  разведчик  доложил, что это вовсе не болгарская деревня, а греческая… 
    - Вот так-то, шли,  шли в Болгарию,  а пришли в Грецию.  Еще б немного и на Дон притопали   с такими проводниками, - забыв о недавней   похвале,   тихо  поругивали   есаула.
    - Размечтался о Доне! Знать надо, а не паниковать… Здесь, в этих местах, все три границы сходятся. Сам черт не разберет,  в какой стороне,  какая деревня будет, - разозлясь  на людскую  неблагодарность,  одернул его старший группы.
     Три  следующих дня  казаки  провели   в лесу в полуразрушенном доме. По очереди ходили в три стороны на разведку, и каждый раз приносили неутешительные сведения: беглецов из  лагерей ищут на всех дорогах. Сгоняют в местную  жандармерию и потом на повозках увозят в  галлиполийские лагеря.
    Утром 25 декабря 1920 года    проснулись в добром  здравии  и  в хорошем настроении. Как же - день Рождества Христова! Хоть и побаивались,   но все же пошли   в   большую  греческую деревню в церковь  с надеждой,    что после церковной службы  кто-нибудь  их  пригласит  на  обед…
    - С чего ты взял,    что нас на обед пригласят? – с недоумением   спросил  Корсунов  у  разбирающегося  в религиозных традициях   урядника  Жирнова.
    Тот  ему  с  расстановкой  отвечает:
    - Потому   что сейчас Рождество Христово. И у всех  христианских народов в Рождество принято кормить бедных и обездоленных. А кто кроме нас в этой деревне беднее,  кто обездоленнее? Только  мы, - насмехаясь  над  самим  собой,  закончил Жирнов.
    Но после церковной  службы греки быстро разошлись  по  своим домам,  не обращая  никакого  внимания на оборванных казаков.
    Долго, в ожидании  придуманного  ими  самими  угощения,   казаки стояли  на паперти,   но селяне равнодушно проходили  мимо.
    - Ну,   надо же, - недоумевал Алексей, - христиане ведь!  А турки - магометане,  и то хлеба  чаще подавали.
    - Перестань  канючить! - строго  одернул  его чувствовавший себя  униженным   Диков, - ещё немного времени пройдет, и мы совсем хорошо на всех языках научимся просить подаяние.   
    Мимо  стоявших  в полном  отчаянии  казаков  важно  прошествовала  принаряженная по  случаю  праздника  большая  толпа.  От  нее,  разглядывая  казаков,   отделился один пожилой толстенный  грек и   что-то  долго  и  горячо  говорил им  по-гречески.  Вероятно,  решили  казаки, поздравлял с Рождеством. Тряся  руку каждому по очереди,  он совершенно  не обращал внимания на то,  что казаки знаками показывали,   поднося руку к губам, что  хотят  есть.
    От голода в этот светлый день Рождества Христова их спасла большая греческая семья. Хоть и не пригласили  их за общий стол, но всё  же   вынесли    две  миски  с вареной фасолью и  небольшой круглый хлеб.  Казаки были  безумно  рады и этому.
    Дав  своей команде отдохнуть, Диков объявил:
    - Так, праздник - это хорошо.   В Болгарию пойдем сегодня, может  жандармы   в праздник  не  бдительствуют…
     Пошли  вверх по течению реки,   схваченной  первым  ледком. Попытались на  него сойти,   но предупредительный  треск  вовремя   их  остановил.
    - По льду если и можно,   то только через  два-три дня,  и то   при хороших морозах. Река-то быстрая. Пойдем искать брод, -  решительно скомандовал  есаул.
    Брод нашли уже  к вечеру. Но тут  увидели,  как к ним приближаются  всадники  в форменной   одежде. Без команды все  бросились в ледяную    воду,   чтобы  перебраться на  противоположный берег. Преследователи  стали стрелять вдогонку пловцам.  И  снова,  всё  обошлось  благополучно. Только,  во время   этой переправы едва не утонул  плохо  плавающий   Алексей  Якушев.  Его спас урядник Жирнов  -  вытащил  за  ворот  шинели  полуживого     на берег и,  неся  на  себе,  дотащил   до  ближайшей балочки.
    Дрожащий  и стучащий   зубами от холода,   Алексей  стал его благодарить:
    - Спасибо,  Василий! Я уж думал  -  все,   хана! Даже не в землю ихнюю,   как наш земляк Богураев, а   в воду уйду. Спасибо! Должник  я твой! Век помнить буду!
    Когда сушились и согревались  у разведенного  костра,  к  ним     подошли    болгарские  пастухи.  Они были в коротких полушубках,   судя по вышивке на рукавах, бывших  когда-то праздничными. Вместо пуговиц  на полушубках  были пришиты    маленькие  деревянные палочки. В руках  они держали  пастушеские  кнуты с короткими ручками.
   Пастухи,  наблюдавшие,   как  по пришлым людям стреляли пограничники, и, узнав,  что это    русские  казаки,  отвели их   в тёплый дом,  накормили хлебом и  вареной   бараниной. Хозяин дома сказал, что им всем четверым найдется работа,  и что до весны они могут жить  у него.
     Впервые за  много  месяцев   казаки заснули в теплом помещении сытыми  и в радостном расположении духа.
    Жирнов, очнувшись от сладкого сна, благодушно так говорит   есаулу Дикову:
    - Старшой, а старшой! А ты лиры нам за ботинки не отдавай. Благодарствуем тебя за то,  что в Болгарию вывел. Это куда дороже тех  лир. Здесь мы заживём, так заживём! 
                Глава   19.
    К концу первого месяца пребывания казаков в лагере Санджак-Тебе  и    без того неспокойная  в нём  обстановка накалилась еще  более.  Когда же из-за  зимней  распутицы   стало   невозможным  полностью доставлять с интендантских складов скудное  довольствие и командование   несколько  дней  подряд  урезало    паек,    накал  всеобщего   недовольства  резко взлетел вверх.
    - А кто виноват в этом? Мы что ли? - быстро  заводясь от  всеобщего  раздражения,   шумели    томившиеся в ожидании  провизии   казаки.
    Первый горлопан и известный  балагур  в  Калединовском полку казак Евтихей  Ахваткин  рывком   поднял своё  сухощавое  тело   на сломанную накануне   французскую повозку  и,   покрутив  жидкий светлый   ус,  не дожидаясь пока смолкнет  разгоряченная  толпа,   кинул в толпу   высоким  тенорком:
    - Что делать,    вы говорите? -   взвиваясь  голосом,   вопрошал  он  в  притихшую   на миг  толпу…  Воодушивившись  всеобщим  вниманием,     он  со зловещей  радостью  продолжал:
    - Куда ни кинь -  везде    клин… Французы предлагают то в Совдепию ехать, то в Америку, то в какие-то бразильские штаты. А начальники наши,  так  те  ничего не предлагают! Только просят потерпеть…
    - Пусть вместе  с нами потерпят! - послышался выкрик.
    - А где правительство? Где члены Круга, всенародно избранные? Пусть к народу придут.
    - Атаману недоверие надо высказать! Другого атамана надо,  чтобы хоть  что-то  сделал для нас, а не к терпению призывал!
    Битый час срывали казаки глотки,  но  как ни горячились,   решение приняли только одно: вызвать  членов Круга, какие смогут прибыть в лагерь:  и  чтобы они доложили,   что же  собирается предпринять Круг.  Вскоре,  одними из первых в лагере появились два члена   Ревизионной комиссии  Войскового Круга:  войсковой старшина    Сергей Михайлович  Мазникин -  гундоровец,  один из организаторов восстания в  своей станице  весной  1918 года, и  учитель из станицы  Луганской  Олег Яковлевич  Золотов.
    Перед европейской войной они оба получили среднее образование.  Мазникин   пошел по военной, а Золотов, повинуясь ни сколько  зову  сердца,    сколько  невозможности по состоянию здоровья  служить,   направился по учительской стезе.
    В  начале 1915 года  Мазникин, будучи раненым в ногу в   боях во время отступления из Галиции,  попал в плен к австрийцам и вернулся оттуда только   по окончании  войны,  когда его сверстники уже   были в чинах полковников и  даже,  генералов.
    За это  время Золотов   также  не сделал  никакой карьеры. Несмотря на то,  что с началом революции он примкнул к левому течению,  комиссарских регалий  не отхватил и на митингах, если  против чего  всенародно   и возмущался - так  это против того,  что  потом ему в укор никогда   не ставили.   Клял он на чем свет стоит  малоземелье  казаков, хотя сам ни разу не ходил за плугом;  предлагал изменить  порядок несения  военной службы казачества, но при этом умалчивал, что сам был освобождён от военной службы в чистую.  Будучи  из обедневшей,   выродившейся дворянской семьи,  напирал на равноправие и ликвидацию сословий.
    Мазникин же,  ранней весной восемнадцатого года  удивив всех своей бесшабашностью,  стал  во главе восставших казаков станицы Гундоровской.  Правда,  несколько  позже  был  как-то - незаметно оттерт более опытными в военном отношении боевыми офицерами. Зато за свои заслуги в тот тревожный период,  он был ненадолго  избран атаманом станицы Гундоровской и затем членом Донского Войскового Круга от станицы, чем немало возгордился. На фронтах Гражданской  войны  он,  поскольку был  калекой,  не воевал, и потому,  нисколько не укоряя себя,    проболтался по тылам  в различных комиссиях Войскового Круга.
    После     эвакуации  с Дона  сто восемьдесят   членов Войскового   Круга   рассыпались по разным   странам и континентам,  как    пересушенный   горох  по полу в   кладовке   у   плохой   казачки.
    Часть членов  Круга еще до общей эвакуации  из Крыма оказалась в болгарском Бургасе. Другие   попали в Константинополь,   где атаман Богаевский  выхлопотал им несколько комнаток  в офицерском общежитии  и с трудом  договорился,   чтобы они питались в столовой для обслуги французского штаба.
    Были и такие члены Круга, которые  на себе испытывали ежедневное недовольство казаков,    поскольку им не посчастливилось,   как  другим,   попасть в приличные условия, и они вместе со всеми   несли тяготы лагерной жизни  в Турции и на греческом острове Лемнос.
    Мазникин и Золотов верховодили в  так называемой  демократической группе   Войскового Круга.   Несколько похожие внешне   один - светло-русый, другой    почти блондин, но с рыжеватыми курчавыми усами,  они   как белые пятнышки перекатывались по серым кучкам   тоскливо  стоявших у своих бараков и бродивших бесцельно по лагерю казаков.    И как две горсти дрожжей,  брошенных в бродильный чан,  стали вздувать и без того растущее недовольство казачьей массы.  Они  почти одинаково вели себя на митингах,  прокатившихся волной по лагерям.   Оба  начинали  с клятв и страстных  признаний в любви великому донскому казачеству,   затем,  привычно    переходили к разоблачениям начальства, понимая, что это очень нравится почти всем собравшимся,   потом  поднимали   нарастающий  митинговый крик до оглушительного  скандирования  выкриков «Долой!» и «Позор!».
     Ревизионной  комиссии   Войскового Круга было поручено  разобраться с финансами, находившимися в распоряжении  Донского атамана и  Донского правительства. Более злободневной и будоражившей  всех  темы в разговорах казаков тогда не было.
    В назначенный день Мазникин  и Золотов прибыв в лагерь Санджак-Тебе,      важно, оба с дерматиновыми папками в руках,  обошли  бараки всех полков, чтобы  выяснить настроение казаков. В одних полках их встречали настороженно и недоверчиво:
    - Опять, какие-то мудрилы  политики понаехали. Они поддержки просят, а мы - еды. В том-то и вся разница!
    В других  бараках,  где влияние офицеров было еще сильным,  посланцев Круга  с порога  бараков  гнали,  чуть ли не взашей:
   - Им поорать, помитинговать, и в Константинополь   побыстрее  уехать,
 а нам службу править надо. Неизвестно,  ещё что получится. Может,  походом через пару недель на Россию пойдём, тогда и припомнят господа офицеры горлопанство любому из нас. Со стороны посмотрим… Так видней и безопасней.  Вон   Ахваткин  Евтихей  поорал с повозки, теперь полкарандаша перевел на объяснительные.  Ему уже место на гауптвахте присмотрели постоянное - чтоб другим неповадно было.      
   14 декабря 1920 года  оба докладчика  пришли в  барак    Платовского полка.  Казаки   столпились вокруг  двух членов Донского  Войскового Круга,   надеясь,  что им  что - то  разъяснят и  наверняка    пообещают.
    Сначала   разговор  пошел о недавнем прошлом.
    - Мой доклад, господа,   будет  носить только экономический  характер…-
легко, вкрадчиво заговорил Мазникин,   заглядывая в шпаргалку, которую достал из толстой дерматиновой папки.     И  Сергей Михайлович  обстоятельно,  смакуя  подробности, стал   излагать историю про вывоз серебра,   обстановку жизни  Донского атамана и  Донского правительства.
    -  С серебра начните, с серебра! - стали кричать самые нетерпеливые, уже десятки раз слышавшие у костров разговоры о войсковом серебре.
    - При эвакуации из Новороссийска войсковое  серебро было погружено   под прикрытием караула из членов Круга - согласно покивав  головой,   громко начал  Мазникин. - Была сильная качка,  и   стоявшие на палубе в плохо закрепленном   штабеле  ящики с серебром  разбросало в разные стороны. Часть ящиков была разбита, монеты  рассыпались по  всей  палубе   и были смыты волнами  за  борт. По  прибытии в порт  Севастополя  осталось  80 ящиков серебряной монеты  разного достоинства,  а тридцать ящиков пропало бесследно.
    Во время крымской эвакуации оставшееся  серебро был  погружено   на итальянский пароход  «Король Италии», где его задержали итальянцы.    Теперь,  затягивая  и выигрывая  время,   его не выдают -  якобы,  не знают,  кому оно принадлежит: то ли казакам, которые эвакуировались,  то ли  тем,  которые остались в России.
    Слушавшие  Мазникина платовцы,  ехидно  переглядываясь, иронически улыбались наивному утверждению о рассыпанном серебре и смытых волной  ящиках.
    - Короче,   нет серебра! - сделали  собственные  многозначительные   выводы  слушатели. -  Какая нам,  простым казакам,  разница,  что его волной смыло - что итальянцы,  как бандиты с большой дороги, нас обобрали?
    - А на содержимое тридцати ящиков серебра кому-то ой, как неплохо живется! Хорошо нажились на волнении моря - всю жизнь теперь волноваться не надо!
    Докладчик продолжал говорить. Он утверждал, что в распоряжении Донского правительства находятся ценные бумаги  на общую сумму десять  миллионов турецких  лир. И если продать все имеющиеся у  Донского правительства ценности, то можно раздать все деньги  не меньше чем по двести  лир  на каждого человека в лагере, включая беженцев.
    - Так продавайте, ищите покупателей! Раздавайте  лиры пока не поздно! -  послышались  возмущенные голоса.
    - А беженцев,  зачем приплели под выдачу лир? Мы их в лагеря не приглашали! Сами напросились. Вот пусть от Красного Креста и кормятся...
    Шум перекрыл громовой  голос  командира Платовского полка  полковника Шмелева:
    - Уважаемый докладчик не говорит самого главного!  Эти ценные бумаги не принадлежат  Донскому правительству, это сданные под залог и на хранение донскими предпринимателями акции и облигации! И самое главное - эти бумаги  оценивались,   когда мы были на Дону! А мы сейчас  где?
    Казаки поддержали своего командира:
    - Если будем сейчас их продавать по любой цене, то поступим как те самые итальянцы.
      Мазникин  чутьем  опытного  оратора  понял,  что внимание к его докладу теряется,  и  ловко   перешел к скандальным подробностям из жизни Донского атамана Африкана Петровича Богаевского.
    По его словам выходило,  что  тот  якобы   имеет слишком   просторную квартиру, двух вестовых и большую десятилинейную лампу  и к тому же ездит на авто с личным шофером в офицерском чине.   Квартиру нужно найти подешевле,   вестового достаточно и   одного,  лампу можно найти поэкономичней,  на авто можно приехать в лагерь вместе с французами.
И так далее, и  в том же духе…
    Но   к   большому  удивлению  Мазникина,  казачья  реакция  была  совсем иной,  чем  он  ожидал: 
    - Какой же он будет представитель самостоятельного казачьего  войска, если наш Донской  атаман будет ютиться в лачуге,  пешком или на чужом транспорте ездить по делам,  сам будет исполнять обязанности прислуги, а  его жилье будет освещаться лампадкой? -  загалдев, перекликаясь, спрашивали друг у друга  казаки.
    - Да его атаманом никто считать не будет. Атаман должен расходовать средства на представительство. Иначе он будет не главой Дона, не атаманом! Да  с ним считаться никто не будет!
    Членов комиссии,  надеявшихся,  что на демагогии  они  сыграют как музыканты   на скрипках,  удивили такие замечания казаков.  Как   оказалось,   в глазах здравомыслящих казаков они себя только уронили.
    После истории с лампой и вестовыми  казаки уже не так внимательно слушали     Мазникина,  который  утверждал, что нет нужды  держать начальника штаба Донского войска  без  самого штаба.
    - А кто тогда  будет   работать с бумагами? Кто будет писать деловые документы? - пересмеивались  между  собой  офицеры,   с удивлением листая  написанные под копирку страницы доклада.
    Докладчик же,  не  отклоняясь от  своей шпаргалки,  продолжал идти  к цели, то есть,  призывал  избрать из  казаков доверенных лиц, которые бы  контролировали расходование средств  Донского правительства.
    По утверждению Мазникина,  без  согласия таких лиц ни один пиастр  не сможет    пойти  на траты по назначению. Таким образом,  чрезвычайно широко были  очерчены  обязанности блюстителей казны.  Кто же будет контролировать этих так называемых контролеров? И почему атаман и члены правительства,  по мнению докладчика,   грабят  и тянут казачье  добро  в разные стороны,  а новоявленные контролеры не будут этого делать? Тем более  что,  по  словам докладчика,   вокруг казачьего  добра  собрались   все сплошь  грабители и мошенники, и только они,   Мазникин   и  Золотов,     были на удивление  порядочными  и  честными людьми.
    - Нет,  теперь мы тёртые! Нас просто словами не соблазнишь! И на переворот в лагерях не поднимешь. Хватит!  Напереворачивались, а вернее - накувыркались!  Если все  такие же члены Круга, как  эти  Мазникин и Золотов,  то лучше этот Круг разогнать,  или отправить в Болгарию,  чтобы не было возможности вмешиваться в наши дела! - таков был  приговор  казачьего  сбора.
    Визитеры стали просить повозку у коменданта лагеря, чтобы добраться   до станции Хадем-Киой. Комендант ответил отказом:
    - От вас казаки устали. Так что, господа члены Круга,   не желаете ли преодолеть расстояние в  две  версты до станции самостоятельно?
    Вышедшие под проливным    дождем  из ворот лагеря   войсковой старшина и станичный учитель, сопровождаемые   улюлюканьем  казаков  о чем-то громко  переговариваясь между  собой,   побрели на станцию. 
    И чем  больше их две  небольшие  согнутые   фигурки  удалялись по  раскисшей   дороге, тем яростнее была жестикуляция  человека в гражданской одежде. Затем, словно  что-то  решив  для  себя,  учитель круто  развернулся и пошел к лагерю обратно. Не помня зла,  те же платовцы обсушили его,  дали переодеться в  сухое и даже накормили.
    - Ну вот,  одна фракция  бунтовщиков распалась… Так бы и остальные. Согласие и единство нужны сейчас, а не  раздрай, - высказался  спрятавшийся от проливного дождя в бараке дежурный по лагерю. 
                «           «           «
    Заканчивался 1920 год. Приближался светлый праздник Рождества Христова.  В гундоровском полку  по  случаю  такого  великого  события  организовали полковой  церковный хор. Поначалу    казалось,  что  на распевки никто ходить не будет, но начальство, к неимоверному  собственному  удивлению,  ошиблось. Чем    тяжелее становилась жизнь,  тем     набожнее -  казаки.
     Ближе к сумеркам, за час до вечерней  зори,   собравшийся  в церковной  палатке    хор  дружно  заводил песни,  собирая  толпы  слушателей,  которые  в первые дни только  слушали, а позже, поддавшись общему настроению, стали  подпевать     сами.
    Отец Михаил   во  всеуслышание  объявил,  что  рождественская служба будет общая, соборная,  и  чем больше голосов будет поддерживать хор, тем благостнее, душевнее  она получится.   
    В те дни  неожиданно выяснилось, что   кроме всех прочих недостатков в лагере  есть  и недостаток в церковных свечах. По огарочку,   перетряхивая    оклунки и переметные сумы,  собирали   свечи  для  рождественской  службы  во всех землянках,  сараях и бараках.
    Но отец Михаил,  посмотрев  на собранные на  жестяном подносе  разнокалиберные   свечки всех размеров,   засомневался:
    - Нет,  так не годится!  Этих огарков на всю службу не хватит… А если свеча во время службы погаснет?  Это плохое знамение… Так  что пусть уж лучше без свечей  -  махнув  рукой,  решил  он. - Бог простит нас, грешных,  за нарушение канонов при такой-то жизни, - неизвестно  перед  кем  оправдывался  Отец Михаил.
    Но,  к счастью, оказалось, что приехавший из Константинополя офицер штаба  дивизии   случайно   захватил в православном храме Святого Георгия  большой  сверток  свечей.  Обрадовались этому все священники  донского лагеря.
    - Без свечей-то  как?  Ни  службу    провести, ни покойника отпеть. А их то,   новопреставившихся,   день ото дня   больше  и больше…
    Действительно,   последние дни двадцатого года и первые январские дни следующего, двадцать первого,  были по смертности среди казаков самыми   страшными.   Дня не проходило, чтобы похоронные команды от полков не вызывались на переднюю линейку лагеря…
      Как-то  на очередном богослужении  Отец Михаил   возмущенно  объявил о не  виданном ранее среди русских людей святотатстве:  произошли    случаи    воровства   на топливо крестов  с православного кладбища, где были похоронены  бывшие военнопленные - греки  лагерники,  умершие  во время    эпидемии азиатской  холеры.
    Слушая  Отца  Михаила, стоявший  в   толпе  есаул Антон  Швечиков,      вспомнил свои   беспокойные  терзания  примерно по  такому  же поводу, но на действительной службе в Польше. Было это ранней весной 1914 года.   
    Воспоминания   всплывали и всплывали,  медленно  кружась  в его  памяти   как щепки в водовороте под крутым  обрывистым  берегом Северского Донца…
     Молодые казаки  сидели на  учебной сторожовке на  ветреном    перекрестке дорог  на окраине польского гарнизона Замостье.    Две  наезженные     дороги    сходились  у начала  неглубокого оврага, а уже по низу  оврага шла тропинка к одиноко стоявшему дому на опушке  редкого лесочка.   В  овраге  укрыли лошадей,   а сами уселись у небольшого костерка. Топлива вокруг  - ни щепки…  На поиски     Антон Швечиков отправился  наугад - поближе к  небольшой соседней деревне.
    У въезда в нее   традиционно   красовалась новая,  как видно по свежей побелке  капличка, которых было в польских жилых местах  огромное   множество. Оглядев  чужое  божье  место,  зачем-то  обойдя  его  по  кругу,
Антон  наткнулся  на  остатки  старой,  вконец  разрушенной  каплицы.
    От прежней  каплички остались  только лежащие  в прошлогодней    мокрой    траве щербатые   дощечки.  Скорее  всего,    фигурки из старой каплички вместе с раскладными иконками перекочевали в какой-нибудь двор польского крестьянина,    а на  подгнившие   доски никто    не позарился.
    Особо  не  раздумывая,    Антон   собрал их и принес к пригасающему  костру, но  где  взял, разумеется,   никому   не сказал.  Хотя сам долго  про себя рассуждал: грех это или не грех   пустить на топливо остатки каплички.
    - Нет,   наверно не грех, -  оправдываясь  и  сомневаясь,  решил  он,  -  если я таким способом обогрею замерзшего   военного человека,  почти божьего странника.
    И тут же другая мысль перебивала первую:
    Может и грех! Надо было бы спросить у знающего каноны человека. Да только где такого человека среди нас, молодых казаков,  найти? Вот как смешивается. Тело требует тепла,  а душа за веру боится.
    У   Антона  перед глазами  встал его родной хутор  Швечиков, в котором   тоже была капличка.  У неё   часто  останавливались  и воздавали    молитвы Богу все проходившие хутор путники.
     Капличка на вьезде в хутор была установлена в честь замечательного избавления хутора от мора скота в далеком  1866 году.  Тогда   неведомо откуда,  но скорее всего  из соседней Екатеринославской губернии,  было занесено моровое поветрие.  Одна за другой выбегали  из своих  дворов  казачки и истошно  голосили о  потерянной корове, тёлочке  или  бычке.
    Неожиданно  хутору  повезло:  по скотопрогонному шляху,  мимо хутора  неторопливо  двигался    перегоняемый  большой   гурт скота,  и  к нему в  сопровождающие  был приставлен  ветеринар. Гурт  по  приказу станичного атамана  остановили в удалении   от  хутора,  не допуская,  чтобы ни люди  ни с кем не общались,  ни  скот не  попал на общие выпасы.
    А ветеринар тот оказался знающим  свое  дело  и  лёгким на руку человеком,  и за две недели с его помощью  мор  скота в хуторах    по-над Донцом прекратился.
    С тех пор и стояла  капличка,  установленная  на въезде в хутор в день  Святого Власия - покровителя  домашнего скота…
    «Церкви жгут новые власти, а уж от капличек и  в  помине наверно  ничего не осталось», - сокрушенно подумал Антон,  ещё раз мысленно представив въезд в свой родной хутор и загрустил от этого  еще больше.
                «         «          «
     Календаря в группе у  Антона Швечикова  не было. До Рождества досчитались по пальцам, путаясь  то со старым,  то с новым стилем.
    - Вот  бесовская  власть!  Придумала эти тринадцать дней,  дюжину  чертову! -  загибая обветренные холодом,   красноватые и   давно не мытые   пальцы,    ругался   Дык-Дык.
    - Так во всей Европе  живут, - рассудительно заметил  стоявший рядом Антон.
    - Как в этой самой Европе живут, мы уже с вами в этом  лагере увидели.  Не дай Бог,  так нам дальше жить.  А то  многого  мы   от этой  Европы дождалися! -  вскинулся  Дык-Дык.
    - Дождались - это  точно!  Как от кобеля о щенках заботы, - поежившись  от  поддувавшего  из барачных  дыр сквознячка,   проворчал    Антон.
     - У нас даже собака  наперед  знала,  что скоро Рождество, - говорил  сотник Сергей Новоайдарсков.
    - Ага… И особенно свиньи  догадывались… Их  ведь   под  нож  пускали  накануне  Рождества, - пытаясь  как всегда  схохмить,    занырнул  в разговор   неугомонный  Дык-Дык.
     - Время-то какое!  Христос родился! А мы в каком-то сарае, - для порядка  цыкнув на Устима Брыкова,    прогудел   молчавший  до этого   вахмистр Власов.
    - Правильно … Всё как на Рождество было … Что   у Христа,  то и у нас. Сами  где живем?  Живем в хлеву.  Все   животные из священного писания  эвон   на бугре чилингирском ходят - и бык, и осел,  и овцы.  Полная, можно сказать,   декорация для рождественского вертепа, - глуповато   ухмыляясь,   не унимался   Дык-Дык.
    Сильно верующий  Гаврила Бахчевников,  поджав  тонкие губы,   будто  обидевшись  на  сказанное,  запальчиво   бросил  приятелям:
    - Как Христос за человечество страдал,  так и мы здесь страдаем! Но воздастся все это нам сторицей!  И Россия вовек не забудет этих страданий!
    - Эх-ха!… Пока  давай  не забудем,  что это самое Рождество только завтра  будет…  И  давай   чудес ждать будем,  -  миролюбиво попытался  свернуть    тему   Николай Власов,  но,  противореча сам себе,  все же,  пожав    плечами,  продолжил:
    -  Нет, братцы, чудес,  конечно,  не будет, не дождемся. Гусь, (так иногда за глаза называли генерала  Гусельщикова), - устраивает молебен  часа на полтора,  потом  -  шагистика  на час.  Держи морду выше,   ешь глазами начальство.  Какой тут парад! Не парад,  а насмешка… А идти  надо!  Дисциплина,  она и в Турции дисциплина.  Оно,  конечно,   лучше не начальство есть глазами, а что-нибудь посущественнее.
    - А я   так скажу,  братцы,  мне бы  не гуся  - нашего начальника одностаничника  видеть,  а  с  гусем  рождественским, или  еще  лучше - с  кабанчиком разделаться… А тут беседа   какая-то,   религиозно- нравственного  содержания. Нет!  Не насытишься… -  посверкивая  озорными  глазами,  буровил   неунывающий   Устим.
    - Побойтесь Бога!  Рождество во все времена в частях казачьих   и с парадами,  и молебнами,  и беседами  проводили, - вставил Антон.
    - А мы на парад и вшей поведем!   Пусть равнение в рядах и в шеренгах держут, всё ж нам   подмога, - хохотал Дык-Дык.
   - Тебе б  только одно - язык чесать!
   - А что еще чесать? Остальное я уже все исчесал! На,  погляди, - Дык-Дык     задрал исподнюю рубаху на груди,  а там -  вдоль и поперек  кровавые расчесы.
    В  бараках и землянках   продолжался  разговор то о предстоящем параде, то о Рождестве,  впервые встречаемом на чужбине в столь безрадостной обстановке.
    Больше всего   говорили о  намечаемом  переезде на греческий  остров Лемнос. 
    - Там смерть неминучая.  Воды нет.  Голод.  Змеи и скорпионы под каждым камнем. Везут нас туда,  чтоб мы разом перемерли, чтоб их французские франки на  нашу кормежку не тратить, -  шелестело  по  всему лагерю.
    Вот уж когда сложилась благодатная почва для агитаторов всех мастей!
За один день можно было распропагандировать казачьи полки в любую сторону. Сразу вспоминались события конца 1917 - начала 1918 года. 
    В Санджакском  лагере собрались офицеры и казаки,  обладавшие   решительным характером. Это был цвет донской кавалерии. Будучи связанными  между собой боевой  спайкой, они   действовали в бою всей массой, по единой воле и,  случалось, что, не разбирая куда,   шли за своими вождями.   Команды   «Справа руби! Слева коли!»   для них были  более  понятными    и  привычными,  чем те политические  распри  и   перипетии, в которые   их  стремились втянуть.  Люди   не могли понять,  чего  они,  эти вожди  хотят от  своих подчиненных.
    Горячий и пылкий генерал-лейтенант Николай Петрович  Калинин убежденно   говорил:
    - Я не отдам  приказа переезжать на Лемнос  и сам туда не поеду!
Командиры  полков и офицеры  повторяли за ним  в один голос:
    - На Лемнос не поедем!
    Казаки,  наслушавшись их, тоже  твердили: 
    - На Лемнос не поедем…
    В каждом полку более трезвые,  рассудительные головы,  которые рассуждали   иначе: 
    - Чего нам противиться?  Мы с этим отъездом,    куда ехать  и в какую сторону  -  жеребья  из французской шапки   не вынимаем. Кто мы такие? Бесправные нищие,  находящиеся на чужом иждивении!  Кто с нами считаться должен? 
    - Если станем отпираться и заявим  о своих правах - то у нас останется  только одно право - право   умереть. А если  вдруг кто-то взбунтуется, того -    сразу усмирят.  Могут  начать   с того, что перестанут кормить, а сами себя мы прокормить не можем… Или   еще  строже  охранять будут,   чтобы  не бродили по свету в поисках   счастья. На Лемносе есть Кубанский  корпус и около трех тысяч донцов, астраханцев и терцев. Они   живут  там почти столько же,  сколько и мы здесь.
    - А как живут они   мы  того не ведаем - возражали  сторонники  переезда на  остров. -  Если так,  как мы здесь,  то зачем нам это счастье  нужно?    Мы  и здесь проживем. Тут уж  если совсем невмочь станет, то можно уйти куда глаза глядят…  А там?  Куда по морю пойти?  Ако посуху… как в священном писании сказано?
    Порой  дело  доходило  до  слишком  бурных  споров,  жестоких  перепалок  и никчемных  пояснений.
    - Вот  что получается,  казаки! - воспользовавшись  всеобщим  вниманием,  митинговал   есаул Каменщиков из Усть-Быстрянской станицы, - ежели    кто из нас  работников нанимал на уборку урожая или  на строительство куреня,   мы  сильно разве  их слушали?  Сильно с ними  считались?  Так то ж работники,    они  нам   пользу приносили!  А мы,  какую пользу для кого сейчас  приносим,  чтоб  о своих правах заявлять?
     - Братцы! Да  что вы этого есаула слушаете? Он же по-французски с комендантом лагеря беседовал!   Он же   ими подговоренный…-  в глазах  стоявшего  рядом  с есаулом   смуглого   и  на  редкость  худого  казака  заплескалась  откровенная  злоба.
    - Да беседовал я,   беседовал! - не  растерялся Каменщиков. -  А по какому  случаю,  спрашивается? - он  еще  раз    оглядел  притихшую в сомнении  толпу. - А  по поручению командира нашего полка,  чтоб  быстрее больного казака  в госпиталь  на станцию отправить!  А вовсе не по поводу  отъезда… Об этом  у нас речи не было.
    - А…  знаем мы вас…  Речи не было, а по-французски с ним о чем-то говорил?  Кабы б мы по-французски разумели, так могли бы  и узнать.
    - А ты учи, учи,  языки то… Может еще и пригодится!  Неизвестно еще куда попадем… А   для начала - замолчи. Нечего офицера под сомнение ставить! - резко   оборвал его  одностаничник  есаула  вахмистр Микотин.
    Солидный  и рассудительный  войсковой старшина   Исаев, пришедший к  землякам  из штаба  Второй дивизии  пообщаться, примиряя  разгоряченные  спорами  стороны,   успокаивал  окружавших его казаков:
    - Господа казаки,  мы должны быть здравомыслящими людьми! Эти самые агитаторы забыли,  что мы находимся на территории чужого государства и под покровительством победившей в войне державы.
    Ему    отвечали  несдержанные,  крикливые    голоса, повторявшие слова генерала Калинина и полковника Чапчикова:
    - Массой пойдем  к границам Болгарии!  Всей массой навалимся - и расступятся наши благодетели! Пропустят…
    Но никто  не думал  о том,  как можно  прокормить и обогреть  в холода эту озлобленную  голодом  казачью  массу хотя бы в течение  нескольких  дней пути.
    Раздрай  словесный все  больше и больше  грозил превратиться в политический. Одни  охотно  поддерживали атамана Богаевского,  другие -  кандидатуру Краснова, которую настойчиво предлагали   генерал Калинин и его сподвижники,  в первую очередь - полковник Чапчиков.
    - Да где ваш Краснов? Он сюда, в наши лагеря, глаза не кажет!
  В защиту Краснова оживленно  выступали другие:
    - Повиниться надо бы перед генералом Красновым! Признать, что Круг совершил ошибки,  от которых Краснов  перед своей отставкой предостерегал!  Не на тех ставку сделали! Вглубь России полезли…  Вот и получили пинка под зад!
    - Нечего виниться перед генералами всякими, бывшими атаманами! Пусть  эти начальники повинятся  как мы до такой жизни догреблись! -  наступая, рвали  глотки  противники  атамана Краснова.    
    У тех,   кто поддержал  генерала Калинина в  Чаталджинских казачьих лагерях,    были и такие предложения, как  перевод казаков на положение беженцев,  и  даже   чистейшая авантюра в виде  перехода к  Мустафе  Кемаль-паше  в  азиатскую  часть Турции.
    Они настойчиво предлагали заменить  на посту Донского  атамана Богаевского  атаманом Красновым,   распустить  Войсковой  Круг   и созвать  вместо него Круг Народный. Их  противники толковали  свое:
    - Если вы Круг пытаетесь назвать народным, то и народ его избирать должен!  А где он,  этот  самый  народ?  Правильно,  на Дону остался… Вот у него и спрашивать нужно!
    - Да кто ж сейчас у  народа  оставшегося спросит?  Рот открыть не дадут,  и тут же   к  праотцам отправят!
    Находчивый и гибкий командир платовцев  полковник Шмелёв  одним из первых понял всю пагубность вовлечения офицеров и казаков в политику, и    призвал атамана Богаевского прекратить  неуместные споры и раздоры, применить, наконец, атаманскую  власть.
    Генерал Калинин и  полковник Чапчиков были отстранены от службы,  а остальные члены их группы озаботились проблемами собственного выживания.
    24 декабря 1920 года, накануне Рождества,  вопрос о Лемносе встал     совсем  остро. Напуганные  нарастающими  митингами с большим  количеством  объединившихся  в своем  ожесточенном  раздражении  людей,     французы,  не считаясь ни с чем   и ни с кем хотели, от греха  подальше,   отправить    с трудом  управляемых  казаков на Лемнос   прямо в первый день Рождества.
    Командиру корпуса удалось добиться отсрочки  отъезда   на время после рождественских  праздников.  В  лагере   уже    все   знали,  что имеется приказ об  отъезде   и  казаки  не имели  права  отказаться от исполнения  этого  письменного распоряжения французов.
    Начальник дивизии генерал Калинин,   вроде  и отстраненный от командования дивизией,  по-прежнему находился в лагере.   При этом он ни дел,   ни должности не сдал.   В который раз  Калинин    привычно обходил несколько  присмиревший  по  случаю  праздника  лагерь.
    И всё-таки,  даже после праздничных поздравлений он  продолжал утверждать о необходимости  остаться на месте  и заявлял,  что  сам первый   никуда не поедет  и приказа о переезде не  отдаст.
               
                «           «             «
      У барака Гундоровского полка  были выстроены все свободные от нарядов и работ казаки. Собирались зачитывать  приказ.
    - Приказ за приказом, делать нечего, бумагу переводят! Лучше б паёк добавили, - ворчали выходившие из барака.  Генерал Коноводов,  дождавшись пока  стихнет шум в строю,  без  особых церемоний  и  предисловия,  натужно  откашлявшись в рукав потертой шинели,   начал:
    - Слушай приказ Донскому корпусу за номером тридцать три  от 25 декабря 1920 года,  станция  Хадем-Киой.
    «Прошел  месяц нашего пребывания на чужбине.  Много изменилось в общей обстановке за это время.  Но  мы по-прежнему  в положении военных беженцев.  Союзные державы,   поддержавшие нас в Крыму,  отказываются содержать нас как военную организацию   и дают нам содержание как беженцам,  лишившимся Родины. Но они требуют, чтобы для удобства управления  и содержания армия  сохраняла свою организацию, свой внутренний воинский быт,  суды и дисциплину.
Поэтому   генерал Врангель  остался Главнокомандующим,  и весь Донской корпус остается в том составе, который был объявлен  ранее.
Наша конечная цель - возвращение в родные хутора и станицы  с гарантией на мирную трудовую жизнь.
    Кто может обеспечить нам такое возвращение? Только мы сами!  Мы!   При содействии наших союзников.    Но говорить они будут с нами только  тогда, когда мы будем представлять из себя  дисциплинированную и хорошо организованную массу.  С разбредающимися по  всему свету стадами  беженцев никто разговаривать не станет. Отсюда мой призыв   к Вам, господа офицеры и казаки  славного Донского корпуса!  Я обращаюсь к вашему благоразумию  и закаленному в трехлетней борьбе  мужеству.
    Надо потерпеть  эти трудные дни,  месяцы,  быть может,  даже,  полугодие.  Надо сохранить нашу боевую организацию,  наше единство, нашу бодрость духа!
    Своей ближайшей задачей я ставлю  сохранение здоровья  казаков,   поддержание среди них бодрости  духа и тела  путем широкого развития производительного труда, создание   мастерских всех видов,  обработку собственных огородов, вольные работы, беседы  духовно-образовательного  и осведомительного характера  и  тренировки всех  донских частей при помощи строевых занятий.
    Я предупреждаю, что для всего этого необходимы,  прежде всего,  внутренний порядок  и подчинение своих личных интересов  общему делу.
    Обернитесь назад,   на путь ваших недавних  беспримерных по героизму подвигов,  и будьте достойны своего прошлого, чтобы с верой в  нашу победу войти в будущее! С Рождеством Христовым вас всех, господа казаки и офицеры! Дай Вам Бог всем здоровья, выдержки  и стойкости во благо  Тихого Дона и нашей Великой России.   
    Приказ прочесть во всех сотнях и командах.
    Генерал лейтенант Абрамов».
    Зачитанный  приказ  стал самой главной, повсеместно  обсуждаемой  новостью дня:
    - Судя по приказу, не скоро нам в родные станицы.
    - Слышал? Генерал Абрамов предлагает бодрость тела поддерживать при помощи строевых занятий!  И это при таком-то пайке!
    - А еще какие-то  мастерские задумал генерал развивать? Тут клинок у шашки нечем поточить.  Одним точильным камнем на всю сотню пробавляемся, а он … мастерские придумал!


                «           «            «
    На  третий  день Рождества  в  лагерь Санджак-Тебе   прибыл    донской атаман Африкан  Петрович Богаевский.  После парада он произнес речь, в которой призывал казаков подчиниться решению  французов, объясняя это тем, что  другого выхода у них   нет.
    Убеждал, что слухи о том,   будто французы не будут  их  кормить  не верны.  Франция отпустила сто миллионов франков и этого хватит до мая месяца  следующего, 1921 года. 
    Убедившись, что эти  утверждения мало помогают,  атаман   снял папаху и склонив голову перед казаками,  громко произнес: «Езжайте,   вы там устроитесь лучше!»
    Вековое уважение к атаманскому званию сыграло свою роль. Большая часть казаков, поверив ему, стала собираться в дорогу.      Командир Донского корпуса генерал-лейтенант Абрамов,  обеспокоенный   крайне неблагоприятным  отношением  казаков к переезду на Лемнос и  чувствуя, что это может не обойтись  без эксцессов, еще раз обратился к  французскому командованию с письмом. 
    В нем были такие строки:  «Находящиеся в Донском корпусе люди во время Гражданской войны  в течение трёх лет   были   в   армии,  прежде всего,  в силу своих политических убеждений,  и всю войну, главным образом, вели борьбу за  существование Области Войска Донского  как автономной части  России.
    Они воевали за свою казачью самобытность,  отстаивая  каждую пядь своей земли. И  когда эта борьба стала непосильной, то весь народ поднялся и ушел из своих станиц.
    Сейчас,  донские казаки в числе 15 тысяч боевого состава и  около 25-ти тысяч беженцев   находятся в пределах  европейской части Турции и других  балканских государств под высоким покровительством Франции. 
    Все эти люди, от юного и  до  преклонного   возраста,  оставили у себя на Дону свои семьи,  свою землю, свое хозяйство.
    Когда в ноябре  1920 года при эвакуации русской армии  главное французское командование решило расположить Донской корпус на материке в пределах  европейской Турции,  то есть, на ближайших путях к Дону, казаки  восприняли эту идею   как мудрую и глубоко  продуманную, чтобы им потом можно было  довершить начатое дело.
    Французское и русское командование приняло меры по устройству внутреннего быта в лагерях.    Казаки  безропотно переживали своё  незавидное  положение  и расположение в нетерпимо тяжелых условиях:  под открытым небом    в  бараках  и сараях,  подкрепляясь надеждой   возвращения на свою Родину. Но взамен этого  вами принимается  решение о том, чтобы перевести казаков на остров  Лемнос.
    Настроение  у находившихся в лагерях  людей  сразу упало.   Решение это произвело сильное впечатление на казаков и офицеров,  и в первую же ночь ушло около двухсот  человек.  В  следующую - еще больше   сотни.
   И какие размеры  это распыление примет дальше, я затрудняюсь сказать.
   Я пока не возражаю против необходимости  вывоза дивизии генерала Гусельщикова  из Чилингира,  как  наиболее зараженной и угрожающей всем окрестностям Константинополя  опасными инфекциями.
   Этим можно объяснить их перевод. Но перевозку  всего Донского  корпуса с материка на остров Лемнос   я считаю  несвоевременным  решением, и   поэтому  прошу Главное французское  командование   его  изменить. Это позволит мне сохранить порядок и дисциплину  во  вверенных  мне частях».
   
    Генерал Абрамов передал это письмо через коменданта лагеря Санджак-Тебе   майора  Вайоля.
    Тот позвонил  в штаб оккупационных войск в Константинополь и получил команду письмо оставить при себе. Так оно и пролежало  в  сейфе  до 11 января,  когда первые колонны казаков уже вытянулись от лагеря Санджак-Тебе в сторону станции Хадем-Киой. 
    Все,  кто  в первые дни 1921 года хотели убежать в Грецию и Болгарию -  уже сделали это. Офицеры ничему не препятствовали, а некоторые из них и сами  уходили во главе   сколоченных ими  команд.
    При подходе к станции Хадем-Киой французы устроили   что-то вроде пропускного пункта  и опять попытались  сажать казаков в вагоны, не считаясь с воинской организацией.
    Но больше всего возмутило казаков то, что   их заставляли   выкладывать  на  столы  содержимое своих  походных сундучков, оклунков и переметных сум  для  осмотра  чернокожими  сенегальцами.
    За   помощью   обратились   к  есаулу Каменщикову,   которого еще  несколько дней назад кляли  как предателя – якобы  за связь с французским  комендантом.
    - Слышь,  Ваше благородие,  скажи этим французским начальникам, нехай,  беленького  поставят к вещам нашим.  Всё ж,  душу  не так  будет  скрести.
    Французский лейтенант понятливо покивал головой и,   дождавшись, когда отойдет  к вагонам первая сотня  полка,   заменил сенегальца  другим стрелком из охраны лагеря.
    Белолицый, светловолосый   долговязый  француз   задорно улыбался и  весело  торопил  подходящих  к столам   казаков:
    - Бистро, бистро! Торопис, торопис, казак! Ту-ту Лемнос!
     Казаки,  видя его улыбающуюся  физиономию, выражающую  доброжелательность, уже не так    противились  досмотру их   личных   вещей  и  даже поторапливали своих отстающих:
    - Давайте быстрее,  казачки!  Поехали с этой чертовой  Туретчины. Вагон уже как дом родной;  а на кораблях  сейчас чаще  катаемся,  чем на байдах по своим донским рекам.
    Отправка полка Шмелева прошла благополучно. Кое-кто из митинговых крикунов пытался разжечь страсти и выкрикивал в отправлявшийся строй:
    - Поглядит-ка ! Добровольцы первые!.. Что?.. Вашу  мать, первыми на остров топиться едете?  Ну-ну!  Передавайте привет казачий всем морским рыбам! А мы погодим пока…

    К    исходу 12 января  1921 года истомившиеся от неопределенности    и  ожидания  казаки  Платовского   полка  вместе  с  другими  грузившимися  подразделениями,  приданными к штабу корпуса,   были    отправлены  в Константинополь.
    Вслед за платовцами  в    заранее  поданный на станцию  состав  деловито  начали   грузиться   и  другие  казачьи  полки. 
      Но  как только солнце село, погрузившиеся  в вагоны  и    ожидавшие  отправки  казаки,   как  по чьей-то  негласной,    но всем понятной     команде   вышли из своих вагонов и, толпами  шагая  по   незамерзающей   липкой грязи,     стали возвращаться   в   сиротливо  опустевшие   и  остывшие бараки,  навеки  провонявшиеся   табаком  и запахом  человеческого пота. 
    У ворот лагеря   зашумел митинг служивых   2-го  и  4-го  полков.    В повестке  -  один давно   набивший  всем оскомину  вопрос:  ехать или не ехать на Лемнос?   
    С  вышки   тускло светил  прожектор.   Лиц казаков было почти не видно: на них падали тени от   силуэтов  размахивающих руками ораторов,  стоявших на трибуне из сколоченных между собой снарядных ящиков.  Охранник на вышке   не мог взять в толк,   отчего раскричались эти  вернувшиеся со станции русские. Время от времени он  проводил слабым лучом  прожектора по толпе. Казаки отворачивались, будто не желая,  чтобы их кто-то запечатлел и запомнил  в таком бессильном гневе… 
    На митинге  было решено:  не ехать. Об этом    сразу  же  стало известно растерявшимся  от  неожиданности  происходящего  французам.
    Далее  события развивались  совсем  по  непредсказуемому  сценарию …          
    Утром,  после тревожной  и  беспокойной ночёвки,    французское  командование        передало   приказ коменданта  лагеря  майора Вайоля  всем казачьим полкам,  самовольно   вернувшимся  в бараки,   двигаться  в сторону станции для   погрузки.    Приказ многократно   повторил  ходивший  по баракам,  довольно сносно говоривший на  русском языке лейтенант  Галли.    Никто и не подумал  выходить  из бараков.
    Видя  такое откровенное   неподчинение,  французский патруль вошел  в стоящий  на отшибе   барак и с гортанными    возгласами    «Аллэ! Аллэ!» 
и стал выгонять казаков  из бараков,    отжимая   их  винтовками    к выходу.   
    Сначала,  не  желая  конфликта, казаки  делали вид,  что ничего не понимают,    на   угрозы внимания   не обращали, выходить  из барака не  собирались.   Тогда    разозлившийся,   щупловатый,  похожий на  подростка   французский солдатик    схватил   за рукав  ближайшего к нему  рослого  и широкого  в плечах   казака  и,   показывая на  дверь  барака,  стал подталкивать  прикладом к выходу,  упрямо  повторяя:
    - Аллэ, аллэ,  Русь! Аллэ, аллэ,  Русь!
    Обидевшийся   на такое обращение,    насмешливо  кривя  перекошенными  губами,  казак ответил тщедушному французу:
    - Русь-то, Русь, а тебя я, мелкота,  точно не боюсь, - и наотмашь,  не  рассчитав   своей  медвежьей  силы,    ударил  французского солдатика в грудь. Тот   от неожиданного удара отлетел  в сторону и кулем  рухнул на ближние  нары,  уронив при этом  задребезжавшую  по  натоптанному полу    винтовку.
    Вошедший от легкой победы  в раж, казак подхватил    винтовку и инстинктивно направил ее на французов. Те,  разом защелкали затворами.
Наблюдавшие  со  стороны   эту стычку  оторопевшие   было   казаки,    не теряя   инициативы, с кулаками  и матом  бросились  на французов.
    Перепугавшись,    французские патрульные    выскочили из барака  и,   паля из винтовок в воздух,   довольно  резво   побежали  под защиту жандармов в  сторону  станции.
    - Казаков  расстреливают!  Казаков бьют! - на  разные  голоса  разнеслось   во  всех  концах лагеря. 
    С греющим  русскую душу  криком «Ура!»   двухтысячная безоружная масса      бросилась на   оставшихся  в лагере  растерянных   французов.        При  виде бегущих на них  грозной   лавиной  казаков с перекошенными злобно-решительными лицами,  они   рванули  со  всех   ног  все  в том же  направлении - к  станции,  с испугу   бросая на ходу свои  винтовки.
    События  разворачивались  слишком  неожиданно  и стремительно…
    Наткнувшись  на  проволочные заграждения,   казаки  как бы  опомнившись,  сбросили   с себя  боевое  безумное  наваждение   и остановились  в своем  горячечном беге.   Потоптались на  месте.   Затем,    сначала  как бы  нехотя,  потом  более    оживленно,  перешучиваясь и  переговариваясь,    обсуждая  происшедшие   события  стали  возвращаться в  бараки. 
    Одни были смущены  и боялись за последствия,  другие - напряженно  закуривая, остывая,  нервно  веселясь,   пересмеивались  между собой:
    - Вот мы и на туретчине повоевали! А французики-то - перетрусили-и-и…  Кишка тонка у сыроедов!  Драпали-то   они как!  От нас,  от  безоружных…
    Один из казаков забыв   шашку у костра,  в общем порыве   побежал за французами с большой деревянной ложкой,   которой  мешал в  цибарке варившийся на  обед  жидкий суп:
    - Ты что, французов догнать хотел и добавки попросить? -  смеялись его  однополчане.
    - А вдруг что-нибудь  да обломилось со складов интендантских!
    -  Да ничего бы не было… Драка была бы, мордобой  международный. Видишь,  как наши  разъярились.  «Ура!»,  а  в руках -  считай что  ничего,  только  твоя  ложка,  одна  на  всех.  Сразу  видать - ору-у-жие… Да если б настоящий бой  -  мы бы французам показали,  как надо  воевать.
    - Не боевые французики оказались. Сразу видно, тыловые… Только и смелые,  что пленных были охранять,  да нас, -  загомонили   казаки, пересчитывая свои трофеи.
    В руках  у них   оказалось   с десяток  винтовок,  и  даже пулемет, брошенный французами  на сторожевой вышке у ворот лагеря.
    Опомнившийся командир роты французских стрелков и подоспевшие  со станции жандармы рассыпались в цепь,  окружившую лагерь,  и    приготовили к стрельбе пулеметы,  которые они расположили на  буграх с трех сторон лагеря. Всем  своим  решительным,  пулеметно-винтовочным     красноречием  они   ясно  показывали,  что выход из  лагеря  только один  - в сторону станции Хадем-Киой, где уже стоял под парами   приготовленный   французскими военными   властями  паровоз с вагонами.
    Однако  не на шутку    обозленные   подобной демонстрацией  силы  казаки   были  намерены  атаковать  французов.  Даже   трофейный пулемет с расчетом  самых боевых казаков    занял  удобную позицию  для  обстрела  противника. Казалось,  еще  немного,  и …  Но  прибежавший со станции запыхавшийся    генерал  Калинин,  встревоженным,  охрипшим  голосом  стал  взывать:
    - Братцы,  казаки! Не губите себя! Я первый вам говорил и призывал вас не ехать на этот проклятый Лемнос.  Но сейчас я вам говорю,  поезжайте с Богом! Пусть меня разжалуют до рядового казака,  но кровопролития   я совершить не дам!
   Накал человеческих  страстей,  медленно  остывал. Только сейчас все:  и русские, и французы  поняли  -  какой они избежали трагедии.
    - Слушай мою команду, -  громкий голос генерала,  казалось,  донесся  даже до  станции,  что была почти в двух верстах.
    - В линию взводных колонн!  За мной,  по направлению к станции, становись!
    Толпа,  нехотя   завертевшись по  кругу,  на удивление  молча и послушно   рассыпалась на отделения и взводы,   сбиваясь  не в  привычные  колонны, а скорее,  во взводные кучки.
    - Оружие  перед строй!
    Вперед  колонны выскочили казаки с французскими винтовками  наперевес и два пулеметчика,   тащившие  за  собой  пулемет.
    - Положить оружие! Полковник  Воскресенский! Выставить караул при шашках для охраны оружия!  Оружие передать французскому коменданту.
    Все  еще  витавшее  в воздухе  нервное  напряжение требовало хоть   какого-то выхода.  Стоявший во главе колоны  генерал  Калинин,  словно  чему-то   усмехнувшись,  затем,  как бы  сбрасывая  с  себя какую-то личину, бодрым, молодецким  голосом  дал  неожиданную  для  всех   команду:
- Песельники вперед! Запевай!
   И как вызов французам над колоннами зазвучало:
По дорожке пыль клубится,
Слышны выстрелы порой.
То с набега удалого
Едут донцы все домой.
     Оторопевшие   от такого  мгновенного  поворота   событий французы, услужливо,  как перед победителями,   расступились  и открыли ворота лагеря,  провожая  уважительными  взглядами    колонны  2-го  и 4-го полков,  направляющихся  на погрузку к перрону станции.    
    Утром следующего дня французское  командование,  основательно разбиравшееся  в  чуть не закончившемся трагедией  инциденте,  принимая  во внимание все    факторы,    решило   своих солдат не  наказывать.      
    Прослышав об этом,    русские начальники сделали то же самое. Получилось, что  виноватых в произошедшем  не было. Вернее, виновата  была  сама  жизнь, суровая,  тяжелая и безрадостная.
     Однако,  среди штабных офицеров Санджакского лагеря стали раздаваться утверждения:   бунт  при погрузке полков - дело большевистских агентов.
    Генерал Калинин,   услышав об этом,  резко   осадил  усердствующих:
    - Господа офицеры! Некоторым из вас в любом деле видятся эти самые большевистские агенты.   Вон,  в  четвертом  полку  два дня назад нужник ветром свалило, так что,  в этом  что,   тоже повинны  большевистские агенты?
Благодарите  Бога,  что  все  закончилось  без казачьей  и   солдатской крови.
Затем,  подумав, добавил:
-И русской, и французской…
               
                Глава  20.
               
    Уже после первого  молебна для новоприбывших на остров  Лемнос  к полковнику  Городину подошел священник  отец Евлампий  и   попросил  не отказать  в помощи  при  сооружении   походной   церкви   в  лагере.
    - Пусть все под своды такого  полотняного храма  и не поместятся, но все же служба будет более торжественной. Да и церковную утварь можно расположить,  присмотр за ней  будет.
    На  строительстве палаточной церкви,    истомившиеся по работе казаки,  трудились  охотно и  с душой. Вкопали в неподатливую  каменистую  землю    два   деревянных  столба с поперечиной и  сноровисто   приладили  морской колокол,   снятый  с полузатопленной у берега   французской самоходной баржи.  Попробовали   звонить  в него,  но,  ясное дело,  благостного,  малинового,  греющего  каждую  православную  душу  звона,   никак не выходило. Колокол  упорно  издавал   отрывистые    короткие   звуки,  напоминающие всем  о недавних  морских   путешествиях.
    После  долгих  раздумий  и  безуспешных  попыток  облагородить  колокольный  звон,  наконец, неожиданно   нашли   выход из этого    положения.    Морским колоколом    для  начала  делали зачин,  как на настоящей церковной  звоннице,  а затем   большой кувалдой  с размахом,  оттягивая звук,  били в шестерню от  якорного механизма,    снятого  все с  той  же баржи.
    После  длительных   тренировок  двух,   вызвавшихся для этого дела    звонарей,  стало получаться   довольно  впечатляюще  и  мелодично.
Попробовали  бить в    колокола перед каждой  вечерней зорей.…  Выходило   очень торжественно и печально.  Чудный   звон  разносился в тихую погоду по всему  Мудросскому заливу,  долетал до Калоеракского берега,  где был лагерь кубанцев,  эхом  отражался  от гор     над  палаточным городком и,   вдоволь  нагулявшись,  с попутным  ветерком    возвращался обратно в донской  лагерь.
    - Помните,  как в Крыму во всех церквях разом колокола ударили?  Вот так, когда   нас будут встречать  дома,  мы будем вспоминать этот колокольный звон.
    В походной церкви    неутомимыми,   ежедневными    стараниями священников всё было устроено почти как  в настоящей.    Туго    натянутая полотняная    перегородка представляла  собой   иконостас  с двумя дверцами.  Внутри - любовно  выставленные   на высоких подставках  иконы  Спасителя Святого  Николая и Божъей  Матери, пожертвованные  лагерю  греческим духовенством.
    В алтаре,  как и полагалось,   находились    жертвенник и кадило  с  духовито   курящимся   ладаном.
    Лежала  напрестольная  книга Евангелия для чтения.   На  пристроенной  сбоку  деревянной полочке расположились   другие подаренные греками духовные книги.
    Были и хоругви,  с висящими на них белыми  прямоугольниками  материи  с приколотыми к ним маленькими бумажными иконками.
    Священники  достали из походных сундучков своё тщательно  оберегаемое   в разных дальних  дорогах   парадное облачение.    Провести первую службу решено было в палаточной церкви  в  честь одного из важных праздников декабря - Дня Святой Варвары.
    Церковь,  как и предполагал Отец Евлампий,  не поместила всех желающих, но поднятые боковые пологи палатки  давали  возможность  со  стороны    наблюдать  происходящее  внутри  действие.
    Торжественно   горели     свечи,   бросая длинные   колеблющиеся  тени на  палаточную ткань,  звучал могучий бас священника.  Старательно, душевно, в едином порыве     пел полковой хор.
    Начальству донского лагеря,   присутствовавшему на этом первом богослужении,  думалось об одном и том же -  о возрождении  на чужбине   настоящего единения церкви и общества.
   Наиболее набожные казаки о таких высоких чувствах не думали.  Они покорно,  каждый  со  своими   думами  и  просьбами  к Богу  стояли на коленях  на чужой,  каменистой и  холодной  земле  перед церковью, или   на  стылом   решетчатом     полу внутри нее. Отец Евлампий сначала хотел    поднять казаков с колен, но потом, подумав,  когда еще придется увидеть такой искренний  порыв чувств,  остановил свое движение  руки.

               
               

                «            «           «
     В Лемноских  лагерях  за несколько дней до Рождества Христова  по  всему     лагерю, в каждой палатке чувствовалось      радостное и    приподнятое настроение. Начали    основательно   готовиться к празднику:  по-мужски  наводился   порядок,  убирали по-праздничному в палатках и бараках.
    К Рождеству Христову  помягчали на постах   и французы.  Стали  почти  беспрепятственно пропускать  казаков  в городок  Мудрос, чтобы те могли, продав хоть  что-то,  купить к своему рождественскому столу    продукты.
   У палаточной церкви стоял распевочный,   разноголосый   гул    хора Атаманского училища,   добавляя  ещё  больше   праздничности  в настроение людей. 
   Было не по - рождественски тепло.  Стих постоянно дувший до этого промозглый  северо-восточный ветер.  Устало остановились крылья одиноких   круглых каменных   ветряных мельниц в соседней   маленькой греческой  деревушке.    На фоне желто-серых,    покатых   гор и    ярко засветившего  на Рождество    солнца,   гладь залива казалась яркой  и  синей - синей.  У выхода из Мудросской бухты в  морской воде,  беззаботно  резвясь,   играли дельфины. Они  сверкали  на солнце своими  белыми брюшками,  и с каждой минутой сбивались    в  большую  плотную стаю.
    На мудросской пристани собралась  толпа  казаков и   заинтересованно, с особенным  вниманием, наблюдала за играми  диковинных  морских животных. Улыбались,  балагурили под  праздничное  настроение.…
- Дельфины для нас сегодня как ангелочки морские, о великом таинстве Рождества Христова возвещают.
- У нас такая погода на Великий день Пасхи, а здесь на Рождество.
  В лагерях было объявлено, что  рождественская служба состоится в мудросском кафедральном соборе. Казаки,  чья набожность и   суеверность  росли с каждым днем пребывания на чужбине, чрезвычайно  обрадовались и стали     готовиться к предстоящей службе.      
    Стены мудросского собора еще не успели состариться. Только  в 1912 году остров был освобожден от владычества Турции, и первое,  что сделали новые хозяева острова - греки,   это заложили высоченный    каменный  православный храм.  К храму нужно было подниматься от берега по узкой улочке  вверх,  мимо   аккуратно  выбеленных,   под одинаковыми   коричнево-красными  черепичными крышами домов, на  порогах  которых   стояли любопытные   греки,   рассматривая  длинный   серый  строй казаков, растянувшийся почти до самого моря. Строй стал втягиваться на  большую площадь у храма. Крест на восточной стороне   торжественно сиял в голубом небе, а на небольшой колокольне в западной стороне уже суетились звонари.
    Казаки,  вошедшие впервые в греческий храм,  с робким,  почти детским   интересом оглядываясь  по  сторонам,  рассматривали    его   довольно  скромное  и суровое   убранство.
    Внутри  в  храме,   как у  православных,   был отделенный иконостасом алтарь   и  возвышение для чтения проповедей,  как у католиков.   
    Начиная от алтаря  по  обеим сторонам  - хоры  для певчих,     и места  для молящихся.   Посредине   храма   ровными  рядами тянулись крашенные  темной  краской,  непривычные  для  казачьего взгляда,  пока  не сильно   потертые деревянные     кресла с высокими спинками. Псаломщики  размещались  на небольшой  площадке слева от алтаря,  а по правой стороне, на небольшой круглой подставке стоял регент хора и что то тихо говорил своим хористам, по всей видимости,  напоминал, что за чем идет в рождественских песнопениях.
    Службу, которую  было   решено провести совместно,  именно этот    греческий хор и начал. Тут уже у казаков подпевать не получилось.
    Как только закончилось пение нескольких куплетов, греческий священник в  знакомой  всем присутствующим православным  распевной манере, но  на непонятном  русским казакам языке,  повел службу. Даже не зная слов  молитвы,  они  тоже  улавливали её смысл,  и, глядя на русских священников, вслед за ними   крестились,  и, шевеля губами,  тихо  читали  молитвы.
    Служба у греков  была по  традиции непривычно короткой,  не канонической. Когда она была  завершена,  появилось чувство какой-то недосказанности. Тогда, по взмаху руки  регента полкового хора раздались знакомые звуки рождественского песнопения на русском языке. 
    - Господи помилуй!  Господи помилуй! Господи помилуй!  - звонко,  и мощно зазвучало под сводами храма.
    - С нами Бог! -  басом торжественно  и строго,  бередя загрубевшие  души,      выводил полковник Ушаков.
    И от этого голосищи,  от  разливающегося  по  душе   восторга,  задрожали губы у   молящихся казаков. Казалось,  в этих звуках  баса,   заключалась вся русская глубоко верующая  душа.
    Греки растерянно  жались у  холодных  темных    стен храма, жадно наблюдая  за  редким,   почти  невозможным зрелищем - русской церковной   службой. Если бы можно было в  храме аплодировать,  они бы сделали это.  Только одно,  было неприемлемо для молящихся русских,   это то, что греки     стали  громко переговариваться между собой.
    Городин сразу вспомнил обращенное к прихожанам  слово настоятеля Успенского собора в родной станице Гундоровской.  Тот говорил,  что  разговаривающим в Божьем храме Всевышний насылает скорби.
    Горестно вздохнув,   полковник  продолжил петь вместе с хором,  подумав при этом:
    - Пусть говорят, не одернешь. А  скорби нам судьба и без разговоров в храме наслала.
                «           «           «
    После рождественской  службы,  Городин, отдав  все  положенные распоряжения в своем полку,  решил  воспользоваться   давним   приглашением    кубанцев  и     отправился   к ним в гости. Пришлось ещё раз пройтись по лагерям,   где вдоль побережья мудросского залива расположились  казачьи части.
    В лагерях Атаманского училища и Терско - астраханского полка были к празднику расчищены передние линейки.  Мелкий камень, ранее  разбросанный  по  всей  территории,    был  по-хозяйски заботливо    собран  к  границам    лагеря,    образовав   низкие загородки из камня.  За участком Терско-астраханского полка начиналось кладбище союзников, которое  называлось  восточным.  Каждая могилка на нём   была бережно ухожена и обложена камнями,  а вместо привычных  для  русскоого взгляда  крестов -   отесанные каменные плиты с выбитыми  на них   фамилиями, именами,  датами  рождения и смерти погибших в боях на Галлипольском полуострове и умерших от ран в лемносских госпиталях.
    Кладбище было разбито на сектора английский, французский, американский, австралийский и даже индийский и новозеландский.
    Появились уже и могилы  русских беженцев,  прибывших сюда после первой эвакуации из Новороссийска.
    Городин  немало  удивился,  увидев и такие    могилы, на которых   не было  никаких имен.
    - Что   это?  На аккуратных французов и англичан   не похоже,  -   озадаченно  подумал он,- это как в Евангелии:  «Оставьте мертвым погребать своих мертвецов».
    Освободившись от грустных дум,  он быстро зашагал по узкой, заросшей ежевичными плетями тропинке, направившись напрямую к кубанскому лагерю.
    С офицерами кубанцами  Городин был знаком  еще со времени морского перехода на пароходе «Моряк».
    С полковником Андреем Илларионовичем Дмитриенко, во время  томительного  перехода из Константинополя  до острова Лемнос. коротая особо   вяло   идущее   на  пароходе  время,  он подолгу   спорил  о возможном  развитии  дальнейших событий на Дону и на Кубани.
    С  есаулом Иваном Прокопьевичем Терещенко  - познакомился,  когда тот   на удивление для всех хорошо пел в стихийно образовавшемся на корабле хоре кубанцев.
   Войсковой старшина Алексей Алексеевич Громенко приглянулся Городину там же на корабле, как неутомимый рассказчик и шутник, для которого казалось, не было таких ситуаций,   при которых он бы перестал смеяться своим громким  заливистым смехом. Про таких на Дону говорят  - грохотун.
    И именно он,  завидев подходившего к палатке Городина стал первым  его     громко и смешливо  его  приветствовать.   
    - А-а-а!  Тимофей Петрович! -  в один голос крикнули и другие  кубанцы, завидев своего  доброго  знакомого с парохода. Из собравшихся Городин не знал только  двух кубанцев - командира  Второго кубанского полка   полковника  Антона Петровича Самойленко,  и его помощника Николая Яковлевича Ботова.
Городин  беглым взглядом определил,  что старший среди них  полковник Самойленко,   высокий представительный  мужчина  в хорошо сидевшей на нем военной форме.   Суровый с виду, с длинными и толстыми жгутами усов  и серыми глазам,  человек - рубаха, так говорят об этой породе служивых  и не важно какого он звания:   казак или урядник, есаул или полковник.
Вторым   незнакомцем  оказался    полковник Ботов,  худоватый,  небольшого роста,   с почти белыми седыми бровями и    стрижеными усами. Сухой и задумчивый   он  сразу  создавал  впечатление   человека,  неуживчивого, злого   и язвительного  характера.
    У почти  накрытого стола  радостно   суетился,  непристойно  поругиваясь   шебутной и веселый   Громенко.   Казалось,  что  этот  пухлый неуклюжий малоросс  во всякую минуту готов    рассмешить публику  похабными анекдотами.
    Перед   застольем,    собравшиеся, заранее   зная, что всё начнется и закончится его анекдотами, стали  шутливо  спрашивать:
    - Громенко, а  ты, сколько анекдотов знаешь?
    - Триста тридцать три, -  ни мало  не  конфузясь,  сразу  соврал  Громенко.
    - А почему такое количество?
    - А пока одни забываю, другие услышу и запоминаю.  Больше голова не 
вмещает.
    - А сколько глотка твоя вмещает?
    - Сколько? - озадачился  на мгновение   Громенко. - А-а-а! Это как в анекдоте про станичного батюшку…. Звучит он так:
    «Батюшку известного, тем,  что воздержание в питие он провозглашал только в воскресных проповедях как-то спросили:
    - А сколько Вы батюшка выпить сможете?  Он степенно  ответил:
    - Если при  хорошей закуси да за средства прихожан - то до бесконечности».
    - Тише ты, Отец    Викентий  услышит!
    - Да я ему сам  этот анекдот рассказывал.
    - Ну и что,  святой отец, не одобрил?
    - А то, как же! Сказал,  что нельзя бросать тень на светлый  облик священнослужителя.
Командир полка Самойленко скомандовал шутнику:
    - Пойди,  позови к нам отца Викентия.  И, пожалуйста,   без всяких намеков и бросания теней. Пусть благословит нашу трапезу.
    Вернувшись,   войсковой старшина  доложил:
    - Отца Викентия   в палатке нет.  Пошли  все священнослужители в собор очередную службу готовить. Я думаю,  что и они   не преминут поднять чарочку за  светлый праздник Рождества Христова.
    Громенко  тут же:
    - Будем без высокого благословения вкушать плоды греческого виноделия и местной рыбной кухни
    У него были небольшие черные усы,   хитроватая улыбка и узкая прорезь всегда смеющихся глаз.
    В палатку  пришел с корзинкой  разной снеди еще один знакомец Городина по кораблю полковник Дрыга  Сергей Карпович. Он числился в  лагерном офицерском резерве, но связей со своими бывшими однополчанами не терял, хотя   командовать сотней в полковничьем звании  не хотел.
    Дрыга,  так же как и Громенко,   весельчак и любимец  кампании,  остряк  и циник  с большими чувственными губами  и черными пучковатыми усами над верхней губой. Одна только у них разница  с Громенко  - в годах. Дрыга старше  войскового старшины на двенадцать лет.
    Похолодало.  Кубанские офицеры, поеживаясь,  кутались  кто в поношенные английские шинели, наброшенные на плечи для тепла,  кто  продолжал  щеголять  в  черкесках.  Плотнее  натягивали на головы  курчавые  кубанки.
    Наконец, закончив  затянувшиеся приготовления  к празднику,  дружно  уплотнившись,     уселись за  два полукруглых стола.   На  праздничном   столе были  выставлены   две  высоких  бутылки греческого  коньяку  и  четыре  пузатых,  с узкими   горлышками   бутылки красного  крестьянского вина от местного винодела. 
Закуской служили вспоротые  казачьим ножом  разные   холодные консервы, высокой  решеточкой  были  уложены  подкопченные мелкие   сардинки, и на эмалированной тарелочке  порезанная на тонюсенькие кружочки - аппетитная домашняя  колбаса. Завершали  украшение  стола    аккуратным рядочком заботливо   выставленные   стаканчики,   сделанные  мастеровитыми  казаками из жести  консервных банок.
    - О-о-о!  Да вы,  господа, чего  доброго  совсем буржуями стали, - рассмеялся  донской полковник и   обвёл  быстрым     взглядом    накрытый  и готовый к торжеству  стол.
    - И коньяк,  и вино, и закуски! Совсем как в добрые старые времена!  Так мы когда-то все русские праздники отмечали.
    - А що ж! Чи мы не православни,   чи шо?   Хиба  у нас грощей нэма?
На  то шоб выпыты да закусыты у православнэ  Рождество Христовэ?   Та не в жисть, - озорно    подмигнул, как видно, главный  организатор этого застолья Громенко. И тут же перешел на русский:
    - Залив у нас,  господин донской казачий полковник,  один, а берега  - разные оказались.   Мы чуть позже расскажем, откуда такое изобилие.
    Наполнили  стаканчики;     тут же один из них  поднесли  гостю -  Городину. От коньяка он отказался, и ему  налили  оказавшегося  кисловатым на  вкус  вина.
    - За Рождество Христово!
  Все с удовольствием  выпили  и с не меньшим удовольствием  закусили.
  После  третьего  стаканчика   тосты   быстрее  побежали  по кругу,  и пошли  задушевные разговоры.            
    - А как живут донцы? -  Самойленко  наклонился  к  державшему недопитый стаканчик    Городину.
    В большой компании  Антон Петрович  старался на кубанском говоре не общаться.
    - Грустно пока живем, очень грустно, - ответил  Городин.  Улыбка  слетела  с его  лица . Затем, сердито  качнув  головой , пояснил :
    - Всё возимся с обустройством лагеря. Об этом  говорить - только  расстраиваться, - Городин   сокрушенно   махнул рукой. Дескать, плохи дела наши…     -  Надо закончить канавы и достроить  дорогу до источника с водой, чтобы возить   на этих  проклятых   мулах   воду. А  главное  - начали строить водоем на тридцать тысяч ведер. Говорят,  на Лемносе с конца марта начинается сушь  и с водой  будет  очень плохо. Местные жители  в засушливое лето отряжают подводы с бочками  за водой к источнику в горах, а мы  такую массу  людей так не обеспечим. Да и нет у нас ни лошадей, ни подвод, ни бочек. Как быть,  ума не приложу!
    Спасибо, хоть,   французам  позаботились,  невидаль животную нам дали, мулов.  Эти мулы здесь    во время войны главной вьючной  силой были, - Городин  язвительно-весело улыбнулся. 
Так вот, они  упрямые - просто ужас,  какой - то. Казаки матерятся,  что дрессировке  не поддаются…   Третьего дня одного возницу  мул даже укусил.
    - Ну и как  в работе мулы?   Если  сравнить   с нашими рабочими лошадками,  скажем, привычной русской породы,  -  полюбопытствовал  разомлевший  от выпитого  Дрыга.
    - Экзотика сплошная!  Жрёт   сей мул   как лошадь, а везёт  чуть больше осла. Они же, в основном,   для гор, а мы тут на равнине.
Тяжело  вздохнув,   вспоминая  казачьи  мучения  с этими  никчемными,  по  общему  мнению, животными,  Городин   заговорил  опять:   
    - Когда воду и продукты на руках носили -  чуть ли не ежедневно одна    беда….. Сидевшие  за  столом  повернулись  к Городину,  дескать,  что   у вас еще  там  приключилось?
    - Да,  разбирательства с казаками  ежедневные, продолжил донской командир. Вода то еще не пропадет, сколько её несущий может выпить?   А вот с продуктами   получается  хуже некуда.   Как    голодному казаку не удержаться от того,  чтобы хлеба не отщипнуть, или банку консервов в карман шинели не засунуть?   Ну и….  В весе,   и в числе продукты уменьшаются…
    - Усушка и утруска?- уточнил    Громенко.
    - Ага,  прямо в желудки казаков, -   сказал Городин, перекусывая   сардинку, -  после очередной случившейся недостачи я приказал на сотню, которая несла хлеб,  и  часть  его не донесла,  сей важнейший продукт  не выдавать.    Так казаки сразу же нашли виновного. … Это   он, представьте  себе,  один,     хлеб   весом  в килограмм   с голодухи  сам  уже съел,   а два еще спрятанные   в  палатке  -   отобрали.   Так  они ему три дня хлеба не давали,   да еще и   отлупцевали втихаря…. Разложили в палатке, и утерли ему мягкое место казачьей плетью. Два  дня на животе  лежал, не поднимался.   
С тех пор недостача хлеба и консервов почти прекратилась. Да и на повозках в ящиках под замками много не утащишь - закончил  свой  рассказ  полковник.
    - Оцэ по нашему,  по казачьи,   так и нужно вчиты дурней, -  одобрил   есаул Терещенко, пристукнув  кулаком  по  столу так,  что    на  столе задребезжал   «рюмочный сервиз».
    - Господа!  Так  наш  праздник  перейдет  в рождественское  совещание!-  стал предостерегать  Дрыга.
  Но и другие казаки,   выпив изрядно,  перешли сначала на служебные,  а потом,  как  это водится,  и    на ставшими  обязательными  в любой  компании  - политические темы.
    Городин,  разомлевший  от выпитого и съеденного,   незаметно для окружающих стал разглядывать палатку кубанцев. Кругом  царил  строгий порядок.    На полу у стенки палатки  лежали свернутые  постели  со скрученными матами. Один на другом стояли   маленькие ящики. Были  аккуратно  разложены   котелки,   кирка, лопата,   топоры и  дрова для растопки  железной печурки. На центральном палаточном  шесте    висел  карбидный фонарь, и на гвоздях  были  по кругу  развешены  полотенца по числу жильцов.
    - Рассматриваете, как устроились? -  обратился к Городину   Самойленко, -
кроватей, как видите,  нет. Пришлось  сделать  маты,    набив их сухой травой.  Стол смастерили из ящиков  из  под консервов,   стулья из жестяных банок из под галет -  и  получился     мебельный набор.
    - У нас хуже,  матов нет, - покосившись  глазом  на  свернутые постели,    сообщил  Городин, - многие казаки  спят  прямо на земле.  Кое-кто достал на пристани полусгнившее сено и обратил его в подстилку,  но после недавно прошедших дождей спать на  них     невозможно. Люди   стынут  на земле,  болеют.     Тоже  начинаем делать кровати из ящиков.  Но это ж, сколько надо продовольствия съесть, чтобы всех такими кроватями обеспечить!?
    - Довольно, господа!  Столько времени  тратите на  разговоры  о такой дребедени,   - заметил Громенко, -  давайте-ка лучше на чужбине  о Родине своей  вспомним и песню  запоем.
    - А разве так было на Кубани? -  со слезами на глазах  проговорил с надрывом,    сидевший  в тихом  раздумье,  вконец  опьяневший,   есаул Терещенко. 
    - За что мы  какой уж  год жизни  терпим лишения?  Кому это нужно? -  Самойленко неожиданно   резко    повернулся  к  полковнику Ботову, -  пошевели мозгами  Диоген, и дай нам ответ. 
    Самого молчаливого в собравшейся  компании полковника Николая Яковлевича Ботова   кубанцы  прозвали Диогеном за то,   что он  ещё на  действительной офицерской службе в  строевом кубанском     полку, вместо того, чтобы   жить привычными офицерскими развлечениями,    сидел в  гарнизонной  библиотеке    и  увлеченно   писал  конспекты в толстой тетради.
    - Да какой я философ, -    поморщившись,  возмутился     сидевший  рядом   Ботов, -  мечта моя о философском  факультете так и не сбылась. К тому же, та философия,   о которой вы, господин   полковник, изволите   шутить,  к  политике, жертвами которой мы оказались,  никакого отношения не имеет.
    - А почему же тебя это все  не возмущает,   Диоген ты  наш  полковой, - не  унимался,  заводясь,  полупьяный Самойленко.
    - Как это не возмущает?   Ещё как  возмущает!   Но я думаю,  что придет время, наступит срок,  и всё само собой решится,   переменится в лучшую для нас сторону, -  Ботов тоскливо   обвел  глазами  собравшихся.  Было  заметно  как   ему,  помощнику командира  кубанского полка    очень  хотелось  верить  в то, что он говорил.
   Вдруг,  подскочив  со  своего  самодельного  стула,   взвился подвыпивший Дмитриенко:
    - Вот такая позиция нас до этого острова и довела. Не философией их надо давить, а боевой массой. Мало было  сопротивления в народе, когда мы ушли   с Дона и Кубани!  Мало настойчивости,   мало дерзания! Зато было много  трусости, шкурничество и слабоволия…. Дмитриенко  шумно  перевел  дух,  затем  также  горячо  продолжил:
    - И слабоволие это проявляли те, кто должен был нами руководить, а не доводить дела до развала некогда великой державы.
    - Ну-с,  а  если ты так будешь волноваться,   и сердце рвать как портянку на части, ты  что,  Андрей Илларионович,   быстрее на  Родину вернешься?-    осадил его  Самойленко, -  разве недостача темперамента у белых была основой для  неудач? Не-е-е-т! - протянул   он,  задиристо подняв  вверх    указательный  палец,   - темперамента у  белых было ничуть не меньше, чем у красных! Не  меньше!  А вот программы действий,  направленной на установление  приемлемого для народных масс уклада жизни - не было.
Большевики   что  обещали?  А! - разошедшийся    Самойленко,  обвел  притихших  сослуживцев   нетрезвым   взглядом. -  Обещали несбыточное!  А   мы не обещали ничего,  но втайне   готовились к реставрации старого строя. 
В   самом   начале,  когда ареной борьбы были  Дон и Кубань,  господа реставраторы скрывали свои убеждения.   Потом,  когда дошли до линии Киев - Харьков - Царицын, проявили себя в полной мере.  И тут же появились губернаторы,  и прочие, прочие,  прочие! 
     Пошли расстрелы без суда и следствия. …  А когда,  мы, кубанцы,
на это стали указывать, то нашего    Рябовола, этого лучшего казака,    гнусно убили из-за угла    и Раду разогнали,   преследуя множество её сторонников  с целью расправы.
    - Позвольте,  господин полковник,  -   заметил  напрягшийся   Городин, -   так    ведь не за это  убили,  а за самостийность.
    - А что такое кубанская самостийность?   - не сдавался Самойленко
    - А  Дон разве не самостийность?   Разве кубанская и донская самостийность разные?  Ведь были же казачьи конституции!
    Самойленко  вышел  из-за  стола  и прошелся  по  палатке, нервно потирая ладонью скулу. Затем,  развернувшись на  каблуках,  сверкая  белками  глаз  в сумеречном свете   карбидной  лампы,  снова  быстро  заходил  вокруг центрального  шеста  палатки.
    - Нет,   не за самостийность были расправы,  а за то, что кубанцы указали на бревно в глазу у командования добровольцев на юге России.
    - Господа! Помилуйте!  Шо цэ такэ? Великий праздник,    и   гость у нас,  а мы будем о политике говорить! Чи не надоело в будний дэнь, -  примиряюще   стал  успокаивать всех  Громенко.
    Дмитриенко,   как  самый настойчивый из спорщиков,  резко отодвинул стаканчик с вином,   и часть его вылилась на затоптанный  сапогами  пол.   
    - Нет, не хватит  о политике. Сейчас политика-  это наша жизнь, -  затем,  немного  в задумчивости  помолчав,  добавил, -  или … наша   смерть….
    Ведь,  господа  офицеры, поймите,    на Дону и на Маныче  в январе 1920 года  мы были почти победителями.    Ведь там,  я хорошо  помню,   как всё было. Я  своими глазами  видел…..  Видел,  как шестьдесят тысяч конников вступили в небывалый  ещё в истории человечества  кавалерийский бой! – он,  находясь  в каком-то  трансе отрешённо,    обвёл взглядом   притихших   приятелей.
    - Массы конницы тогда   ходили в атаки волнами…   То красные накатят волной,  то белые.
    Один из нас, самый старый и опытный полковник Генерального штаба поднялся  на  бугор,   увидел   такую картину и закричал:
    - Боже! Мир не видел такого боя!
Дмитриенко покрылся  красными  пятнами,  и поднял голос:
    - И мы тогда бы победили,  но выдержки и настойчивости не хватило. Красные сманеврировали,  а мы… Мы   заморозили корпус Павлова.
    - А кубанцы на Тихорецком направлении открыли фронт. Что там сейчас греха таить,   когда все уже свершилось, - заметил   без   особой  деликатности  кубанцам Городин.
    Это   краткое,   но  язвительное   замечание   подлило масла в огонь и спор,  уже шедший к затуханию, разгорелся с новой силой.
    Разговор перешел на чисто военные темы и уже каждый за этим столом был в душе военным стратегом. Выплывали и    живописно,  с неизвестными  другим  подробностями,    описывались картина за картиной боевых  действий. Самым употребляемым в речах было  слово «Бы». Никто не молчал. Но    никто никого и не слушал. Говорили  все  сразу.  Перекрёстный спор собравшихся  за столом  на  Рождество   друзей  оказался   пояростней перекрёстного пулеметного огня в бою.
    Городин  подробно  и основательно    выкладывал свои аргументы,  их,  возмущенно,   как разложенные на  столе  карты,  били  кубанцы.
    Оставшийся без привычного  внимания,  прислонившийся  к центральному шесту  палатки,    снисходительно  наблюдавший  за перепалкой,  войсковой старшина Громенко,  заскучал.  Эта    кампания  была   не по  его характеру.         Он   незаметно   подманил   Терещенко:
    - Пока  эти  господа  без дела   дерут  друг другу  глотки,   пойдем-ка,  лучше   из этого Генерального штаба в барак к нашим девахам. Те спорить не о чём не будут. Надо только коньяка и закуски  из моей палатки  захватить.


Рецензии