3. 3. Казак на чужбине. Часть 3

                Казак на чужбине.
               
                Часть третья.
                Глава 1.
     2  января 1921 года,  в  воскресенье,   в  палаточной церкви  1- го сводного донского пластунского полка   была  совершена литургия перед  освящением   икон   и причащением детей.  Совсем    как  в  станичном   храме   на Дону. 
    Отец Евлампий,  как никогда проникновенно читал молитву «Отче наш».
Очень сильное впечатление  на  находившихся произвела эта, казалось бы, простая  и привычная с далекого  детства  молитва. На глазах  у взрослых,  присутствовавших   на причастии детей,   выступили слезы.
    В конце литургии священник    обратился  к  приходу  со словами нравственного напутствия. Говорил он просто, без надрыва и особого пафоса.   При  этом, вглядывался в лица казаков, стоящих в первом ряду, словно хотел   через них передать свое воздействие на каждого из молившегося  в тот момент у палаточной  церкви:
    - В молитве мы обновимся и обновленными  вернемся в Россию, во славе и почести, - произносил проникновенные  слова  отец Евлампий.  Я обращаюсь ко всем прихожанам с призывом   в этих тяжёлых насущных условиях испытывать милосердие друг к другу,  и,  особенно, к женщинам и детям, по  неволе   оказавшимся рядом с нами.    Те,  кто  вынужденно оставили свои семейства в России,  свято исполняйте   свой супружеский долг! Молитесь за них   также,   как и они,  без сомнения,  молятся сейчас за вас. Не поддавайтесь искушению греховной жизни, поскольку и здесь подобный   грех вовеки непрощаемый. Страшитесь  кары небесной, ибо она настигнет  погрязшего в грехе в любом месте, где бы он ни находился…
    Казаки, слушали отца  Евлампия,  размышляли  о  сказанном, напряженно  и  внимательно слушали. Особенно о каре за грех….
    Полковник Городин понимая,  что такой душевный подъем казаков можно и нужно  использовать в воспитательных целях,  на построении после  церковной  службы обратился к подчиненным:
    - Сегодня во время службы отец Евлампий призывал вас свято  соблюдать святые евангельские заповеди христианина.  Я  как командир полка могу дополнить это только одним. Самый строгий   себе  судья - сам  человек,  но и  он же может    оправдать свой  любой,  даже самый тяжкий проступок.
    У нас, к  сожалению,  такие  случаи  уже происходят, - полковник,   заложив руки за  спину, медленно    прошелся  перед  притихшим   строем.
Продолжил:
    - За грязные домогательства к сестре милосердия на гауптвахту отправлен и будет  ждать решения корпусного суда казак Марьяжин,   за воровство баранов с греческой фермы арестован урядник Долгачев.  Воистину,  всё   это грехи  непрощаемые.  Так что, казаки,   кара и  небесная,  и судебная,   и здесь, в островной эвакуации, будет неминуемой.
    Расходясь   по палаткам  казаки,   закуривая и пережидая  время до обеда, кто  горячась,  кто  равнодушно,   обсуждали последние  новости:
    -  Ну надо же,  с сестрой милосердия - и такое замыслил! Она же сестра, понимаешь, сестра! А разве   ж  с сестрою можно?  Совестно  все  это…- надсадно  покашливая, но продолжая курить,   возмущался рябой   коренастый   пожилой  казак.
    - А про баранов - зря командир со смертным грехом сравнивает…. Кормили б получше,  особливо на праздники,  и никто  бы за их баранами по  греческим овчарням   не лазил, -   слышалось рядом в оправдание  Долгачева.
    - Завели свою песню про евангельскую нравственность…  А подыхать на этом острове нравственно?  И какой семейный долг,  если  семьи рядом нет?
Жена не видит,  муж не слышит. А про вдов, про вдов гутарили … Что их надо утешить… Утешают  их офицерья,   и   всё   без батюшек.  И   ничего, говорят,   без греха обходятся.    Как это у них чуть ли не по священному писанию получается? -    махнув  рукой,   язвительно  скривил обветренные,   почерневшие  губы  казак  Прохор Аникин.
    На Лемнос было доставлено  архипастырское воззвание  Митрополита  Киевского  и Галицкого  Антония.
    Прочитав    его одним   из первых,  Городин   с досадой   подумал, что оно может подорвать авторитет командования и всех тех,  кто остался нести службу в Русской армии генерала Врангеля. Уж больно обидным  показалось оно  ему  для  тех,   кто совсем недавно воевал в центральной России, затем -  в Таврии, и в Крыму.
    Отец Евлампий,  стоя спиной к палаточной церкви, простуженным  голосом,  то и дело  срывавшимся  на кашель ,    оглашал архипастырское воззвание  перед выстроившимся полком.    По - другому стать на передней линейке  было никак нельзя,  и  священник,  прочитав три- четыре предложения из воззвания,  поворачивался к  полотняному храму и,  кланяясь  в пояс,   размашисто   крестился.
    А поскольку   делал он  это как раз в   наиболее проникновенных местах послания, то эти паузы ещё больше способствовали  тому,  чтобы казаки задумались  и  о   своей  вере,  и о своих  порой   неблаговидных  поступках.
    «Христолюбивые воины! -   прозвучал,  долетев до   левого фланга   строя  полка,  первый призыв из обращения, - в  дни тяжкой братоубийственной войны,  которую переживал наш народ,  он мог только молить Святых Угодников. Помните,  с каким восторгом народ встречал Добровольческую армию, целуя Ваши руки,   ноги,  и даже лошадей  нашей кавалерии. Мы  не раз   вспоминали  радостные встречи,  устраивавшиеся добровольцам  по вступлению их в   очищенные от большевиков  местности.  Но кто же не знает,  в скольких городах и селах эта радость  была недолговременна?...    Сменялась сначала  сдержанным неудовольствием,  а потом иногда и негодованием,  и изменами.
    Были тому единственною виною случаи грабежей и насилия,  которые позволяли себе  некоторые казачьи, и другие  части Добровольческой армии. Крестьяне  из-под Киева сетовали не  столько на свои убытки  от некоторых  добровольческих отрядов,  сколько на грубость и пренебрежение,  с которым к ним относились победители.
«Мы бы и добром все дали,  что им нужно,   за что же  нам было угрожать  плетями  и поносить всякой бранью», -  говорили они.
Нужно напомнить изречение апостола Павла,  что только любовь созидает и назидает.   Пишу Вам,   возлюбленные  Мои  Братья,  не программу военных действий или управления Россией, когда она освободится от насильников, а предлагаю  посильные советы о том,  с каким состоянием души,  с какими мыслями и чувствами  должно Вам обсуждать свое дальнейшее призвание, свое будущее  участие в возрождении Отечества.
    Когда мы болеем желудком и печенью,  ведь не сладким сахаром,  а горькими лекарствами выгоняем мы болезни.  Примите же и Вы небольшую горечь укорения  самих себя и отгоните горесть уныния.
    Не теряйте даром досужего времени,  ибо праздность - мать всех пороков.
Если не дадут вам работы,  учитесь и набирайтесь  ума-разума  на дальнейшую созидательную жизнь в России.
    Конечно,  мудрено учиться,  когда нет почти вовсе  книг,  да и достать их трудно,   но ведь многие грамоте выучивались и без книг,  писали буквы  палочкой на мягком песке или мелом на стене.
    Затем,   наверно,  в любом лагере,   в любом помещении   имеются люди, знающие иностранные языки,  могущие учить друг друга  на разных   наречиях. Другие могут учить собратьев ремеслам,  третьи  -  прочитывать,   какие имеют книги,  начиная от Нового Завета.  Когда ваше начальство  или иного племени люди    увидят ваше усердие к таким полезным делам,  то непременно придут на помощь,  и вы вернетесь на свою дорогую Родину обогащенные или знанием,    или всякого рода умением,  и будете вчетверо сильнее и душою и руками, чем когда уходили за границу».
      Прослушав воззвание,  расчувствовавшиеся    казаки     сидя  у костров,  вздыхали:
    - Верно говорит владыка…  Ежели   бы не грабили добровольцы, да и мы с ними заодно,  то закончилась бы война  в аккурат  осенью  девятнадцатого  года. И  были бы мы не на Лемносе,  а в родных куренях.
    - Это ты грабил, а мы производили  плановые реквизиции по приказу командования, - отзываясь,  рубили  с плеча  другие.
    - Про плановые реквизиции   ты  лучше крестьянину в Курской губернии  расскажи. Ему-то  какой хрен разница,  что вы по плану и с расписками,   что красные без плана,  что зеленые  по своему желанию,  -  не  уступая,  возражали  те  казаки,  у которых сложилось свое мнение по поводу  поражения  белых в Гражданской войне. 
               


                «          «          «
    Утром 5 января 1921 года  на рейде Лемносской бухты  раздались  протяжные гудки  прибывшего из Константинополя парохода «Крым».
Пароход  неторопливо   вошел в мелководную часть залива,  и  завершив   свой  длительный  путь  гулко опустил якорь прямо напротив бараньего острова.  Несмотря на непрерывный   мелкий  дождик  и пронизывающую  сырость,   многие   казаки   вышли на пристань,  посмотреть на прибывший  пароход.
   - Эт  кого ж   привезли?  Видишь,  вся палуба  серая, - узловатым корявым  пальцем  указывал  на пароход    старик Никандр  Попов,  давно    ожидающий своего потерянного в суматохе эвакуации  сына, - Может,  мой  Федор  приехал?
    - Нет,   твой    Федор Никандрович  в полку…  А это -  беженцев, видишь,   привезли,  -  не  поддержал     старика   его  приятель,   также толпившийся на пристани  в надежде  встретить  знакомых.
    - Помнишь,  Никандр,   когда нас  сюда доставили,   капитан «Крыма» нам сказал, что  вторым  рейсом     привезет    беженцев из  Константинополя,  тех,  кто жил на пароходах и в лагерях,  -  напомнил   волнующемуся  старику  вышедший перед концом Гражданской войны в отставку  войсковой старшина Королев Алексей Иванович.
    Никандр  всё равно  никого   не  слушал,  и  напрягая  слезящиеся  старческие глаза,    пристально вглядывался в корабль, стоящий  на рейде   в полуверсте от берега.
    С  парохода  выгрузилось около  семисот  донцов,   и среди них больше  двухсот строевых казаков и офицеров,  отставших от своих частей, а ещё     триста  душ калмыков   и  остальной люд - невесть  откуда  взявшиеся   старики, женщины,   дети. 
    Строевых казаков   сразу  распределили в  1-й и 2-й   сводные  донские  пластунские  полки и отправили  в лагерь,   а  на беженцев выделили   большие и малые  палатки турецкого образца,  затем    отвели  для размещения грязный,   болотистый    клочок земли в   низинке у моря.  Почва на этом участке была мокрой  чуть ли не   на  два  аршина  в глубину.
     Исстрадавшиеся   и  утомленные  беженцы стайками сидели на не разобранных палатках,     бродили по берегу  в поисках хоть чего-нибудь горящего, чтобы  хоть  как- то просушить мокрую  от моря и дождя скудную  одежонку    и  промокшие  вещевые мешки.
    При этом,  вся эта публика  проклинала   всё на  свете и, похоже вовсе не собиралась  ставить палатки.
    - Чайку бы, -  просили жалобно они, сами не зная у кого.
    - Так согрейте…  У нас денщиков в лагере  нет даже у генералов, - отвечали  им помогавшие переносить вещи дневальные.
   - А как согреть-то?  Всюду мокро…  Печек нет… Дров нет…   Хоть бы  что было для   разжожки,  -  развел руками   седой  и   очень  старый  казак. - Вот это нас занесло, так занесло.
    В группе беженцев как-то  особенно  выделялись   два держащихся рядом   дедка.   Одного   из  них   звали Григорий Иванович,  другого  - Иван Григорьевич. Но еще в Константинополе на рейде их обоих прозвали Гришанями.  Они были очень похожи - ростом, осанкой, своими вислыми носами и растрепанными, давно не мытыми и не чесаными волосами. А вот в голосах   различие было.  Оно  весьма  воспринималось на  слух  и отличало, в первую очередь, Григория Ивановича, которому   Гражданская война добавила одно личное,   каждодневное  страдание,  возникшее   еще   во времена   восстания в станице Гундоровской.  Тогда,  в апреле 1918 года,  перепоясанный  крест-накрест  патронными  лентами    матрос,   с какой-то  дурной,    бессмысленной злобой   выбил  возмущающемуся старику прикладом винтовки    почти все  ещё  остававшиеся к его  солидному  возрасту  зубы.     Григорию Ивановичу  стоило больших трудов в неразберихе той жизни найти возможность и средства,   и  сделать себе вставную челюсть. На своем хуторе Швечиков он этой челюстью очень гордился. Растягивал губы до самой кутней стороны и приговаривал:
   - Я теперь как молодой жеребец, никак по зубам определить возраст невозможно.
Хуторяне,    удивленно  рассматривая   белеющую  ровным  рядом крупных зубов челюсть,  смеялись:
    - Бабы,  когда с тобой в общенье вступают, не по зубам,  небось, судят,  а по другой части тела, а для нее протезов лекари пока не придумали.
    Но  главная  беда  последнего времени случилась с Григорием Ивановичем  уже при эвакуации, когда он во время шторма    потерял на корабле эту свою  самую  большую  ценность - вставную челюсть.
  Утром   последнего дня морского пути,  когда   разбушевавшееся  море   наконец  почти  успокоилось,  и они уже подходили к  Константинополю,   старик,  до нельзя  расстроенный,  обратился к своему  ровеснику, с которым подружился на корабле, к  Ивану Григорьевичу:
    - Фуфай, Иван!  Я  пофевял февюсть.  Фто я феперь  буду делать,  как  я буду зевать?
    - Ты только зевать и будешь, потому что жевать нам всё равно нечего, - без  зла  поддразнил   его Иван Григорьевич,  прекрасно  понимая  горе Григория  Ивановича. 
    Когда  деды Гришани  прибыли на Лемнос и сошли на берег,  на место будущего беженского лагеря,  Григорий Иванович выслушав  приветственную речь  полковника штаба Донского корпуса,   прошамкал:
    - Вот повковник говоит,  швободу мы потевяли, а  я февюсть потевял,  вот это потевя! -  И  добавил более внятно, -  вот это беда.
    Он переминал жесткую пищу  и,  казалось, что делал он это если не с утра до вечера,  то от обеда и до вечернего чая,  это точно.
    Видя постоянно жующего старика,   казаки спрашивали у Ивана Григорьевича.
    - У вас что, еды дуром, что ли?
    - Да нет у нас этой самой еды, - отбивался   дед Иван.  - Это просто Григорий Иванович по полдня  вальцует одну  галету.
     Григорий Иванович  первым из беженцев,  опытным    взглядом  оценив  обстановку, и прихватив   помятый в дороге   котелок,    резво  потрусил   к  кухне    2-го   пластунского    полка,  где кипятили воду.
Ему   кипяток дали,  но показали  приспособление в виде мангалки,  сделанной из  жестяного ящика из-под английских галет.
    - Завтра  найдите жесть  от банок или еще от чего-нибудь и   сделайте  себе  такую приспособу - будете  с чаем.  Ставьте наверх чайник или котелок   и за милое дело обойдетесь. Соберите дрова или  уголек по бережку   и варка пищи вам обеспечена.
    - Да вы,  небось,  уже  все высобирали, -  недоверчиво шепелявил  старик, -а уж жесть,  тем более.
    Гришани  прошлись   по лагерю,  высматривая цепкими глазами,    где  и  что плохо лежит.  Присмотрели  выставленную из палатки мангалку  и,  препираясь  между  собой,    тут же  потащили  ее    в беженский лагерь.
   На  стариковскую  возню  и  шумок выбежал молодой казачок.
    - Зачем взяли?  Это не брошенная вещь,   а наше палаточное имущество.
    - Оно верно, не  хорошо…  Но так у вас вроде есть одна, эта  разве не лишняя? -   тут же  сделали притворно- удивленные   лица  старики.
    - Не лишняя… не лишняя…  Мы по-турецки все здесь делать стали.  В ней жар от костра  в палатку заносим,   и так хоть  до  полночи греемся.
    - Мил человек,  не откажи в просьбе, помоги найти что-нибудь подобное.
Казак,   ни слова не говоря,   хитро подмигнув,   глазом покосил    дедкам    на соседнюю палатку,  где  у  колышка   бесхозно   лежала  коряво сделанная, кривая  мангалка без ножек.
      Старики  терпеливо   стали выжидать   присмотренную    добычу. Как только раздалась  команда на  построение и казаки  поплелись из палаток на полковой плац  на вечернюю зорю,   Гришани  подхватили   столь нужную приспособу и быстро  потащили    к себе. 
    - Да,  брат,  дошли мы до ручки.  Дожились, можно сказать.  По чужим полотняным   задворкам блудим,    воровством хлама    занимаемся, -  ходко  перебирая  ногами,  стал говорить   один Гришаня другому. 
    Старики   подтащили    свою  добычу  к Порфирьичу,  который  прибился  к  ним вместе со своей    дочерью   Фаиной.  С этой семьей  Гришани  познакомились еще на пути из Крыма и,  приглядевшись  и понравившись   друг   другу,   сговорились   держаться  вместе.
    - Порфирьич,   бросай свой таганок,  давай на четверых в этой машинке все сготовим. Оно   хоть и нехитрая жестянка,   зато топливо    экономит и не так огонь  ветром задувает.
   - А где вы её взяли? -  удивленно  полюбопытствовал  тот,  радуясь такой   необходимой  добыче.
    - Да  нам  один   казак подарил, - не  моргнув  глазом,   соврал  Иван Григорьевич.
    - Подарил?!  Здесь вроде никто никому ничего не дарит. Не для подарков место, - ещё  больше  удивился  Порфирьич.  Но…. Догадавшись обо  всем, не  теряя  времени,  быстро  вместе   с дочерью начал   хлопотать  над ужином. - Вот  сготовим себе,  и  с  утра отнесете  этот подарок на старое место.
    Наутро весь лагерь  пластунского полка   стал разыскивать у беженцев свои печки:
   - Зачем взял  и не спросил? -  то и дело  раздавалось  в лагере  беженцев.
    - Так никакого владельца не было.
    - Нет владельца - не бери.   Ты правило про  приблудный скот на Дону знаешь?  Знаешь!  Нашел -  сообщи.  Хозяин не нашелся,  все равно береги чужое имущество. Вот так и здесь:   по тем же правилам живем.
                «            «            «
      Как не сопротивлялись беженцы, а палатки  всё же на следующее утро их заставили поставить.  Деды Гришани  по-стариковски  беззлобно между  собой  переругиваясь,   устанавливали столбы и натягивали  палаточные растяжки.
    А высокий,  широкой кости, старик Порфирьевич со своей семнадцатилетней дочерью Фаиной,  светом   в окне  отцовской  души,    споро,  по-хозяйски,   устраивались внутри палатки.  Трудолюбие у этой   семейки было в крови. Они,    в отличие от  других,   усталых и равнодушных  ко всему  беженцев, ни от какой работы  не отказывались. Даже  сейчас,    как только объявили,  что беженцам нужно намудриться самим  ставить палатки,  отец и дочь    не  медля,    принялись   натаскивать камни  под растяжки, искать  кувалду, собирать  хоть какую-то для себя  подстилку.      
    Молоденькая казачка  Фаина,  ставшая в    дороге  ни на минуту  не прекращающимся  беспокойством для  отца,  красавицей не  была.
Зато была    полна  молодых  сил,  и,  главное,  здоровья, которое так необходимо   было  обитателям беженских,   да и не только беженских лагерей. Заметно выше других ровесниц,  миловидная,  с небольшой родинкой на правой  щеке  и с пшеничными  волосами,  забранными  в длинную  девичью  косу. Над   утиным   носиком     посажены веселые    карие  глаза,  от  взгляда  которых  удивительно  теплело  на  сердце.
    Порфирьич уже за первые  два дня  нахождения в лагере  измучился отваживать  казаков от дочери.  Поначалу он хитрил,  принимая    от всех помощь  и прикидываясь,  что не понимает,  к чему   все эти знаки внимания его малой семье,  оставшейся без умершей от тяжелой болезни в Крыму жены.
      Отец Фаины,  утомившись  от назойливых  кавалеров,   устало  и лениво,  как корова от  оводов в знойный полдень, не прекращал   отгонять многочисленных ухажеров, но при этом ни на шаг не отходил от своего будущего жилья.
    - А молодец девка, -  громко говорили казаки,  глядя,  как она ловко начала стряпню,  одновременно   помогая   устанавливать и укреплять  палатку и   разносить по углам вещи.
    Городин,  пройдя вдоль линии беженских палаток и услышав возгласы таких вот наблюдателей,  сам внимательно посмотрел на Порфирьича и его дочь. Тут же  подумал:   «Если надолго за границей  останемся,     будет кому нарожать будущих казаков.  Девка-то  какая  вымахала.  Её хоть в атаманский полк  на  смотр. Грудь в гимнастёрке может не поместиться и зад   немного из шаровар будет выпирать,  ну,  ничего,  это  только казакам блеска в глаза добавит.  Что и говорить,   племенная девка с нижнего Дона  это  вам не худосочная русская бабенка!
    Да и отец,   если понадобится,   не всю  свою  силу растратил.  Если   ему   в руку казачью шашку,  то не один враг содрогнется».
    - Какой станицы? -  спрашивали казаки  у Фаины, затевая  разговор.
    - Кукуевской,  кукуевской, - тут  же   отвечал  за неё   отец.  - Проходи,  проходи не мешай работать.
    - А вам работники в помощь  не нужны?
    - Не нужны. Знаем мы вас,   работничков. Вы все  по  той части, в которой сейчас надобности никакой нету.  Сами со всеми делами справимся.
               

                «            «            «
    С  самых    первых дней высадки  между строевыми  казаками и беженцами началась на Лемносе    непрекращающаяся     вражда.
    Казаки из донских полков,   возмущаясь,  говорили:
    - Кабы ещё и на этих оглоедов провиант французский не делить,    а пустить все  на наше снабжение,  тогда б  и на этом острове  нехудо  жить можно. А так  за  что,   дармоедов-то  кормить,  прости,  Господи ?
    Беженцы,  огрызаясь, и матеря вояк,   вступали в заочную дискуссию:
    - Говорят, что основную часть нашего снабжения взял на себя Красный Крест. А  ему военных  обеспечивать не положено. У них свой кошт должен быть.
    Когда беженцы отказались   устанавливать палатки,     мотивируя это тем,  что  они  люди    не военные,  и ничего в этом не понимают,  им ответили уже казачьи генералы:
    - А жить в этих палатках они понимают?  Помещения для них, видите ли, не приготовили!
    Казаки,     видя  ленивую   и вялую   бездеятельность беженцев, зачастую  выражались более  резко  и  определенно: 
    - Пущай  не  думают,  что мы на них управу не найдем. Еще как найдем! Оружие,  вон, не всё еще французы поотбирали,  а с шашками мы вообще не расставались и не разучились обращаться.
    - Выслуживаетесь,  только сами не знаете перед кем, -  не  сдаваясь,   насмехались  беженцы, - строевые занятия придумали проводить,          гимнастические упражнения разучивать. Вам только одно движение и надо выучить,  как руки вверх поднимать,  да как бежать со всех ног с передовой. Вот вам и вся гимнастика,  вместе со строевой.
    Чтобы дальше тлетворное влияние беженцев не распространялось на казаков  и  дело,  не дай  Бог,   не дошло   до открытого конфликта,   штаб Донского корпуса   решил  перенести  беженский лагерь за две версты на  северо-восток  ко  входу в Мудросскую бухту.
    Тут же было объявлено в  донском  лагере, что  те из офицеров,  которые не получили назначение в строевые части,  могут перейти на беженское положение добровольно.
     Изданные в течение недели несколько приказов по офицерскому составу насильно перевели на такое положение еще  три  десятка   офицеров, допустивших  разного рода проступки,   в основном -  неподчинение командованию.
   В беженском лагере  эти  отчисленные из офицерского корпуса  люди в полувоенной форме всё равно отделили  свою,  офицерскую площадку, установили   на ней самые лучшие палатки  и для порядка выбрали старшего.      Но и этому старшему все быстро перестали подчиняться.

                Глава 2.
      После парохода «Крым», доставившего на Лемнос  первую большую партию беженцев, через несколько дней,   11 января 1921 года,  с Галлиполийского полуострова,  рано  утром  прибыл еще один пароход с гордым названием «Георгий».
    На лицах у многих  пассажиров   остались   следы  въевшейся  угольной пыли:  перед посадкой на «Георгий» их привезли из Константинополя   в Галлиполи на старом  пароходе - угольщике.
    Стремясь хоть как-то улучшить себе   пропитание,  люди  весь  день лопатами выскребали  из трюма угольные остатки,    в старых мешках вытаскивали   собранный   уголь и угольную  пыль   на берег, где и  обменивали  на хлеб.
    По  воле  судьбы,  на этом  богом  забытом  небольшом   каменистом   турецком полуострове   встретились две обездоленные части русской эмиграции.  На  корабле «Георгий», стоявшем  у маленькой пристани,   были  русские беженцы,  собранные из разных  мест   Турции:  из  временного  лагеря  на набережной Серкеджи, из лагерей   Силлилие  и Макри-Киой, что  неподалеку от   Константинополя,  беглецы-казаки   из  Чаталджинских лагерей и оказавшиеся незаконно на греческой территории  эмигранты всех мастей.   И тем и другим не хватало всего:  и тепла,  и хлеба, и удобного   крова,  и горячей  воды,  и  добротной  одежды,  и  так  необходимых  им  лекарств.
    Чем только они и могли обменяться,  так это остатками угля и совсем не лишним для всех  хлебом, да еще впечатлениями о    нелегкой жизни. Но эти впечатления совсем ничего не стоили.
     Не успели пассажиры  с  «Георгия » сойти на  лемносскую  землю, как с пристани донеслись вопросы:
    - Газеты привезли? Что в них о Совдепии  пишут?      
    - Что говорят в Константинополе  о положении в России?
    - Одессу  заняли англичане, Батум    оккупировали  французы,-  поддерживая  разговор,   отвечал добродушный с виду    седой казачий полковник  в  тщательно ухоженной  и  чистой   для  такой дальней дороги  шинели.  - Но я этому сильно не верю, - продолжал,  он  как бы докладывая обстановку на совещании, -  я так думаю,   что ни французы,  ни англичане не понимают грозящей от большевизма опасности,   и поэтому,  не могут принять против них правильных  мер.
   Не  выдержав,  в беседу вступил ранее горделиво  молчавший чиновник военного времени с хорошо поставленным,  убедительным   голосом политика, привыкшего выступать   при большом стечении людей:
    - Думается, что в начавшемся двадцать первом   или  в следующем,  двадцать втором  году в России развернутся события,  которые приведут к двум направлениям.  Или Советская Россия выступит против европейских стран, и тогда наша армия потребуется  этим  странам для их защиты.  Или  же  в России возникнут восстания,  причем,  Красная армия,  возможно, поделится на две -  коммунистическую и  советскую.  И советская армия обратится к нам за помощью.  И в том, и другом случае  понадобится, надо полагать,   военная сила, то есть Русская армия под командованием генерала Врангеля. Иного я не представляю. Европейцы не будут злить свои народы и на  новую войну ни свои корпуса, ни свои дивизии не пошлют. Думаю, что в Россию они сейчас при своей боязни социалистической заразы,  и роту солдат не направят.
    Чиновник,   как заведенный   мог  говорить  еще   долго,  приводя довольно  толковые  примеры из истории и всевозможные статистические выкладки. Но слушатели,  особенно те,  что  были  особо утомлены путешествием на пароходе,   недовольно зашумели.
    - Отчего ж вы,  такой умный, господин хороший,   а  ум свой не применили в подобающем месте?
    - Применил бы, применил. Я же был избран депутатом Учредительного собрания от  Ростовского  округа, -  чиновник  примолк  на  мгновение,  будто  не  желал    говорить  о неприятном,  затем,  вздохнув,  продолжил - но вы же знаете,  что  с Учредительным собранием  сталось…  После этого гражданские лица в политике  уже не участвовали.
    - Ничего, господин хороший,  если здесь какие-нибудь выборы будут,  мы вас обязательно изберем.  Приятно умного человека послушать,  даже если вы и делать ничего не будете.
    Полковник Городин,    по долгу  службы  наблюдавший за выгрузкой парохода,    наметанным  на приезжих  глазом,   как-то  сразу  приметил этого чиновника и  вечером   пригласил  его к себе в палатку на чай.
    Вестовой налил  своему начальнику и  гостю по  кружке горячего чая,  а  полковник  еще     и придвинул поближе  открытую банку с консервами и  тарелку с аккуратно нарезанным белым хлебом.
    Увидев,  как     изменился   в лице  оголодавший  чиновник,  Тимофей Петрович  кивнул  ему  ободряюще:
    - Угощайтесь…   Потом  поговорим  и о политике,  и о жизни. 
С этими словами  он деликатно   вышел из палатки  под предлогом того, что нужно  дать указания  дежурному по лагерю.
    Бывшему статскому советнику Иллариону Яковлевичу   Стефановскому    хватило нескольких  минут,  чтобы съесть все   выставленное на    самодельный стол.
Затем,     благоразумно оставив  полкружки  благословенного  горячего чая  он  стал  пить его    маленькими  глоточками,   растягивая удовольствие.
  Вернувшийся   в палатку Городин,  убедившись  в том,  что  гость  не  растерялся  и  в одиночку  быстро насытился  и теперь готов  к разговору  уточнил:
    - Так с чего начнем?  С политики или с жизни?
    - С жизни,  господин полковник…  Я расскажу вам,  как жило высшее офицерство и чиновничество в Константинополе   сразу после приезда туда в начале ноября  прошлого,  тысяча девятьсот проклятого года.
    - Почему  же,  батенька, проклятого? - мягко  поинтересовался Городин.
    - Да потому,  господин полковник,   что для нас  теперь  до  конца  жизни    каждый год проклятый,  до тех  пор,  пока мы   все  в Россию  и на Дон  не вернемся.
    И  чиновник, сначала  медленно  и спокойно,   затем все  больше  возбуждаясь,  как бы  переживая  все заново,   стал рассказывать, расцвечивая яркими, точными, почти писательскими  фразами  события,  которые он пережил за  последние два месяца…
    - Угораздило меня еще на корабле командованию заявить,  что я, мол, могу перейти на собственное иждивение,  поскольку,  с первой эвакуацией из Новороссийска прибыл в Константинополь мой лучший друг по  Санкт-Петербургскому университету  профессор  Валерий Иванович Антонов.
    - Ну, и что из этого вышло? 
    - Ни телеги,  ни дышла, -  с досадой    махнул  пухлой рукой Илларион  Яковлевич.  - Тот самый друг  был атакован таким огромным  количеством прибывших в одночасье друзей и знакомых, что его жена,  не выдержав  наплыва  гостей,   закрыла  ворота  маленького съемного  домика на берегу пролива Босфор для всех,  и для меня, как  это выяснилось во время первого же  моего визита.
    И мне  ничего  не оставалось,  как побрести к Галатскому  мосту…  Там    всякая    публика собиралась… В том  числе  и такая,  что  надеялась устроиться не в лагерях,  отрываясь,  как им казалось,   от общей жизни эмиграции,  а в Константинополе.   В районе моста копошилось   больше тысячи      таких же,  как  и  я,  бедолаг.
    Утром  под одним из навесов у моста выдавали   паек Красного Креста…
Илларион  Яковлевич  опрометчиво  прихлебнул  слишком  большой глоток  чая,   который  оказался  последним. Растерянно  посмотрел  на  дно  пустой  кружки. Поднял  на Городина  вопрошающие  глаза… «Повторить бы, чаю?»
Потом, видимо, одернул  себя, продолжил:
    - Э-э-хм,  о чем  это  я?   Ах, да …  Так  вот,   в этой  длинной  очереди всем  нуждающимся  и выдавали  паек Красного  Креста,  за который   били в кровь друг другу  лица,  а вернее,   в таком  контексте «морды»,  ранее    оч-ч-ч-ень     уважаемые  и известные в России люди.  Куда благородство у некоторых подевалось? А может, и не было его вовсе?
    Вот когда не раз  вспомнились   знаменитые слова Достоевского: «Ко всему-то подлец человек привыкает». 
     Вздохнув,  он  снова  краем    глаза  глянул в пустую  кружку,  но тут  же,       отодвинувшись  от  стола   снова заговорил:
   - Получили  мы с одним профессором по фамилии  Кутайцев,  я его  тоже  знал  еще  по Санкт-Петербургу,   свои банки с консервами,     соорудили костер из разломанных ящиков,   чтобы   разогреть это мясо буйволиное,  а тут - откуда ни возьмись -  французский патруль, черт его подери! Весь обед  испортил!  Ботинками  в  миг  наш   костерчик   размели,  а прикладами  без жалости  угостили и меня,  специалиста в области юриспруденции,  и   моего  компаньона,   как светило в области изящной словесности.
     Всё было, оказывается, просто…    По  мосту должна была проезжать французская военная миссия,  и  солдаты выполняли приказ всех болтающихся  без  дела    оттуда убрать.
    Долго мы с профессором обсуждали черную неблагодарность  союзничков. При этом я напирал на правовые основы моего пребывания в этом государстве, а профессор    подыскивал наиболее изящные слова, чтобы охарактеризовать наше  бездарное  и дикое  существование.  Однако  у него  те  словесные потуги   дальше выражений   ярмарочного  забулдыги   не выходили.  Голодные мы  и злые оба  видно,  были …
    Городин  кликнул  вестового  и,  кивнув на пустую  кружку гостя,   попросил    принести  ещё  чая.   Илларион  Яковлевич    улыбнувшись,    благодарно  прижал  руки  к груди,  но  пока  не получил  свой  чай,  рассказа  не  продолжал. Дождался…  Грея ладони  о горячую,  ставшую  ему  почти  родной    кружку  и потихоньку  дуя на  неё,   стал рассказывать  дальше:
    - Константинополь, господин полковник,  увы,   жил,    не замечая нас…
Это  верно,  без  денежных  знаков   мы  ему  были  не  нужны  и не  интересны…
    Мчались по мосту через бухту Золотой Рог автомобили, звенели,  распугивая зевак,  трамваи.  Рыбаки ловили прямо с моста рыбу и тут же  жарили её  на пахучем,  - Илларион  Васильевич  мечтательно покрутил  носом  в воздухе,  вдыхая  как бы памятные   ароматы,  - подсолнечном масле и   продавали   со своих тележек.
    За Босфором, за мысом  Топ-Капа,  где были расположены немыслимой роскоши   дворцы турецких султанов,    шла война армии Мустафы  Кемаль-паши  с  англичанами и французами    за возвращение турецких правителей и изгнание  европейских оккупантов.  На базарах шла вербовка в армию Кемаль- паши. И вы знаете,   туда очень хотели попасть черкесы!    Иногда такие желающие попадали на провокаторов. Как  потом  выяснилось,  добровольцев-кемалистов вывозили в море на фелюгах и расстреливали.
    Союзные патрули,  вооруженные палками,  избивали   всех  попавших под руку  турок   и те мечтали о том времени,  когда придет  Кемаль со своей армией и   освободит их от инглезов  - так турки без разбору называли всех солдат оккупационного корпуса.
Увлекшись    рассказом,   Илларион  Яковлевич  поднялся  со  стула,  и, заложив  руки  за  спину,   принялся    ходить  по  палатке.  Городин  с интересом  наблюдал  за  этим  безусловно   умным  и  интеллигентным    человеком,    волей    судьбы  попавшим  в такую   жестокую  жизненную  передрягу.
    «Да  и я сам  оказался  в ней!» – угрюмо, в очередной  раз,  подумал    о  своей доле Городин.
   Между  тем  Илларион Яковлевич  говорил:
    - Как-то профессор Кутайцев  попытался на английском языке  с  одним  из турков  заговорить насчет работы,  но  толстый  молодой  турок только развернул пожилого профессора и не сильно,  но очень  уж  для того  унизительно,  толкнул его коленом под зад.  Дальше унижения следовали уже одно за другим.  Французы решили за несколько дней очистить Константинополь  от  наводнивших его  русских. Стали  их  вылавливать,  как бродячих  собак,   и отправлять  в карантины на пришвартованный в бухте корабль «Брисгания»,  в общежитие «Дольма-Бахчи»,  а также  в  лагерь в районе станции Сан-Стефано  с названием  «Макри-Киой».
    Все эти круги  ада  и  прошли  бывший статский советник    Илларион  Яковлевич  Стефановский  и   его  вновь  обретенный  на  чужбине  друг     профессор Зиновий Михайлович Кутайцев.
    - «Брисгания» - продолжал гость, -  запомнилась  нам  тем, -  что по всем её палубам совершенно спокойно,  как  торговки на  ярмарке,   разгуливали    громаднейшие крысы, а каждое утро начиналось  с того, что    беженцы   просили  вытащить из трюма очередной труп.   Но,  не взирая на  просьбы  и  мольбы,   обращенные к охране,  разлагающиеся  трупы    оставались там   по нескольку дней,  пока не приходила от пристани фелюга.  И только тогда   в неё на корабельной лебедке  опускали  бесформенные дерюжные кули.
    Общежитие «Дольма-Бахчи»  прославилось  тем,  что его длинные коридоры за лишнюю пайку хлеба,  размазывая    годами  накопившуюся  грязь,   неумело  мыли старые полковники,  и,  даже,  генералы,   а пристроечку к первому  этажу  расторопный грек,   убежавший  вместе со всеми  из Крыма,    успешно   превратил в публичный дом,  где    посетителей обслуживали русские женщины.
    Лагерь «Макри-Киой»,  расположенный на высоком берегу над Мраморным морем,   беженцы сразу переиначили,  по-своему,  в «мокрый-какой». У  каждого  проживавшего  в нем     имелся  собственный  номер, выбитый на овальчике из  толстой жести.  Имена и фамилии   проживавших  в лагере   русских руководство  лагеря  не  интересовали.
    Вместо котелков  выдавались   жестяные банки.  И если кто-то   с такой убогой посудой   осмеливался подойти к  повару за добавкой, то под  хохот охранников,   ведь  это было для них одно из немногих развлечений,  наивный  наглец    получал тяжелым черпаком в лоб.
    Мы с профессором,   оставив  на память   жестянки с номерами, бежали, но,  видно,  цифры на них оказались несчастливыми.   Через двадцать верст нас  задержал французский патруль,  и мы оказались сначала в Галлиполи, где собирали таких  же странников как и мы,   которых  сейчас и привезли сюда   на корабле «Георгий».
    Про Галлиполи и всё  остальное вы уже знаете, -  закончил  Илларион  Яковлевич  оказавшийся совсем   невеселым   рассказ.   
    Городин, внимательно слушавший   чиновника,  прокашлявшись, напомнил:
   - Да вы пейте.  Пейте  свой  чай,  батенька, а то  остынет!..  А друг-то ваш, профессор,   где?
  Илларион  Яковлевич   благодарно  хлебнул  из  кружки…
- В палатке остался,  слава  Богу,  жив!  А то,  как бы  я без него?  Вы ж только меня пригласили, а  он - воспитанный человек.
    За профессором    сбегал вестовой и тут же,  без команды Городина,  стал накрывать стол для  нового гостя.
    Неловко  чувствовавший  себя  в новой  обстановке  профессор Кутайцев  сначала хотел,   по цивильной привычке  сказать,   что  он,   мол,  уже отужинал,  но  потом,   не ломаясь,  так  же,    как и Илларион  Яковлевич   быстро съел предложенное  ему  угощение и  с  удовольствием   присоединился к беседе.
    - Так вы говорите,  что устроиться на собственном иждивении в Константинополе решительно невозможно? - продолжил  интересную  ему  тему  Городин.
    - Да, это примерно то же самое,  что по старому режиму на одну  единственную облигацию выиграть двести тысяч. И кем, самое главное,  кем устроиться? - страдальчески  поморщился  Кутайцев.
    Сидя  в теплой,  нагретой  печкой    палатке  он  благодушествовал. 
    - «Лавочниками» там называют тех русских военных, которые на лавках возле набережной  своё  до сих пор  не распроданное имущество толкают. 
Русских учебных заведений в Константинополе почти нет. А кому нужны сейчас   профессора,   да еще в таких  сферах,  как юриспруденция  или скажем    изящная словесность? 
    Городин с этим утверждением согласился,  затем,  как бы невзначай,  обратился к Зиновию Михайловичу:
    - А вы,  уважаемый господин профессор,  не прочитаете  лекцию офицерам  полка,   по своей любой,  и  разумеется  любимой теме?
    - Так ведь здесь ни книг, ни библиотек,  - растерялся  от неожиданного предложения   профессор .
    - Думается,  при вашем опыте  и памяти вы даже папуасам в Тихом океане  сможете  растолковать значение великой русской литературы, -  настаивал на своем  Городин .
    - Попробую…  Пожалуй,  даже  с удовольствием … Но дайте хотя бы несколько дней,  после дороги  мысли причесать, -  попросил профессор.
    - Дам, дам,  не  волнуйтесь!  На следующей неделе в среду   занятия с офицерами,   вот там и выступите.
    Кутайцев  к поручению полковника  отнесся  серьезно  и творчески. Следующие несколько дней полковник   наблюдал,  как на  берегу моря маячила   высокая  сухощавая  фигура   профессора.  Кутайцев    отрешенно шевелил губами,  потом становился на большой,     в коричневых  разводах, розоватый    камень,  и долго,  размахивая руками,  ораторствовал…
    - Кого он убеждает? -  улыбаясь, удивленно  наблюдали  за  долговязой  фигурой   офицеры.
    Профессор,   ничуть не смущаясь  чужих  взглядов,   продолжал  готовиться к своему выступлению.
    В  следующую среду полковник Городин  проводил занятия с офицерами и начал с представления  нового преподавателя:
    - Господа офицеры! Сегодня вашему вниманию предлагается лекция профессора Санкт-Петербургского университета  Кутайцева   Зиновия  Михайловича.  Тему он объявит сам.
    Профессор вышел в    центр штабного барака,    выдержал  длительную    паузу, видно, желая убедиться, что его действительно слушают и,  взмахнув гривой волос,  как  это делает дирижер,  вызывая из оркестра первый аккорд, начал  говорить:
    - Сегодня я хочу повести речь о роли представителей духовных профессий в том, что свершилось в России  в  последние три года.
    Под духовными профессиями я подразумеваю  прежде всего духовенство, писателей,  драматургов,  артистов,  художников,  научных и театральных деятелей,  всех тех,  кто мог донести до народа сдерживающее слово и не донёс его.  Всех тех,   кто должен был укрепить дух народа, защитить его от разложения и не смог сделать этого в решительный момент истории.
    Именно из-за этого, в первую очередь,  разразилась кровавая борьба русских  против русских,  на русской же земле.
    Народ, а вернее,  подавляющая  часть народа,  поверила  в красивые  сказки о равенстве и братстве,  прозвучавшие  из уст  революционеров.  А дал ли кто-нибудь из представителей духовных профессий, от священников и до писателей,  яркую,   запоминающуюся  и  талантливую  отповедь,  разрушающую и уничтожающую эти сказки?    Нет,  этого не произошло!
    И мы с вами с треском проиграли  агитборьбу с красными.  И вовсе не потому, что у красных комиссаров были агитпоезда,  а у нас их не было.  У  нас   многое  было,  господа! Но много было и лишнего,  не по той жизни и не для той борьбы.   У нас были молебны о даровании победы на полтора часа, а у красных агитаторов - плакат с двумя,  тремя точными словами.  Мы  молодому казаку,  брызжущему жизненной силой,  начинали говорить о загробном мире,  а красные агитаторы убеждали просто: «Забирай  неправедно нажитое буржуями сегодня, это твоё,  пользуйся и наша власть тебя оправдает».
    Мы стеснительно заводили речь о несовершенстве прежнего общественного строя,  о необходимости новых правил и законов в пользовании богатствами страны. А красные правители говорили куда проще лозунгами  «Вся власть Советам!»,  «Земля - крестьянам,  фабрики -рабочим!».   Так ли оно будет,  мы ещё посмотрим, но сейчас-то,  сегодня, народ не с нами, а  против нас.   Мы,  представители духовных профессий, оказались не в эмиграции,  а в резервации…  Но - в резервации недоверия среди своих,  таких же русских людей. Чего греха таить, и  вы, боевые офицеры,  не всегда верите  в    идею,  которую несем мы, - в  верховенство духовного в человеческой сути.   А  мы,  в свою очередь, не всегда верим,     что вы сможете  выполнить роль скальпеля  и  исключительно точно удалить опухоль  на некогда здоровом теле нашего русского народа.
    Профессор остановился на мгновение,  переводя  дух,   потянулся  как будто бы  рукой к стакану с водой на трибуне. Но не было ни стакана, ни воды,  ни трибуны.
     Он еще раз встряхнул пышной шевелюрой и говорил, не останавливаясь, ещё  целый час.
    Многие  офицеры,  уставшие  от тупого  бытового  однообразия, слушали  его  с интересом.  Собравшиеся на задних    лавках  маялись:
    - Как ты думаешь, до ужина профессор закончит умствовать?
    - Мы проголодаемся, а он нет. Его хлебом не корми, дай вот так выступить.
    - Сам про молебен толковал, что он на полтора часа, а  сколько уж говорит.
    - Это и есть молебен, только профессорский. 

                Глава   3.
    Расчет французского командования  на  отдаленность  от морских  торговых путей     далекого  греческого  островка Лемнос   не оправдался . Меньше чем через месяц    начались    побеги   казаков  из лагеря, быстро  разобравшихся,   что  новая  жизнь не намного  лучше  старой .
    В хорошую ясную   погоду  с западного берега Лемноса,  словно  мираж,   отражаясь  в лучах   солнца,   был виден  греческий  полуостров   Афон,  с расположенным на  нем  русским  мужским  монастырем.  Казалось,   до   манящего    взор     материка – рукой подать, и  только не  ленись и  доберись до него.
    И  вот она,  воля  вольная,  свобода свободная,  сытая и  полная кипучей   радости  человеческая   жизнь.  В надежде  найти  такую     жизнь,  избавиться  от  измучившей голодом и нищетой   лагерной,   четверо  отчаянных   кубанских казаков  сторговали  у    хитрого,  с бегающими  маленькими  глазками,  грека    повидавшую  море  рыбацкую  лодку. Погрузили   в нее     свои     пожитки,  натянули на  невысокой мачте   суконные    одеяла,   дождавшись  попутного ветра и,  помолившись на дорогу,     отправились     до  манящего  их   Афона,  надеясь    прибиться к русскому монастырю.
    Но,  незаметно   для  сухопутных  кубанских  казаков,  не  знавших     примет коварного Эгейского   моря,  легкий  ветерок из  попутного вдруг  стал штормовым. Отчаявшись,  решили  поворачивать  назад  к острову. В попытке вернуться   казаки  промокли насквозь, переломали весла    и   чудом,  как им думалось, благодаря   неистовым   молитвам  Богу,  остались в живых.  Неподалеку от бухты   Мирина   их полузатопленную    лодку,  с трудом  преодолевая высокие  волны,   подобрал греческий рыболовецкий катер.  Кубанцы сошли    с него  на твердый  каменистый  берег,   и   упав     на колени,  долго молились,  благодарили  Господа  за  чудесное спасение и  гладили  берег своими  разбитыми в кровь ладонями.
    Об этом случае было объявлено  и в кубанском,  и в донском лагерях.  Но никакие   предостережения не помогали. Побеги  продолжались… 
    На третий день нового,  1921 года,  сразу семеро казаков из полка Городина отправились искать  себе   лучшую  долю по острову.  Шестеро через три дня вернулись  в лагерь,  а   один так и пропал без вести.
    Городин по возвращении казаков распорядился сначала  их   накормить, а затем     отправить на лагерную  гауптвахту.
    Вскоре   командиру полка  принесли стопку объяснительных записок.    Которые  начинались примерно одинаково:  «Я, подхорунжий   Шаров Сергей,   29 лет,  православный,  Калитвенской станицы,  3 января вместе с другими казаками из сотни обошли посты французов  и пошли в сторону города Кастро. Бежали мы потому,  что нас привезли сюда насильно,  и  плохо кормят.  Мы думали, что здесь  паек  должен быть больше. Мы считали, что если попадём на материк, то найдём  для  себя какую- либо работу и сможем достойно прокормиться.  Но мы ничего  не нашли и никто не согласился из греков перевезти нас на материк. К лодкам мы вышли сами.       Мы слышали,  что были уже беглецы,   которые сели в лодку и поплыли на материк,  но  утопли.  Поэтому,  подумав,  мы  снова вернулись в сотню.
    В горах мы   повстречали  донцов,  но  их было  мало.  Больше были кубанцы.  Где находится урядник  Подпухов,   я не знаю и другие казаки тоже, потому что он остался у лодок.
    Есть ли в полку какая-то большевистская организация,  способствующая побегам,  я не знаю. Прошу зачислить на довольствие в свою сотню и дать возможность искупить свою вину».
    Городин,  вызвав  к себе командира сотни,  из которой бежали казаки
  резко    ткнул  пальцем в объяснительную,  лежавшую  на столе:
   - Видишь,  обратно,  мерзавцы , просятся в свою сотню.  Наверно для того,  чтобы отогревшись,  снова  податься  в бега.
    - Думаю,  нет,  господин полковник… - в  раздумьи     покачал   головой  сотник.  Вся  эта  история  была  ему  крайне  неприятна. - Им   сейчас без своей сотни никак…  Сбиваются в кучку,  как овцы,  греют друг дружку боками, хоть как- то перебиваются в этом голоде и холоде. Пусть служат в сотне.  К тому же,   после побега и отсидки на гауптвахте, другим урок будет. Казаки так рассуждают…  Если самые крепкие вернулись, и ничего не смогли сделать,  то остальным и подавно в лагере сидеть надо.
     Городин,  ничего  так  и не надумав,  тяжело  вздохнул:
    - Убедил, сотенный,  убедил. Только,  смотри,  чтоб побегов больше не было.
    В  середине января вместо побегов пришла  другая напасть -  начался   массовый   отъезд в Советскую Россию.  В этом деле гауптвахта не помогала.
                «           «           «
    Командир   1-го   донского сводного  пластунского полка полковник Городин  стоял  на передней линейке своего лагеря  перед строем  казаков, прибывших  на остров  на пароходе «Георгий».   
    Почти четыреста  казаков и офицеров,  бежавших из Чилингирского и Санджакского лагерей и пойманных на турецкой и греческой территориях,   по распоряжению командования вливались в пластунский полк.   Вид у   прибывшей в  лагерь на  остров Лемнос  партии был жалкий.   К тому же   многие из  пойманных беглецов  были обобраны турецкими   жандармами  и греческими полицейскими, что  называется   до последней нитки.
   На вечерних  посиделках у  лагерного  костра новоприбывшим задавали  вопросы  самого разного  толка - о жизни, о порядках в других лагерях, о  воле…
    - Чего ж  вы,  страдальцы,  убегали из лагеря?  -   спрашивал казак- лемносец
    - Да как не убегать,  братцы!  Хлеб   весом в килограмм давали один на десять человек,  консервов  -  весом в полкило,  одну банку  на пятерых.  Как на этих граммах выжить?   А  из   приварка одна фасоль, которую сутками  надо варить…  И это  ж,  эх-хе-хе-м ,   при   полном   недостатке топлива, - кряхтя  и  вздыхая  пожимал худыми    плечами   бывший беглец.
    - А не врешь ли ты,  братец?    Паек вроде везде одинаковый. Мы тут получаем  полхлеба на человека и по двести пятьдесят  граммов консервов - усомнился  кто-то из  собравшихся    вокруг  слушателей.
    - То-то и оно…  Нам бы так… А то пришлось бежать  на  работы в Болгарию.
    - Интенданты виноваты в таком положении:  и французские,  и наши.  А нам то,  братки,   какая разница,  по чьей вине желудки постоянно пустыми были.  Он ведь,  голодный  желудок, нацию не спрашивает -  упрямо  твердил  свою правду  другой рассказчик.
    - А ещё   ходили  по  нашему Санджакскому лагерю  слухи…  Нам говорили, что  никто на этом  острове, кроме змей и скорпионов, не живёт.
 Воды нет,   и её выдают по бутылке на человека в день,  на все без исключения нужды. Что  прямо по воздуху летают камни-голыши,  и попадая в лоб,    убивают человека  наповал.  И что    волна идёт с одного берега острова на другой,    а посередине они соединяются,   и всё  вокруг  затапливается.
    - Ну и ну! -  на разные  голоса    расхохотались   лемносцы.
    - А как вас возвращали в лагеря обратно?  Как к вам  греки и турки относились?
    - Турки  по-своему,  греки  по-своему.  Не бывает плохих народов, бывают плохие люди.  Попросишь, и даёт сразу,   если у него есть,  значит  - турок.
Мы им говорили так: «Аркадаш!   Русь! Русь!  Кемаль- паша»,  -  и показывали на восток.  Дескать,  к  Кемаль-паше в войско  наниматься  идём.
    А когда лесами и горами пошли в Болгарию,  то   много  блуждали и  на одно и  то же место по  нескольку  раз выходили.  Дорога уж очень  трудная   была ,  голодная и  гиблая.   Некоторые от безвыходности сами жандармам сдавались.
    - А у болгар были?  Как они к нашему брату относятся?
    - Мы до них не дошли,  -  удрученно    развел   руками, рассказчик.  - Нас на греческой границе перестрели.  Согнали  всех  в кучу  и перевезли в лагерь Галлиполи… Там определили в   Кутеповский корпус,  а оттуда - сюда.
    От другого костра   послышался  чей-то  зычный  голос:
    - Я у болгар был.  Устроился хорошо, даже деньги  стал получать  и столовался две недели неплохо,  а потом пошёл в лагерь,  сдуру,   за брательником своим.   Он, когда мы ходу давали,   вышел сначала из лагеря с нашей группой…  Животом  прихватило…  Пришлось его мне спровадить  из-за болезни в лазарет.   Земляков  я своих  хоть и не догнал,  зато с другими казаками в Болгарию вышел.  Когда возвертался в лагерь за брательником,  греки в стогу  меня нашли,  сонного.   Собаки вынюхали.  И тогда  меня, как и всех - сюда.  А брата своего младшего,  Андрея Уляшкина,  и друзей,  здесь   говорят,  я  встречу. Сюда, на остров, казаков из   всех турецких  лагерей  будут  перевозить.
               

                «           «           «
    16 января 1921 года  на  транспорте «Дон» прибыли казаки 1-й Донской  дивизии,  доставленные из  Санджакского лагеря.
    Выгрузившиеся  из  транспорта     казаки  складывали свое имущество на берегу, затем,  получив палатки  устанавливали  их по склону.
На этом    месте,  справа от   небольшого,  сползающего кривыми  узкими  улицами   к морской бухте  греческого  городка  Мудрос,  ранее,   в европейскую войну стоял   лагерь французских и английских солдат.  А теперь,  в  начале   1921 года, - уже второй  по счету  лагерь донских   казаков.
    Как-то утром дежурный  по  лагерю  доложил  Городину  о самовольной   отлучке  в город Мудрос пятерых казаков.
    - Это беглецы из Чилингирского лагеря, - уточнил вестовой .
    - Так…  Значит, они и здесь начинают мутить воду, - раздражаясь  от столь  неудачно  начавшегося  дня,  сердито подвел итог полковник.
    Из казаков,  самовольно   ходивших     в город,   четверо  вернулись ближе  к вечеру,  пьяные   в дым,   а пятый был на удивление абсолютно трезв.      
    - А ты   чего же с  ними не попраздновал?  Чего ходил тогда? - удивлялись конвоировавшие  нарушителей  до гаупвахты  казаки.
    - Да я и дома был непьющим, а уж здесь,  когда есть   нечего, и подавно.
Но  на гауптвахту посадили всех  пятерых.  Казаки из взвода пытались было  заступиться:
    - А этого, трезвого-то,  за что? -  недоумевали они.
    - За компанию. Не будет с пьяницами дружбу водить, -  кратко  ответил   дежурный по лагерю, закрывая дверь холодного железного барака, приспособленного под гауптвахту.  И  приказал  дневальному по штабу:
    - Дров не выдавать, пусть охолонут.
    - А с трезвым как быть ?
    - Закинь ему лишнее одеяло, за  веселье односумов,  дурак,  страдает.
               
                «            «             «
    Только выгрузился  5-й  платовский полк во главе с его командиром полковником  Александром Михайловичем Шмелевым, как  в гости к платовцам пришла большая группа офицеров первого и второго сводных пластунских полков.  Не виделись больше двух месяцев. Это лишь кажется, что ничего не изменилось. Все перевернулось с ног на голову.
    Городин спрашивает у Александра Михайловича:
    - А чего ты так  хрипишь,  простудился  что ли?
    - Да простудиться там было не  мудрено,  но я хриплю от  того, что митинговал,  -   откашлявшись в рукав шинели,  ответил  Шмелев, - болезнь в последние годы у русских такая  появилась -«митингит».  Весь наш лагерь ею  переболел.  Вот и пришлось голос сорвать, чтобы доказать казакам необходимость ехать на Лемнос.
    - Ну, а теперь казаки, как, довольны? -  полюбопытствовал   Городин, оглядывая  ладно  скроенного,   подтянутого,  хотя  и    смертельно  уставшего  от передряг при погрузке  в санджакском лагере  и    напряжения  в дороге Александра  Михайловича.
    - Да тебе  же  известна  наша русская   натура!  Не знают,  чего  хотят. Пока сами не попробуют - никому   на слово  не поверят.  Нынче  те же крикуны говорят: «А ты глянь, как здесь хорошо.  И теплее намного. И воды сколько угодно, и интенданты другие,  и кормят как положено.  Деревни православных греков  есть,  в которых   чем-нибудь   разжиться можно».
    Городин со  Шмелевым,  проходя  вдоль  пристани,  на  которой    выгружались люди   других прибывших полков,  остановились,  наблюдая  за  царившей  обычной разгрузочной суматохой.    Их  внимание  привлек   спускающийся  по   трапу    полковой священник  калединовского полка отец  Иннокентий.  Путаясь в длиннополой черной   рясе,  он,   мелко  перебирая  ногами  по  скользкому  ребристому   трапу,  нес,   стараясь  не расплескать,     в  левой руке  полное ведро воды,  а  правой  сжимал  маленький полотняный мешочек с выпирающими углами книжных переплетов.   Подошедший  к нему    казак,      молча   подхватил у  священника    ведро,  затем   спросил:
    -  Извините,  святой отец,  но вам  по сану  не положено носить тяжести  на виду у всего лагеря. Это что,   освящённая вода, что ли?
    - Да нет,  обычная  для нас,   питьевая, -  отец Иннокентий,  торопливо  пошел   вслед  за  размашисто  зашагавшим  в сторону лагеря    казаком.
    - Да  что  вы,  батюшка? - в изумлении  приостановился  казак, - у нас  этой воды здесь, как говорится,  хоть залейся. Целый ручей чистейший  с гор течет. А вон   колонка у пристани. Далековато, правда, но мы завсегда вам принесём.
    - А нам говорили,  что воды тут ни капли,   я уж во всё,  что  только можно было  набрал,  разве  что,   в  чувал оставалось, -  растерялся  Отец  Иннокентий, -  вот слухи что с людьми делают!   
    После  прибытия  на  остров   1-й  Донской дивизии  сводный   пластунский полк, которым  командовал  Городин,  был перевезён  с побережья Калоераки на Мудросский берег. Новое  расположение  лагеря  было  куда  более  удобным,    и  совсем рядом была мудросская  пристань.
    Но  казаки  городинского  полка были очень недовольны:
    - К чему  эти  переселения?!    Людей мало, почти   не осталось.  К тому же палатки поставлены,  линейки разбиты,  плац утоптан,   варка пищи налажена,   лагерь  обустроен…  И на тебе, всё   разбивай и  на другой берег тащи по их приказу.  А толку-то от этого?  Что в Калоераки плохо, что в Мудросе нехорошо.  Одно отличие:  здесь   солнце чуть дольше на небе держится,   за горы позже заходит.
    Вместе с казаками на подготовленные места в уже  установленные для них  палатки переехали и женщины. Четыре  версты   перехода  до нового расположения   они   преодолели  с трудом,  несмотря на  то,  что   для переноски вещей  в помощь   им  дали  казаков.
 Городин  встречал   их   у входа на лагерную площадку:
    - Ну как, дошли?  Устали?
    - Да,   конечно, господин полковник. Путь неблизкий, не прогулка ведь….
    - Располагайтесь…  Если что нужно - сразу ко мне.  Чем могу - помогу,-   коротко  пообещал   полковник.
    - Ой, как здесь   мокро, -  тихо и растерянно    сказала одна  женщина, заглядывая  в    палатку,  полную  воды.  - Вода сочится отовсюду…  Как мы будем здесь спать , господин полковник?
    - Здесь не лучше и не хуже!  Сегодня  спать будете так  же,    как и на том берегу.  Ну а завтра мы о вас позаботимся.
    Городину,   было  мучительно  неловко  перед  этими тихими    страдалицами,  и он  быстро  откланявшись,  отправился  дальше  в свой командирский путь  по лагерю.
    Возле греческой церкви святой Варвары на окраине городка Мудрос  стояла  маленькая  заброшенная   хатёнка,  в которую и поселили   больных женщин и женщин с детьми.  Возле этого домика с утра и до позднего вечера дежурил дневальный.  Скорее,   он был   незаменимым  помощником. Носил воду и дрова,   растапливал печь,   вызывал доктора при необходимости. И даже ходил по просьбе женщин в штаб узнавать,  не пришла ли какая-либо весточка из России. А их все не было и не было.

                «              «               «
    В палатке  первого отделения первого взвода пластунского полка  всем хозяйством ведал   подхорунжий Александр Федосеевич  Яруев,  которого за глаза казаки  любовно  называли Яром.  Хозяйноватый,  и какой-то везде и всюду   по- домашнему  уютный.
    Яр охотно и вкусно,  используя  какие-то  одному  ему известные  местные  приправы,   варил    пищу,    на  удивление   рачительно использовал заготовленное топливо,    руководил обустройством палатки, попутно при этом  присматривал за вещами    её  обитателей. Остальные ему  охотно всегда  помогали.
    Прибыв  на  новое  место,  не затягивая дела,  Яруев   узнал,   где им  определено    ставить палатку,  и работа  закипела.
    - Завтра землицы по периметру натащим,   разровняем площадку,   железо французское   приспособим  для отвода воды, и будет не хуже  быт, чем  в Калоераки, -  вбивая колышки  и старательно    натягивая   старую остроконечную турецкую   палатку,  вслух   размышлял  Яруев.
    На следующий вечер,   Городин,   проходя      по  новому   лагерю   вдоль мудросского берега, прислушивался  к  разговорам  обустроившихся  казаков.
    - Тут,   всё равно лучше,  - пробуя  из   щербатой  деревянной   ложки  суп, варившийся   в котелке на жестяной самодельной печурке, принесённой   с другого берега  залива, - говорил   приятелям Яруев.  - В двух шагах  деревня,   в которой  хоть и  три десятка домов,  но всё равно есть где что-то поменять, а  что  и  продать, -  он, осторожно  дуя  на  варево,  загнул  указательный   палец  на левой  руке. -   Это раз. Вода под рукой в ручье, не надо далеко за ней ходить.  Это два,  -  загнул он второй палец. - И, главное, начальство далеко. Лошадей и бричек у них здесь нет,  а по  три, а то и  пять верст они к нам не находятся.  Так что будем жить сами,  как того  хотим и как можем,  а не как начальство требует. Это три. Четыре  -  это то, что солнышко дольше видим,  а пять, -    поднял  он  сжатые в кулак пальцы, - до пристани рукой подать, первыми на посадку пойдем, когда в Россию отправлять будут.
    Продолжая дальше   помешивать  заманчиво  пахнущий   суп,    Яр, еще раз  хлебнув для пробы с ложки  оценил:
    - Знатный суп получается.  Юнкера Атаманского училища его обезьяним супчиком прозвали.  Никак в толк не возьму,  при чем  здесь  обезьяны, они ж горячего не едят, - и потом помолчав добавил безотносительное,  -  я вот сам супчик варю и сам  же  от радости плачу.
    - А радость отчего,   Федосеич? – поинтересовался самый   молодой во взводе  казак   Сёмка Каргин.
    - Радость от  того,   что живы мы остались в боях. Что не умер никто из нас  на корабле. Что  не потерялся наш  «Крым»,   как эсминец «Живой»,  а с ним двести пятьдесят   душ казачьих, -  философски  перечислил   повидавший жизнь  и не потерявший  умения  ее ценить  Яруев.   - Великая радость от  того,  что дождя сегодня нет,  а  если он и будет, то  мы почти обустроились. И вообще,  станичники,  радость всегда есть,  когда есть чего  есть, - улыбнувшись,  с удовольствием   закончил он  в рифму. 
    - А теперь, прежде чем  приступить к трапезе, -   повернувшись  на северо- восток, откуда дул несильный ветер,  Федосеич крестясь,   стал посылать Богу молитву, - это    чтобы и на завтрашний день было, что мешать в котелке, - назидательно  пояснил он товарищам .
    К  отбою  успели сколотить  одну новую   кровать из пустых  ящиков. Яруев,  как самый опытный службист, призванный на действительную еще в 1909 году,   заявил:
    - В палатке нас  семеро…  Одна кровать за  пять    дней   из ящиков получается, к концу  следующего месяца,  февраля  1921 года,  может, все  кроватями обзаведемся. Я так понимаю, что мне,  подхорунжему, да еще   бывшему  вахмистру  еще царской действительной службы, на эту первую сколоченную кровать   и  полагается лечь. Возражений не слышу, а если и услышу,  то не принимаю, -  авторитетным, не  терпящим  возражений голосом  заявил   Яр и   стал устраиваться на первой,  и пока единственной, кровати в палатке.   
                «            «            «
        Всякий   раз  после еды   подхорунжий  Яруев,  чтоб убить время, долго чистил песком  закопченный  котелок,  доводя его до блеска.
    - Федосеич,    да   ты как к смотру императорскому каждый день с котелком этим готовишься?-  поблескивая  глазками,  ехидно  подкатился  к нему Сёмка.
    - Много вы,  молодые казаки последней переписи, понимаете! - отмахнулся  от него  Яр  как от  назойливой мухи  - Молодая армия, она и есть молодая, -   намекал он на   то,  что Сёмка Каргин    призывался   летом 1918 года   в  донскую армию,  названную сразу же молодой  по причине постановки в строй юнцов,  не прошедших  той  подготовки, которая была раньше в казачьих войсках.
   - Ты  на императорском смотру был?  Ясное дело,  не был!  Молод  еще!   Единственный,  кто из больших людей твою выправку и выучку  мог бы оценить, это я -  как  вахмистр сотни,   командир,  конечно,  сотни ,  и командир Донского казачьего полка,  разумеется. - Так вот я тебе скажу,  что значит готовиться к императорскому смотру, - Яр в запальчивости  совсем  забыл  про  свой  котелок, -  взвода по шестнадцать рядов. Весь боевой конский состав по мастям. Первая сотня  вороные, вторая гнедые, третья караковые, четвертая серые, дальше масти только по взводам.  Всё вычищено и начесано.  Не у каждой дамы в польском Замостье был такой уход за прической,  как у нас за конскими гривами и хвостами.  Трензеля начишены.  Ремни начернены.  Полотняные  сумы в трёх водах выстираны и выбелены.  Равнение в рядах глаз в глаз, под шнур, всё ровнехонько.   Вот это  казачья красота! Красота лучшей конницы в мире, нашей, казачьей!
                «            «             «
    В первую же субботу после переезда   два казака из группы  Яруева   пошли на базарчик в греческий городок  Мудрос.  По пути заспорили, все ли деньги  переводить на еду,  или нет.
    Один  другому говорит:
    - Чем больше купишь,  тем больше съешь. Чем больше съешь,  тем здоровее будешь. Значит,  когда мы отъедаемся от пуза, мы тем самым укрепляем армию. То есть действуем как  командир полка сказал. Мы  и здесь должны  сохранять армию,  а армия без здоровья,  это  не армия.
    Принесенное  с базарчика бережно сложили в походный сундучок подхорунжего. Так  как   люди  были давным-давно   проверенные , а потому - свои,    Яруев  демонстративно не вешал на сундучок маленький замочек, а носил его в кармане шинели
    - Замок он от честных людей! А у нас  в палатке  бесчестных нет,- степенно   объяснил он.
    На следующий день перед обеденной варкой Федосеевич,   как всегда,  стал раскладывать на откинутой крышке сундучка  рис,  фасоль,  сушеный картофель,  соль,  и,  главное богатство сундучка -  хлеб.
    Один из  круглых  хлебов французской выпечки  показался ему удивительно легким.  Он  с   сомнением прикинул его    на ладони. Удивленно хмыкнул -  может  французы изменили норму по выпечке хлеба?      Но  нет,   другая  круглая  хлебина была полновесной. Волнуясь,  Яр тщательно  осмотрел  весь полегчавший  хлеб.  По  его  круглому  неровному  боку    тянулась  еле заметная  неглубокая   трещина.
    Ахнув,  Яр,    ткнул     в эту  щель  пальцем и,   матерь божья! -  хлебина оказалась внутри    почти пустая.   Первой      закралась  в  душу  Яра    мысль,   что  хлеб   съели   прожорливые  мыши,  от  которых  и прятали  харч  в сундучок.
    Да откуда им тут, в новой   палатке, взяться? -  подумалось  ему. Только  переехали …  Пока   ни одного шуршания,  ни одного писка за эти дни  и не  слышали.  Яруев  сдвинул  густые  нахмуренные  брови,    метнув глазами  молнии.
    - Кто нёс хлеб  от продовольственного барака?
 Оказалось,  Каргин Сёмка, тот   самый молодой казачок, который любил подолгу побеседовать с Федосеичем о порядках на прежней действительной казачьей службе.
    Глаза  у  Сёмки  сразу  как-то    потускнели,  лицо  побледнело,  опущенные  руки  мелко  затряслись. Глотая  набежавшие  слезы, сразу  сознался,  надеясь  на  прощение.  Да, это он,  сначала надломил и вывернул  из  мякиша маленький кусочек,  а потом,  будто    чёрт  попутал,  остановиться  уже  не  смог!  Захлебываясь слюной,  пока шел  полторы версты от интендантского склада и  до палатки повыщипывал   полхлеба. Только возле неё и опомнился…
    Сёмка, ожидая  приговора  своему  кощунственному  проступку,   покорно  стоял  перед  Яром,  опустив  голову, рукавом  вытирая  кривые  мокрые   стежки,   оставляемые  слезами на грязноватых щеках.
    Яруев  сначала  еще  пытался  сохранить  строгий  и грозный  вид,  но  не  смог.  Он,   молча   посмотрел на  голодного,  быстро   тянущегося  вверх  казачка,  совсем как на   своего  сына,  который остался в родном хуторе.  И при дележке хлеба отдал парню   полновесный кусок,  себе же  оставил  выщипанную половину.
    И  только на следующий день  со строгостью  в голосе Федосеич твёрдо  сказал:
    - Смотри  мне,  Сёмка!  Мышей больше к хлебу не допускай!   Когда будешь  его  по выдаче получать. Ты  меня  понял?!
    - Понял, -  обрадованный,  что  гроза  прошла,  закивал  головой Сёмка,  -клянусь , Александр Федосеевич. До  конца  жизни  - понял. 
- Хорошо, что понял,  а то капкан поставлю, - усмехнулся  мудрый  Яр.    

                Глава  4.
     Офицеры  штаба Донского корпуса на острове Лемнос жили  в  длинном  деревянном бараке. Когда-то он был  кое-как   выкрашен  в зеленый защитный цвет, но от жаркого летнего солнца,  настырного ветра  и  дождей выцвел до  грязно-серого.  От  старых хозяев на   окнах   остались  кованные, незамысловатые,  напоминающие  тюремные,     решетки. 
    Как  рассказывал  грек  Микалис,   в этом бараке находился вещевой  склад австралийских  войск.  Какой- то австралиец  с  навыками художника-карикатуриста,   нарисовал на стене  несколько силуэтов скачущих  кенгуру.      Казаки,  проходя мимо барака  и  с любопытством  рассматривая эти бесхитростные рисунки   никогда  не   виданных  ими диковинных  животных,    спрашивали:
    - А что это за   зверь такой?
Дневальный по штабу, наслушавшийся разговоров офицеров с греком Микалисом,   разъяснял:
    - Это   кенгуру   какой-то.  Здесь он не водится. Тут  австралийцы, надобно не путать с австрияками, жили.   Вот они своих  кенгуров и нарисовали,  для памяти о своей родине. Так что такой зверь   по  Австралии  прыгает.
    - А нас туда не зашлют?
    - Это казаки,  одному  Господу Богу,    да командованию нашему ведомо.
    - Зашлют и не спросят, -  подхватывал развеселившую  его  мысль другой, - и будешь еще  Крещение,  как сейчас,   без снега   встречать,   но только   с какими-нибудь слонами или кенгурами,  не дай Господь  их  увидеть, -  торопливо    крестился весельчак.
    Это был  канун Крещения,   18 января  1921 года  по  новому  летоисчислению. Русская армия в связи с прибытием в Европу перешла на новый   календарь  с  1 января 1921 года, согласно приказу генерала Врангеля.   Это событие  стало поводом для того,  чтобы отмечать все религиозные праздники два раза -  по старому и по новому стилю.
    На следующий день, чтобы отметить праздник Крещения в   бараке,  разрисованном силуэтами  австралийских кенгуру, собрались донские  офицеры.  Снимая фуражки  и крестясь на  пристроенную  в углу  икону Божьей Матери,  входящие  присаживались   к  стоящему у  зарешеченного окна столу.
    На лучших местах,  лицами к входящим,  почетно и чинно    сидели  генералы Максимов и  Крюков, чуть поодаль,  - с двух сторон у самодельного, ходившего  ходуном неустойчивого   стола,    тесно  уселись  рядком   полковники  Городин,  Ушаков,  Ливенцев и Горбушин.
    Пришли в гости к донцам   два  друга  -  два кубанских полковника, Самойленко и Дмитриенко.   
    - Господа офицеры! Разрешите  представиться:  комендант штаба Донского корпуса  полковник Игорь Евгеньевич  Горбушин.
    Генерал Максимов  в таком же,  служебно-дружелюбном тоне,  добавил:
    - По совместительству, хозяин  стола по случаю  празднования великого праздника Крещения Господня.  Докладывай,   Игорь Евгеньевич,   как удалось   усилить  офицерский  стол на  этот праздничный  день.
    - Произвели, господин генерал, с одним греком  обмен врангелевских  денег из денежного ящика  комендатуры по очень выгодному курсу.   За  один   миллион  наших войсковых   рублей  -  пятьдесят греческих драхм. И продали  револьвер   другому греку -  торговцу, за сорок пять. Так что  одного грека осчастливили,  и он теперь миллионером по острову ходит, а  второй  сегодня  также  счастливым спать спокойно ляжет и, наверно, положит револьвер  на самое  близкое  место,  под подушку.
    - Короче,  комендант штаба Донского корпуса  делает одного за другим греков счастливыми, -  улыбнулся в   молодцеватые  усы   генерал Максимов. 
    - Он,  господин генерал,   уже  и   гречанок делает счастливыми.
    - А это как же?  -  не поняв шутки, удивленно  вскинул  брови генерал.
    - А здесь в Мудросе,  есть одна гречаночка… Ах, хороша, голубушка!  Она из греческой колонии  из-под  Таганрога…  Так  вот, господин Горбушин  проявил  прямо-таки кавалерийский натиск,   она  не устояла,   и теперь   проявляет к нему особые знаки внимания.
    - Вот это по- нашему, по-казачьи!
    - До женитьбы не дойдет?
    - Да нет! Он  попытается и начать, и закончить на первой брачной ночи,  -
развеселившись,  острили не унывающие  офицеры.   
    - Господа,  к нам идут дамы,  и сей разговор следует прекратить, -   как самый большой блюститель нравственности,  попросил  офицеров  полковник  Городин.
    - Ничего,  мы в другой раз  Горбушина  допытаем    как ему удалось  устроиться по  женской,  так сказать,  международной части, - лукаво улыбаясь,   ответил на реплику  Городина   полковник Ливенцев. 
    В комнатку барака «на огонек » заглянули     полковник  Прилуцкий с женой  Марией, и   бывший станичный  атаман станицы Гундоровской губернский секретарь Костров с   дочерью  Клавдией.
    Клавдии    как раз в   эвакуацию  на корабле «Екатеринодар»  5 ноября 1920 года   исполнилось   двадцать лет. День рождения они так и не отмечали, дожидаясь, как видно,  более спокойных времен.  А они все не наступали, и не наступали.   С отцом девушка оказалась в эвакуации  по той же причине,   что и все   станичники -  боялась,  что   семье  будут мстить за    его атаманское прошлое.   Хотя,  на самом деле,   Дмитрий Гаврилович был   атаманом только в годы  европейской войны,   а с приходом новых властей мирно жил у себя на хуторе Ореховом и не помышлял ни  воевать,    ни куда-то   не уезжать.  Это она,   черноглазая и  статная,  приметная  особой   казачьей  красотой  Клава, с милым, ласковым личиком,    убедила   его   уехать,   и теперь,   не  зная  толком,   виновата  ли  она  во  всех  этих  ежедневных   муках,    молча и терпеливо  сносила все тяготы    островной жизни.  Клавдия оказалась на этом застолье рядом с  молодым кубанским полковником Андреем Дмитриенко. Он сразу стал    активно ухаживать за дочерью атамана, подкладывать лучшие кусочки, подливать вина и сыпать комплиментами.
    Клавдии льстило, что за ней ухаживает столь весомый в их обществе человек,  и хоть  у  нее в лагере ухажеров хватало, она отвергать ухаживания   кубанца не стала.  Атаман бросил несколько строгих взглядов в сторону дочери, но,  рассудил,  что лучше уж    пусть   будет под покровительством хорошего человека,     да еще из кубанского лагеря,   чем постоянно  и   безуспешно разгонять сотников и есаулов из-под  окон  их комнатенки в беженском лагере.   
    - Ну,  теперь  у нас настоящее семейное застолье, -  шутливо  сказал  Горбушин,   открывая и расставляя     принесенные к столу  новыми гостями банки тушенки и бутылки с красным  греческим вином. - Дамы,  вы спасли меня от  длительных и неудобных   расспросов.
    - Насчет гречанки  Марии? - сразу же уточнила   супруга полковника Прилуцкого.
 Гундоровский станичный атаман рассмеялся:
    - Эх,  Горбушин, Горбушин, мы же в большой лемносской станице живем! А   хоть в этой станице,   хоть на Дону, сам знаешь,  как в поговорке: «От одного краю до другого молва стелется,   язык  с языком сплетается,  прочней любой веревки становится».
    Выпив,  за ставшее  традиционным всеобщее пожелание вернуться на Родину,   других тостов говорить  пока   не стали. Все  было   сказано в первом.  От выпитого вина   расчувствовались,  расслабились,  и   всех  потянуло на откровенные разговоры.
    Марк Александрович  Ливенцев  бережно   вытащил из полевой сумки   небольшой альбомчик, на каждой странице  которого помещалось по   одной фотографии:         
    - Это моя жена с сыном. Возле Успенского храма на майдане в станице Гундоровской  сфотографировались. Это родители жены…  Это я на рыбалке на озере Калач…  У нас так и приговаривали,  прежде чем удочку закинуть:
 «Калач, Калач  рыбу свою не прячь!».  Это, - перелистывал  дальше    с затертыми  внизу  концами  страницы  Ливенцев,  -   меня  с Батайского фронта встречают в июне 1918 года. А здесь я   на своем строевом незабвенном коне  в Старом Осколе   осенью 1919 года. Дальше наш полк не пошел, крайняя точка наступления для нас оказалась. Я там  и  коня строевого потерял, и беды начались… И для меня,   и для всей Донской армии. Ранение, отступление, эвакуация в Крым, потом - сюда,   как и всех, занесло.
    Волей-неволей,  все стали вспоминать своих родных,  оставшихся в России.  Перебирая и рассматривая   фотографии,  все  присутствовавшие задумались  каждый  о  своем.  За столом прозвучало: «Давайте выпьем за покой истерзанной души,   да не одной души, а  всех  тех  тысяч,  что на этом острове».
    Со  вздохом,   все  как-то  единодушно и    грустно согласились и тут же   чокнулись  разномастными стаканчиками.
    Под      настроение,   вполголоса,    слаженным  хором   запели  провожальную  казачью песню: 

Скрылось солнце за горою, 
Стоит казачка у ворот,
И в долгий путь  смотрит с тоскою
И слезы льются из очей.

Низкий  грудной голос атаманской дочери делал песню особенно задушевной и грустной.

О чем,  о чем казачка  плачет?
О чем,   голубушка   грустит?
Одна беда всему виною -
Велят ей милого забыть.

  Уж что-что,   а   разлука любящих сердец   была очень  близкой  и, пожалуй,  основной темой   их островной  жизни. С особым чувством,  собравшиеся за столом  закончили  песню:

Он, не доехав до кладбища,
Спросил у деда старика:
Чья это новая могила,
Не из родных ли кто  зарыт?
-Твоя невеста жизнь окончила,
И Богу душу отдала.

    Два казака, дневальные   по штабу, прислушивались к песне.
    - Ох!  Хорошо поют! Душу  разворошили.
    - Да,  нерадостно от этой песни.
    - А все равно,  поют хорошо. Сразу  дом родной  вспоминается.
    - Генералам,  да полковникам есть под что вспоминать….
    - Погодь…  Не мешай,  дай послушать!  А то ты опять свою нескончаемую песню о пайке заведешь.
               
                «          «            «

    Прошло почти два месяца после  отъезда  из Крыма, когда  в крещенские дни 1921 года  пришли первые известия о жизни оставленных  в Крыму семейств. И они не обрадовали никого.
     Оказалось, семьи,   у которых   было свое жилье или даже наемное,  но большее    по размеру установленных  местными Советами норм  - выселяются. Причем,  в лучшем случае, предоставляется жилье по этим самым нормам, а в худшем - не дается ничего, кроме оскорбительных
Напутствий  вслед. Освобождаемое  жилье занимается семьями ответственных работников и бедняков по особым спискам. Предпочтение делается семьям красноармейцев.
    Кроме того,   опрометчиво оставшихся бывших богатеев пытаются обложить большой контрибуцией,  а  кто отказывается платить, того  отправляют в лагеря  под Севастополь. Есть  и такие,  что   не вернулись  из этих лагерей вот уж  как несколько недель.  В Крыму введена  карточная система, по которой  семейства  уехавших офицеров     попадают в  четвертую,  самую низшую категорию.
    Эти сведения,  коротко изложенные в письме Городину его  полковым  другом,   со ссылкой на другое  письмо,  тайно перевезенное из Крыма  на одном из  пароходов,  сильно огорчило всех, и  семейных  в особенности.
    - Есть же  суворовское правило: «С бабами не воюй».
    - Они воюют не по  этим,  а по своим правилам.
    - А что же   было делать?  Больную жену  на этот остров везти?  Она бы здесь со своими легкими не выжила, -  огорченно  высказался  Городин.
    - Успокойтесь, голубчик,   может,     что-то   изменится.   Говорят,  готовится протест  от имени Лиги Наций с призывом к  кремлевским правителям   впустить в страну  желающих воссоединиться с семьями.    Причем,    европейцы просят от советского правительства гарантии, чтобы никаких последствий для вернувшихся не было, - стал  участливо  говорить Тимофею Петровичу, пришедший на обсуждение последних новостей,  командир соседнего полка Ушаков Владимир Семенович.
    - Да, но главное в том письме,  которое я вам пересказал,  читается между строк.   Фраза, «отправились  на крайнюю  пристань»,  может означать только одно  - этих офицеров уже  расстреляли.
    - Тимофей Петрович,  имейте ввиду,  эти    офицеры  сами,  после нашего ухода,  добровольно,  под честное слово,   сложили оружие  и  записались во все положенные списки!
    - Знаю я, -    многозначительно  поморщился  Городин,  -  вот по этим спискам их   по алфавиту от  «а» и  до «я»,  и без пропусков....
    Потом они еще долго ходили по берегу моря и сокрушались по поводу  прочитанного в письме. 
    Вернувшись в палатку, при свете  карбидного фонаря  Городин  переписал,  через  кого  и как   отправлять письма. Оказалось, что русские журналисты   пользовались  весьма кружным путем,   по маршруту:  Батум- Новороссийск- Феодосия.  В полевой книжке  в черном коленкоровом переплете,  которую Городин берег для будущих боев,  он сделал первую запись с адресом для письма : город  Константинополь,  улица  Кемаль - Кери,  10.
    В палатку к  Городину, как раз писавшему  большое письмо семье,  заглянул его  однокашник   по Новочеркасскому  казачьему  юнкерскому училищу   полковник   Борис Владимирович Белавин.
-  Тимофей Петрович,  погода наладилась! Приглашаю   вас на топливный  променад.
    «Топливным променадом»   офицеры лагеря называли прогулку вдоль береговой линии, когда приятное созерцание окрестностей и морского пейзажа сопровождалось поисками  и  сбором  выброшенного  на берег   всевозможного  мусора, способного гореть в палаточных печурках.
    Городин   шел по каменистому берегу,  время от времени нагибаясь и вытаскивая  из  разбросанных  куч   рукой в черной кожаной печатке кусочки неперегоревшего угля из топок проходивших кораблей и древесный мусор, прибитый к берегу прибоем.
    Для сбора угля   использовали привязанные  на  веревки жестянки,  а когда жестянка наполнялась, то подзывали казака,  бродившего между сборщиками с чувалом,  куда  и   высыпалось все собранное:
    - Негусто    сегодня … Жа-а-ль,  -  разрывая  очередную  кучку  мусора  носком  сапога,   разочарованно,  с  большой досадой   протянул  полковник  Белавин
    - Кораблей мало проходит сейчас,   да и не одни мы собираем, -  Городин  кивнул  в сторону  таких  же  сборщиков  топлива.
    - Посмотри,  Тимофей, - обратился к нему  Белавин, - а ведь глубоко символично,  что мы,  выброшенные из своей страны, как ненужный  хлам, тоже  собираем мусор,   прибитый  сюда морской волной.   Могли ли мы   когда-нибудь представить,  что    два полковника Генерального штаба   будут этим заниматься?
   -  Борис,  ты  лучше проявляй  внимательность по части сбора топлива, а не по части политических разговоров.  Разве они нам  в палатке не надоели?   Топлива - то едва на одну  варку  обеда и   набрали, не говоря уж об обогреве.     Бросай  разговоры и  давай  сюда,  здесь,  кажется,   много угля.
    - А для меня собирание этого угля  все же  противно и унизительно.  Я ушел бы,   да от холода страдать не хочется, -  сгорбившись,   резко ответил Белавин.
    - Сам  позвал, - отозвался Городин и без слов побрел  дальше наполнять свою жестянку.
    Шедшие рядом с офицерами юнкера атаманского училища,   такие же  сборщики угля,   находили  на берегу и другие предметы: поплавки от сетей,  курительные трубки, пробковые шлемы.
    Когда подсох  один  из выловленных  таких  шлемов, юнкер надел его себе на голову:
    - Вот и в  иностранный легион можно экипироваться. Шорты еще найти - и как на картинке:   юнкер  Дедюкин в Африке с дикими  зверями.  В роли зверей юнкера Зыков и Палкин.
    Морские волны  длинными языками облизывали    пустынный    дикий  берег,   на многие версты  пологий   и  унылый.  И только ближе к Мудросской пристани лениво   подкатываясь,   волны   мягко  ударяли  о  розовато-коричневые,  с разводами,  камни.   
    Некоторые офицеры  умудрялись при сборе топлива даже рассмотреть  прибрежные  красоты:
    - Смотрите, господа,  что за прекрасные  рисунки  оставила вода на камне,  веками  омывая этот берег, - говорил  восторженно всегда    поэтически настроенный,     молодой есаул   Дуленков,  обращаясь к своим спутникам.
    - Смотрите, смотрите,  если рассматривать камни под таким ракурсом,   то как будто получаются бюсты политических деятелей.  Вот камень -  видите внизу у воды как   бородка  клинышком,  - это Троцкий, - довольный выдумкой Дуленков  заливисто  рассмеялся, -  этот, -  на вид как  с  покатым лбом -  Ленин. А  вот этот   камень,  как высокий межевой столб -  Дзержинский.   Ну, а эта громадная глыба с размытым низом,  словно волосы у бороды - главный теоретик социализма, сам Карл  Маркс.
    - Есаул, у вас больное воображение! -  недоверчиво  оглядывая  воображаемых  политических   деятелей,   столпившихся  рядком,  непроизвольно  улыбнулся  его  товарищ.  Когда на этом острове произошло  извержение вулкана вместе с землетрясением, а это было очень, очень давно,   этих героев нашего времени не было и в помине. Не приписывайте природе того, чего она не делала.
    - А мне кажется,    все эти глыбы похожи  на тех,  о ком я только что  сказал, - сам не понимая  зачем,  вдруг  заупрямился   есаул.
    - Хорошо,    есаул , согласен, согласен… Только    тебя и  поставим сюда в вечный караул, чтобы твои представления,  не  дай  Господь   не материализовались  на  этом  острове.   А  то  нам  всем  будет  очень худо.         
    И  офицеры,    расхохотавшись,  побрели  на предупредительный звук трубы к себе в лагерь. Есаул Дуленков,    еще раз оглянувшись   на  каменные  глыбы, стремглав бросился догонять своих однополчан.
               
                «               «              «

    Тридцатилетний полковник Степан Петрович Сиволовский     в скоротечном бою  под Мариуполем  потерял обе ноги. Чудом его вывезли в хороший госпиталь и благодаря этому он остался жив. С конца июня и до самой  эвакуации белых войск из Крыма он находился в севастопольском госпитале на лечении.
    Друзья не бросили его в страшной  беде  и,  несмотря на многие   протесты и возмущения,   подняли ставшего   никому  ненужным  инвалида,     на борт  парохода  «Моряк».  Слышалось злобное,  крайне   обидное   для  Сиволовского   шипение: «Здоровым места не хватает.  Красным - то он не опасен. Зачем его в эвакуацию?».
    Друзья Степана Сиволовского не отвечали,  да и долго было разъяснять, что не полковник опасен  подходившим к портам красным войскам,   а они ему.  Волей военной судьбы он был причастен к расстрелу большой массы красных пленных  возле Провальского войскового конного завода   в предрождественские дни девятнадцатого года.   Вряд ли ему могли помочь ссылки на инвалидность, и,  тем более на то,  что он выполнял чей-то приказ.   
    В куда более страшных неудобствах и муках,  нежели все остальные,   он добрался до Лемноса и был определен в палату беженского госпиталя. Затем, благодаря  стараниям  все  тех  же  друзей,   ему выделили каморку в бараке  и   поселили с добровольно напросившимся  ему в вестовые казаком  Меркуловым,   земляком полковника из его родной  станицы Есауловской.
    Вестовой сделал  перекладину над кроватью  и казачий офицер, сохранивший силу в руках,  ловко перемещался    на  нее  со старенькой инвалидной коляски с заржавевшими спицами,  которую где-то на госпитальном складе отыскали для него  англичане. 
    Во время одного из первых строевых смотров казачьих войск на Лемносе   полковник Сиволовский  пристроился на своей коляске на правом фланге донских начальников,    вынул из ножен шашку и горячим  взглядом,  в котором  можно  было  рассмотреть невероятную  душевную  муку,    провожал   каждую взводную колонну.  Проходившим   в строю казакам   было  тоже   очень  больно смотреть на офицера- инвалида.
    Французские и  английские офицеры часто  фотографировали  эту  поражающую их своим  трагизмом  картину. Они   подходили к полковнику, долго и торжественно трясли ему руку и говорили слова восхищения. Иногда  показывали жестами,   что передают безотлучному вестовому  пакет с едой. Полковник сначала отказывался, считая это унижением  своего  офицерского достоинства. Но  вестовой    убеждал  его:
    - Господин полковник,  вы лишились   ног для защиты и их -  французских, да английских интересов. Пусть хоть так раскошелятся. Да  и   полчане сегодня   к вам    вечером    обещались на чай собраться. Что к чаю, прикажете,   подавать?
    И  Сиволовский, подумав,   соглашался.   
    В лагере  среди казаков  ходили   разговоры: «Не зря полковника  безногого в эвакуацию взяли.  Он  боевой дух у  всех поднимает. Понимать надобно,  уж если   безногий так  мужественно  держится, то здоровым и подавно надо  и выправку,  и волю к  жизни  сохранять».
    Вестовой  казак Меркулов пришел к полковнику Городину и попросил его зайти  к Сиволовскому   в любое время,  когда тому  будет удобно. Извиняющимся тоном добавил:
    - Просит прощения Степан Петрович,  что сам не может к вам прибыть, но уже который день грязь по дороге непролазная,  и на коляске ему к вам никак не добраться.
    Городин пришел к Сиволовскиму  в тот же  вечер. На фронте они  вместе в боях не участвовали  и учиться вместе  нигде не могли,   поскольку Тимофей Петрович был  несколько старше,  но общий язык нашли сразу.
    Сиволовский обратился к командиру пластунского полка с неожиданной  для  того просьбой:
    - Прошу назначить  меня на какую-либо должность, связанную с работой с людьми. Прошу  вас,  господин полковник! -  он  умоляюще,   с надеждой  смотрел  на Городина, - на любую, понимаете,  любую   должность! Согласен на положение взводного командира.
    - У меня и так войсковые старшины да есаулы,  а то и полковники уже есть на таких должностях.  И это,  заметьте,  при других условиях, - Городин  красноречиво бросил взгляд на прикрытые шерстяным,  в крупную клетку   пледом,  культи. - И все же,  я подумаю,  -  пообещал  не очень  уверенно.
    Думал командир пластунского полка не долго и назначил искалеченного боевого офицера на совсем,  казалось  бы  малозначительную должность:  комендантом  женской части беженского лагеря. А в помощь приставил еще двух войсковых старшин,  которые тоже жаждали  любого   назначения, лишь бы числиться при каком-нибудь деле.
    Это известие мгновенно достигло   обитательниц женского лагеря.  Две молодые  женщины,   наблюдая,   как полковник   с раннего  утра  уже  катит  на  своей коляске  по наезженной  колее    к женскому  лагерю,  здороваясь с  комендантом,  улыбались:
    - Полковник-то,  красавчик!  - говорила  одна. - Не смотри, что на коляске, себя держит как на боевом коне,  и с шашкой не расстается. Один изъян - ноги  отбитые.
    Вторая,   смешливо краснея  и   играя  глазами   отвечала:
    - Остальное - то неотбитое.  Эх,  заставит нас  этот служака  строиться по утрам  и  вечерам.  Перекличку  придумает, а потом глядишь, и гимн петь выучит. И она приподняв свои пышные груди и поводив их по сторонам,  озорно  пропела: «Всколыхнулся,  взволновался, православный Тихий Дон…»
    Полковник  Сиволовский рьяно приступил к исполнению своих новых  служебных  обязанностей. Попросил у Городина выставить  сторожевые посты перед беженским лагерем, чтоб не пропускать офицеров и казаков к женщинам. Надо было видеть, как он, сидя в коляске,   строгим  голосом   инструктировал казаков, назначенных на эти посты:
    - Вам доверено блюсти нравственность и честь донских казаков и, особенно, казачек.  Так что проявите терпение и выдержку. Строго выполняйте приказ нашего старшего  начальника полковника Городина о недопущении в лагерь посторонних лиц.
    - А кто такие посторонние?
    - Все до одного неженского полу. Понятно?
    - Понятно,- отвечали сторожевые казаки и со смешками расходились по постам.   Служба для них не ретивая,  поговорить   не возбраняется.
    - Вот видишь,  Иван до чего мы с тобой дожили.   Приедем в родную станицу,  будем для смеха всем рассказывать,  как во время этого островного сидения   блюдунами   были.
    - Это какими такими блюдунами? - переспросил  напарника тугодум.
    - Как какими? Самыми настоящими блюдунами. Полковник что  тебе сказал?   Тяжело ты думаешь… Чтобы мы помогали командованию блюсти честь и нравственность в этом самом женском лагере.
    На  третью  ночь  пребывания в   новой  должности  Сиволовский  впрыгнул в свою коляску и покатил по дорожке,   ведущей к охраняемому сторожевыми постами женскому лагерю.   На постах никого  не  было,   хоть подчиненные войсковые старшины и заверяли,   что в ночь поставили самых надежных казаков.   Все они - и  самые исполнительные войсковые старшины,    и самые надежные постовые,  давно, ещё,   с полуночи  находились  в женском бараке.

                Глава  5.

    Есаул расположенного в   Чилингирском лагере  Донского гундоровского   георгиевского  полка    Станислав Карапыш  немного   знал турецкий язык.  Воевал он  в европейскую войну  на закавказском фронте  и там,  когда лежал в госпитале в Батуме, ему  довелось  пообщаться с турецкими  пленными.
    Знание  турецкого  языка  из почти забытого времени принесло неожиданную для Карапыша   пользу. Но главное достоинство  есаула оказалось все-таки    в другом.  В  умении до  изнеможения  торговаться по-турецки,  да еще ни в чем не уступать этим горластым хозяевам толкучки. А было  это   ой  как непросто. Разговорные обороты довольно быстро освоили   многие казаки,  а вот торговаться…
    У Станислава Карапыша , достойного  представителя торговой династии Карапышей из хутора Швечиков  Гундоровской станицы,  коммерческая  жилка в крови   была  куда сильнее боевой. Перед войной 1914 года Станислав  должен был поступать в коммерческое училище. Отец  Стаса  Яков Карапыш,  мечтавший именно о такой судьбе для  своих  сыновей,  назидательно  учил  их:
    - Мы с отцом  безо всяких наук, на одном чутье капиталец сколотили, а   вы  с хуторской и станичной колеи должен выйти. Время масштаба требует.
   Но,  как оказалось,  и мудрый  Яков  мог  ошибаться.  Время, пришедшее в семнадцатом,  обо всех масштабах торговли карапышевской семьи  заставило  его   позабыть совсем.
    За помощь Донской армии в восемнадцатом и девятнадцатом годах все имущество у Карапышей отобрали  красные,  а их самый большой в хуторе Швечиков дом   в бездумном приступе  дикой  ярости   сожгли  пострадавшие от притеснений белоказаков хуторяне.  Старший брат Станислава,  Филипп Карапыш, погиб в Гражданскую.   Также в Гражданскую  войну  не стало и отца Якова. Мать и сестра, не зная,  куда  податься  остались в родной станице, но как складывается   сейчас  их жизнь, Станислав не знал.
    Широту коммерческого мышления Станислав пытался выработать, сообразуясь с обстановкой трех лет Гражданской войны, но чуть не угодил под корпусной суд за перепродажу военного имущества, и стал дожидаться другого времени, когда коммерция станет менее опасной. Дождался. И совсем не там,  где предполагал.
    Как и многие казаки и офицеры,    после прибытия в Чилингир Карапыш  вместе  с со  всеми  отправился  на толкучку на станцию Хадем-Киой.  Как-то  сразу  наметанным    глазом,  Карапыш приметил что  товар,  какой   продают бывшие  русские   вояки,   был очень   однотипен, а тот,  что   навезли для продажи турки и греки,  -  чересчур  дорог  и однообразен.
    Через час,  поболтавшись  по базару,  он уже выяснил, где дешевле всего можно купить в округе печеный хлеб, сушеный инжир, рис и крупы, муку и прочую бакалею.  Еще через два  часа,  он уговаривал своего  нового  друга,   чиновника военного времени    Эдуарда Георгиевича Пимкина,  в ведении которого находились ценные бумаги 2-й  Донской казачьей дивизии,   вывезенные в особом  денежном ящике  из Крыма:
    - Ты отчет сдавал на подпись? Кто-нибудь может определить, сколько у тебя этих  ценных бумаг  на хранении?
    Пимкин  ответил  не  сразу. Закурил  смятую  папироску,  пустил  кольцом  дым.
    - Нет, не  сдавал! Да  когда можно было это сделать?  - он    уже  смекнул,  куда  клонит  его  пронырливый  приятель.
    - Сначала Крым, эвакуация, потом корабли, прибытие сюда, размещение. Не до ценных бумаг было командованию-то.
    - Им не до бумаг, а нам в самый раз. Неси, рассмотрим по образцам хорошенько, - обрадовался  удаче  Карапыш.
    Два   будущих  компаньона,   стараясь  не  привлекать  постороннего  внимания,   укрылись   в палатке,  которая была предназначена для передержки пойманных беглецов из лагеря. В тот день никого не поймали,  и палатка была пустой. 
     Эдуард, отлучившись ненадолго,  быстро вернулся и   отдал в  руки есаулу несколько образцов акций и облигаций.  Карапыш,  с видом биржевого знатока,  стал их рассматривать. Затем   небрежно  отбросил,  за ненадобностью, краткосрочные обязательства Донского правительства и  Главного командования на Юге России.
    - Эти обязательства теперь неизвестно уже кем и неизвестно кому данные. Найти сначала надо это правительство и это командование. Сколько их было, -  безнадежно махнул он рукой.
    Рассмотрел и оставил в основной стопке акции  Азово-Донского акционерного банка.
    - На одни только географические  названия  клюнут.  Приазовье,  Дон, по представлению   иностранцев,  всегда были  богаты.
    Дальше   внимание есаула привлекли акции Урало-Кавказского горного общества.
    - И эти бумаги,   дай то Бог,  всегда  будут в цене. Это уголь Донбасса,  нефть Баку и железо Урала, -  продолжал  комментировать увиденное  Карапыш. 
    - А вот с этих начнем, - показал он на стопку   больших, сиреневого цвета листов. - Это акции  Общества Южно-русской каменно- угольной промышленности,  привилегированные. Все   акции  по  сто рублей  1913  года выпуска.  Смотри,  - Станислав    поманил  Пимкина рукой  поближе,-  выпущены  на двух языках  и обозначено,  что основной капитал этого общества  два миллиона пятьсот  тысяч. Понимать надо,  тех тысяч и тех миллионов!
    Станислав, пристально рассматривая  бумаги,  вертел  их  в руках и  продолжил читать:
    - На предъявителя,  сполна оплаченная,  печати и подписи имеются. Ты посмотри,  какие подписи!  Ух ты-ы!  Полжизни тренироваться надо, - восхитился  он.
    - И всю жизнь работать, чтобы такую стопочку акций заработать, а потом на них жить,  -  огорчено  проговорил финансист.
    - Где жить, господин чиновник военного времени?  В этом лагере, что ли? Здесь не жизнь. Здесь  каторга!  -   разглядывая акции отмахнулся  Карапыш.         - А чтобы была жизнь достойной боевого офицера Донского казачьего  войска   Станислава Карапыша   и Эдуарда Пимкина, будущего министра финансов  новой,  пока еще не провозглашенной  Кубано-Донской республики, предлагаю продать эти сторублевые акции, а также сторублевые облигации всех горно-промышленных обществ всего Юга России по пятьдесят копеек от номинала.
    - Да вы что, Станислав, с ума сошли, что ли? По пятьдесят копеек! - возмущенно  вскочил с лавки Пимкин. 
    - В переводе на турецкие лиры  по пятьдесят копеек - это ж почти,  что  золотом , уважаемый господин  финансист,  - кивком головы  Карапыш усадил Пимкина на  место.
    - Но это  всего   полпроцента от номинала?
    -  Сегодня весь номинал подобных, пока  еще относительно  ценных бумаг, это  только  кусок хлеба,   который  дает возможность не умереть с голоду. Боюсь, что еще через две-три  недели такой жизни в лагерях,  эти бумаги  не удастся применить ни на что, кроме растопки  печек в бараках. А пока к ним интерес есть. И скажу, не тая,  серьезный интерес.
    - Ваши предложения? - успокаиваясь, спросил  чиновник.   
    - Предложение простое, - Карапыш   сразу перешел  на простецкое обращение и стал говорить точно и коротко.  - Ты мне  выдаешь облигаций  и акций  по предлагаемому номиналу  на сумму,   примерно,  пятьсот    лир,  то есть,  тысяча  штук. Я их продаю…   Деньги пускаем в оборот. Я посчитал:  для того,  чтобы нанять обывательские  подводы  на двадцать верст пути, закупить хлеба и  разной бакалеи,  нужен как раз такой минимальный   оборотный капитал.  Товар уходит за один базарный день. Продают втрое,  а то и вчетверо дороже. Значит, за одну поездку мы окупим  все проданные ценные бумаги  и приобретем  такие же бумаги у других,  кто их начал втихую  загонять. Ты впишешь новые номера в отчет за ночь,  и  все - твоя  доля, а это, заметь - братская половина,  у  тебя в кармане. Это тебе не шинель продать за три-четыре  лиры.  Если хорошо дело двинуть,   можно и на собственное иждивение перейти в Константинополе.
    Помечтав этак   минут  десять,   чиновник немного поостыл и возразил     Карапышу:
    - Риск  большой, и  для меня прежде всего.  Мне,  получается,   доверено,   я и отвечать буду по этому самому, - он немного от волнения стал заикаться, -  по Уложению законов…
    - Можно продолжить, - Российской империи. Ты это хотел сказать? - прервал его есаул.  - Где империя? Где? От всего этого Уложения осталось  только  одно наше незавидное положение. Не продадим сейчас, цены упадут через месяц, а то и через пару недель,  и эти твои охраняемые облигации не будут стоить даже бумаги,  на которой   их отпечатали.  Использовать их  решительно ни на что будет нельзя. Как  и  деньги,  которыми у тебя набит денежный ящик. Ты видел,  как турки к нашим деньгам в Константинополе относились? И что казаки с себя снимали за кусок хлеба?
    Карапыш    вынул из  небольшой  стопки одну облигацию,  бережно ее разгладил  и  по-новому    начал убеждать своего знакомца:
    - Ты прочитай,  что на них написано.   Обеспечено   всем  достоянием акционерного общества.
    Но Пимкин  не сдавался. Дело,  предложенное  Карапышом,  его  одновременно и привлекало и  пугало. 
    - Где это самое обеспечение? Где?  Все в России, а туда еще вернуться надо.
    - Что ты загдекался!  За все   за это отвечаю я, - напирая,    настойчиво  уговаривал есаул.
    - Чем отвечаешь?  Шинелью,  папахой  и  револьвером?  Не дай  Бог, что либо с тобой,  с твоим товаром,  с твоими  повозками - и все … Пусть корпусной суд  готовит приговор по чиновнику военного времени Пимкину Эдуарду Георгиевичу , 1892 года рождения, станицы Усть-Белокалитвинской,   православного и далее по тексту.  Так, что ли?
    В тот вечер сделка   так и не состоялась. Напуганный мрачной перспективой,   которую сам себе и нарисовал,  чиновник  взял на размышление ночь.
    Но размышлял  и  бывший боевой офицер, страстно возжелавший стать коммерсантом  уже на турецкой земле. По-иному   денег тут не добудешь. Акционерного общества открытого типа по подписке  здесь не создашь. Если каждый, от полковника и до простого казака,  сдаст по три или по  пять лир и станет полноправным акционером, то и полноправно будет требовать свою долю прибыли. И что тогда получится?!  Я, значит,   ищи товар, нанимай повозки, выезжай ни свет, ни  заря  за товаром   за двадцать верст,  охраняй все от разбойников, продай все успешно,  а потом все так же успешно подели всем по полной справедливости, исходя из вклада каждого.  Это же    тот самый социализм, от которого мы еле ноги из Крыма унесли…
    Спустя день,  прокрутив в уме еще немало вариантов,  и каждый признав не имеющим смысла,  Станислав  Карапыш  снова пришел к чиновнику:
    Тот,  расстроено разглядывая  лежащие  перед ним  на  столе  акции и облигации,   встретил  его  нерадостной новостью:
    - Я слышал, цены  на станции сегодня еще упали.
    - Будем ждать  неведомо чего -  и еще упадут, как бы потом килограмм этих особо ценных бумаг мы не стали менять на одну краюху хлеба.  Решайся…! - жестко припечатал  Карапыш.
    Финансист  Пимкин  вздохнув,  потоптался на месте, поозирался  и поманил друга в штабной барак. Там он  в своей маленькой  комнатке   стал доставать из  мешка   уже заранее   сложенные  и перевязанные шпагатом   облигации.
    - Пересчитывайте, господин есаул. Это хоть и не деньги, а  облигации,  но они тоже счет любят.
    - Акции решил придержать?
    - Нет, просто я навел справки, облигации проще сбыть. Считается,  что они надежнее, хотя… -  продолжать дальше компаньон не стал.
    Наутро Карапыш   доехал до станции Чаталджи, подальше от глаз сослуживцев, и   нашел там   юркого, с   все  понимающими  глазами    человечка,  утверждавшего, что он работает брокером от Константинопольской биржи.
    Есаул   достал одну отложенную в карман шинели облигацию и  дал ее посмотреть  брокеру, а когда тот  развел  руками,  дескать, с одной нет смысла возиться, он   похлопал по вещмешку:
    - Не беспокойся,  цену хорошую сложили. Расчет мгновенный, и разбегаемся.
    - Нет,  я могу рассчитаться только ближе к вечеру, во второй половине дня,  и то только по сорок копеек, вернее,  пиастров.
    Спорить было особенно некогда,   да и забеспокоился,  пеняя  на себя,    Станислав. - Эх, маху я  дал…-  размышлял  он,  незаметно  оглядываясь  по  сторонам.  Раскрылся, что с облигациями. А тут толпы вооруженного народу по станции бродят. Как бы чего не вышло?
    Пришлось есаулу  до  вечера   расхаживать по станции   все время на виду людей.  Поневоле  вслушивался в  разговоры  и готовился к  встрече  с брокером.
    Наконец,  вечерним поездом прибыл   брокер и двинулся  прямиком   к Карапышу,  как   будто к встречающему знакомому. Отошли в сторонку,   для расчета.   Проболтавшийся  в напряжении по  станции  полдня  и все  тщательно обдумавший   Станислав  заявил:
    - Уважаемый, накинуть надо  бы…  Даже не накинуть, а вернуться  хотя бы к прежней цене, хотя бы  к полтиннику.
    - Вы  что, господин есаул? - возмутился  брокер.  Ведь  мы  еще  утром  с вами   договорились!
    - То было утро, а сейчас вечер.  Два события заставляют меня думать, что вы получаете неимоверно большую выгоду, чем я.  И я,  конечно бы,  не акцентировал на этом внимание,  если бы мне сегодня пассажиры прибывшего поезда,  не сказали,  что эти ценные бумаги идут во много  раз дороже,   чем я прошу. А главное,   нашему командованию удалось наладить радио и согласно конфиденциальной  информации,  которая передана некоторыми зарубежными  радиостанциями,   в Советской России умер ее вождь  Ленин. Так что, по рукам мы не били…  Вы, я так понимаю,   до обеда искали деньги,   а я облигации принес сразу,  так, что  сделка только сейчас и может быть признана действительной.   Тем более,  что вы заставили меня  беспокоиться о собственной безопасности.
    Несмотря на     картинное возмущение покупателя,  о новой цене договорились быстро. Облигации перекочевали в небольшой кожаный чемодан  брокера, а  турецкие лиры,   завернутые во французскую газету,  -  в большой нагрудный карман шинели  есаула,  великодушно согласившегося   дождаться  ближайшего поезда в сторону Константинополя и  посадить в него  своего новоявленного   торгового компаньона. 
    Уже на следующий день   Станислав   повел сделки широким планом и быстрым темпом.  Он  сразу  рассчитался с чиновником  Пимкиным,  который до последнего момента ходил позеленевший,   боясь,  что  у есаула может сорваться дело и   тогда  он   сам  пострадает.  Есаул благородно принял у  чиновника уже не облигации,   а вырученные из своей доли    деньги   и на следующую сделку, с таким же условием поделиться  выручкой.
    Через неделю   Станислав получил прозвище «магнат»   и   сам уже не торговал товаром на толкучке  в  Хадем-Киой,  а только ездил на закупку бакалеи и хлеба.   А еще через две недели и это перестал делать. Поговаривали даже,  что выменянные на хлеб и приварочные продукты шинели и  ботинки  он потихоньку сбывал агенту-снабженцу кемалистской армии за турецкие лиры.
    Золотые вещи,   также выменянные на толкучке, Станислав никому не доверяя,     лично отвозил  под охраной   трех казаков в скупку в Константинополь.  Золото постоянно  прыгало в цене.
    Как только приходили с азиатского берега Турции известия об успехах кемалистов, оно  в цене повышалось. Стоило разнестись слуху, что англичане готовят  свой экспедиционный корпус  для отправки на  подавление вооруженного сопротивления Кемаль-паши, как тут же,   в скупках  золото вообще отказывались принимать,  до выяснения биржевой ситуации. Но удачливый есаул все равно  всегда   был в выигрыше.   
    Для  удобства,  он  снял небольшую квартирку на станции.  В  полку   хоть и не  появлялся,  однако по старой дружбе начальников не забывал.
    На Рождество Христово поставил на  стол в штабе полка дюжину бутылок   анисовой водки и хорошую  закуску к ним. Сам от приглашения отказался, сославшись на занятость.  Зачем дразнить бывших сослуживцев?  Ведь он перестал носить военную форму. Надел хорошее черное   коверкотовое пальто с отложным воротником из атласа. На ногах  появились вместо офицерских сапог -  удобные  лаковые туфли в черных галошах. Получая удовольствие,  он поминутно доставал и смотрел на массивные золотые часы,  с такой же массивной цепью. Тем  самым,  он демонстрировал всем не только  часы,  а также  и то,  что  очень занят и  ценит время.  И это  тогда,  когда все  бывшие его сослуживцы время совсем не ценили,  и торопили его, дожидаясь каких-то, неведомых им,  но столь желанных событий.
    Шальные, нажитые только одним возможным в лагерных условиях неправедным путем большие деньги,   неузнаваемо преобразили Карапыша.   Ему хотелось, чтобы такое   положение длилось как можно больше,  хотя  он  прекрасно    понимал,  что это невозможно.
    В  мечтах  ему уже грезилось,   как он возвращается в Россию,  в Ростов, на пассажирском красивом корабле в каюте первого класса, обсуждает биржевые новости и  вручает собеседникам  прямоугольнички  визитных карточек с  золотым тиснением, а  спустя совсем короткое время заказывает на фасад купленного им дома чугунную  литую вывеску  «Карапыш  и  К».             Такие же буквы красуются по полукругу на въездных  воротах  его машиностроительного  завода и  шахтных  дворов  и регулярно появляются в рекламе  в областной газете.
    До довершения полной картины его грез не хватало только автомобиля, примерно такого,  в каком приезжал из Константинополя атаман Богаевский и,  конечно,  изящной   и прекрасной женщины на заднем кожаном сиденье.
    Женщину  на такую роль  он решил искать сегодня же,  в лагере Чилингир.   Станислав еще  в начале эвакуации на  пароходе «Екатеринодар»  оказывал знаки внимания одной  молодой девушке. И еще там он узнал, что Алевтина, так звали  новую знакомую,  дочь известного в Области Войска Донского  торгового казака    Акинфея Артамонова.  Эти же слухи  свидетельствовали   о том,  что ее папенька перед уходом из Ростова  успел весьма выгодно продать часть своего имущества. Но вот незадача,  над которой  все время плакала Алевтина …  Сам  Акинфей и его два сына  находились   сейчас неизвестно  где  в Закавказье,  и,  говорят, что даже неплохо там устроились. Только Алевтине никаких известий не подают,   чего-то выжидают.  А это уже могло быть интересным, тем более  что отец девушки   человек в весьма преклонном возрасте и,  наверно  даже,  несмотря на все войны и революции предусмотрительно  успел составить у ростовского нотариуса   духовное завещание.   
      Есаулу Карапышу   даже мнилось,  как он читает строки из этого завещания:   «Я,  Артамонов  Акинфей Никанорович, торговый казак Области Войска Донского,   находясь в здравом уме и твердой памяти,  и желая при жизни  сделать распоряжения своему благоприобретенному имуществу,  настоящим духовным завещанием определяю:
- дочери своей Алевтине Артамоновой,  кроме купленного на мои средства дома по улице Большой Садовой в городе Ростове-на-Дону  выдать в ее собственность триста пятьдесят тысяч рублей…»
    Станислав остановился в своих сладких  мечтах,  будто на полном скаку соскочил с боевого коня.
    - Нет! - решил  он, - мало трехсот  пятидесяти тысяч! Отец миллионщиком был. По старым временам, -  это   громаднейшая паровая мельница, десяток шахт в лучших местах, зерновые ссыпки и даже завод по производству сельхозмашин. А тут - триста пятьдесят тысяч… Мало!  Полмиллиона надо!
    - Да,  так, только так!  Надо возвращаться   в Россию,  в  Ростов, - заключил свои мысленные рассуждения   Карапыш,  подходя  к  женскому  бараку. 
    Женщины с похудевшими,  изможденными лицами,  с особой печатью лагерной неухоженности,  смотрели на него, человека   в непривычно-нарядном   для окружающих одеянии    с    большим удивлением.
    - Вам кого? -  растерявшись  от  импозантного   вида  подошедшего  к ней господина,   спросила  встретившая его у входа    когда-то жизнерадостная, миловидная женщина.  В Гражданскую  она  потеряла   своего мужа  полковника Лиховидова  и своих двоих сыновей,  а теперь невесть как оказалась   в эвакуации с третьим  сыном.
    Как она в последнее  время   часто говорила,  ею руководит животный инстинкт сохранения потомства,  и  она   очень хотела сохранить жизнь третьему сыну,  слабому,    бледному существу,  которого   она поминутно называла  Викешей, и также  поминутно справлялась,  как он себя чувствует.
    - Вы,  господин, кого-то  ищите? -  простужено откашлявшись  в ладошку, еще раз  смущенно осведомилась Лиховидова.
    - Мне  Алевтину  Артамонову,  - вежливо  поклонился  Карапыш.
    Вконец  растерявшаяся    женщина не могла сказать столь прекрасному господину, что   названная дама   ушла за получением вещевой помощи  от американского Красного Креста.  Эти  дамы до сей поры  сохраняли благородные привычки   прежнего воспитания и считали получение всяких  вещей,  хоть от кого бы то ни было, даже от Красного  Креста, особым видом  унизительной милостыни:
    - Она в штабе, сейчас подойдет,  - краснея, на ходу придумала Лиховидова. Смекалистый  Карапыш,  конечно же,   все понял,  и,  откланявшись,   отправился  забирать  Алевтину   из очереди.
    Женщины терпеливо  стояли под мелко  и нудно  моросящим  дождем в  уже  мокрой одежде и ждали,    когда в полутемный барак их вызовут представители Красного Креста  и раздадут одеяла,  белье,   посуду и  все прочее столь необходимое для лагерной жизни.
    Есаул,  перепрыгивая  через  широкие  лужи,   подошел к длинной  хвостатой  очереди.  Все,  словно по  команде    разом  обернувшись,  рассматривали  его,   так же,  как только что смотрела    вдова  полковника Лиховидова..
    Увидев  Станислава,  Алевтина,  не обронив  ни слова,   быстро вышла  со своим узлом из очереди и подошла  к нему:
    - Вы за мной?- совершенно  никого  не  смущаясь,   спросила   она.
    - Да, - улыбнулся  Карапыш, - за вами.
    На  этот раз   она  была совсем другой,  нежели на корабле и при последующих трех встречах в Чилингирском лагере.  Нужда опустила  ее  плечи  и  изменила   некогда  прямую,  высокомерную осанку. Пришедшие известия, что пока не удается разыскать отца и двух братьев, а известия, что они хорошо устроились в Закавказье это только слухи,   наложили на ее  облик печать  тоски и   не  проходящей вот уж  который день растерянности.   
    - А вот это брать? -  она показала на узел с помощью Красного Креста.
    Станислав,  хорошо понимая состояние девушки, торопливо,  словно  стыдясь  чего-то,  ответил:
    - Берите, берите, -  с  его  языка  чуть  не    сорвалось,  что  узел  с помощью Красного Креста  сойдет за приданое, но вовремя,   спохватился и   осекся.
    На пролетке,   которой  правил вестовой,  есаул Карапыш  привез Алю    на станцию Хадем Киой.  За прошедшие месяцы  станция,  кажется,  стала еще грязней. По ней толпами бродили  небритые, отощавшие,  в  нечищеной обуви   и  мятом  обмундировании казаки. Пролетка остановилась у маленького двухэтажного домика и  есаул,  кивнув,   дал команду вестовому:
    - Ко мне только завтра утром!
    Алевтина  и  Станислав   медленно   поднялись по узкой лестнице на второй этаж.
    - И почему эти  турки делают такие узкие лестницы? -  проговорила девушка,  чтобы хоть как-то  прервать затянувшееся неловкое молчание.
    У  входа  она    сняла  пальто,  бережно  повесила  его  на   вешалку,   прошла  в комнату  и   присела на венский стул, с женским  любопытством   осматриваясь  по сторонам.   На небольшом столе перед ней  стояла стопка  удивительно чистых,   вымытых вестовым,   глубоких суповых чашек, мелких  десертных и  кофейных  чашечек  с незнакомыми ей вензелями.  Но еще большее впечатление  на нее произвела белая накрахмаленная скатерть  с кружевами по краям.  Алевтина   положила на нее руки,  осторожно,   явно  наслаждаясь,   мягко и бережно   погладила  и  смутилась. Руки были  красные от холода  с цыпками    и   неухоженными,  с тонкой  каемочкой грязи  под  ногтями.  Она,  смутившись    еще  больше,   до  такой степени,  что на  ее  нежных  скулах   тонко  очерченного  лица  выступил румянец,    попросила горячей воды, чтобы помыть руки. А затем,  словно  осмелившись, запинаясь   попросила:
    - Скорее всего, это  неправильно с моей стороны, но можно я сначала приму ванну?
    - Да, разумеется,   пожалуйста, -  и есаул стал  суетиться  в углу за шторкой,  где   стояла низенькая  табуреточка в широком  оцинкованном тазу,  предлагая ей  необходимое,   и прежде всего,   ведра с горячей и холодной водой,  ковшик,  мыло.
    Затем,  чтобы ее не смущать   Станислав    упредил:
    - Я удалюсь ненадолго,  с вестовым побеседовать.
    - Так вы же его отпустили?
    - Ну да, но это поправимо, - и Станислав  пулей  выскочил  за  дверь на  крылечко. Конечно, ни в какой лагерь  есаул  не пошел, а присел  покурить на ступеньках  крыльца.
    «Вот ведь как получается…-  задумчиво  размышлял  он,  затягиваясь   папироской. - Её папенька на меня  и смотреть бы  не изволил   на Дону. Куда там!  Хуторщина  я  для него из степи забытой!  А тут  для его   дочки я   первый благодетель.  Может,  зачтётся  все это в их  благородной семье?  А может и нет. Благородные,  они, ох  какие    забывчивые...».
    Гостья   ела сначала очень аккуратно,  мизинцем поддерживая в уголках губ  осыпающиеся крошки.
    А   раззадорившийся от выстроенных  им  самим же  перспектив Карапыш,      стал рассказывать  о своих делах,  разумеется,   намного преувеличивая  их  значимость. Уж   договорился до того,   что американский Красный Крест ведет с ним переговоры,  чтобы ему поручить   все снабжение казачьих лагерей.  А у него только чего и не хватает, так это солидной конторы, да известного в  торговом мире имени.     Он нарочито говорил чисто,  по-русски,  не используя  никаких  донских оборотов.
    После ужина   Алевтина зашла и разделась за занавеской  и  долго, долго рассматривала себя в большом, в полный рост зеркале, словно стремясь запечатлеть себя в эту минуту перед каким-то решительным, способным изменить ее жизнь  событием.   Впервые  за  долгое    время  она  была  сыта,  вымыта, с  тщательно  расчесанными волосами. И тут Алевтина  не выдержала  и  горько  расплакалась.
    Станислав,   успокаивая ее,  думал: «Да, конечно, она ни по виду, ни по уму на делового партнера не тянет,  но что поделать?  Зато молода,  достаточно умна  и, что крайне немаловажно для данных  обстоятельств, очень  красива».
    Он снова  и снова,  с   восхищением   смотрел    на  свою,  как ему казалось, возлюбленную,  на это, опять же  как  казалось  ему,    воплощение   мягкой  женственности  и  целомудрия.
    К утру,  он очень удивился, что это не так…
    Впервые за два месяца Алечка,  не  скрывая  удовольствия,   легла в чистую белую,  пахнувшую  свежестью  постель. Эта постель и  ее собственная  телесная чистота  так возбудили,  что она  без раздумий,    с огромным желанием отдалась есаулу.
    А утром,  нисколько не смущаясь,  обратилась к Станиславу:
    - Ну как я вам? -  и улыбаясь,  посмотрела  на него  искоса, в  надежде услышать  от  него  какие-то особые слова.
    - Вам что,   дорогая, похвальный лист выдать?

                Глава  6.
    В Чилингире накануне Крещения было холодно,  но,  конечно, не до степени трескучих крещенских российских  морозов.  Казаки зябли, кутались кто во что горазд и вели нескончаемые разговоры о том,  как отмечали  этот праздник у себя в станицах и  на хуторах.
    - Кутья рисовая с медом и с узваром из сушеной груши первейшее дело!
    - Бутылка казёнки на столе,  вот это первейшее дело…
    - Что одна бутылка! Две казёнки для почину и первача четверть из подпола для продолжения веселья… 
    Прислушивавшийся к разговору есаул Антон Швечиков   задумчиво проговорил:   
    - Под Крещение у нас в хате было тепло и  хорошо.  Готовилась картошка с лучшим мясом, а вечером кутья  или поджарка со свининой.
    - А тут сочиво каждый день,  и  не после первой звезды, а постимся уже второй месяц  безо всякого  перерыву, - в тон ему  сказал земляк   сотник Сергей Новоайдарсков.
    В Крещенский праздник 1921 года у подошвы северного   склона  Чилингирской котловины  выстроилось   почти четыре тысячи казаков.     Журчала  в ручье пресная вода. Это булькотение  воды было почти не слышно за разговорами в строю. Молебен еще не начался, и  продрогшие казаки  подпрыгивали, толкали друг друга и топали  по  красноватой земле своими сапогами и ботинками,  чтоб согреться.
      В  десяти  шагах от источника стоял  маленький столик,   накрытый  зеленым плюшевым  одеялом, а рядом  широкая лавка,  покрытая  сверху бордового цвета церковным покрывалом.  Столик и лавка  изображали   церковный престол.   На столике    лежало  Святое Евангелие и  большой серебряный крест, а на лавке  стояла  широкая  эмалированная чашка для святой воды  и крестильная кисть из веника. У столика ожидало  службу  пять священников.   По церковному чину, старший прямо перед столиком,  а младшие по два  справа и слева  лицами  друг к  другу.  Священнослужители освящали крещенскую воду. Её  утром казаки  наносили в большой  чан из ручья  и туда батюшка погружал  Крест,  а потом окроплял казаков водой.
     Правее  священников  полукругом  стоял  дивизионный хор под управлением поручика  Жарова и  сопровождал церковную службу  песнопениями. 
    Лагерное начальство - генералы Гусельщиков, Коноводов, Курбатов, Рытиков, Дронов и  полковники Наумов, Усачев,  Духопельников,  Аврамов, Гаврилов  и другие стояли на большой поляне у ручья слева,   наблюдая за всем происходящим.
      Впереди фронтом к ручью стояли    7, 8, 9 и 10-й казачьи  полки и штабная команда. Раздались возгласы священника:
    - Благослови  Бог  всегда   и присно и во веки веков… А-а-минь!
    Поручик Жаров, вспомнив свое регентское прошлое, палочкой чиркнул в воздухе над головой басистого вахмистра Николая Власова и тот мощно и привычно вступил  в песнопение.
    - Миром Господу  помолимся!
    Будто электрическая искра  пробежала по рядам донцов. Обращения к Богу, рвущееся вверх,   казалось,  возносились   в серое  чужое,  турецкое небо. Офицеры и казаки усердно клали крестное знамение.
    Дождевые тучи плотным покрывалом  нависли над Чилингирской котловиной  и застыли напитанные влагой,  будто   местная  природа  ждала  окончания молитвы.
    - Господи, явись нам! -  взывали голоса  из  хора,  и каждый из стоящих казаков  продолжал  истово   шептать молитву. 
    Все словно  ожидали чуда.   И тут,   из-за  высокого бугра,  за которым находилась станция  Хадем-Киой,  прострекотал французский аэроплан.
    - Ну вот, и знамение явилось, - по рядам пронёсся  сдавленный смешок.
    - Молчи неугомонный,  это нам аэроплан благую весть принес, о возвращении на Дон. Вот увидишь!
    - Сколько уж нам подобную весть  приносили. И на пароходах,  и на аэропланах, а уж на конях  и перечислить невозможно.
   Громче и громче разносился  бас священника:
    - Боже правый. Ты видишь всё. Мы не преступники,  ни против тебя, ни против созданного тобой человека. Взгляни на нас!   Мы измождены.  Мы обнищали.  Мы голодны. Но мы верим в твою правду,  в твою милость великую.  Явись нам!  Помоги нашему  горю! Укрепи веру в справедливость!
    Такие же  мысли читались на  суровых  лицах молящихся.  На сумрачном  усатом лице генерала Коноводова полнейшая отрешённость.  В трубочку собрались губы командира гундоровского полка полковника Усачёва.    Морщинистая кожа на черепе генерала Гусельщикова вся в каплях дождя,  но  он  не  чувствует  этого,  не видит  ничего  и никого  вокруг.
    Ритуал   освящения воды  подходил  к концу.
    - Господи! Чудны дела твои!  Даруй же нам победу   над пошедшими против тебя и оскверняющими твои святыни.
    Казаки истово  крестились,  мысленно  вопрошая  думали: «А что там  у нас на Донце?  Есть ли  теперь  водосвятие?  Разрешили  ли крестный ход к источнику сидящие в советах начальники?»
    - Разойдись, -  прозвучала   команда.  Все  молитвы дочитаны  и надеты головные уборы.
    Прозвучали  команды для начала  парада:
    - К церемониальному маршу!
    - Во взводных колоннах!
    - Дистанция на одного линейного!
    - Гундоровский полк прямо, остальные направо!
    - Равнение направо! 
    - Шагом марш!
    И взводные колонны, вытянувшись, стали проходить мимо возвышения, на котором   стоял генерал Гусельщиков. Он подбадривал земляков возгласами:
    - Любо, георгиевцы!  Спасибо, мои станичники!  Спасибо, орлы!
    Каждый взвод благодарно смотрел на своего стопобедного генерала и отвечал ему словами благодарности:
    - Рады стараться, Ваше Превосходительство!
    В конце вытоптанного плаца сбивались с шага,  и начались вольные разговоры:
    - Эх, как в старые времена…  За Веру, Царя  и Отечество…
    - Вера есть. А Царя и Отечества нету…
    Спускавшийся с горы караван верблюдов остановился.  Турки  с интересом  наблюдали  за  происходящим  парадом:
-  Якши, якши  Руси ! - одобрительно  кивали  они своими  чалмами  и фесками.
                «           «           «
    Одного из старших интендантов  дивизии Гусельщикова, войскового старшину    Владимира Прокофьевича  Кугачёва,  называли за глаза  Тушем.  В отличие от большинства  офицеров,  которые за годы двух войн   не ушли в возрастную полноту и не обрели животов,    Туш   носил портупею,  дырочки в которой  были чуть  ли  не на самом конце ремня,  и  ремень этот  опоясывал его фигуру,  как бочку  обруч.
    Такое прозвище   войсковой старшина  получил  ещё тогда,  когда в дивизию Гусельщикова впервые   поступила  партия английской тушёнки с двумя буквами  RS,  что означало, что  это тушенка из пайка для  королевской  военно-морской  пехоты.  Но казаки,  понимавшие надпись  по-своему,   говорили.
    - Буквочки запомнить просто.  Первая как «Я»  наша перевёрнутая только,  а вторая буквочка,  как  след от того, что бык по пыльной дороге опорожнился.
    Во время маневренной войны, когда отставали полевые кухни, да и казаки не особо жаловали котловое довольствие, тушёнка была  первым продовольственным подспорьем.
    Интенданту Кугачеву  все время говорили:
    - Ты испугай нас тушёнкой.  Тушани,  да так, чтоб запас был на полгода минимум.   О тушёнке,  которую давали в Чилингирском лагере,  казаки  отзывались хуже:
    - Серая она какая-то, на мясо вовсе не похожа. Здесь и буквочки другие, и вкус не тот. Буйвол, он и есть буйвол.
    - Не на буквочки смотреть надо, земляк, а на мясо.  Ты  когда-нибудь слышал, чтоб  у нас на Дону со старого быка мясо хорошее получалось?  Варишь  его, варишь,  а оно,  это мясо, чуть мягче подметки  становится. Так и здесь.
    Туш каждое утро наблюдал за раздачей продуктов. Он был удивительно добр  и    совсем не жаден для интенданта.  Наиболее рьяных крикунов из продовольственной очереди   он даже прикармливал,  зазывая их в неурочный час для уборки склада. И вот в такой  неурочный,  а скорее,  в  недобрый  для интенданта час,  уборщики нашли в  дальнем закутке  цвёлый хлеб в  чувалах.  Распотрошили,   пересчитали,   получилось почти  двадцать  хлебов. Затем  подняли такой шум,  что на него прибежали казаки из соседних бараков.
    Кугачев  стал объяснять, что это запас,   оставленный  на случай непредвиденных  обстоятельств,   например,  если не подвезут продуктов по раскисшей дороге.  Но разъяренные казаки и слушать не хотели такое объяснение:   
    - Это что такое?
    - Хлеб, - послушно  отвечал  интендант.
    - Сами видим, что хлеб.  Это не просто хлеб, это гнилой и цвёлый хлеб. Негодный  ни по виду, ни по вкусу.  Его даже скоту нельзя скармливать.
А мы,  что  тут получается,  заместо скотины бессловесной?
    - Что, нельзя было сухари насушить старым дедовским способом, хоть над теми же кострами?
    - Это не неприкосновенный запас, это гнилой запас…
    Один из казаков станицы  Луганской, с хутора Гандиловка,  и с мгновенно запоминающейся фамилией Гандилов,  маленький,  тщедушный,   с   давно не  бритой физиономией и размотавшимися обмотками  на ногах,  разломил зазеленевшийся хлеб на половинки и стал  наступать  на Туша.
    - Понюхай! Я говорю,  понюхай и съешь!
    Казак буквально запихивал   интенданту в рот  ломоть   цвёлого хлеба.
Туш отворачивался,  но  двое казаков сзади,  скорее,  даже не   держали,    а  подталкивали  его к этому   хлебу.
    Войсковой старшина только  мотал головой, как молодой жеребец на  осмотре у станичного ветеринара.
    - Пробуй,  а  то весь  сожрать заставим.
    Туш  с трудом вырвался,   всё-таки его полнота и  могучее здоровье,  накопленное на продовольственных складах,  дали  о себя знать.
    - Под суд захотели? Митингуете?! - и  с необыкновенной для себя быстротой  интендант  рванулся  в открытые двери склада.
    Казак  Гандилов   побежал за  ним,  но  запутался в обмотках и, падая на землю,  успел  схватиться   за  портупею  войскового старшины.
    Так, вдвоем они, и вывалились в дверь,   прямо   под ноги  проходившему мимо генералу Гусельщикову.
   Последовал    такой же как минуту назад,   вопрос:
    - Это что такое?
    Кугачеву  пришлось  объясняться устно, а полуграмотного казака заставили писать объяснительную,  в которой  он всю вину за произошедшее принял на себя.
    Конфликт привел  к полной  проверке наличия «мертвых душ»  в списках полков.  Канцелярский и складской порядок на  какое-то время  были   наведены.  Все виновники, включая войскового старшину  Кугачева  и признанного  большевистским провокатором и подстрекателем казака  Гандилова,  наказаны,  но от этого в лагере  почему-то стало еще голоднее.    
               
                «          «           «
    Медленно, и  почти без событий,    проходили дни  холодного и  сырого  января двадцать первого года.   Тяжелые сырые тучи  тянулись   через Чилингирскую котловину,   поливая лагерь дождем. Грязь в лагере  стала  непролазной.
    Холодная погода и жуткий холод в сараях и землянках  нагоняли  еще большую  тоску  на Чилингирских сидельцев. В придачу ко всем бедам стал срываться подвоз продуктов:  из за плохой погоды на французских лошадок стали класть  поклажу в два раза меньше.
    На почве недодач и недостач  продуктов   обстановка  в лагере  с каждым днём  накалялась.  Злоба и ненависть копилась неделями,  и  нужен был только повод, чтобы всё   вышло в наружу.  И это случилось.
    В 9-й   сотне  гундоровского полка  урядник    Чулинский и  казак Алимов неподалеку от лагеря спугнули собаку,  которая рылась в куче земли.
    - Там, наверно, какая-то еда, -  предположил  Чулинский, -  я   ж поведение   собак знаю,  охотником    был всю жизнь.
    Принесли турецкую лопату с кривой ручкой.  Выкопали неглубокую яму  и нашли в полуистлевшем мешке  пять банок консервов.
    - Пойдем к  сотенному командиру. Надо доложить, -  предложил   Чулинский.
    Пошли к командиру сотни.  Затем, с этими же банками и тем же составом, к командиру батальона,   а потом представили доклад исполняющему должность  командира  полка полковнику Ермолову. 
    Ермолов стал объяснять,  что это испорченные продукты и что их зарыли по акту.  Вскрыли вздувшиеся банки.  От консервов несло слабым кислым запахом,  но запаха гнили не было.  Голодные казаки   украдкой  тут же  быстро съели найденные консервы. 
    По лагерю  тут же  разнесся  совсем не новый слух,  что  интенданты крадут и тому есть  важные доказательства.
    - Во,  новость!  Да где ты такую армию видел, чтоб интенданты не крали? 
    И  понеслось по лагерю из казачьих глоток:
    - Найдём, докажем,   предадим суду! Да не корпусному, а своему собственному - казачьему!
    Перед  вечерним построением  толпа казаков, подстрекаемая  одним из бывших красноармейцев  Ефимом  Венчаковым,  направилась  к интендантскому бараку.
    К ним вышел интендант,  чиновник военного времени  Заливский.
   - Бей его! - кричали в толпе.
    - Воруют,  обкрадывают,  а мы голодаем. Тащи его сюда!
    - Господа! Что вы!  Помилуйте!  Я тут ни при чем.  Я никакого отношения  к распределению и выдаче продуктов не имею.  Я  просто составляю требования и накладные.  Я, если хотите знать,  простой писарь. Только продовольственный.
    - Знаем этих писарей! Морды  понаели. Разожрались  на своих закорючках.
    - А  где же  интенданты? -  спросили у  Заливского.
    Он указал на первый от бараков ряд   землянок.
    Услышав шум,  интенданты сами  стали выходить из своих жилищ и  почти   бегом  направились к штабным баракам.
    Предводитель  толпы  Ефим  Венчаков,   плотный мужичара,  готовый в любую минуту двинуть в зубы тому,  на кого укажут,    повел  их к штабу тыловиков.
    Из барака  навстречу разрастающейся толпе   выскочил  старший из интендантов дивизии, полковник Петр Аркадьевич  Вознесенский  и встретил  казаков площадной бранью.  В воздухе на мгновение повисла тишина.
    Из   растерявшейся толпы    в адрес интенданта    тут же  полетела  матерная тирада ещё более изощренная  и связывающая в единую цепь  голодный паек,  неприглядную жизнь казаков в лагере,  пухлые  лица интендантов и интимные отношения со всеми их родственниками.   
    Но Вознесенский   на эти  крики ответил  во сто крат    более  изощрённой руганью   и пригрозил,  что лично в кровь изобьёт крикунов, если выяснится,  что  все обвинения, возводимые на интендантов,   являются напраслиной.
    Пока шла перебранка между  полковником  и толпой,  подошел комендант лагеря генерал Курбатов,   человек очень решительный, что он не раз доказывал в годы Гражданской войны.
    Курбатов прикрикнул на толпу,  требуя разойтись,  и когда это не подействовало,  выстрелил несколько раз   в  воздух из револьвера. Люди,  зная суровый и беспощадный  нрав Курбатова, мгновенно разбежались  по баракам.
    Обсуждение  произошедшего казаки продолжили  в бараках:
    - Ишь ты,  генерал,  стрелять начал как в бою. Только там  и мы с оружием были, а тут  с пустыми руками.
    - Да, ты глянь, какой храбрый! 
    Курбатов проходя мимо   оставшихся у штаба    казаков,  еще  раз  выстрелил, сначала  в воздух,  а другой раз  по  черепичной крыше.  Крошки черепицы, мелкими  осколками     полетели вниз на казаков и  те  кинулись врассыпную.
    Стрельбу услышали встревоженные  французы и прислали наряд.
У генерала спросили,  не надо ли кого из бунтовщиков посадить под арест,  в караулку?
    Курбатов ответил, что разберется сам,  и принялся    инструктировать комендантский взвод, чтоб никого не выпускали до утра из бараков.
    Лагерь засыпал необычно долго и нервно,   и  изо всех углов в  бараках  слышалась перебранка с набором слов:  интенданты,  воруют и морды.
    - Откуда ж  среди них выводится такая порода? Интенданты мордатые, каптенармусы мордатые,  и повара такие же. Матери разные  рожали, а они  все, как братья.
    Утром спор разрешился сам собой.  Троих казаков,  съевших  найденные консервы,   ночью забрали в лазарет,  где они один за другим умерли.
    Расследование  консервного бунта и деятельности интендантства 2-й  Донской дивизии привело к преданию суду ответственного за выдачу пайка  войскового старшины  Колоцкого,  обвиненного  в  бездействии  и невнимании к хищению продуктов. Суд признал  Колоцкого   виновным и присудил  к одному году и четырем месяцам тюрьмы  и отстранению от службы.  Приговор не был встречен одобрением со стороны казаков,  хотя  они   были  настолько озлоблены, что в любой момент мог  снова вспыхнуть бунт.
    Пустые желудки храбрых в боях и  миролюбивых и добродушных в мирной обстановке казаков,  делали их совсем другими….
    А вот зачинщиков беспорядков в лагере,    их,   как оказалось, было  пятеро,  суду не предали, хоть они и провели не один день в холодном бараке,   по очереди слюнявя карандаш и по  нескольку   раз  переписывая объяснительные.
   Синие губы и сломанные карандаши свидетельствовали о том, что письменные потуги  хоть и   длились достаточно долго,   но  ни к чему не привели. Едва   арестанты вышли из-под стражи, как всей своей пятёркой ночью ушли в бега в сторону болгарской границы.

                Глава 7.
      В   суете  и заботах  незаметно прошли,  пролетели  в  лемносских  казачьих  лагерях  январские праздники,  хоть немного развеявшие  островную тоску и уныние. За  два месяца на чужбине  казаки  сколотили  свои    неразрывные группки.   В  них  они  и  кашеварили  одним котлом,    каждодневно  с огромным  трудом     обеспечивая себя топливом, ели и спали,  лечили больных   всеми  известными  народными способами,  пытались найти  возможности для  добычи приварка к своему пайку и вели   бесконечные разговоры  о жизни,  о доме,  о неудачной  судьбе.  Благо  хоть и не было  достатка  в   пище насущной,  а вот  пища для  разговоров  появлялась почти каждый день.
    Французы из комендатуры  казачьего лагеря прослышав о событиях в лагере Санджак-Тебе, которые чуть не закончились кровопролитием, стали вести себя с казаками  более настороженно  и   осторожно, не допуская  оскорбительных выкриков и намеков.       
    Командующий французским оккупационным корпусом  в Константинополе генерал Шарпи  сделал из Санджакских событий  куда более  глубокие выводы, и  14 января  1921 года  в приказе  всем французским комендантам лагерей дал инструкции:   всеми возможными   мерами способствовать распылению  русской армии.
      В   следующем приказе он предупредил  уже русское  командование о невозможности  содержания в рядах  армии стремящихся к демобилизации воинов.
    Через четыре дня  18 января 1921 года губернатор острова  Лемнос генерал Бруссо  написал  письма   начальникам донского и кубанского лагерей  с требованием предоставить списки желающих выехать в Советскую  Россию.
    Начальники лагерей собрали командиров полков на экстренное совещание.
Не дожидаясь,  пока предоставят слово,  командиры на данный  документ отзывались  лаконично и конкретно: 
    - Франция проявляет вероломство и близорукость.
    - Благодарные союзнички у нас оказались. Верно говорят: «Оказанная услуга ничего не стоит». Мы их армию, их страну от разгрома спасли. С немчурой дрались из последних сил, а они остатки нашей армии просодержать несколько месяцев не могут.
    Начальник Донского лагеря на острове Лемнос,  и он же начальник Штаба Донского корпуса генерал-лейтенант Говоров Анатолий Григорьевич шумно поднялся из за стола, трубно  откашлявшись  в кулак, и   монотонно  зачитав письмо  генерала Бруссо  громко объявил:
    - Обсудите все    сами,  дайте выговориться людям. Ни вас не тороплю, ни ваших подчиненных. Бумаги у нас на списки отъезжающих хватит… Как бы не хватило бойцов,  когда они нам понадобятся.
    - А понадобятся, господин генерал?
    - Понадобятся, - утвердительно  кивнул  головой  генерал. - Ещё и  французы спохватятся, да поздно для них может быть. Разъясняйте казакам, что их может ждать в России. Хотя,  они и сами это без разъяснений знают.
    Прозвучала команда:
    - Господа офицеры! 
 Все  почтительно  вытянувшись   встали.  После этой команды Говоров направился в штаб лагеря писать  обращения к своим начальникам - генералу Абрамову и генералу Врангелю.
    Командиры полков, обсуждая  между  собой  только  что  услышанное,    разошлись по  своим полкам.  К  гудящим  от  ошеломляющей  новости  палаткам своего 4-го  казачьего  полка отправился и   генерал-майор  Рубашкин  Алексей Георгиевич. 
    Молодой, двадцатипятилетний генерал был уникумом  донского войска. Его путь от хорунжего до генерал-майора уместился в неполные шесть лет.   При этом,  европейскую войну он закончил только сотником,  тогда как гундоровец  Вениамин Шляхтин, тоже известный на Дону боевой офицер  - полковником. 
    Зато в Крымскую эвакуацию Рубашкин уезжал в чине генерал-майора и уже  несколько месяцев  прокомандовал казачьей дивизией. После ноябрьского переформирования двадцатого года он  снова принял казачий полк, но это стало правилом  для сократившегося  в численности и боевом составе донского войска.      
    Плотный,  среднего роста,  широкоплечий  и живой молодой человек,  с хмуро смотрящими исподлобья  черными глазами,   он становился центром притяжения в любой группе людей, а уж среди своей казачьей массы - тем более.
    Как   Рубашкин  всегда   любил говорить,   свои  взаимоотношения   он  с  казаками   строит не по  распоряжению,  не по приказу,  а по велению сердца.
    - На любви, на доверии с казаком всё надо ладить… А уж такое дело как решение судьбы -  возвращаться на Дон или нет  -  только так, только через сердце, а не через разум… И  никак иначе!
    Казаки  сразу же обступили возвратившегося с совещания  Рубашкина, задавая  вертевшийся на  языке  вопрос:
    - Скажите нам,  ехать на  Дон  или нет?
    - Нет, ехать нельзя! -  не  колебался ни минуты  Алексей Георгиевич.
    - Думаю,  что никто из вас и до Дона  не доедет, - продолжал   Рубашкин, - крутых яров, да  балок с  ущельями  в горах  под Новороссийском, ой как хватит,  чтобы всех там  как сухари раскрошить.  И найти вас потом даже никто не  сможет.
    Всё больше и больше собиралось  томящихся  новостью   казаков возле штабной палатки полка,  на   небольшом  пятачке  площадки, где    уже негде было ступить.  Видя такое дело,   два командира полка Рубашкин и Шмелев повели толпу казаков  на берег моря, где возвышался большой бесформенный камень  с вулканическими потеками застывшей лавы.
    По лагерю понеслось:
    - На митинг, айда! На митинг!  Послухаем,  что скажут.
    Первым на камень поднялся генерал Рубашкин. Его коренастой фигуре очень шел этот камень,  получалось,  что он стоит как  на постаменте. Рубашкин видя,  что всё больше собирается на берегу казаков и, понимая, что его громкий голос привлечёт куда  больше народа со всех концов лагеря,  переведя  дух,  начал свою речь:
    - Господа казаки и офицеры!  Я вас водил   не раз и не два  в атаки.   В боях тогда  было гораздо виднее,  чем сейчас.  Я могу сказать коротко. Без оружия,  как   без чести,  нет,   и не может быть  возврата на Родину. Пусть туда едут  французы,  если они  к большевикам стремятся,   а не мы.  Пусть они распробуют,  какова   теперь там жизнь.  Меня казаки моего полка спрашивают: ехать или не ехать в Россию?   Я им только что в расположении полка уже  ответил   и сейчас добавлю…
    В Совдепию ехать казаку нельзя. Нельзя пресмыкаться перед  советскими правителями, перед  всякими инородцами  пощады  вымаливать. Придет час, и  они у нас пощады просить будут.
    Рубашкина поддержал полковник Шмелев. Легко,   почти по мальчишески,   он  взобрался на  ставший  отличной  трибуной  камень,  и обратился к казакам:
    - Станичники!  Сыны Тихого Дона! Ваш  боевой командир генерал Рубашкин правильно сказал про  инородцев и узурпаторов власти.  Не будем терять высокое звание казака.  Господа казаки!  Мы не давали пощады красной сволочи  и   они не дадут  пощады нам.  Я верю…. Наше сидение на  турецких и греческих землях всё равно когда-то закончится.  Вас тянут в Россию потому,  что боятся  наше донское и кубанское казачество как грозную военную силу. В этом главный смысл всех действий  и призывов  советских правителей.  А вот наш ответ - и  Шмелев вдруг яростно  скомандовал:
    - Шашки под высь!
    Казалось,  разрозненная толпа казаков подровнялась и в едином порыве взметнула шашки,  с которыми  казаки никогда  не расставались.
    По берегу понеслось казачье «Ура!».
    В палатки возвращались,  не прекращая на все лады обсуждать прошедший митинг:
    - У нас голосование вместо рук шашками,  по казачьи, по донскому получилось.
    - Подождем до весны.  Все военные действия по теплу  начинаются.  И поближе к границам держаться будем.  Война и в это раз наверняка  будет маневренной,  а без нашего казачества как в такой войне воевать?  Никак….  Лошадь мне дадут?  Дадут. Винтовку дадут?  Дадут.  Амуницию кое- какую тоже… Шашку я и так поточу,  хоть она и зазубрилась.  И  сразу  в бой.  А там посмотрим еще,  кто кого и куда приглашать будет.
    - Французы вряд ли  перестанут нас кормить. Они боятся,    что мы с голодухи пойдем грабить население. А это опять же будет недовольство в их сторону.
    Первая же ночь после этого воодушевляющего митинга была очень   морозной.    Бараки и,  особенно,   палатки не спасали от холода.
    - Хоть к черту  на рога,  лишь бы удрать отсюда, -  уже совсем по другому наутро  стали говорить  продрогшие казаки,   выходя из  своих временных жилищ.
                «           «           « 
    За  неделю   в списки отъезжающих в Советскую Россию записалось из четырех тысяч  донских  казаков,  находящихся на острове Лемнос   234 человека.
    В конце января в донском лагере объявили, а потом еще и расклеили у штабных палаток  такой документ:
                Приказ Донскому лагерю № 9
28 января 1921                г.   Мудрос

    Сношение генерала Бруссо,  объявленное в  моем приказе   № 7 с требованием  предоставления   соответствующих  списков,  породило в частях много толков  и вызвало несколько вопросов,  на которых от французов ответа получено не было.
Вот  что удалось выяснить:
 1. Советское правительство никем  по прежнему из великих держав не признается законным…
    Французское правительство ни в какие переговоры с советской Россией не вступало  и вступать не будет, а только обратилось к обществу Красного Креста  с просьбой  выяснить сношением с советским правительством  на каких условиях возможно  было бы возвращение в Россию беженцев.  На что никакого ответа не получило.               
2. На основании вышеизложенного французское правительство,   конечно, никаких гарантий  безопасности для изъявивших желание  ехать в Россию дать не может,  и уведомляет,   что каждый желающий туда  ехать действует исключительно на свой страх и риск.
3. От Главнокомандующего  Генерала Врангеля,  от   нашего Донского  атамана и командира Донского  корпуса  по  данному  вопросу я никаких указаний не имею  и постараюсь в ближайшее время их получить.  Но из прежних разговоров  и указаний  я  знаю, что они считают борьбу с большевиками и коммунистами  еще не оконченной,  а только временно прерванной…
4. На содержание  нашей армии и беженцев французской палатой отпущено 100 миллионов  франков,  что вместе с нашими запасами,  взятыми на учет французами,   обеспечивает наше  довольствие почти на полгода -  за это время   положение   вполне выяснится,  и каждый  успеет решить вопрос о будущем,  если наша армия не будет призвана на новую борьбу с большевиками
5. Со своей стороны, станичники, я как начальник штаба корпуса,  который все время борется с вами против большевиков,   хочу предупредить  и предостеречь вас против опрометчивых  и поспешных решений.
    Мы все хорошо знаем большевиков и знаем цену их обещаниям.
Даже если б  они обещали всем вам безопасность,  то разве можно им верить?
Может быть они в первые дни  вас и не тронут,  но это лишь для того чтобы вскоре придраться к чему либо.
    Разве они возвратят наши хозяйства,  наши паи,  где они посадили своих коммунистов,  перевезенных из северных губерний  России?
Конечно же, не возвратят!  Если кто что-либо   будет требовать обратно, то его  повесят за противодействие коммунизму.
    Так разве за это мы вели  трехлетнюю борьбу,  разве за это лучшие сыны Тихого Дона   полили своей кровью  наши поля и сложили свои головы?
Я, мои родные станичники,  верю в то, что  борьба с большевиками  ещё не окончена  Им не место на святой  Руси  и нашем Тихом Дону,  и скоро настанет время,   когда наша армия,   бок о бок с армиями других государств, двинется снова грозной стеной  против красной нечисти  и изгонит ее из пределов нашей Родины.
Подлинный  текст   подписал:
 Начальник Донского лагеря
Генерального штаба генерал лейтенант Говоров.
    Плохо сваренный клейстер, вероятно   писарь экономил муку, быстро размачивался на дожде, и отклеившиеся листы  приказов ветер разносил по лагерю, развешивал  их как бельё на палаточных растяжках. Казаки снимали их и,  просушив в палатках у печек, по нескольку раз снова  перечитывали.
   - Всё правильно пишет наш генерал, и про  хозяйства, и про паи ,и про то, что борьба еще не окончена.
- Все начальники всегда и говорят и пишут правильно, а отчего ж  все так получается?
- Как получается?
- Как видишь вокруг, так и получается. Иди ка ты лучше за дровами в горы или за колючкой к морю.  Приказом разве обогреешься?.
                «           «          «
     В  начале  января 1921 года  в   лагере,  созданном на острове Лемнос для донских беженцев    собралась  крайне  разношёрстная,  различных   сословий  публика:    от  приказчиков  магазинов  и до  профессоров  столичных  университетов.  И те , и другие,   боязливо по очереди  стерегли свои вещи  и переживали,  что не удалось  остаться в Константинополе и заработать  на   пропитание самостоятельно.
    Соответственно    своему прошлому  положению в обществе  они  и разбивались по группам.   Людям возрастным  командир первого донского пластунского полка Городин Тимофей Петрович  выделил  часть   того  барака,  в котором     с другой стороны   был   расположен   штаб полка и две комнатки командования.  В этот отсек  набились бывшие атаманы донских станиц, чиновники военного времени, не причисленные к воинским частям,  священники, профессора, преподаватели,  журналисты и,  даже,   один сенатор.
     Тимофей Петрович   осмотрительно   приставил    двух казаков дневальных, которые  следили   за тем,  чтобы,   как он говорил,   лагерная интеллигенция вовремя   получала топливо,  и частенько заглядывал к  этой самой интеллигенции  побеседовать   вечерком при  уютно горящем огарке  свечи.  Называли они такие посиделки гимнастикой для ума и  в разговорах   затрагивали каждый раз новую тему, непременно   давая в первую очередь высказаться   тем,  кто слыл  по ней   специалистом.      
    Более  других  своими     эмоциональными речами отличался  чиновник военного времени Веснянский Дмитрий Карпович.
     Выбившийся  «в люди»    из  небольшой степной станицы Гундоровской  в члены правительствующего сената, имевший прямое отношение  к принятию  законов Российской империи,  он хорошо  в них  ориентировался  и  знал их чуть ли не наизусть.
    Казалось,  что на любое замечание спорящих,  из  своей  умной  головы  и ясной  памяти   он доставал том Уложения законов Российской империи издания   1912 года  и найдя нужную закладку начинал цитировать ту или иную статью  закона.  Причем,   делал это не назидательным профессорским тоном, а  почти весело, раскрывая труднопостижимые   истины простым  для  понимания  языком.  Именно за этот язык и полное отсутствие научного чванства,  он  всегда имел  вокруг  себя  благодарных    слушателей.
    Сегодня в  интеллигентском отсеке   речь пошла  о суде и, ясное дело,  первое слово как  всегда  оказалось  за сенатором Веснянским.
    - Суд,  говорите,   на Дону куда смотрел?   А туда же,  куда и во всей Российской  Империи! -  убедительно  ораторствовал  Веснянский.  -   Хотя сам по себе донской суд был с корнями  давними,  и уважение к нему было почти мистическим. Наверно оттого,  что первые поселенцы на Дону судили  преступников  простым народным судом.
    Он был кратким и жестоким,  и шкала наказаний была короткой: порка плетьми,  рубка кистей рук,  отбирание имущества,  разумеется,  смертная казнь.  Но с небольшим разнообразием:   от простого выстрела в голову и до смерти через утопление… По простому  -  в  куль,  да  -  в воду,   -  для усиления  эффекта  от  сказанного  Веснянский  решительно  рубанул  рукой  по  воздуху.  Затем,   взглянув на  притихших  слушателей,  сурово  поблёскивая  глазами    вдохновенно  продолжил: 
    - Принцип судей  был   прост и  страшен  своей неумолимостью:   никого не прощать  и жестоко карать,  чтоб другим неповадно было.
     Этот суд действовал века  и  в народе снискал доверие и уважение, а главное -  страх.  Хотя он нередко и ошибался.  Станичный суд был уже мягче.  Там,   за взятку,      можно было уже получить это самое желанное снисхождение.  Имперский суд,  пришедший на Дон не так уж и давно,   зачастую поступал по модной гуманистической идее:  «лучше оправдать девятерых   виновных, чем осудить одного невиновного».
    Оттого мы и получили тот результат с революцией, который мы имеем.
    Слабость наказания,   всегда во много крат увеличивает склонность к преступлению.  А уж в гражданскую войну,  когда  забыты были и суды,  и  прокуратура,   и уж тем более  адвокатура  и осталась только правота силы. Ну а наш   Сенат с его надзором за соблюдением законности совсем никому  стал не нужен -  развел  руки по  сторонам  оратор.
    Винтовка трехлинейная - как судья,  маузер - как прокурор, весь смысл адвокатуры - в скорости прицеливания и  в точности ответного выстрела.  Вот и весь правовой арсенал  общества,   выражаясь в  фигуральном  смысле.
    Не нужны  стали  юриспруденции столпы,  а вместе с этим и мы стали не нужны, служители  Фемиды.
    Один у меня жизненный навык остался, за что  и дополнительное  содержание получаю,  - горько  улыбнулся  Дмитрий   Карпович  своей   неудачной  шутке,  -  это перевожу распоряжения и приказы французского командования,  для нашего  казачьего генералитета,  да   переводы газетных статей и радиопередач делаю.
    - Господин сенатор,   расскажите  нам, что там новенького?
    - Новенького, говорите? -  сморщился он    как  от выпитого   уксуса  и быстро  свернул  неприятную  для  него  тему, -  прочитано много, услышано ещё больше,  а хорошего для нас  нет ничего. Давайте лучше спать укладываться!  Сенатор подложил под себя старенькую шинель с большими царскими орлами и с постоянной шуткой перед отбоем  улегся на  самодельный  шаткий  топчан. 
    - Орлы все ребра отдавили, видно,   на свободу рвутся,  -  чертыхнулся  он,  переворачиваясь  на бок  и  стал тихо засыпать.   
                Глава  8.
    Из   20 тысяч кубанских  казаков,   оказавшихся в эвакуации в ноябре 1920 года    на острове  Лемнос    собралось  около    18 тысяч.  На   власть среди кубанцев  претендовала     группа из  семнадцати политических деятелей  во главе  с бывшим председателем Кубанского  правительства Лукой Лаврентьевичом Бычом 
        Дело  усугублялось ещё и тем,  что   в  эвакуацию   также  попали  исполняющий должность Кубанского войскового  атамана Василий Иванис и сложивший  с себя   атаманские обязанности генерал Николай  Букретов.
    Вся эта политическая кубанская верхушка  обосновалась в Константинополе, а казачья масса, которой  они рвались руководить  -  на греческом острове Лемнос. 
    Больше   чем через месяц  после прибытия на остров,    в  начале января  1921 года в кубанском лагере состоялись выборы. Сначала избрали недостающих членов  Кубанской краевой Рады,    затем   уже она при поддержке представителей кубанских частей   собравшихся   на Лемносе,  избрала  на должность  Кубанского  атамана генерала Науменко,   который,  по настоянию  делегации Рады  и атаманов Дона  и Терека  11 января 1921 года приступил к исполнению своих  новых    обязанностей. 
    Произошло это   событие  к большому огорчению  членов  Кубанской краевой Рады,   оказавшихся не у дел и потому  не признавших  нового атамана.
    Они постоянно  писали в письмах землякам,  находившимся в  эвакуации  на острове Лемнос, что,   дескать,   на выборах   не спросили  мнения   тех казаков,  которые остались на Кубани  и у которых тоже есть право голоса.
    На что сторонники Науменко отвечали: «Так  езжайте на  Кубань… По всем отделам  - от Таманского  и до Баталпашинского,    по всем станицам и хуторам…   И     спросите   оставшихся  там  казаков,  за что бы они проголосовали».
    В ответ   только  сами же   язвительно  смеялись: «Спросить-то можно! Да только как потом ноги унести с  той самой  родной Кубани? Кто этим представителям даст это сделать?».
     Новый кубанский  руководитель атаман  генерал Науменко,   боевой  офицер, проявивший себя еще в Российской    Императорской армии сразу повёл   себя  решительно и  активно как военный  администратор, но  по-прежнему  осторожничал  как политик. В  голове   у  генерала Науменко  никак не укладывалось устройство Российской державы,  то на  новых  федеративных началах,   то как союз равноправных  и разновеликих государств   -  Великороссии,  Малороссии,  Белоруссии,   Кубани,  Дона,  Терека,  Оренбурга,  Урала, Сибири,   Амура, Уссури,  Башкирии,  Киргизии,  Чувашии,  Мордовии,  и, даже,  трудно представляемой в Лемносском лагере  какой-то   Камчадалии .
    Кубанцы, в подавляющем большинстве,   были довольны своим батькой атаманом,  тем более,  что он   так же  переносил  все   лишения и тяготы эвакуации,  и    не где-нибудь в Константинополе, а  рядом,  у всех   на глазах.
    Жил  он   вместе со всеми  в штабном бараке,   в зимнем   промозглом  Лемноском лагере. А далекие константинопольские члены  Кубанской краевой  Рады - в   городе и, обязательно по представлениям простых  казаков,   в сытости и в тепле.
    Казак  Нестор Феоктистович Журженицкий,  избранный в Раду от своего   2-го кубанского   полка,    говорил    после выборов в палатке:
   - Наш батька атаман гарно кажэ!  Как завернет, как завернет!  Аж дух захватывает…   Нам такой атаман и нужен!    Не политики хреновы,  они нас уже если не до ручки,  так до Лемноса довели,  а он -  боевой генерал.   Сначала   Кубань от бесовской  власти освободить надо, а потом уже на своей земле большую политику заводить.  Вернемся на Кубань,  и там  скажет наш освобождённый народ,  чтоб оставался Науменко - он и останется. Скажет: «нет»,  ему место среди больших начальников всегда найдется.
     Журженицкий  убежденно    считал   сам  себя большим политиком, совсем не станичного масштаба.   Одно время он атаманствовал в станице Варениковской  Таманского  отдела    и на каждое событие, происходящее в бурной России и здесь на острове,  имел свое суждение.
    - Кубанским военным начальникам  нужно одно -  открытие военных действий в этом,   двадцать первом  году,  или,  скажем, в следующем    двадцать втором. У них  и влияние в казачьих массах,   и власть военная.
 А Бычу  и им подобным,   надо,   чтобы мы большой толпой потянулись в беженские лагеря,  на то самое беженское политическое положение.   Там, в этих   лагерях,   Быч как  представитель гражданской власти заправлять будет.   И представительствовать от нашего имени     хоть перед французами, хоть в Лиге  наций.    А представительство даже от нашего имени,  голодных и обездоленных нищих,  тоже многое дает. И кров,  и пищу, и положение. Говорят,  Донской атаман по Константинополю на автомобиле разъезжает. И наш Быч так  же хочет. А тут ему Науменко,   как кость в горле. И все эти споры  автономистов с федералистами,  националистов с монархистами только  точило,  на котором эти политики язык себе оттачивают. Мы шашечки на точиле точим,  а они     языки. Мы в очередь за французским пайком с утра становимся,  а они    кубанское достояние в Константинополе проедают.
    И споры начались  с новой силой. Полотняные стены палаток тряслись от   разноголосого   гомона  и  крика напряженных глоток.  В  крутом  споре  сошлись  черноморцы с линейцами.
    В Кубанском войске во все,   даже  в    давние времена,  между ними    существовали различия. И объяснялось это следующим…
    Одни кубанские казаки,  относившие себя к черноморцам, были потомками  переселенцев  из Запорожской Сечи. Насильно выселенные Екатериной Второй  на Кубань,   они несли в себе  большой процент крови не  русских племен  - печенегов,  половцев,    поляков,  романцев,  унгар.   Сказывалась большая история завоеваний и набегов.   Чубастый сичевик  с буйным нравом  всегда был образцом  подражания для казачьей молодежи кубанцев- черноморцев. Они бережно сохраняли украинский, но  несколько видоизмененный язык, воспоминания и песенную культуру,  связанную с насильственным переселением  в екатерининские времена.  Дух сопротивления центральной власти  намертво, навеки   засел   в уголках мятежных   душ черноморцев.
    Почему и после событий семнадцатого года  анархистские течения среди черноморских казаков взяли верх ,   и те  стали требовать отделения от  России.  Эти    автономисты     считали Кубань   вполне  самодостаточным  и способным к самостоятельной жизни государством.   И они  очень удивились  обнаружив,   что у них объявились идейные противники среди своих, таких же   кубанских   казаков,   издавна называемых линейцами.
    На самом деле,  линейцы   были потомками   донских казаков, переселённых в   большинстве своем  так   же,   не в добровольном порядке,  с Дона для занятия  кавказской  линии. К этому времени они  были уже в других отношениях с центральной русской властью и  почитали ее.
    Донцы принесли на Кубань свое станичное устройство, свою культуру и язык. И у большинства из них призывы к отделению  от России отклика не находили.   Везде и всюду  разгорались  споры между  автономистами и федералистами:
    - И чого мы  у ту Воронежску губернию полизлы?!  Не чепали б   русских,  то мабуть ничего бы и не було…
    - Да уж,  ты думаешь,  они бы нам,  хоть кубанцам, хоть донцам  дали  бы спокойно пересидеть?   Какая там самостийная  Кубань?  Какой там независимый  Дон?  У   них цель - весь мир завоевать.   До Индии дойти. А вы «не чепалы»,  «не чепалы», -   незлобливо   передразнивал   говорившего,       казак  Дмитро Полтавец. 
    К спору, начатому  новым членом Кубанской краевой Рады     варениковским атаманом  Журженицким,   активно    присоединились еще два  кубанских офицера.
    Громенко ,  как истинный черноморец,    отстаивал самостийную точку зрения.  Линеец   Терещенко    отрицал и самостийный,   и федеративный характер устройства   и был   против даже автономии  национальных окраин.
    Он убежденно   доказывал,  что Россия большая страна и должна быть сильна центральной властью:
    - Если наплодим самостоятельных государств, союзных автономий и прочее, то из беды не выберемся никогда. А после того, как закончится война Гражданская,   начнется война межнациональная.
    Историки раскинут карты и станут доказывать,  что тот или иной район это исконно их территория,  и что нужно выселить оттуда тех,   кто не принадлежит к  своему  роду-племени и является пришлым чужаком.  Тогда  после межнациональных войн начнутся межрелигиозные,   и будет эта  кровавая молотилка не один десяток лет в России молотить.  А я столько воевать не намерен!  И так уже семь лет с коня не слазил  -  не  успокаиваясь,  ерепенился   Терещенко .
    Дмитриенко,  как   выразитель некоего   среднего  между первым  и вторым течением  среди кубанцев,   постоянно  примирял и успокаивал спорщиков ,  но   ему вгорячах  доставалось  и от  тех,  и от  других:
    - Вы,  господин  полковник,   и нашим,    и вашим. Вас послушаешь,  так вы наверняка  захотите примирить нас и с Лениным,  и с Троцким  вдобавок.
    - Нет, господа, это невозможно! -  возмутился  дрогнувшим  голосом   Дмитриенко.  - Не для этого  я в Гражданскую  столько воевал.
Я,  если б   можно,   предложил    этим социалистам  где-нибудь в другом месте,  не в России,   их социализм     строить.  Например,  в той же Бразилии,  куда наших казаков вывозить стали.  А что?  Говорят,   земли в этой Бразилии вдосталь,  раз даже переселенцам по тридцать десятин дают. Государства на новых,  необустроенных землях ещё не  укоренились,  вот пусть они свои идеи и  насаждают там. А чего  они за Дон да за Кубань взялись?  Через колено все ломают…
    - И поломают… Вот увидишь, поломают,  если мы их не остановим.
А в Бразилию они не стремятся  как раз потому,  что там для новых колонистов  многое из природных ресурсов   есть, и пока к ним  относительно  свободный доступ. Нет пока противоречий,   нет особого разделения,  значит не на чем и спекулировать этим политикам.  Тогда что?  Закатывать рукава и становиться им землепашцами,   что ли?    Не для этого они пожар мировой революции раздували.  Ленин,  вон,  говорят,  юрист,  да еще - экономист.  Управляющим  какой-нибудь  земледельческой колонии мог бы быть в этой самой  Бразилии.
    - Эка ты загнул!  То работать бы надо было этому самому Ленину… А то -народ стравливать.  Вещи ,понимаешь ли, разные! 

                Глава   9.
 
    В лемносском  лагере Атаманского военного училища   с начала  января  1921-го года шла запись во французский  иностранный  легион.
    Записавшийся  в легион  юнкер  Дениска  Чекунов ,  гоголем  ходивший  по  лагерю,  похваляясь,   говорил:
    - В казачьих войсках офицером стать не получилось, так  хоть в легионе может  им стану.
    -Да ну,   Денис,  ты загнул!   Говорят,  там офицерами  только французы,  а иностранцы  выше сержанта не поднимаются.
    - Послужим,  посмотрим.  А то, может,  этот самый легион к нам на Дон и перебросят.  Вот  тогда с кем надо и посчитаемся! -  храбрился  Денис.
    Юнкера,   записавшиеся   в  легион,   первым делом вынимали из вещмешков белье и  шаровары,   и торопились   в греческую деревню обменять их на продукты. 
    - Зачем вы это делаете? - удивленно   спрашивали  сослуживцы.
    - А  вам  какое дело?   Мы    теперь не юнкера,  а   легионеры.  Легионеры   шаровары донские не носят. Галифе там  на     первом месте.  Белье исподнее тоже другое дадут.  Ни к чему   оно нам,  донское форменное обмундирование. Загоним грекам - так хоть наедимся, - не  сдавались  будущие  легионеры.
    Нескольких юнкеров, записавшихся в легионеры и продававших   обмундирование,   задержал   в деревне  начальник  сторожевого поста  и повел  их  к начальнику училища генералу Максимову.
    - Напрасно вы нас задерживаете,  - хорохорилась  молодежь,  - всё равно в другом  месте пройдем.  Мы не собираемся подчиняться вашим правилам.
    - Ну,  иди, иди! - подталкивал  их  сзади  в  спину начальник  сторожевого поста.  - Да много не разговаривай,  а то получишь подзатыльников на прощание!
    Декабрьский приезд генерала Врангеля и его откровенная,  убеждающая  речь об   иностранном   легионе  обезоружила и   подтолкнула  нетерпеливых  и  малодушных. Запись в легион стала массовой.
    За несколько дней  в легион записались почти   три сотни казаков.   Когда этих добровольцев  отвезли в Константинополь, то   после    крещенских праздников  французы   вновь  объявили  о     записи в легион всех  желающих.
    Казачье командование, как могло, сопротивлялось такой записи и   при этом  пыталось   сохранить  лояльность  французскому командованию. Был издан приказ по  Донскому лагерю от  26 января 1921 года  за номером  19, в котором   содержалось   всего  три параграфа, составленных самим начальником Донского лагеря генералом Говоровым.
1. Согласно полученных  мною сношений французской службы генерала Бруссо за №1119 и 1177  он  уполномочен принимать прошения казаков,  желающих поступить  на службу в иностранный французский легион.
Причем,   умеющие  ездить верхом  и ухаживать за лошадьми  могут быть отправлены во французскую армию,  в Левант,   ведущую в настоящее время операции в Киликии.
2. Убедительно прошу всех начальствующих лиц с полной серьезностью отнестись к параграфу  1 настоящего приказа  и надлежащим образом разъяснять  казакам   все условия службы  и вообще,  с чем им придется столкнуться,    дабы не было опрометчивых решений  под впечатлением настоящего тяжёлого нашего положения.
    Прошу помнить,  что мы все несем нравственную ответственность за казака и должны будем в будущем дать за них отчёт перед Родиной.
    Казак многое,   если не всё,  делает под впечатлением  минуты и потому крайне необходимо  своевременно оказать ему поддержку, придя на помощь  с соответствующим разъяснением.
 3. Вследствие отсутствия непосредственных разъяснений по параграфу  1 настоящего приказа Главнокомандующего и  Донского атамана,   таковой на Атаманское военное училище не распространяется.
   Однако  в последний  пункт   приказа  генерала Говорова юнкера старались особо не вчитываться.
                «            «             «
      Игнату  Плешакову надоело   бродить  по берегу в мучительных раздумьях. В тех же раздумьях провожать  взглядом пароходы,   выходившие из Мудросской бухты и увозившие его одностаничников и сослуживцев в  разные страны.
    «Долго  ли еще будут   политики и разные начальники, хоть казачьи,  хоть французские,   нашими судьбами распоряжаться?   Хватит!  Пойду, переживу это время в иностранном французском легионе.  А что?  Сто  франков в месяц на всем готовом, пятьсот  франков премии  при подписании контракта…»  - размышлял  он,  прикидывая  и так  и эдак. 
    «И всё это на положении полноправного  солдата французской колониальной армии. Надо идти  в этот самый легион, пока зовут,  -  решался  Игнат
    «К тому же это не Бразилия за океаном, а север Франции. И  заниматься нужно будет тем же,   что и всю прошлую  жизнь:   кавалерийским делом. Все,  решено,  иду, завтра же иду в легионерский лагерь», - ворочаясь,  тяжело   вздыхая,   думал какой уж  по  счету   бессонной  ночью Игнат Плешаков.     И вот,  однажды   утром, не выдержав неопределенности     решительно   пошёл    записываться к вербовщику в иностранный легион.
    Он в который раз   для верности,  попросил повторить  слово в слово слышанный  им десятки раз  французский анонс об условиях службы во французском иностранном легионе, и после заветной фразы о пятистах франках,  перебивая вербовщика,  выпалил:
    - Давайте,  господин хороший,  ваш контракт,  и   не забудьте  завернуть   в него  пятьсот франков… И   тогда  я пойду в ваш лагерь.
    Но  оказалось,  контракт подписывается только в Константинополе, где в легион набирается  разный люд со всех балканских стран.  Разумеется,   туда поступают русские,   которые вот уже   несколько  месяцев прут  в легион   чуть ли не колоннами.
    Записавшихся   казаков,    как и первую, ещё  декабрьскую  партию, земляки    сразу окрестили легионерами и,  провожая их во французский лагерь,   напоследок   язвили:
    - На пять лет ярмо  одеваете! Как домой возвращаться-то будете?  С  ярмом  или  без   него?
    - За страусами по пустыне гоняться  - это вам не за куропатками по донской степи.
    - Идите, идите!   В обнимку, теперя,   будете спать с чернокожими.
    Уходившие,  кто  в сердцах,  кто почти   равнодушно,    огрызались:
    - Сейчас французы вас кормить перестанут,  так  вы   еще нам обзавидуетесь!  А набор,  говорят,   в этот раз ограничен… Только до Пасхи  будут брать.
    Новоявленных легионеров  чернокожие сенегальцы    сопровождали   уже совсем радушно,    без злобных окриков.  Как же!?  В строю шли уже их сослуживцы   из французской армии.
    В лагере, расположенном  на окраине  города Мудрос, возле самого рыболовецкого порта,  записавшимся в легион казакам выдали большие тюфяки,  набитые  высушенной морской травой,     и разместили   в бараке с     деревянным полом.
    После палаток с сырой землей,  с набросанными охапками перепревшего сена    жизнь  казакам   такое   показалось  настоящим раем.  От тюфяков шел стойкий    морской запах.   Рядом шумело море и казалось, что все   находящиеся   в бараке   снова   оказались   в трюме,   и   вновь  совершают     длительное морское путешествие.      
    В первый же день пребывания  в лагере французского иностранного  легиона     казаков отправили проходить   санобработку. Они не очень  охотно  сдали  свои носильные вещи в паровую вошебойку, но с радостью  отправились  в баню.
    В  тесном и темном  предбаннике сидел громадный   черный  сенегалец и квачем с  вонючим  дезсоставом   старательно тыкал во все оволосенные места на казачьих телах.
    Сначала французы      потребовали  от всех   побрить   чубатые    головы  наголо,  и тем самым лишить донцов  едва ли не главной гордости  любого  казака - казачьего чуба.  Но  прибывшие в  легионерский  лагерь  так   возмущённо  взвились,  так решительно   схватили свои  вещички  и всем видом стали показывать,  что   готовы   вернуться  в свои  палатки,  что французским вербовщикам пришлось смириться, и  заставить дезинфектора еще более  тщательно выполнять свои несложные обязанности.
    «Чубы на головах остались, останутся ли головы», - подвел итог своим мыслям Игнат Плешаков, услышав всего второй раз в жизни французский кавалерийский рожок, возвещавший об отбое. 
    Утром  следующего дня   тот же сенегалец принес   в барак  ведро мутного,  называвшегося черным кофе без сахара и стал разливать его черпаком по полкружки   каждому. Сразу  вспомнилась  вчерашняя  дезинфекция,  кое-кого  из  казаков замутило. Офицеры это  пойло  пить отказались, казаки,  повозмущавшись, свои порции   всё же  выпили. Не  пропадать же добру!
    Игнат сразу же приник к приглянувшемуся  ему  еще  в  полковом  лагере   есаулу Каменщикову,  который  вполне   сносно  и бегло   говорил по- французски и почти сразу стал переводчиком в их группе.
    Игнат сразу,  смекнув   про свою  выгоду,   подошел к есаулу и  настойчиво напросился  в вестовые:
    - Ваше Благородие! А давайте я буду у вас заместо вестового. У вас язык,  у меня -  мои   руки…  Как-нибудь  вдвоем    перебедуем,  да   лихие дела и в этом легионе переживем.
    Не раздумывая,  есаул согласился.  Игнат  тоже этому  решению   очень    обрадовался и  с тех пор   безотлучно следовал  теперь  за своим новым  начальником. Но главный начальник для всех принятых в легион  от есаулов и до простых казаков был один, зато  какой,    французский военный чин.
    Низкорослый  и худосочный,  с  маленькой головой на длинной шее, с узкими  плечами,  на которых красовались погончики с  нашивками   «марешаля» - сержанта по-французски,  Жан   начальственно  напыжившись  любил  разгуливать   по лагерю,   всюду   тыкая своим  узорчатым  стеком, чем  сильно раздражал казаков.
    Выматывая  строевыми  приемами  их ещё  больше,  чем казачьи начальники,  Жан также  донимал  пластунской подготовкой на каменистом, постоянно  сыром от морского ветра берегу, отчего  казачья форма быстро   превратилась  в изодранное тряпье.
    Когда выносились вещи на осмотр к окнам бараков,  марешаль  презрительно поджав  губы,    демонстративно   поддевал стеком белье и  брезгливо  приподнимал его над землей.  Хорошо,  если оно было чистое. Такое изощренное  унижение   новобранцев  доставляло   этому сержанту,  не  ведающему  с кем  имеет  дело,  особое удовольствие.
     Как оказалось,  Жан,  развращенный  годами  службы в легионе,  искал ещё и таких удовольствий,  которые были категорически   нетерпимы в казачьей православной среде.
   Марешаль стал присматриваться,  а затем и  неотступно следовать за  молодым казачком    по прозвищу  «Тючок». Фамилия у молодого,  вечно  сонливого  казачка  была  Тюков,   а   сам он был  из ставших почти горожанами казаков Гниловской станицы.
    Димка Тюков,   не брившийся ни разу, с кругловатым, почти женским лицом и давно не стриженными белесыми волосами,   постоянно привлекал внимания  сластолюбивого  марешаля. Особенно тот любил зайти   к  молодому казаку  сзади,   и своим стеком,  как бы  лаская,   провести сначала по затылку казачка,   потом по плечам,  и так до самых ботинок с обмотками. «Тючок» не зная ни слова по-французски,  матерился  на  Жана   как мог, что   только  очень потешало  и раззадоривало    марешаля.
    Когда,  однажды,   вместо стека   Жак  пустил в ход руки, то увидавший такое безобразие Игнат Плешаков без оглядки  и  сомнений,  изо  всех сил   хорошенько  врезал   обнаглевшему  марешалю.  Затем, повалил его на деревянный пол барака и,  вонзив ему между зубов стек, стал вдавливать его, совсем как удила кавалерийской лошади,   в рот извращенцу.           Прибежавшие   на  дикий  визг  марешаля  офицеры и, в первую очередь, ближайший начальник Игната есаул Каменщиков,   разняли дерущихся,  от души  добавив тумаков   изрядно  надоевшему  всем французскому  сержанту.
    Есаул подробно доложил  о  происшествии   французскому командованию и,  возмущаясь   заявил,   что все до одного казаки отказываются служить под началом марешаля Жана.
    Французы просьбе вняли. Первым же пароходом Жана отправили в Константинополь, а Игната Плешакова посадили на французскую гауптвахту. Она оказалась еще хуже, чем  в казачьем лагере.
                «               «             «
    Ранним февральским  утром, когда  солнце еще  не   вышло из-за  далеких  Мудросских гор,   Донское Атаманское училище  было поднято по тревоге.
  Не  выспавшиеся,  возбуждённые юнкера  ранним,  непривычным  для  лагеря  подъемом,   выскакивали из палаток с вопросами:
    - Что,  сбор?  Поход в Россию?  А где корабли?
    - Куда идем?  В Новороссийск,  Батум,   Одессу? Куда, станичники, скажите?
    - Да всё равно куда,  лишь бы    скорей с этого проклятого острова….
    - В легион так собирают, что  ли?  Но  записались- то не все…
По   лагерю  стелилась  суетливая  и галдящая   тревога.
    Когда,   одевшись по полной форме выбежали и построились на передней линейке лагеря,  стало ясно, что  причина неожиданного  сбора  была совсем в другом.
    Начальник Атаманского училища генерал Максимов,  наблюдая  за  сбором по тревоге,  остался доволен   тем,   как  быстро  его воспитанники  выстроились,  и ещё больше тем,  что они проявили такую готовность отправиться в бой.  Подождав, пока в дальних рядах  утихнет шум,  он объявил:
    - Господа юнкера!  На острове,   на котором мы с вами находимся под покровительством Франции,   объявились бандиты, по характеру действий -подобные  нашим зелёным, -  Максимов,    переведя  дух  незаметно   вздохнул,  нахмурился,    обвел  глазами  напряжённые  ряды  своих подчиненных.
    - К  сожалению, это группа наших  с вами  соотечественников -  лагерных беглецов!  Они ушли  в горы и стали  нападать на мирных жителей острова…    Только что получены сведения, что этими бандитами совершено  нападение на греческую  овечью   ферму у  горного  селения   Каталака.  Убит хозяин фермы и ранены два его сына, защищавшие свое имущество. С фермы  эти негодяи увели скот  и  две повозки с продовольствием.
    Слушай приказ!  Первая  и вторая  сотни  получают  винтовки с французского склада и ускоренным маршем   отправляются к селению  Каталака на розыски банды.  Третья и четвертая   сотни  выдвигаются  вдоль морского побережья в сторону порта  Кастро, для выполнения задачи сторожевого охранения и поиска других беглецов.  На каждую сотню   выделяется для связи     по одному строевому коню  с вестовыми и доставки донесений об обстановке. Сотенным и взводным офицерам получить дополнительно револьверные патроны.
   С Богом, господа юнкера! Это вам   и  будет боевое крещение на этом острове.
    Банду   нашли  быстро по  колесным следам  и закопыченным  горным  тропинкам. Полтора десятка   плохо  вооруженных  казаков отстреливались   прицельно и  долго. Как оказалось,  только у половины  из них  было оружие, зато  патронов  оказалось   достаточно.
    Позиция была выбрана  ими   неудачно… Не  зная  местности,   они  спрятались за  стоявшими  свечками  скалами.  Юнкера  же    прошли  над ними   выше  по гребню и    неожиданно    для  беглецов сверху устроили камнепад.  Два бандита камнями были сброшены в пропасть и разбились насмерть,  двое были убиты метким стрелком юнкером  Мечетновым,  и трое -  ранены.   Только  один юнкер  Перепольский получил тяжелое ранение  и был  отправлен в плавучий  госпиталь  французов.
    Оставшихся в живых бандитов отняли у разъяренных юнкеров и на черной тюремной  машине увезли в порт Кастро под суд французского    военного трибунала.     Казачье командование    этому   не сопротивлялось,  считая,  что так    для казаков будет   убедительнее. 
    Офицеры,   обсуждая это происшествие,  говорили между собой: 
    - Пусть французы задумаются.  Получается,  что мы русские,  им не лучшее сюда везем. То митингами округу будоражим…  Теперь вот -  бандой зеленых.   Может быть  перестанут  нам  угрожать,   что кормить  могут прекратить. Должны они понять наконец,   что если не полтора десятка  казаков за оружие возьмется,  а  тысячи - то худо их странам придется. В бандитов они нас сами превращают. Пусть оружие дадут и нас -  в Россию. Там  мы  сейчас нужнее.
                Глава  10.
    В   Чаталджинских казачьих  лагерях,  впрочем,  как и во  всех  других, почти  при  полном  отсутствии  газет, основным  и единственным  источником  информации для казаков и офицеров  являлись  слухи,  всеобщие  догадки  и пересуды.
    Темам  для обсуждения слухов  стоило  присвоить  грифы: «Для всеобщего обсуждения» - одним;  другим, передаваемому шепотом, - «Не  для  распространения»;  третьим,  приносившимся в бараки и палатки   писарями, - «Только  среди  штабных»;  четвертым,  циркулировавшим  на  служебных  совещаниях - «Для  генералов и офицеров Генерального  штаба»; а пятым  предназначавшимся   для беженцев -  «Говорить-то  о чём надо?».
     Сотенный командир есаул  Терлинцев,  стараясь  не  привлекать   ничьего внимания,   вел дневник под названием «День за днем» и фиксировал, помимо всего прочего,  ещё и бродившие по  лагерю  слухи и кривотолки. 
    3  января 1921 года.
    В Константинополе ходят слухи,  что  немцы оккупируют юг России. 
По другим слухам,  что оккупировать будут французы и англичане. Французам и бельгийцам нужен Донбасс. Они там много потеряли. Даже сведущие люди утверждают, что у нашего лагерного коменданта есть акции одного из франко-бельгийских акционерных обществ. 
    Греки и турки  окрестных с Чилингиром селений в один голос говорят,  что русские скоро уедут в Россию.
    Приехавший из Чаталджи интендант сообщил,  что в Германии начинается мобилизация, которая закончится через две недели и ждать до изменения обстановки совсем не  долго. При  любом столкновении в Европе понадобимся мы,   резервная и,   увы,  бесполезная пока, военная сила.
    В  Константинополь на днях  прибыло пять членов Донского войскового  Круга, каким-то чудом вырвавшихся  с Дона. Они рассказали, что положение  в Советской России отчаянное.
    Им объяснили, что к весне обязательно начнется новое дело   и кто может без опаски вернуться к себе на Дон, то пусть возвращается и поможет нам, а кто нет и боится за свою жизнь,  пусть  остается. Остались все приехавшие члены  Круга.
    9 января 1921 года.
 Конфиденциально стало известно,  что Ленин  умер.  А Троцкого убили,  и  диктатором России  стал генерал Брусилов.  Если это так, то власть переходит к интеллигенции  и нам можно будет вернуться. Скоро англичане,  французы и мы едем в Россию для оккупации. В штабах чертят  карты и наносят обстановку, а мы,   сотенные командиры, строим свои жизненные  планы.
    Думается, что союзники непременно будут начинать   с Кубани, Крыма и Дона. За это нужно будет после войны отдать Крым французам, а Баку и Батум англичанам.
    Отдадим, это же не последняя рубашка. Потом разберемся,  как все это придется возвращать. В истории,  даже  на   нашей   донской  земле,  такое же было?   Было.  Азов тоже   отдавали туркам. А потом вернули.
    15 января 1921 года.
    По лагерю пронесся слух,  что  скоро поедем в Польшу. Как только откроются военные действия с Советами,  так и пойдем  туда.  Нужна, говорят, польским военачальникам такая маневренная конница, как казачья. Значит, с западной стороны на Совдепию навалимся.  Скорее бы, говорят казаки, мочи нет терпеть такую жизнь.
    18 января 1921 года.
    Рассказывают сведения из разных газет,  что Северный Кавказ охвачен восстанием  и  там идут сильные бои.  Раненых красных сначала перевезли эшелонами в Ростов  и никого в лазареты не допускают. На Кавказе  тоже подготавливаются какие-то события. Все горцы  сказали,  что  снова пойдут с Врангелем.
    19 января 1921 года.
    Пришло известие о  поголовном восстании на Украине. На сторону восставших перешло четыре  советских полка. Разбито полностью две   советских дивизии,   высланных на подавление восстаний. 
    Одной группой восставших командует какой-то полковник,  у которого имеются   немецкие пушки. Непонятно только,  как они там оказались. Да и ладно,  это ж народная молва. А это значит, что  все во много раз преувеличено. Надеемся, что весной будем в России, но с какой стороны …  с Кавказа или с   другого края   - пока неясно. 
    24 января 1921 года.
    Расстановка сил меняется.  Будто  теперь уже   Англия оккупирует  весь Кавказ и мы станем там гарнизонами.  Другой казачий высокий начальник передал, что   оккупационный корпус англичан  вошел в Персию,  и оттуда он через Баку будет занимать  весь  Кавказ,  вплоть до Ростова и Области Войска Донского. Но сил у этого корпуса не хватает для такого большого дела.
    Значит,  пойдем,  в интересах англичан, через всю  азиатскую часть Турции, а следовательно, с неизбежными столкновениями с войсками Мустафы Кемаль-паши до самой Персии. Молодцы эти англичане жар чужими руками загребать!
    29 января 1921 года.
    Говорят, что  Грузию оккупируют англичане,  Кубань  и Терек французы, а Украину германцы. Может и нам хоть какое- то место найдется  в обозах.И на том спасибо, сказали бы. 
    30 января 1921 года.
    Из России ничего не слышно. Польша ещё  не воюет, но армию держит наготове. В лагере стало совсем пусто, уныло и серо.   Вообще,  какое-то ужасно подавленное настроение.  Слухи уже его не поднимают.  Да и не сбываются эти слухи.
                «            «             «
    В   конце января   1921 года в Чилингирском лагере    с новой силой   начались разговоры  о   выезде  в разные страны.  Чаще всего называлась Бразилия, Перу и страны Северной Африки.
    Особенно варианты эти заинтересовали тех,  кто никак не мог возвращаться в Россию,  но  и терпеть Чилингирского бытия тоже уже не мог:
    - Куда-нибудь!  Хоть к чертям на  сковородку, чтоб потеплее было,  лишь бы уйти отсюда, - страдая,   будоражились   казаки.
    - Мы  здесь как кукушата  в чужое гнездо вкинуты.  Только выкидывать нам из этого гнезда некого и поживиться нечем. И потом никто нам, как  кукушатам, ничего не приносит.
    Для привлечения казаков в Бразилию,  в Чилингире  было объявлено,
что представитель Французского правительства в бразильском штате Сан- Паоло согласился принять  десять тысяч  русских беженцев.  Обязательно при этом они должны быть земледельцы,   или знающие сельское хозяйство лица.
    Это  предложение французов, при  упоминании  о  сельском  хозяйстве,  особенно  тщательно,   на все лады обсуждалось  по  всем  закоулкам  лагеря:
    - И что,  мы в этой самой Бразилии землю не попашем, не посеем,  и урожай не соберём?  Ты слышал, сколько земли дают?  По  тридцать  десятин!  Тебе в Каменской  или  Гундоровской разве такое снилось?  У нас и по десяти десятин на пай не было. А земля то-какая? 
   - Какая, какая!  Степная!  В  основном на буграх, да в  балках,   одни хрящи.
И то ж мы жили!
    - А ты слышал,  что там два урожая собирать можно?
    - Ага,  там еще коровы сами доятся и свиньи по небу летают…
    - Нет , казачки!  Это всё  то же самое рабство, только белое.  За этот пай,  хоть и большой,   в тридцать десятин,   нужно никак не меньше пяти лет вкалывать.  И может еще так статься,  что пай тебе в собственность  так и не отдадут.  Мы даже   своих законов толком не знали,   в вечно обманутом положении ходили,  а уж  в бразильских не разберемся   и подавно!
    Несмотря на  щедрые посулы  французов, ехать   особо много желающих не находилось. Однако   холостяки от безделья  позаписывались.
    Внес свою фамилию в список и  казак  Устим Брыков, по  прозвищу Дык-Дык.  Другие сослуживцы   сразу  забросали   отчаянного  Устима  вопросами.
    - Устим, и ты,  что же,   решился в Бразилию ехать?  Это тебе, брат, не в соседнюю станицу на ярмарку на  воскресный день съездить.
    - А что?   Найду себе бразилочку.  По казачьи выучу гутарить, -  как  всегда  с шуткой  отбивался от  них  Дык-Дык.
    - Так они ж черные наполовину.
    - Ну и что ж… У нас  по хуторам  тоже чернявых девок хватает.
    - То наши чернявые,  а то ихние.  Ладно,    ты ее по нашему гутарить выучишь…  А с местными ты на каком языке  гутарить  будешь?
    Дык-дык,   припертый  доводами  приятелей   досадливо матюкнулся  и   почесал  волнистый  чуб.
    - Дык,   на каком языке они  изъясняются,  на  том и буду гутарить.
    - В Бразилии-то   на испанском,   кажись,   про  меж  себя  гутарят.
    - Значит,  буду учить испанский.
    - Чудила ты!  Ты русский до конца выучи,  а то от тебя  только и слышишь: дык-дык, дык-дык,  и всё без остановок. Тебе б своим языком котёл вылизывать, а то за водой к ручью далеко  ходить.
               
                «           «           «
    Французы просмотрев списки   записавшихся  уточнили, что в Бразилию  предпочтительно всё же отправлять    семейных. А где это семейство на чужбине   казаку взять?   Желающие  уехать  стали  лихорадочно  искать  жен  или  записывать в жены кого угодно.
    За молоденьким хорунжим по прозвищу Блинчик   записали бабку Варвару,  на полсотни лет старше  его.
    В списке  отъезжающих    обозначили: « хорунжий   Блинов - 23 года,  и жена его Варвара - 21 год»      Казаки   постарше,  осуждающе     возмущались:
    - Вот охальники!  Бабка вступила в преклон годов. Ей бы  место потише, посуше, и потенистей на хуторском кладбище приглядывать, а она туда же,  вместе со всеми,  в эвакуацию подалась. Отчего ей горемычной, в станице  не сиделось?
    - Да она у церковного старосты в помощницах числилась, а когда красные пришли,  они по своей любимой привычке с хоругвей кисти пообрезали и на свои  красные знамена  стали пришивать.   Бабка,    увидев  такую порушенную святость,   чуть умом не тронулась и ночью  красный полк  знамени лишила.
    В   штабе  полка  сразу смекнули    кто  это мог сделать,   и бабку сразу  шукать по всем куреням,  базам,  да балочкам.  А она, видно,   молодость  свою вспомнила,  трое  суток  на юг пробиралась,    все красные  посты обошла  и  к нам в полк  явилась  с этим самым    знаменем. Так что,   братцы,   возврата ей на Дон пока нету.
    - А вот представь,    приедут они  в эту самую Бразилию, а французы возьмут и заставят жить нашего Блинчика  с бабкой  Варварой.  Вот это ему удовольствие привалит!
    Весь барак,  представив  тяжелое  положение  Блинчика,    надрывая  животы,  громко   захохотал.
    - А-га-га! О-го-го!  А вдруг у бабки вся любовь нерастраченная на  хорунжего  прольется?  Берегись,  Блинчик!  Ох,  и сжарит тебя она в своем огне любви!  Ох, и   сжарит!
               
                «             «               «
       Тяжелей всего в Чилингирском лагере приходилось женщинам.
На громадный лагерь, заселённый почти восемью тысячами  мужчин, их было около четырехсот. Поначалу  они делились на замужних и безмужних, но в считанные дни   последних   почти не осталось.
    Первые знакомства начались  на кораблях. Когда прибыли в лагерь и распределились по баракам,  а при этом спали и женщины и мужчины совсем рядом,  то знакомства  заводилось   уже  без особых церемоний.
    Женщины инстинктивно,  по  только  им  ведомым  женским  законам   выискивали в общей казачьей массе наиболее сильных и деятельных мужчин, способных постоять не только за себя, но и за прильнувшую женщину. Особым    вниманием  пользовались интенданты всех рангов  и  начальники, от сотенных командиров и выше. Оно и понятно,  почему.
    Сначала  никто и не обращал внимания,   законная ли это жена,  вывезенная и  из Крыма, а то и просто «сойденка» из женских чилингирских бараков.
    Но позже   пошли иные    разговоры среди казаков:
    - Ни стыда,  ни совести. Не благословленные  и не венчанные.
    - А что им, в мечеть  к мулле на венчание идти? О каком благословении ты гутаришь,   если    вся родня на Дону осталась.
    - Так не по совести все это.
    - Это ты так говоришь, что самому ничего не обломилось.
    - Да чему там ломаться ?!          
    - Ох,  и достанется этим женам когда на Дон вернемся. Пух и перья от них полетят,  когда встретят их там законные жены и дети.
    Тихий казак Михаил Деревянкин    в  эти  разговоры   никогда  не встревал,  и  только слушал мнение каждого.   Но однажды, его  душа  не  выдержала   и   он  совсем неожиданно высказал  удивившую  всех   мысль:
- Один Бог знает, что будет дальше. Вон оно как получается … Им, этим женщинам,  сейчас хорошо, тепло,  сытно и уютно. Есть кому об них  позаботиться. А если уж совсем не вернемся,  то будет  кому потомство  из   вольных казаков на свет пускать
     Захарыч, вахмистр Голоднов,  добродушно    захохотал над такими словами:
    - Воображаю,   как это произойдет. Мать хохлушка с Таврической губернии, а отец  француз. А то еще чего хужей,  сенегалец  черный  из нашей охраны.  Ну,  а раз родится в нашем казачьем лагере,  то  это чистокровный вольный казачонок получится.  Представить только можно: чернявенький,   кучерявенький,   губатенький.
    - А что?   Есть и такие,   что с черными водятся? -  удивленно переспросил Михаил Деревянкин.
    - А то как же! Сам я,  правда, не видел, но одностаничник с комендантской команды рассказывал, - и Голоднов  стал с  большим воодушевлением,  в который уж раз пересказывать слышанное от земляка…
    - Дело было  так…  До сведения генерала Гусельщикова дошло,  что кой- какие дамы стали захаживать  к французам  в караульное помещение, так сказать, в гости «на чашку кофе».
    Гусельщиков строго  настрого,  учитывая  нарастающее  в лагере  вольное  отношение  к женщинам,  приказал  коменданту штаба дивизии  полковнику Белгородцеву   тщательно  следить за таким  «гостеванием».
    И вот, неделю    назад,  когда было уже  далеко   за полночь ,  Белгородцев,  с  трудом    вытащил из  помещения   французских сержантов трёх упиравшихся и  разгневанных   дам.
    Посмеиваясь  над  неподдельным  дамским  гневом,   и затем передавая писарю  полевую книжку с карандашом,   он поинтересовался    у молоденькой полной  черноглазой  шатенки:
    - Кто вы такая,  мадам?
    - Я жена начальника артиллерийского транспорта капитана   Воронова -капризно  кривя  полные  губки  заявила  черноглазая  дама. 
   Комендант   небрежно   бросая через  плечо   дает команду стоящему  за  ним   штабному   писарю:
    - Пиши: жена артиллерийского транспорта.
    - Да не жена артиллерийского транспорта,  господин полковник,   а жена капитана артиллерийского транспорта, - нервно   поправила  его   дама.
    - А вы, представьтесь пожалуйста, - повернувшись    в пол-оборота,  обратился  полковник  к  совсем молоденькой брюнетке  с голубыми глазами.
Та смущенно  замялась… Огласка  была  ей  крайне  неприятна. Её  миловидное  лицо  пошло  красными   нервными пятнами. Она  неохотно  ответила:
    - Я жена  просто хорунжего  Меловского.
    - Пиши,  просто жена, просто хорунжего.
    - А  вы чья жена,  мадам? - спросил  всё более обозлявшийся  офицер  у женщины,   по   виду которой было   далеко за тридцать.  Женщина  стояла  в стороне от подруг,  выделяясь  в окружении своих  совсем юных  спутниц. Заметив  пристальное  к себе внимание,   она   выжидательно и  тревожно  улыбнулась, и надменно  заявила  ошалевшему  коменданту:
    - Я мадмуазель, господин полковник!
    - Простите,  мадмуазель,  но тогда,  будьте   так  любезны,   ответьте мне,  как вы оказались в  караульном помещении?
    - Мы воспользовались приглашением  наших  доблестных союзников и  пришли к ним на чашку кофе с французскими булочками, - недовольно протараторила  женщина.
    - И, конечно, с  греческим коньяком… И насоюзничались до такого состояния, что позабыли о чести и достоинстве донских дам, - всё  больше  обозляясь,   с осуждением   добавил полковник   Белгородцев.
    - Да как вы смеете! Я буду жаловаться генералу Гусельщикову, -  театрально  вскрикнув,    заволновалась  мадмуазель,  приложив застиранный  платочек  к глазам,  ища   сочувствия   у других  офицеров. Но сочувствия она у них также не нашла.
    - Как раз генерал Гусельщиков и послал меня сюда,  чтобы разобраться,  почему это после полуночи  вы воспылали союзническими чувствами. И от генерала  я получил распоряжение развести всех дам  и сдать их мужьям.
 И я обязательно   сделаю это, как положено,  под расписку, - отчеканил  окончательно  вышедший  из  себя  Белгородцев.
    Жена капитана артиллерийского транспорта,  на  секунду  замявшись  от неожиданности,  истерично    возмутилась:
    - Как это под расписку?  Мы что,  вещи, господин  полковник?
    Прямолинейный  вояка  хотел сказать, что, дескать, гораздо  хуже некоторых вещей, но сдержался и  внятно выругавшись,  произнес:
    - Не жены, а какая-то артель на ять! Что не посмотришь -  то  б….!   А все туда же,  жаловаться, да еще и боевому генералу! Моя б воля, я б таких жалобщиц  плетьми высек, пусть не принародно,  а  в женском бараке. Главное,   чтоб другим неповадно было. А то гляди ты,  мадмуазель…. 
    Через две недели повторилась почти такая же ситуация, но  брюнетка и шатенка назывались уже женами совсем других офицеров, а третья из их компании,  по-прежнему настаивала на своем  незамужнем положении.
    Узнав об этом случае, полковник Островский отец троих детей, оставивший семью в Новочеркасске,   возмущался в штабном бараке:
    - Какое падение нравов! Это же разложение нации! Так начинался распад Римской империи!
    - Господин полковник! Наша империя,  Российская,  уже давно   распалась, а какое падение нравов сейчас в России, мы даже представить себе  не можем.   Уже  стали  до нас  доходить слухи о притеснениях наших семейств, а там и до домогательств недалеко.
    - Хватит, довольно, - резко оборвал  полковник и  вышел  быстрыми шагами из барака,  громко  хлопнув  барачной  кривой  дверью. Слушать  такие разговоры ему было не под силу.
                «         «          «
    Ставшие подружками во время эвакуации дочь полковника Веткина из штаба Донского корпуса,  Людмила,   и дочь  швечиковского  хуторского атамана   Богучарского  Марина,   ежедневно прогуливались между  бараками   в   прямоугольном,  похожем на  тюремный, небольшом    дворике.
    На  прогулку  девушки  старались  выходить  тогда, когда,  ближе к сумеркам,   весь лагерь выстраивался на вечернюю зорю.
    В противном случае, с двух  незагороженных сторон этого дворика  набилось бы по нескольку десятков, если не сотен  праздно шатающихся по лагерю казаков,  которые  смотрели на  мирное, а потому диковинное в этом лагере зрелище… 
    Две молодых,  не потерявших  ухоженного  вида  девушки,  прогуливаются  по засыпанной мелким гравием дорожке. Обе    в приталенных пальто с турнюрами,  отчего пышный зад Людмилы  казался еще больше   и мгновенно  притягивал взоры всех окружающих мужчин.
    На дочери полковника - черная широкополая   шляпка   с  муаровой лентой и изящно  завязанным бантом. У дочери  хуторского атамана – щляпка   с маленькими полями и низкой тульей  типа ток,  которую она носила слегка  наклонив  направо,  так же,   как казаки носили форменную фуражку.
    Мода в России давно замерла на предвоенных фасонах, и  никого  особо не интересовало,   если все эти фасоны причудливым  образом смешивались.
Марина   и  Людочка мягко  ступали по  дорожке  почти одинаковыми  высокими  шнурованными ботиночками.
    Свой  единственный  выходной  наряд  они все предыдущие полдня тщательно гладили  и чистили,  чтобы выйти  на  прогулку во всем,  как им казалось,  великолепии. И  впрямь…  Для проходивших мимо офицеров и казаков они и  так    казались великолепием,  сошедшим с  фотокарточек   в  витринах  довоенных фотоателье.    
    Среди   офицеров почиталось за правило под каким-либо предлогом отлучиться с построения и,  остановившись  перед проходом между бараками   и направив  взор  на   двух ничего не  подозревавших  подружек завести   о них  разговор, делая вид,  что  только  и остановились   покурить.
    Большой любитель  лошадей и женщин сотник Павел Грешнов   всякий   раз развлекался разговорами,  как он выражался,  с профессиональным уклоном:
    - Господин есаул, - подозвал он  есаула Терлинцева, - обратите внимание на экстерьер полненькой, Людмилы,   кажется.  В холке она будет  высоковата, да  и  круп  достаточно широк. А послушайте, как ее копытца стучат! Волнительно! Ох,  как волнительно!
    Грешнов,  по-новому  смакуя   одни  и те же  подробности,  начинает с другой стороны.
    Да-а-а!…  А как вам  правый экземпляр,  если не ошибаюсь,   Марина,    дочь швечиковского  хуторского атамана?
    Терлинцев,  как знаток экстерьера   лошадей,  также,  в выбранных  знатоками   шуточных тонах    откликается:
    - В холке в самый раз  и костью  породиста. Занос ноги вперед не   ровный. Но я бы сказал,    весьма, весьма привлекательна.  Я мать её видел в молодости…  Тоже,   почти, красавица.   Налицо, как говорят, специалисты по экстерьеру, константность в передаче  породистых данных.
    А  сотник Грешнов снова твердит  своё:
    - А навис, навис, грива,   у какой вам больше нравится? 
    - У вороной,  то-есть у брюнетки…    Он волнистый, и  это очень возбудительно!  А у  белой,   блондинки,  значит,  кучеряшки просматриваются под шляпкой и это  тоже  весьма,  скажу вам,  батенька,  весьма   недурственно.  Заметьте,    сотник,    у левой особы   массивность форм куда больше…  Крестец заметно привлекает внимание, а сзади всё на отлете!   Хоть  седло клади и подпруги затягивай. К тому же  и   верхний обхват, скажу вам, тоже заслуживает внимания.
   Как бы подводя черту  под  затянувшейся  шутливо-похабной  беседой,  к ним подходит  ещё один офицер:
    - Так, друзья!  И не надоело вам каждый вечер  экстерьер таким образом  обсуждать?
    - Так других ни развлечений, ни увлечений нет.
    - Вами они точно увлекаться не будут…  Похабничаете так, что все пути для знакомства отрезали. Эх,  вы,  специалисты по экстерьеру!

                Глава  11.
    3 февраля  1921 года, по случаю  прибытия  на остров Лемнос Донского атамана   генерала Богаевского  Африкана Петровича,  между городом Мудросом  и пристанью четырехугольниками   были    выстроены,   начиная с правого фланга   все донские части:  Атаманское военное училище, сводно-гвардейский полк и далее  3 Калединовский,   4 Назаровский, 5 Платовский,   6 Ермаковский,   Терско-Астраханский и  технический полки,  1 и 2 артдивизионы.    Замыкали  построение   1  и  2-й  сводные пластунские полки  под командованием   полковников  Городина и  Ушакова. Всего для встречи Донского атамана было выставлено более  пяти  тысяч человек.
    Атаман,  бодрым  шагом  обойдя   все части,   поздоровавшись со всеми,  пропустил  мимо себя   торжественным  парадом  полки во взводных колоннах.
    Под   бравурные   звуки  духового оркестра  атаманского  училища, проходящий  мимо  атамана строй казаков  промаршировал  по короткой мощеной дороге у  забитой  любопытными  зрителями   пристани.
    Впервые за два с лишним месяца пребывания на острове  русских войск состоялся такой  грандиозный    парад.  Французы не преминули продемонстрировать свое покровительство. Рядом с атаманом прикладывал руку  к своей  фуражке  губернатор острова генерал Бруссо. За ним стояли офицеры штаба оккупационных войск и переводчики.
    После парада была дана всеобщая   команда разойтись по палаткам и ждать обхода     донских воинских частей атаманом.
    Два командира полков Городин и  Шмелев  возмущенно переговариваются между собой:
    - Когда я стал после прохождения  в строй командиров полков, увидел  такое, что меня очень возмутило.   Мимо меня проходили  французские  алжирские  стрелки,  и не обращали  никакого  внимания на нас,  казачьих полковников.  Только  что  не толкали наших боевых офицеров.
    - Да, Александр Николаевич, обидно, - отвечал Городин - И ещё обидно потому, что они  действительно стрелки. У них есть оружие,  из которого можно стрелять. А мои казаки из чего сейчас могут стрелять? 
    - Я примерно такую же  картину видел, - отозвался   стоявший  рядом  еще один офицер - полковник Батальщиков.  - Три английских солдата смотрели на наш  проходивший   строй и ехидно посмеивались, при этом    отпускали замечания, которых бы лучше нам не слышать,   а им поддакивал грек. Хотелось тем троим англичанам  каждому дать в морду, а греку сказать - пошел вон!
    - Беда-то в том,  что этот грек имеет право  тебе,  чужеземцу что-то сказать, а ты  ему - нет, да и грек у себя дома, а мы где?  -  мрачно   ответил своему старому другу Городин.
    - Ну  что же, господа  офицеры,  пошли на встречу с атаманом.  Но и ему на это всё жаловаться бесполезно.  Наверняка таких обид будет еще немало,- завершил  разговор  Городин  и пошёл впереди  группы    в расположение своего полка.
    После парада все офицеры и казаки собрались под горой у расположения   городинского  полка.
    Туда  же пришли Донской, Кубанский и Терский атаманы  и представители Главнокомандующего  генерала Врангеля. Зачастил   мелкий дождь.  Небо было серым, горы мокрыми и угрюмыми.   Офицеры  переговаривались между собой,   радуясь,  что успели провести парадное прохождение до наступления непогоды.
    Из-за дождя атаман решил осмотреть донской лагерь только на следующий день, а чтобы не терять времени,    провёл беседу с командованием донских частей  в штабном бараке. 
    На  другой  день  утром  казаки  каждого полка донского  лагеря  по команде линейных  «Всем на линию!» высыпали   из палаток  и  построились    на передней  линейке.  Приветствуя   атамана, желали ему    здоровья,  а когда атаман уходил на участок другого полка,    провожали  его  криками «Ура!».
    Впереди  большой группы офицеров вышагивали два генерала. Оба высокого роста,   брюнеты и с усами,   но один из них стройный,  а второй слегка согбенный.
    Свою стройность показывал  начальник штаба донского корпуса и  одновременно начальник   лагеря генерал Говоров. По  привычке, чуть согнувшись,  шёл    Донской атаман генерал Богаевский .
    К  свите  ловко  пристроился   плотный,  весьма немолодой, почти шестидесятилетний   генерал Иван Иванович Крюков.   Среднего роста, с широкоскулым   лицом, постоянно меняющим    выражение.  Стоило кому  нибудь из казаков пожаловаться на жизнь, и  он   сразу   напускал на своё лицо  почти траурную маску.  Услышав бодрые крики «Ура!», он радостно,  как ребёнок, которого похвалили,  при всех начинал улыбаться.
    В сопровождающей   атамана   свите так    же   были   начальник Атаманского военного училища генерал Максимов,  всегда  подтянутый,  с фуражкой набекрень,  но не направо,   как    носят   все казаки,  а налево   и начальник штаба  донского лагеря полковник Генерального штаба  Ерохин,  небольшого роста,  в шапке кубанке  с   каменным,  иначе не  скажешь,   выражением лица.
    Атаман заходил в палатки,  расспрашивал о  казачьих нуждах.
Хотя и сам видел   чрезвычайную скудость обстановки и убеждался,  что во всех деталях воинского быта  без единого исключения  царит  сплошная нужда.   
    У  стен бараков  были   свернуты постельные принадлежности  и одежда,  а посередине - голая,  и к тому же сырая земля,  чуть присыпанная  песком,  а сверху  притрушенная соломой. Это настолько     напоминало скотные дворы на Дону, что Богаевский    удивленно поморщился:
    - И это всё,  на что расщедрились наши союзники?
    - Нет, господин атаман, даже это приходилось добывать все самим,  у греков.
    Посыпались жалобы от казаков.
    - Мало хлеба дают.  Холодно,  особенно по ночам,  бараки-то  железные. 
    - Тяжелей  всего тем,  у кого нет одеял, а их выдали по десятку на  казачью сотню.
    - Дров не хватает,  а колючку греки не дают собирать.  Да и обувь при сборе топлива бьется и рвётся, а починочных материалов нет.
    Из бараков перешли в палатки, и там тоже жалобы, жалобы, жалобы.
    - Ветер сильный,  палатки срывает,  а закрепить их нечем. Нет железных штырей,  а те гвозди,  что нам   раздали, в каменистую землю не лезут.
    - Оборвались  совсем.  Обносились донельзя.
    - Табаку нет.   Книг нет.  Газету одну пол-лагеря читает.
Атаман, услышав все это,  велел  своему адъютанту:
    - Записывай все,   да поподробнее.
Адъютант сначала записывал  каждую жалобу переходя из одной палатки в другую,  а потом стал ставить крестики напротив слов: обувь, шинели,  одеяла, топливо.
    Атаман, увидев такую арифметику,  хотел  было  сделать адьютанту замечание, да    передумал:    что поделаешь,   его находчивый подчиненный прав,  от первой и до последней палатки жалобы были однотипны. И  только в конце обхода, в самой   последней  палатке   пожилой казак  Матвей Григорьевич   Грошев,  станицы Усть-Белокалитвинской,  служивший когда -то под командой Богаевского в Лейб-гвардии атаманском полку, ни на что жаловаться    не стал,  а бодро поздоровался с узнавшим его бывшим командиром и задал  простой  вопрос:
    -  Домой когда, господин атаман?   К весне бы, уж больно здесь не по- домашнему.
    - Ваше Лемносское сидение скоро закончится казаки. Не буду вас призывать к терпению, вы и так терпите.
    После обхода лагеря  атаман встретился с командиром 1 Донской дивизии  генералом Татаркиным  на завтраке,   устроенном   в  палатке, имевшей совсем не подобающее название   «маркиз».  Она была в  виде продолговатого дома  с крышей и стенами, обтянутыми  полотнищем  со   вставленными в рамы  слюдой вместо стекол. За завтраком, как водится в таких случаях,  говорились речи. 
    Генерал Татаркин  был хорошим  оратором. Решительный в боях, но удивительно спокойный в жизни, сухощавый шатен  с большими усами,    хороший регент церковного хора в своей дивизии и,  к тому же,     набожный человек и прекрасный семьянин.  В своей короткой речи он подчеркнул как  важнейшую черту атамана Богаевского - его   верность заветам казачества:
    - Надеюсь, наш атаман, заключив соглашение с другими атаманами,   выведет нас к заветной  цели  многолетней борьбы - к избавлению Батюшки -Тихого Дона  от нечистой силы и восстановлению поруганной Родины.            Терский атаман  Вдовенко   напомнил      присутствующим о  картине Васнецова:
    - Посредине Илья Муромец, направо Добрыня Никитич,  налево Алеша Попович.  Применительно к сегодняшнему времени  это  смотрится так…
Посредине Донской атаман -  это Дон.  Направо,  Кубанский атаман - это Кубань,  и  налево, Терский атаман - это  бурный   Терек. И как по былинам богатыри спасали Русь, так и сейчас  казаки  воскресят Россию.
    Донской атаман,  как  по  протоколу,  сначала  ответил  на речь генерала Татаркина:
    - Я очень тронут и открытой душой и сказанной речью нашего хозяина.  По случайности,  сегодня  исполнилось  как  раз  два  года моего атаманства.      Я должен      вам  сказать:  тяжелый пернач мне достался и  в физическом,  и в нравственном отношении.  Но я по мере своих сил и умения буду продолжать его нести. Скажу так:  с  перначем связано много почету и власти, почти монаршей.  Но рядом с этим перначом  и правами,  даваемыми вместе с ним, есть  большие и тяжёлые обязанности,   особенно сейчас, когда в моём атаманском распоряжении почти ничего нет.
    Я верю,  что страдания наши идут к концу.  Хотя политическая обстановка  и сложна, и туманна,  но уже вырисовываются  её контуры.  Без сомнения,  донцы,  кубанцы и терцы, я думаю,    поддержат  нас,  атаманов  в продолжении  начатой святой борьбы с большевизмом. Своим духом вы укрепили мои силы,  и  я  верю в то, что совсем скоро  мы при поддержке наших союзников, -  он выразительно посмотрел на генерала Бруссо, -  с честью и славой вернемся на Родину.
    Под  оркестр    трубачей Атаманского  военного училища    пел хор 4-го Назаровского полка под управлением  сотника Белкунова.
   Особенно  все воодушевились, когда хор затянул:
За курганом пики блещут,
Пыль несется, кони ржут.
И повсюду было слышно
Что донцы  домой идут.

По дорожке   пыль клубится,
Слышны выстрелы порой. 
То, с набегу удалого
Едут донцы-то  домой.

Они едут, веселятся,
Громко песенки поют.
Жены, матери, сестрицы,
Все навстречу им идут.

Все за столом,  будто увидев  предстоящую  радостную встречу со своими родными  на Дону  подхватили:

Жены, матери, сестрицы,
Все навстречу им идут.
Мы послужили государю,
Теперь и твой черед служить,
Так, поцелуй же, плаксу Варю,
И Бог тебя благословит.

  После донской песни присутствовавшие кубанцы и терцы завели свои  песни.  Сначала раздалось:
Славься,  полный,  бурный Терек,
Сын природных снежных гор…

    Потом   кубанцы затянули:
 О,  Кубань, ты наша Родина,
Вековой наш богатырь….

    - Скажи, пожалуйста, -  обратился к Городину  грек  Микалис,  выполнявший на этом застолье роль переводчика, -   зачем у вас три гимна?
    - Видишь  ли,   Микалис, когда Россия была царской,  единой, то   единым   был  у неё и  гимн-молитва,   обращенная к Богу - «Боже царя храни!» -пояснил Городин.  -   Как было сказано во всех  умных книгах:  чтобы Бог хранил царя как символ силы,  единства и могущества русского народа.  Когда царя не стало,  не стало у русского народа и гимна.  Но без гимна  никакой уважающий  себя народ не живет.
    Для   русских, живущих     под властью Советов,  ввели  пение Интернационала,  а восставшие против  тех же Советов  казаки,  во время Гражданской  войны издали свои,   казачьи гимны.     Всего казачьих войск одиннадцать,   и казачьих гимнов получается  столько же.  Так будет  до того времени,   пока не возродится единая  Россия.
    Микалис остался довольным объяснением и попросил три листика с отпечатанными на плохой машинке   текстами гимнов казачьих войск: Донского, Кубанского и Терского.
    - Для истории возьму, внукам буду показывать, какие казаки на нашем острове жили.
    Вторую половину дня Донской атаман провел в расположении Атаманского училища и при  закате солнца вместе со всеми  вышел   на вечернюю зорю. В тот вечер ветер дул  на море и  юнкера выстроились лицом к нему.
    На   правом  фланге строя атаманцев собралась большая группа офицеров и генералов, когда-то закончивших это училище  и с удовольствием  принявших приглашение принять участие в вечерней зоре  с присутствием Донского атамана.
    Вахмистр  Егор Данилович Дериглазов,  прослуживший   в  училище почти два десятка лет и часто хваставшийся тем,  что  выводок  генералов,  его воспитанников,  куда  больше,  чем  у любой квочки  цыплят,  читал  алфавитный список юнкеров.
    По согласованию   с офицерами,  он стал  называть  фамилии донских генералов  и   командиров донских полков,  приглашенных  в этот вечер в расположение училища.
    - Генерал лейтенант Богаевский.
    -Я! - ответил Донской  атаман.
    - Генерал-лейтенант Говоров.
    -Я! - откликнулся   начальник штаба Донского корпуса.
    - Генерал- майор Максимов.
    - Я! -  подал голос  старший начальник атаманцев.
    Зачитав длинный список генералов, вахмистр стал   оглашать фамилии юнкеров, погибших    в  прошедшие годы Гражданской войны:
    - Юнкер  Чечерский.
    - Погиб смертью храбрых в бою под станицей Ольгинской.
    - Портупей-юнкер Ватажный.
    - Погиб смертью храбрых под Каховкой.
    - Юнкер Арчадин. 
    - Погиб смертью храбрых  под деревней Астраханка.
    - Юнкер  Секачев.
    -Умер от полученных  ран после боя под колонией   Гнаденфельд.
    - Юнкер Маноцкий.
    - Умер в госпитале от болезни после эвакуации в Константинополь.
    Фамилии погибших назывались не по списку, а по хронологии,  по  датам   их гибели и как бы отражали этапы боевого пути Атаманского училища в годы Гражданской войны.
   Дотемна все стояли не шелохнувшись.  Вышла луна, осветила  залив и стоявший на его берегу  плотный   строй  военных в длинных шинелях. Крепчающий норд-ост толкал в спины юнкеров и отгонял воду от берега, обнажая мелкие камни.               
                Глава 12.
    За годы российского безвременья и, особенно, последних лет  Гражданской войны казаки  совершенно перестали кому-либо  верить на слово. Эта черта  особенно проявилась,  когда  они стали отъезжать  в Россию.
- Так ли  всё это? - говорили  они  между собой,  когда слышали сведения о положении в России  по объявляемым в Чилингирских лагерях  приказам,  газетам  и сообщениям докладчиков. - Да и как оно лучше? Сто раз от офицеров услышать или один раз увидеть  своими  глазами?
    Собравшись  большой группой,  обратились за советом к командиру Донского гундоровского георгиевского полка полковнику Александру Николаевичу Усачеву.
- Мне трудно вам, господа казаки, что-то советовать  Я ведь по-любому здесь останусь.  Поразмыслите о том, что вы здесь вместе,  и друг за  друга держитесь.  А там? Растянут вас по партиям, и как свой суд вершить будут:
 кого казнить будут,  а кого миловать - одному Господу Богу известно.
У нас есть приказ французского командования,  не отговаривать вас от отъезда в Россию. И приказ генерала Абрамова - не уговаривать вас оставаться здесь.  Так что я, как военный человек, выполняю оба приказа, то есть, держу полный нейтралитет.
   Одним   из первых  в писарской закуток штабного барака пришел
казак Абакумов  и  обратился к  полковому писарю Михаилу Фетисову.
- Давай,  Мишаня, пиши меня первым. Я во всех списках завсегда первый -Абакумов Авдей  Андреевич. На действительной все так и говорили: «Авдей всегда первей». Поеду в  нашу родную Гундоровскую станицу, мочи просто нет,   все эти безобразия терпеть.
Фетисов аккуратным, своим удивительно ровным каллиграфическим почерком вписал его фамилию.  Абакумов  же, этот  вечно во всем сомневающийся казак, пошел по лагерю слушать разговоры и отъезжающих, и остающихся.
А разговоры  звучали такие:
- А по нам всё равно один конец.  Поедем, там ЧеКа встретит. Не поедем,  останемся здесь, - если французы перестанут кормить, то передохнем как скотина  в голодную зиму.
- Здесь все же   два хлеба на пятерых пока дают, а значит, пока живем.
- А там хуторцы выдадут, те самые,  которые от нас пострадали. Ты вспомни хоть Дорошевых,   уж они с нас шкуру-то спустят,  не посмотрят, что мы с ними одного   казачьего роду.
    Послушав  такое,   казак  Абакумов  не пришел, прибежал запыхавшийся перед вечерним построением  к писарю:
  - Миша, ты список набело не переписал?
- Нет, он завтра только к обеду нужен.
- Тогда вычеркивай, да пожирней, чтоб начальники не ошиблись. Дай я сам вычеркну.
- Да нет,  зачем же. Смотри,  станичник, - и Фетисов взял самое толстое перо,  которым    на  обложках заглавия выписывал и вычеркнул Абакумова.
-Так-то оно лучше, - сразу   успокоился Абакумов, - а то старые мои грехи припомнят,  так   и  до куреня  своего не доберусь.
   Чилингирский  лагерь накануне большой  первой  отправки казаков в Советскую Россию стал писать письма. Оказалось,  что в  самый ценный материал превратились  в  те  вечера   клочки и листики    бумаги  и карандаши.
    22 февраля 1921 года заканчивалось составление списков отъезжающих в Советскую Россию.
    Снова Абакумов прибежал к писарю Фетисову. Тот, увидев его,  рассмеялся:
- Что, передумал,  Авдей, поедешь, стало быть?
- Да наслушался и тех и тех. И так боязно, и так. Помоги, брат, мне решиться. Помоги, станичник…Толкани в нужную сторону.
- Под зад, что ли? - хмыкнув,  невесело   пошутил писарь.
- Да хоть и под это самое место, лишь бы скорее в родной станице оказаться.
- А ты жеребья кинь сам для себя, чтоб потом не обидно было - посоветовал Фетисов.
- А ведь верно думаешь, Мишаня, чтоб не винить кого, попадя, если сбудутся слова тех,  кто боится ехать. У меня как раз и монета есть. - Авдей пошарив  в глубоком  кармане,  вытащил  блестящую  монету. - Вот! Рубль серебряный царской чеканки, памятный. Сберег его,   на толкучке не загнал. Он мне дареный  за  лучшую рубку на столетии нашего десятого казачьего полка,  аж в феврале 1914 года. Столько лет берегу! Только, Миша, будь другом, я такой мнительный, такой переживательный. Кинь монету ты. Орлом падет  вверх,  поеду; решкой,  тогда здесь,  в лагере останусь.
    Фетисов покрутил монету  в руке. Положил  на ноготь большого пальца и  запустил  вращающийся серебристый кругляшек  вверх.
   Побледневшему от переживаний Абакумову  серебряный рубль упал прямо перед  носком ботинка. Если бы не было никого рядом,  он бы мгновенно наступил  на него,  потому что монета легла двуглавым орлом вверх.
    - Ну что, станичник, Абакумов Авдей  Андреевич, пишу тебя первой строчкой и подбиваю итог.  Восемьсот сорок один казак и три офицера. Нумерацию пусть французы исправляют.
    Ближе к   полудню     23 февраля   1921 года дежурные казаки на линейках принялись кричать:
- Кто едет в Совдепию, выходи!
-Домой! Домой! Домой! - раздались крики по всему лагерю.  Крики эти      воспринимались по-разному.
    Отъезжающие  радовались, многократно обнимая и целуя своих сослуживцев и тем пытались скрыть свою  растерянность и опаску.  Остающиеся  бубнили,   дескать,  у вас будет всё благополучно, и мы за вами вслед поедем. Но и у тех и у других перед глазами как далёкое видение    стояли родные станицы и хутора  с куренями,    полными  встречающих родственников. Многие, не стесняясь, плакали.
Французское командование распорядилось   отправить всех записавшихся на станцию Хадем-Киой,  а дальше по железной дороге в Константинополь для погрузки  на пароход.  Генерал Гусельщиков приказал провести для отъезжающих напутственный молебен. Это была весьма трогательная картина.  Все  отбывающие   выстроились в каре. Остальные казаки стали позади них.  Гусельщиков   вышел   на середину  и громко,  с волнением в голосе начал:
- Дорогие донцы! На необычное  очередное богослужение собрались мы сейчас.  Мы пришли сюда, чтобы  общим сердцем и едиными устами  воздать молитву  Всевышнему о даровании  благополучия  тем, кто покидает  наши ряды и уезжает туда,  где постоянно наши мысли,   туда,  где остались самые дорогие для нас люди,  наши семьи, матери, отцы,  жёны, дети, братья и сёстры.
     К вам, отъезжающие,    обращаюсь я сейчас.   Не скрою,  мои дорогие, что жалко нам расставаться с вами. Жалко потому, что мы сроднились с вами как  братья,  что мы боролись с вами за общее святое дело   и  вместе проливали кровь  во имя святой любви к родине.  Жаль ещё и потому,   что не ведомо,  что вас ждет впереди, за туманным морем. 
У нас нет сейчас никакого озлобления по отношению к тем, кто отъезжает.
Как говорится,  Бог не без милости,  казак не без счастья.  Будем надеяться,  что настанет момент,  когда мы вернемся на Тихий Дон  и приступим к восстановлению нашего родного разрушенного края  и,  когда наступит это будущее, вы,   без сомнения,  будете опять вместе с нами.
Гусельщиков сделал длинную паузу, чем  вконец   напряг  внимание   казаков.
   Дорогие мои!  Одной думой мы жили  и одни чувства переживали.  И сейчас они у нас одни - это скорее вернуться на Родину.  Дай вам Бог благополучно добраться до  своих  куреней,  и  увидеть  родных и близких.
Не судите нас,  остающихся!   Не осуждаем и мы вас… Вернётесь  домой, и не выдавайте никого,   и не обвиняйте  также  никого.  Счастливого вам  пути!
- Покорно благодарим,  Ваше Превосходительство, - с чувством отвечали казаки.
   Абакумов как малорослый    стоял в последнем ряду отъезжающих. Впереди бодро, почти весело гомонила толпа, а  сзади    глухо   бубнили те,  кто ехать не мог, и  на все лады  объясняли свой поступок:
- Тех, кто в восстаниях в станицах и хуторах участвовали,   в  первой очереди к стенке приставят. А кто у нас в Гундоровской не участвовал? Разве что младенец в колыбельке, да дед,   которому два вздоха до кладбища оставалось.  А то и большевистская родня меня убьет из чувства мести, а нет, так отволокут в ЧеКу по какому    другому поводу.
- Тебя в ЧеКу никто волочь не будет.  ЧеКа с тебя глаз сводить не будет от самого Константинополя, а уж как толечко  в Новороссийск придёт корабль, так там и милости  просим…
- Да ты не пужай, не пужай! Пуганые!
    Абакумов, скорее,  чтобы себя успокоить, принялся   объяснять:
- А  я вот что  скажу… В восстании не участвовал,  из плена как раз возвращался,  из германского.  В расстрелах не участвовал тоже ни разу.  И   вообще,   станичники,  я мобилизованный,  видит Бог,  по мобилизации на фронт был отправлен.
- На какой фронт, на какой? В Воронежской губернии,   что ли? Так про тот фронт за давностью уже и мы, и они забыли. А вот    скажи,   как ты под Новороссийском оказался? Потом как в Северной Таврии  и в Крыму?
Ты  что, там тоже мобилизованный был?  А-а-а, вот то-то!  И настигнет тебя суровая кара…
- Не каркай со своей карой.  Кара! Кара! - сердито  огрызнулся  Авдей.
    Абакумов во время длинного  молебна то делал шаг вперед,  набрав в грудь воздуха и, казалось, что он окончательно решился и никакая сила уже его с этого места не стронет, то незаметно отодвигался назад в толпу остающихся. В своем постоянном движении он неуклюже наступил на ногу писарю Фетисову,  и тот, чтобы  не взять грех на душу и не выругаться во время молебна,  стал тихо выговаривать Авдею:
- Мечешься, мечешься. Я так понимаю,  снова вычеркнуться хочешь!
- Хочу, Мишаня! Ей - Богу,  хочу! Не решился я. И жребий не помог. Остаюсь я. Христом Богом прошу, вычеркни!
   Фетисов тихо вышел из строя, присел за свой писарский  столик и стал вымарывать из  подготовленного к перекличке списка фамилию своего друга с самого детства  Авдея Абакумова.   
    Когда  все   разошлись после молебна,   хорунжий    Плёсов   8-го полка взял погоны  и кокарду,  и передал их  своему давнему другу.
Делал он это   с очень горестным чувством.  Для  Николая Плёсова,    выходца из бедной казачьей семьи  станицы  Каменской, военная служба была единственным способом выбиться из нужды,  безземелья и бескормицы. Когда в семье узнали, что их сын стал офицером,  безмерно обрадовались этому.
Отец  так и сказал:
- Пусть хоть тебе офицерские звезды путь в жизни осветят. А нам, по всему видать,   в этой казачьей темноте и помирать придется.
Всё это вспомнил сейчас  Плёсов,  передавая свои знаки отличия:
    - Вот, возьми,   мне это уже не сгодится.  В простой гимнастерке поеду.
- Ты что ж, думаешь, не признают в тебе офицера.  Еще как!
- Слышал,  что на молебне Гусельщиков сказал?  Не выдавайте…
- Да,  не по-христиански выдавать, но разве ж все в этой Совдепии по- христиански станут жить?  Там сейчас так:  чем дальше от Бога, тем ближе к новым властям.
 Восемьсот сорок  казаков и всего три офицера,   взяв свои пожитки,  тощенькие мешки  с вещами, отправились на станцию.   Их провожала едва не половина лагеря.    Командование не противилось,    нужно  было как-то развеять лагерную скуку.  Был    среди провожающих и Абакумов. Сели на лавку в скверике перед станцией,   Абакумов  и  говорит:
- Давайте я, казаки,   вам молитву прочитаю. В дальнем  пути выручает,  до дому добраться поможет.
- Ну,  давай, - охотно  согласились те.
«Утром, перекрестясь  и благословясь,
     Выйду из дому,  за ворота, в ту сторону куда охота.
     С пути дороги не сверну. С  дороги не сойду.
     Зло подальше обойду, а добро везде найду.
     Не споткнусь,  не расшибусь, а с удачею вернусь.
     Ангел мой!  Будь со мной, а я с тобой.  Аминь!
 - Удружил,  Абакумов,  будем помнить.
    Казак  Чеканов, с того же хутора  Швечикова, что и Абакумов, ещё раз повторил: 
- Ангел мой! Будь со мной, а я с тобой!  Хорошо  сказано!
    Но в этот день ангел не был благосклонен как раз к Авдею  Абакумову.
При посадке  произошло непредвиденное  и страшное происшествие…
Французы, видимо  по  приказу  своего командования,   стали  загонять   в  вагоны  всех пришедших на станцию казаков,  в том числе и провожающих.«Аллэ!»,  и все тут.  Им показывали списки, что там нет людей,  которые пришли просто проводить своих земляков,   но французы делали вид,  что ничего не понимают, и продолжали загонять всех в вагоны.
    Абакумов, отбиваясь от французских  стрелков,   кричал:
- Вычеркнутый я! Вычеркнутый! Смотрите,  ваше французское благородие, нет там моей фамилии,  она ж завсегда во всех списках первая. А в этом списке нет.
    Но французы никого не хотели и слушать.
- Мне не можно туда.  Меня коммунисты пух-пух, - показывал Авдей  французам,  как будто нажимает на курок, но те только смеялись и  покрикивали: «Аллэ!». А когда, вырываясь, Абакумов  заехал в лицо  чернокожему, они выкрутили ему руки  и  бросили  в вагон. При этом   показали,  что сейчас  будет пух-пух  для него прямо здесь,  а не в России.
Пришлось казаку подчиниться,  и до самого Константинополя он плакал.
               
                Глава  13.
     В то же время,  когда в Чаталджинских лагерях  шла вовсю  запись  на выезд в Россию, в другие страны и в  иностранный французский легион,  Главнокомандующий  Русской армией генерал  Врангель отправился  из Константинополя поднимать боевой дух русских войск в Галлиполи и на Лемносе.
    19 февраля 1921 года он прибыл на остров на  своей штабной шхуне  «Лукулл» и с большой радостью был встречен     находившимися  на Лемносе воинскими начальниками.
 После праздничного,  богатого на угощение и выпивку завтрака   длинноногий и   быстро шагающий   Врангель, вконец    утомив  еле  поспевающую за ним свиту, обошёл весь Донской лагерь. Загоняв   всех сопровождающих,  Врангель вникал во все мелочи житейского  обихода донцов. Так  он узнал, что  они более чем   наполовину  разуты, раздеты, многие  не  имеют даже  второй  смены  белья.  Выяснил, что французские  интенданты   не торопятся выдавать военную форму  из цейхгаузов его же, Врангеля,  армии, вещевые запасы   которой,   были выгружены с кораблей еще в Константинополе  и переданы союзному командованию, как залог  в счет обеспечения возврата затрат на  питание и содержание  эвакуированных из Крыма людей.
    Французы оправдывались тем, что выданные  одежда и обувь  тут же продавались  местному населению. Врангель, в своих  возражениях   напирал на то, что  только  крайне   скудный рацион  толкал казаков на подобные поступки. Французы   в ответ утверждали, что могут нести расходы только по смете,   утвержденной  их правительством. Обе стороны  вежливо  выкладывали  друг другу  один аргумент за другим, но,  похоже,  что их можно было и не озвучивать.… Все было ясно и так.
   Осматривая лагерь донцов, генерал, убедился,   какую они произвели колоссальную работу  по приему войск.
   Каждая  палатка и каждый железный барак поставлены на выровненной и утрамбованной площадке,  в почву которой,  примерно на аршин, были отсыпаны и утоптаны  мелкие камни.    Но даже при  такой  тяжелой работе  донцы не потеряли вкуса к шуткам  и забавам. Линейки   Калединовского и Назаровского полков по краям   были украшены  дерном и разноцветными стеклянными шарами,   предназначенными   для обозначения границ   минных полей  и брошенных  англичанами за ненадобностью на берегах  мудросской бухты.
    Перед восточным концом  линейки на двух  палаточных столбах был растянут транспарант из куска  белой материи,  на котором красными и синими карандашами было написано: « Добро  пожаловать,  верховный вождь,  калединовцы ждут!». Тут же,  из белых ракушек,  собранных на берегу моря,   выложили   двуглавые гербы с короной и без нее. А неподалеку от гербов  красовалась  древняя ракушечная печать донского казачества в виде   полуголого,  сидевшего    верхом на  бочке  казака с ружьём   в руке и  шашкой через плечо.
   Калединовцы,  когда выкладывали  печать по эскизу своего  сотенного командира,  мрачно шутили:
- Совсем не наше положение… Ружья нет, осталась только шашка. О бочке вина остается только мечтать. Еды вдоволь нет,  не то, что вина…. Одна, правда,  то,  что голые мы наполовину.
    У входа в лагерь на песке из цветных камней  были выложены георгиевские знаки  и  указатели: «Штаб», «Мудрос», «Лагерь кубанцев». 
Но  больше всего Врангеля поразил указатель с коротким  словом
«Дон» - изображение всадника  на коне в развевающейся  бурке, взметнувшейся шашкой  призывающего к атаке конников.     Шашка была направлена  на северо-восток,  куда каждый день бросали  взгляды казаки и   посылали молитвы за своих родных.
    После обхода лагеря состоялся парад войск на мудросской пристани  и снова,  как и две недели назад,  во время приезда Донского атамана,   на улицы вышло  всё греческое население  маленького  городка.  Только на  этот раз    его  интерес     подогревался    тем, что  вместе с Врангелем  на Лемнос   прибыло  больше десятка  журналистов,  которые  брали интервью у    казачьих начальников, фотографировали казаков  с   особенно   фактурной  внешностью,  и даже полностью кинематографировали парад,  от прохода первой взводной колонны и  до последней.
     К   нескольким казакам    1-го  пластунского полка  в сопровождении грека Микалиса подошёл французский журналист.   Он  объяснил, что командование не возражает, чтобы журналист  французской газеты «Фигаро»  взял у них интервью.
    Один из  казаков,  услышав незнакомое слово,  забеспокоившись,  обратился к  есаулу  Гукову:
- Ваше Благородие,  какую-то «втырью» хотят с меня взять.
- Да побеседовать  они  с тобой хотят.
- А чего ж они - «втырью»,  «втырью»?
- Ну,  так это по-ихнему, по-французски звучит.
- Это ладно…-  согласно закивал головой казак, - а что я сделать должен?
- Внешний вид у тебя в порядке, к параду все готовились, это понятно. А остальное - смотри  сам  по обстановке.
    Обстановка  к  беседе  располагала. Журналист  накрыл небольшой стол с миндальными пирожными и хорошим  чаем.   Приглашенные  к столу  казаки раздеваться не стали - уж  больно затасканное обмундирование под шинелишками.  Журналист сам чай не пил,  а только донимал  казаков разными, зловредными,  по их мнению,  вопросами: «Не  запрещает ли им командование выезжать  в Россию?», «Готовы ли они воевать за интересы Франции в иностранном легионе?», «Кого они видят в роли лидера будущей России?».
    Казаки хитро улыбались,  с удовольствием пили чай, делали вид, что обдумывают вопросы,  а сами  быстро уничтожали пирожные. Голодным  не до церемоний!  Журналист   попросил  занести  ещё одну корзинку с пирожными, надеясь,  что этим окончательно размягчит казаков. Когда и эта корзинка опустела, и был выпит  весь  чай,  есаул   Гуков, откашлявшись,   степенным голосом произнес:
    - Переведите господину журналисту…. В Россию нам пока ехать не с руки, а то без этих самых рук  и останемся. Воевать,  готовы хоть где, но, в первую очередь,  за свои российские и донские интересы. А будущее России вы видели сегодня на параде,  это генерал Врангель. Больше некому. Остальные только щёки надувают и вспоминают о своих  былых заслугах. А нам эти заслуги… -  и привстав  с табуретки,  есаул  красноречиво показал,  до какого места  ему    были  нужны  эти  заслуги.
     Довольные   чаем  и  беседой  казаки  вернулись в палатки,  а  француз сел  готовить  корреспонденцию.
     В тот день профессиональное чутье французского журналиста подвело. Если бы он оказался   на инспекторском смотре   1-го   донского артдивизиона,  то услышал бы нечто такое,  о чем если не в газете писать,  то по приезду во Францию он  мог бы   рассказать всем, кто интересовался порядками в Русской армии.
    Врангель шел вдоль строя  артдивизиона  и внимательно выслушивал  короткие  жалобы казаков. Командиры уже дали команду  особо  не жаловаться на  раздетость,  разутость, холод и голод,  а больше и жаловаться   было  и  не на что.  В строю, шутники даже шептали друг другу: «На судьбу жалуйтесь, на судьбу».
    И вдруг,  неприметные с виду два казака-артиллериста  осмелившись,     заявили,   что им  в сентябре и октябре 1920 года   не  были выданы  в Крыму кормовые деньги. На  что генерал  резко ответил:
- Многие за это  не получили ничего. Мы всё   это время провели не так   как предполагали.
   Державший слово казак, не уловив тона Врангеля, продолжал настаивать на своем:
- Денег-то мы так и не получили.  Но  мы ж   служили в армии.
 И тут Врангель неожиданно разразился гневной отповедью:
- Да,  это  была армия,  которая кровью  поливала поля Северной Таврии  и не дополучала всего, - он вдруг шагнул к   испугавшемуся  низенькому казаку и  как коршун навис  над ним в своей черной черкеске:
    - Тебе…твою мать,   не было никакого дела до России. Лишь бы брюхо набить… твою мать, - и дальше,  в таком же духе  несколько долгих минут.  Присутствующие,  буквально,  остолбенели. Все они знали Врангеля  помногу лет,  но   чтобы он вот так ругался?  Он не позволял себе подобного даже во время отступления в Северной Таврии и эвакуации из Крыма, когда обстановка была смертельно опасной.
    А барон разошёлся не на шутку:
- Вот,  такие  шкурники  в первую очередь записываются в Советскую Россию, и там нас поносить будут. Помилуйте меня от таких казаков.
    Круто развернулся и,  понимая, что смотр    уже нельзя продолжать,  решительно  зашагал к штабу. Генералы и офицеры,  погрозив  проштрафившимся артиллеристам кулаками, последовали  за  Главкомом.
    Неподалеку   от строя  стояли  наблюдавшие  за  смотром два  французских офицера. Один из них,  недавно прибывший  на остров,  изучил пока  лишь  самые  примитивные  русские слова. С видом  человека,  понимающего  русский  язык,   он обратился к своему спутнику:
- Послушай,  Серж,  что-то барон слишком часто вспоминает о родителях,  и в первую очередь,  о матерях  казаков. Что,  у русских начальников так принято?
- Да,  у русских,  и не только у  начальников,  культ матери.  Взять хотя бы  те же  иконы, портреты, молитвы. Ну, а когда  они  нервничают, то ещё больше вспоминают  о  своих  родных.
- Надо же,  какое внимание! Вот они,  русские традиции!  Сколько мне доведётся  узнать о них?
- Вряд ли,   Бернард. Дано указание, чтобы всех русских отправили к родителям в Россию или еще куда-нибудь  до лета. Учи лучше английский. Он больше пригодится  для карьеры.
    В   штабе донского лагеря  генерал Врангель собрал всех командиров полков, находившихся на  Лемносе. Совещание  проходило  без присутствия французов.
     Своё  выступление  барон   начал  с  недавней истории Гражданской войны,  и провёл аналогию  между  нахождением  казаков на острове Лемнос  и  знаменитыми  Степным и Ледяным   походами 1918 года.
- Вы  тоже  находитесь в походе,  только  морском. Куда бы ни забросила судьба русского военного человека,  мы обязательно вернёмся.
     Командиры сводных  донских пластунских  полков Городин и Ушаков,  пожав руки  друг другу,  ободряюще,  шёпотом,  поддержали Врангеля:
- Вернёмся, обязательно вернёмся!  Только вот вопрос, когда?
                «           «           «
      В кубанском лагере готовился сводный концерт  хоров и артистов: донцов, кубанцев и терцев.  В  случайно  сбитой  группе самодеятельных артистов  горячась,  обсуждали  приезд генерала:
     - Ого,  как  отделал Врангель  Керенского и всю его сволочную камарилью!  Такой растирки  заслужил и он,  и его прихвостни.  Керенский проморгал  октябрьский переворот  в России,  а теперь в Европе устроился  разглагольствовать,  да   ещё пытается от чьего-то имени выступать.
- А  французов у нас в полку на смотре  ругнул    за    запись в  Совдепию, -   подхватили разговор  кубанцы.
 - В нашем лагере так было…. Сперва  французов похвалил, чтоб услыхали все,  от капрала,   как говорится,  до генерала.   
- Политик,  хитрая лиса, - смеялись казаки Калединовского полка, - у нас также было,  а потом  всю  правду  о  поведении  союзников нам рассказал.
-Молодчина - генерал Врангель!   Как орёл полетел бы сейчас в Россию, всем врагам бы глаза повыклёвывал!
- Это он может,  с характером генерал, - уважительно  кивали  головой  казаки.
-А французы мялись,  когда он назвал запись в разные страны провокацией,  неприятно им было слышать правду,  она хоть русский, хоть французский глаз колет.
-А какие  же это  меры по улучшению нашей жизни  примут? -  спрашивал подошедший на разговор   донской казак. - Наверно, хлеба прибавят, обувь дадут, шинели,  одеяла выдадут?
- Начальство должно нас обнадежить, а мы должны его повеселить.
 - Запевай, - скомандовал молодой войсковой старшина, увидев подходившую к большой палатке свиту  во главе с Врангелем и французским генералом Бруссо.    Оркестр грянул  генерал-марш, а хор  запел:

Всадники други, в поход собирайтесь,
Радостный звук вас ко славе зовет.
С бодрым духом храбро сражайтесь-
Дон наш великий с победой нас ждет.

    В большой палатке штаба корпуса бароном Врангелем  был устроен завтрак   в честь французского  губернатора.
    Бруссо, совсем  седой,  но  статный, высокого роста мужчина  лет пятидесяти,   сохранивший военную стройность,  с  аккуратно  подстриженными усами     достаточно хорошо   знал русский язык,  и  в  оценке России имел своё собственное мнение. О  некогда грозной   русской императорской армии   он знал не понаслышке.
     Перед европейской войной Бруссо    в составе особой группы  французских офицеров несколько лет    был прикомандирован к Генеральному штабу русской армии.  Бывал на учениях, на парадах и смотрах,    и даже на офицерских банкетах, которые он,  как
 трезвенник  не любил и удалялся с них при первом подходящем  случае.
     А поскольку в его группе были и любители выпить,  то своими ранними уходами он вызывал  неудовольствие  у таких  сослуживцев.
     Рядом  с  подтянутым и молодцеватым  французом  русский генерал производства императорского времени     Александр Капитонович Георгиевский     смотрелся   стариком.   Пожилой  и  уже  физически   не совсем   крепкий человек, он  никак   не гармонировал с общим фоном относительно молодого донского военного начальства,  и  словно  напоминал  собой былую русскую государственность. Ту самую  Россию,  в которой  нынешний генерал Бруссо   служил  в конце     90-х  годов в чине капитана,   будучи прикомандированным   к   лейб-гвардейскому кавалерийскому полку  в целях изучения  языка и ознакомления с бытом русской армии.
     Бруссо обратился к присутствующим на  родном  для большинства  языке. На русском.  Находившийся с ним рядом французский переводчик откровенно скучал и рассматривал весьма скромные блюда,  стоявшие на столах,  накрытых   вместо скатертей  английскими армейскими простынями с  черными штампиками «Для армии  адмирала Колчака». Эту надпись он мысленно переводил с английского на русский, затем на французский и, потом, в обратном порядке. Профессиональная привычка переводчика.
    Бруссо начал с того, что не в правилах давних союзников бросать  друг друга в беде.   Франция, даже уже  не связанная  союзническими обязательствами с Россией,  в силу произошедших  событий,   всё равно считает своим долгом,  исходя из  имеющихся у нее  возможностей,  обеспечить жизнедеятельность частей и подразделений русской армии генерала Врангеля,   эвакуированных из Крыма в Грецию и Турцию…   
    После речи Бруссо генерал Врангель   с улыбкой  заявил,   что под  его  словами   подписывается двумя руками. В таком же дипломатически осторожном тоне он   поблагодарил в лице генерала Бруссо великую Францию и пожелал ей процветания. Все сидевшие за столом поаплодировали этим  словам  и,  поднявшись по-русскому обычаю при первом тосте,  с удовольствием выпили, а потом с не меньшим удовольствием закусили.
    Особенно налегал на закуску генерал Георгиевский.   Он-то жил на обычном казачьем  пайке. Его   собственные стратегические исследования роли донской конницы в европейской войне и в Гражданской войне в России прокормить  его пока  не могли.  На  выпрошенном  у начальника штаба донского лагеря генерала Говорова  столике,   он  каждое утро  раскладывал   несколько карт большого масштаба и  подолгу  их рассматривал,  будто заставляя   ожить  и   зашевелиться  на них  топографические знаки  и разноцветные  стрелы,   обозначавшие передвижения войск.   А  потом  он  писал, писал и писал… Офицеры недоумевали. Как этот, по их понятиям,  престарелый генерал,  мог вести какие-то  исследования без архивных данных, словарей,  справочников,   только по одним личным  воспоминаниям и рассказам  казачьих офицеров?  Но оказалось, что в островных условиях пользу может дать и такой метод. Когда  Георгиевский  стал     знакомить штабных офицеров со своей работой,  они   его   выслушали очень внимательно. Генерал будоражил их мысли, заставляя  поверить казачьих офицеров   в то,   что они были и остаются участниками великих исторических событий,   значение  которых   находящиеся на острове поймут гораздо позднее. 
    И сейчас,  на завтраке,  генерал Георгиевский  подложил под локоть   небольшую записную книжку,  куда уже успел черкнуть и вступительное слово генерала Бруссо,  и ответное генерала Врангеля.
    Вновь поднялся Врангель.   Александр Капитонович, тут же раскрыл книжечку.   Барон   стал говорить, осторожно  поводя   налитой рюмкой влево - вправо. Вправо - в сторону сидевших отдельной группкой французов,  и влево - в сторону  казачьих  генералов и офицеров. 
-  Моё  благодарственное слово в адрес замечательных сыновей Дона, Кубани и Терека.  Вы всё время боролись с нашими врагами  и сохраняли,   как только могли,  достоинство  русской армии. Франция в силу  политических условий официально не признала нас армией,   но на этом  греческом острове  она  считается с нами практически  как с армией.
    Я условился с французским командованием стоять во главе армии    как Главнокомандующий.  Со мной будут говорить как с главой  семидесятитысячной  армии,  которая,  как и я,  теперь убыла   в эти лагеря.  Надеюсь,  что армия единодушна со мной.   Моё слово -  это слово  русской  армии.  Моё действие -  это действие  русской армии.   Поэтому,   наше поведение - это единение,  а не распыление.   Когда нас все  покинули,  одна Франция приняла и  приютила нас.  Та же Франция несет  теперь все тяготы по нашему содержанию.  Я верю,  что наша замечательная союзница в недалеком будущем  пошлет свою победоносную армию вымести  с русской земли красную нечисть  во имя  нашего  народа  и  всех европейских народов.               
    На этот раз Бруссо, из-за   понятной всем осторожности старого служаки,  ответное слово не говорил.   Французские офицеры   для  начала пригубили рюмочки,  чтобы выпить их сидя,  но,  увидев,  что русские дружно поднялись,  тоже стали подниматься,  не отрывая губ от  спиртного. Последним поднялся Бруссо. Только после этого и  русские,  и французские  офицеры выпили.
    Когда  завтрак  был  окончен,   и  больших начальников   проводили  дружными криками «Ура!»,  чины поменьше,  не менее дружно вернулись к опустевшему  столу и  принялись  допивать и   доедать   оставшееся на столах. А  как же?  Интендантству оставлять,  что ли?  Да и не известно,  когда еще столь крупный начальник приедет,  чтоб в его честь накрывали   шикарные по островным меркам столы.  После  обильно  выпитого,   от общей стратегии перешли к общим обидам.
    - За что   так Врангель перед французиками расшаркивается?  Не за то ли,  что   Франция бросила  нас на произвол судьбы, когда русская армия под руководством  Колчака,  Деникина и Врангеля  боролась  с союзниками немцев - большевиками.   Не за то ли,  что Франция помогала Врангелю  не столько спасать  Россию,    сколько для того,  чтобы облегчить положение  Польши?  И   даже не настояла на том,  чтобы Польша продолжала войну весь   прошлый  год.  Тогда бы окрепла  русская армия под предводительством  того же генерала Врангеля - и на Дон,  поднимать станицы и хутора.
  - Франция нас кормит в зачет стоимости нашего  Черноморского военного и торгового флота и всего вывезенного имущества русской армии,   находящегося  сейчас в распоряжении французов. Как в народе говорится, нашим   салом,  да по мусалам.
    Не нравилось молодым и сильным казачьим  начальникам безудержное подчеркивание благородства Франции. И всё резче и резче высказывались такие мнения:
     - Мы как нищие на паперти:  кто дал милостыню, тому  и  благодарность  далеко за церковную ограду   повторяется,    чтобы дающий услышал и
 подал  милостыню  в другой раз.
- Если бы Франция  была  по-русски благородной,  она бы отплатила  за своё спасение  на Марнских полях.   Не забыла бы  и  сотен тысяч погибших русских солдат  на полях Пруссии,  Польши и Галиции. Наши воины из армий  Самсонова и   Ренненкампфа  нашли свою погибель исключительно во имя спасения союзников.
- А что в свою очередь сделала Франция для спасения русской армии  от  психо-удушливых газов большевизма?   Прислала ли хотя бы одну бригаду для поддержания духовно ослабевшей русской армии  в 1917 году? Нет…. Франция тогда  потребовала вредного для русской армии наступления, которое  и погубило старую русскую армию, а за ней и Россию в  семнадцатом году.
    С заходом солнца за лемносские горы,  генерал Врангель,   на виду у всего выстроившегося на вечернюю зорю донского лагеря,   под крики «Ура!» на моторной лодке  уехал на  яхту  «Лукулл»,   стоящую  вблизи  калоеракского берега, на котором разместились кубанцы.
                «           «            «
    Во время длительных бесед с тремя атаманами казачьих войск,    Врангель,  под их напором,  был вынужден согласиться с общим, выдвинутым  атаманами  предложением: выступать атаманам,  как бы,  по народной линии,  от имени казачества России. В то же время,  Врангелю  предлагалось   не прекращать  «наседать» на союзников по линии армейской.
    21 февраля  1921 года  донской, кубанский и терский   атаманы   посетили в Константинополе вновь назначенного  верховного комиссара Франции господина  Пеле.
    В кабинет Пеле   уверенной походкой  друг за другом   зашли  Донской атаман Богаевский, за ним  Кубанский атаман,   Науменко,  и замкнул делегацию атаман Терского войска   Вдовенко. К такому порядку привыкли  они сами,  и приучили всех остальных.    
- Ваше Превосходительство, - торжественно   обратился к  Пеле  атаман Богаевский, - мы,  атаманы Дона,  Кубани и Терека,   пришли  к вам,  чтобы     принести великой Франции  глубокую благодарность за ту помощь, которую она оказала нам,   казакам,   а  также всей  русской армии и беженцам  в  тяжкие дни. Три года мы вели упорную борьбу  с предателями и разбойниками,   которые своей   пропагандой развалили нашу храбрую армию на австро-германском фронте и заключили позорный Брест - Литовский мир. В Гражданской войне,   разразившейся в   России, казачество выступало  в качестве основной силы на всех  фронтах. Но мы не были своевременно  поддержаны и были вынуждены уйти за границу,  чтобы спасти от  истребления последние остатки русских людей, которые не могут примириться с Советской властью.
    Далее Богаевский указал,  что  в казачьих областях уже три года существовало автономное устройство  и выборы законодательных собраний по системе всеобщей, равной,   прямой  и тайной подачи голосов  с  выборными атаманами и назначаемыми правительствами,  отчитывающимися перед  своими  законодательными органами.
Генерал   особо подчеркнул,  что все атаманы  находятся при своих войсках, разделяя с ними их  судьбу,  и считают своим долгом всеми силами заботиться о них.
- Как  был избран кубанский  атаман Науменко за границей? -  поинтересовался  генерал Пеле.
- Науменко  был избран  Кубанской краевой Радой на Лемносе.   Рада эта,  ввиду  недостатка членов,  была дополнена выборами от частей, - четко ответил  на  вопрос  генерала   Богаевский,  затем  продолжил: 
- Казаков за границей до тридцати  тысяч  донских, до двадцати  тысяч кубанских, и до трех  тысяч терских и астраханских. У  них есть возможность  обращаться в органы представительной власти и решать  свои вопросы.
    При этом   конечно,  Донской атаман  умолчал, что ресурсов для решения этих самых вопросов нет  не только у Круга или у Рады,  но    даже  у самих  атаманов.    
   Африкан Петрович, воспользовавшись паузой, достал  из  папки  четвертушку бумаги с тезисами своих предложений французам и стал их неторопливо излагать:
- Как посмотрит французское правительство и в частности вы,  господин  комиссар,   на предлагаемые нами  способы   ликвидации большевиков?
 а) способ их политического изолирования  и  предоставление им возможности изжить самих себя;
б)  способ материальной и моральной поддержки антибольшевистских сил, не желающих  мириться  с большевиками;
в) способ  интервенции со стороны  общеевропейских сил;
г) комбинированный способ из всех  возможных.
    Французское демократическое правительство может избрать для контактов и согласования совместных действий по предложенным способам  одну из российских политических группировок, находящихся сейчас в Европе:
-  членов Учредительного собрания;
-  членов руководящих органов российских политических партий;
- сохранивших свои полномочия представителей российских государственных органов;
- представителей беженских организаций;
- представителей деловых кругов, оказавшихся за границей.
       Пеле внимательно  слушал предложения казачьих атаманов и ставил  карандашом  вопросительные знаки   в своем блокноте, лежавшем перед ним на столе. Сколько предложений,  столько и вопросов. И больше ничего. 
       После длинной  дипломатичной паузы  верховный  комиссар  ответить решился также дипломатично:
- Франция готова  оказать поддержку  всем организациям и партиям,  но    она не признает никакого русского правительства  за границей.  Не признает Франция также и советское  правительство. Однако,  не признавая это правительство, Франция не ведет открытой борьбы с ним. Такова позиция Президента Франции, Правительства и Законодательного собрания Французской Республики.   
    Атаманы внимательно вслушивались в слова медленно переводившего переводчика. Хотя, по  скучноватому выражению лица Верховного комиссара   всё было понятно и без  перевода.
    Затем   Пеле перешел к более прозаическим, текущим   проблемам.
- В настоящее время отправлен транспорт  в Новороссийск,  на борту которого находилось  три с половиной тысячи  русских  из числа эвакуированных из Крыма.   Мы получили сообщение  о прибытии  транспорта,  но  о дальнейшей судьбе пассажиров я пока  сведений не имею.
По-моему мнению,   многие русские, находящиеся  за границей,  могут вернуться в  Россию  не  боясь репрессий. 
До гостиницы атаманы ехали молча. Выговориться позволили себе  только на совместном обеде,  где  и подвели  общий  итог проведенной  встрече:
- Ну что,  атаманы, народного представительства  у нас пока не получилось. А потому  и народу об этом визите    говорить не стоит. На том  и порешили.      
               
                Глава 14.
      Турецкий пароход  «Решид-паша» причалил к пристани в новороссийском  порту,  где  сразу же,  не медля ни минуты,   началась выгрузка  возвращавшихся на родину   казаков.  Офицеров,  спустившихся  на пристань первыми,   тут же   увели в сторону  находящихся  неподалеку   железнодорожных складов.      
После того как со стороны складов трижды,  как бы  подавая  знак,     сипло  просвистел паровоз, началась  отправка казаков   в небольшой лагерь  на окраине Новороссийска, оставшийся  на своём месте  с  мартовских событий двадцатого года.
Среди     казаков   пронесся  недовольный  ропот:
- Говорили,  что сразу на Дон повезут.
- Да,  прямиком  в Новочеркасск - и на Соборную площадь!  И тут  же   мимо тебя красные части церемониальным маршем, а   тебя,   любезного,   тотчас  к столу. Хлеб-соль тебе как почётному гостю…  Потом,   к  вечеру,     на лучшие квартиры. Так,  что ли?
- Ты вспомни, что говорили в Чилингире,  что тут же   у причала…
- Ладно,  меньше    слушать всех надо.
- А офицеры где?  Только паровоз  и свистнул…
Вечером   прибывших довольно сытно накормили,   а утром стали вызывать  в комендатуру  по одному. По  тому,  как стали   их  разбивать по командам,  казаки сразу поняли, что дела у  них  плохи, а вот   с памятью у красных начальников всё в порядке.    По вновь составленным спискам  казака  хутора Швечиков   Гундоровской станицы Абакумова Авдея  Андреевича   как всегда   вызвали первым.   
                «          «          «
Красноармеец  конвойной команды,  примеряя поношенный,  но    добротный  с виду  казачий полушубок позвал  своего товарища:
- Смотри,  Степаныч! Вроде хороший мастер шил, а вот здесь,  глянь,  подкладка чего-то   топорщится.
- А ну-к,  давай  поглядим.
Остро заточенным  ножом  он   снизу  слегка подпорол подкладку.
- Подкладка  полу тянет. Замокла, подсела, наверно   от того и   морщится.
- Да нет дружок, это не подкладка, это бумаги за подкладкой.
- Глянь,  может,  инструкции для этого шпиона.
- Письма родственникам вроде…
- Давай прочтем. Если ничего подозрительного  не будет,  то   спалим  и никому не скажем, а то   сразу   начнется, где взял, откуда?          
- Ну,  давай узнаем,  как они там жили. Хоть их благородия и говорили когда-то, что читать чужие письма нельзя, зато - интересно. Красноармеец с натугой, медленно,  по  слогам  начал   читать.  Крупным, почти детским почерком  на разлинованном листе было написано:
«Дорогой друг Ваня! Чего ты там делаешь?  Небось,  в Красной Армии  служишь,  и чего-либо уже заслужил? Но сильно не торопись. Посмотрим,   чья возьмет,   бесовская  или христианская власть и сила».
    Оторопевший красноармеец,  оторвавшись  от чтения,  с возмущением  протянул:
- У-у,  контра недобитая,  как нашу власть обзывает,   рабоче-крестьянскую. Не зря их туда всех позагоняли, - и продолжил чтение уже с большим интересом.
    «Живем мы, правда,  сейчас не  очень хорошо, но это,  я думаю,  временно, пока умные настоящие правители нашей судьбой не озаботились. Дрова не получаем, сами себе добываем.  Хлеба, его здесь все по-турецки «екмеком»    называют,  маловато дают, всего  два хлеба на пятерых на день. Мяса совершенно не видим, не считая,  конечно,  буйволиных консервов.
Представляешь, они быков буйволами называют и на консервы переводят рабочую скотину!  Не голодно,  а  есть всегда  хочется.
А как ты там,  в Красной армии  служишь и живёшь?  Наверно,  не намного лучше.   Интересно, чей паек лучше - французский или красноармейский? Хотелось бы самому сравнить. А для начала просто до отвала наесться любым пайком. Есть среди нас и такие станичники, которые во  французский иностранный легион подались.  Они почти все молодые,  с нашего году призыва.  И  перед  своим отъездом в этот легион, черт бы его побрал,     Николка Изварин, Матвей Луговской, Сережка Кучурин, Валька Сорокин  и все другие, в одном письме не перечислишь, всем вам поклон  послали и просили, чтоб помнили их».
     Красноармеец  опять отвлекся от утомившего его чтения:
- Слышь, поклоны они  шлют. А мы их к праотцам послали.
     Второй ему отвечает:
- Что нам сказали, то мы и сделали. Ты никогда не думал, что бы  с нами было,  если бы они победили? Так-то…. Думай. Не забывай. Не в простой роте служишь. А в конвойной при ЧеКа. Ты давай читай, чего  остановился?   
    «Турки народ хороший. Французы  тоже ничего себе.  Жить с ними  можно, особливо если   по-доброму.   Конечно,  я   ещё мало свету повидал и  не скоро вернусь домой.  А когда вернусь,  рассказать будет об чём. Вот хотя бы,  к примеру,  в  Чилингире,  это деревня рядом с нашим лагерем, за кирпичной стенкой  есть  священное дерево.  Местные турки, когда мимо него проходят,  всё аллахают и аллахают. А нам-то что,  дерево как дерево. На растопку решили пустить. Так что тут началось! Они со своими ятаганами и дробовиками из домов повыскакивали, и давай шмалять по нашим лесорубам. Еле в лагерь  те убрались. А наутро перед строем этих шустриков вывели и специально при французах и турецком деревенском старосте и   мулле  наказали, на гауптвахту отвели.
Только староста и их мулла к нам в лагерь не заходили, со стороны на всё смотрели. А что этим казачкам гауптвахта?  Там ещё теплее, чем в бараках, а насчёт усеченного питания, так мы им бедолагам,  помогаем.   
    Перед отправкой в лагеря мы Константинополь повидали. Это тебе не наша станица в степи затерянная. Какие мечети! Какие мосты! Пристани!  А пароходы по этому проливу такие плавают, что если хотя бы один  попытается в нашем Донце развернуться, то воду до самого устья перекроет. Когда б я  еще это всё увидел?  Но,  по правде говоря,  так хочется к себе,  на хутор Швечиков. На девок наших посмотреть. Подросли,  небось, покрасивше стали,  и всё без нас,  и без нас.
    Турчанок здесь,  конечно,  много по деревням. Только по-хорошему на них глаз не положишь,  они все в чёрных балахонах. Но,  даже в балахонах,  какая из них худая, а какая толстая или, там,  стройная, определить можно.
    Овцы здесь пасутся с балабончиками.   Наши подловили парочку овечек -  и в котел. А  балабончики  эти самые подвязали бродячим собакам, которые с греческих селений к нашему лагерю понабежали. И  только  звон по всему лесу идет.  Турки бегают,  по  звону   своих овечек ищут.  А мы уж и котлы после них все вымыли.  Правда,  редко это бывает,  но бывает.
    А ещё тут ослов уйма.    На них,  веришь,  все от мала и  до велика разъезжают по  улицам.  Ну,  чистая кавалерия.    А ревут они,  проклятые! Как заведут  свой рёв! А тут еще,  не дай Боже,  мулла ихний,  поп  по-нашему,  на мечети  на минарет  свой как заберется,  и как начнет голосить,  не у каждой  нашей бабы  так получится.  Если,  дай Бог,  вернемся  в свою станицу, то обязательно осла с ослицей привезём на развод,  чтобы они по нашим степям ходили. Да и пусть станичники подивятся. А муллу привозить не будем. Пусть он здесь остается.
     Наш дед Гусь,   стопобедный генерал Гусельщиков,  обещает ещё не раз проехаться по красным  линиям.  Смотри,  не надейся на меня,  не погляжу что друг,  перекрещусь - и по твоей башке со звездой!  Прощай. Будь здоров.  Пришли письмо, если сможешь. Твой друг Гриша Дергачев.  Турция. Лагерь Чилингир  21 февраля 1921 года».
                «          «            «
     Второй партии отъезжавших в Россию  в середине марта 1921 года, генерал Гусельщиков уже сказал менее торжественные слова. Они  не сопровождались молебном и были,  скорее,  просто напутственными, обыденными. 
- Ну вот,  вы идете вслед за первыми. Одеяла можете оставить у себя, а то холодно.   Получите продукты,   а когда пойдёте,  то там,  в балочке,   грязь,   вы обойдите её вправо. И так этой  правой стороны   балочки  до самой станции и держитесь.
Казаки,  которые шли  до станции Хадем-Киой   мелкими  группами  и  на этот раз  уже  без провожающих,   между собой переговаривались:
- Как  обойти    эту грязь  в  балочке мы и без него знаем.  Лучше бы наказал нам,   как обойти ту грязь,  которая будет,  когда в Россию попадем. Это вам не балочка…
                «           «          «
    После отъезда второй партии казаков в Советскую Россию  сильно загрустил,  затосковал    писарь гундоровского полка Михаил Фетисов.
Он   постоянно   доставал   из   своего  сундучка списки   уехавших  и без  конца  их  перечитывал,  вспоминая  каждого  перечисленного  в них. А ведь  это   были его друзья по хутору, по станице,  по действительной службе и двум войнам….  И так на душе  ему тоскливо становилось,  что он готов был уйти чуть ли не пешком на Родину,  на Дон.  Так и говорил в эти минуты  сослуживцам:
- Братцы,  покажите в какую сторону идти на Дон?  В ту?
Ему показывали на северо-восток,  и он, подхватывая в правую руку писарский сундучок,  в левую полушубок и другие пожитки,   с грустинкой  объявлял: 
- Ну,  всё,  составляю список из одного человека,  и пошёл. Мне корабль даже  не нужен.  Я для Советской власти совсем безвредный человек. А за что с меня спросить можно?   
- Ты,  Мишаня,  подумай.  Списки сочувствовавших   Советской власти ты составлял? 
- Ну,  было дело. Куда ж от приказов  командиров-то денешься?
- А красными чернилами  семьи коммунистов выделял?
- Да их и без меня выделяли,  и не чернилами вовсе, а сами знаете чем.
- Так вот в Чеке ты это и расскажешь.
- В Чеке тоже люди сидят,  разберутся,   что не прикладывал я ни к чему руку,  кроме пера и бумаги. Я винтовку и шашку носил только для самообороны.
- Не оборонишься ты этим,  Мишаня. Не защитишься. Не рискуй. Тем более,  ты всё время по штабам,  много о начальниках знаешь,  много видел.
И  сундучком сильно не бахвалься,   контрразведка и в лагерях работает.
    Расстроенный Фетисов  снова садился на свой писарской сундучок и дожидался,  когда ему принесут  пусть даже  самую бесполезную  работу,  за  которой  ему было   легче забыться.
               
                «           «           «

    В   первые мартовские дни   за три  девять земель от  Турции  и разместившихся в ней Чаталджинских казачьих лагерей  в хуторе Швечиков    станицы Гундоровской    Ульяна,   жена сотника Ивана  Чумакова,  собирала  дрова в прибрежном леске у Донца.
    Лес давно поредел, да ещё  ему бед   добавила  пронесшаяся через хутор Гражданская война.  С левого берега красные не раз обстреливали хутор,  а с ним и прибрежные заросли.  Оттого и много расщепленных снарядами и поваленных взрывной волной  деревьев.
    Сучья с них давно поспиливали,  а  чтобы стволы свалить  да колунами  по ним пройтись,  сил у  женщин, детей и  стариков,   конечно,  не хватало.
Но топливо-то  всё равно было   нужно. Пробовали ходить на Сорокинские  и Беленские рудники, чтобы собирать в цибарки,   да в чувалы  уголь.  Но   на угольных погрузках поставили  красноармейцев в длиннополых шинелях,  с винтовками с примкнутыми штыками,   и уже не раз  и не два,  сыновья  Ульяны,   двенадцати  и четырнадцати  лет,  возвращались с чувалами,  в которых только что и было,   так  это    не перегоревший уголь с шахтной кузницы.
    Заходя в калитку с  задней стороны база,   Ульяна увидела,    как к её куреню с улицы подошел дед Кузьма  Цыкунов. Сердце у неё обмерло: не весть ли какая, нехорошая про  мужа?
Бросила вязанку, не донеся  до дровника,  и  сразу к воротам, где с торжественным лицом стоял пожилой казак.
- Что принёс,  мил человек?
- Весточку, письмецо вот тебе  из далеких краёв от мужа, не забывает, значит.
И Кузьма  Цыкунов  покопавшись за пазухой,  достал  большой,  из    светло-коричневой бумаги    конверт,  а  из  большого - сложенный  пополам  конвертик поменьше.
- Точно от мужа, я его руку знаю - заверил  побледневшую  от  волнения  женщину  дед Кузьма.
   Ульяна,  поблагодарив деда и пригласив его  в горницу,  тут же стала подниматься на крыльцо куреня. Но Кузьма не остался, сказал,  что ему в дальний куток хутора ещё бежать,  письма трём  семействам разносить. Он специально не  упоминал  про вдовий куток. Вдов-то на хуторе за годы двух войн прибавилось, впору весь хутор вдовьим называть.
    Казачка   присела на лавку у окна и стала вчитываться в строки короткого письма.
«Дорогая моя  и любезная  Ульяна Степановна!  Мои любимые сыновья  Владимир и  Константин!  Спешу уведомить вас  о своём  полном здравии и во всём благополучии. Вот уже больше года,  как мы с вами расстались. И всё это время я только об вас  и думаю.  Перед  отплытием из Крыма  я получил от вас весточку и узнал, что вы так же живёте в нашем хуторе.
И,  слава Богу, что  никуда с родной земли не двинулись. Сохраняйте наш  курень и усадьбу. Про пай я уже не говорю.  Мы хоть и далеко от Дона находимся,  но про вашу жизнь тоже много знаем. Про себя сообщаю следующее.    Живу я в Турции в Чилингирском лагере, это недалеко от Константинополя. Мы,  правда,   в нём  не бываем и видели его только раз,  когда нас привезли на кораблях из Крыма. Сейчас многие уезжают в Россию, на Дон.     Едут домой Иван Лысов, Григорий Арнаутов, Василий Павлов, Егор Ушаков и другие,  в списке  полсотни фамилий наших станичных и хуторских. Всех вы их знаете.   Они всё порасскажут про наше житьё-бытьё.   Я не собираюсь ехать,  пока вы мне не посоветуете.  Кланяюся Ивану Никифоровичу, отцу  твоему,  моя любимая жена,  со всем его  семейством. Еще кланяюсь Федору Ивановичу, нашему соседу,    с супругой и детками.   Еще Кияницыным и всем, всем хуторянам которые меня знают.
А ты,  Ульяна,  не горюй!  Береги себя и детей наших,  сыновей Володеньку и Костю.   Молись Богу за Раба Божьего Ивана.   Бог даст, увидимся еще».
               
                Глава  15.
            
    После того   как стали  уезжать  казаки  из лагеря Чилингир, рассыпались некогда дружные и сплоченные  группы. Настроение   у всех  резко упало. Закончился  уже третий месяц    пребывания в Турции.  Тоска и уныние всё больше охватывали бедолаг-сидельцев. Способствовала этому и погода.      
    Густая,  туманная,    мокрая  пелена,  тянувшаяся от  расположенного  неподалеку  морского побережья,  каждый день заползала в Чилингирскую котловину.  Мелко сеял  дождь,  заполнявший водой  все колдобины на окрестных дорогах и ложбинки  вдоль  ручья,   огибающего лагерь.
    Проведение занятий с казаками  на улице из-за  постоянных  дождей стало невозможным.  Новых тем для словесных занятий у офицеров не находилось, а  читка приказов и сводок новостей,  переведенных из французских и турецких газет штабным переводчиком,    чиновником военного времени Янченковым,   встречалась  среди казаков  неодобрительным гулом.  Ежась  от холода,  люди   целыми днями  мокли под  протекающими крышами сараев и бараков, боролись, как могли с сыростью в многочисленных землянках. Были уже и такие,   что  оставили свой  земляной  хутор и заново перебрались на освободившиеся места в бараках. Бегство из лагерей сократилось. Турецкие жандармы и греческие полицейские научились отлавливать беглецов,  да и  жители в окрестных селениях перестали давать хлеб.  Ко всему,    возвращенный в лагерь после неудачного побега урядник Борис Рягузов, поведал,  что болгары  уже   перестали, как поначалу,   отличаться радушием и  не предоставляют  ни кров, ни работу.  Такая новость  повергла  казаков  в ещё  большее уныние,  хотя  это, по их  жизненным понятиям,   и  было тяжким  грехом.
    Изредка  проходил кто-либо   по грязной    площадке между бараками, слышались  неприятные чавкающие звуки,    и снова наступала тишина,  нарушаемая  только падающими с крыш каплями.   Рано  приходила  темень, и в двух шагах   ничего не было  видно. Только мерцали  карбидные лампочки у дневальных в приоткрытых дверях бараков и  овчарен.  Чуть больше было света   в двухэтажном  домике,  в котором располагался штаб  второй  Донской дивизии      во главе   с генералом Гусельщиковым.
    Светились окна   на  нижнем этаже    домика,  где была расположена  канцелярия,  и на  верхнем, где   квартировал   генерал  Гусельщиков  и некоторые  из  чинов штаба  дивизии. 
    В соседней с генералом комнате  дружной компанией жили его сослуживцы и давние знакомцы:  дивизионный медврач  Александр Иванович Безрукавый,  дивизионный ветеринарный врач Петр Евстигнеевич Будыльский,   старший адъютант  штаба дивизии  войсковой старшина  Филипп Семенович Исаев и переводчик  Вадим Львович  Янченков.
    Без повода,   просто чтобы развеять скуку в воскресный,  и оттого особо тягостный в Чилингире   вечер,  на столе  появились две бутылки   анисовой водки    и бутылка греческого  коньяку.  Позвали генерала Гусельщикова, а он уже послал за своим одностаничником  генералом Коноводовым Иваном Никитичем. Учуяв, что затевается  офицерская вечеринка,   заглянули два  полковника, как о них говорили,  «пока без больших  должностей, но  по-прежнему с большими амбициями», тоже  земляки Гусельщикова - Дмитрий  Петрович Неживов и Александр Матвеевич Кирьянов.   
    - Ну,  вот и всё управление дивизии собралось.  Пора и в бой. Адъютант господин войсковой старшина Исаев,  пиши приказ, - шутил генерал Гусельщиков,  приветствуя  вошедшего генерала Коноводова. 
    Иван Никитич,  перед тем как  сесть на приготовленный для него перевернутый ящик,  с каждым  поздоровался за руку. Потом вернулся к шинели,  достал  из кармана  бутылку водки, а с подоконника взял   принесенную им  же тарелку с только что испеченным домашним пирогом, накрытым чистой тряпицей  сложенной вдвое. 
    - Это мой вклад в собрание. По части водки - мой, а по части  пирога, пусть не с мясом, а с тушенкой,   Анастасия Яковлевна расстаралась.  Коноводов  в  лагере жил  вместе с вывезенной из Крыма семьей: женой  и двумя сыновьями,  Борисом и Кузьмой.  Пирог тут же порезали на  тонкие узкие ленточки,  по количеству присутствующих,  и стали наливать водку  в стаканчики и кружки. 
    Чиновник Янченков, самый «невоенный»  по виду, балагурил, стремясь поднять настроение  собравшихся,     ещё до того как это сделает греческая водка.
    - Старший военный начальник пить не приказывает,  а  позволяет. Личный пример в питие показывает, но излишне выпитое не одобряет. Сказанное им  на празднике помнит долго,  а сказанное подчиненными не забывает никогда.
Похвалу приветствует,  а лесть отвергает. Вам слово,  господин стопобедный генерал!
    Гусельщиков поднялся:
- Ну вот, сам сказал, что я лесть должен отвергать,  и с лести же  начинаешь. Господа!  Предлагаю поднять эти бокалы, совсем не хрустальные, за нашу главную будущую победу. За возвращение на Дон, в родные станицы и хутора. «Ура!»  кричать не будем, неправильно поймут казаки.   Генерал сделал паузу и   как можно  торжественней повторил: - За нашу победу!      
Все выпили и с удовольствием закусили  пирогом.  Вадим Янченков  поспешно   продолжил скороговоркой:
    - Не грешно выпить в кои-то веки.
Его перебил   насмешливый  Кирьянов:
- Зато,   каждый день, - он знал пристрастие Янченкова  к горячительному  с давних, в том числе и с крымских  времен.
    Тот - обиженно, но, пытаясь перевести в шутку:
- Может,  по части этой водки  анисовой  такое возможно  и каждый день. Но, вот чтобы  по части закуски  - каждый день - этого французский паек  никак  не позволяет. Разрешите,  господин генерал,   приступить  к разливу по второй, -шутливо,  с почтительным  полупоклоном  продолжил  Вадим.
- Позволяю! - чуть  заметно  улыбнувшись,  отозвался  Гусельщиков.
     По старшинству вторым слово взял генерал  Коноводов. Заслуживший со времён учёбы  в Новочеркасском  казачьем юнкерском училище прозвище «Угрюмый»,   генерал оставался    немногословным и неторопливым в движениях    на протяжении всей свой довоенной службы в комплекте казачьих полков. Оправдывал он своё  прозвище и за этим столом.
- Предлагаю  выпить за сказанное генералом  Гусельщиковым, - коротко произнес Коноводов. Над ним    подшучивать не стали, хорошо   зная  его   характер, и   выпив,   сразу перешли на другую тему, продовольственную.   
- А вы посмотрите,   под водочку и буйволятина в пироге  ничего себе,  хорошо идет.
- Важно не из чего еда, а как она,  эта  еда,   приготовлена. А тут настоящий пирог,  руками  донской казачки. Объеденье!
- Закуску беречь,   как патроны в бою, - подмигнув Вадиму Янченкову,  изрек  команду Гусельщиков.
- Дожились,  канадской  да австралийской тушенкой пробавляемся.
- Хорошо, что хоть её дают.
- А что,  господа офицеры,  мы можем предполагать  прекращение поставок продовольствия?
- Не будем об этом. Лучше скажите,  как вам   анисовая забава?
- Крепка…. Как ее только магометане пьют?
Переводчик Янченков, хорошо знавший местные традиции, тут же  профессионально  вступил в разговор:
- Пьют её только местные греки. Для магометан это великий грех.
- А делать её  и  продавать нам,  это  не грех?
- Про это особых сведений не имею. Но,  наверно,  не такой тяжкий, раз они это делают.
- Да,  за последние три месяца они своего Аллаха сильно прогневали и по части спиртного, и по части оружия,   и вещей наших,  и продуктов  для бедствующих.
- Ну вот, а говорили, что ни слова о политике?
- А куда от неё денешься?
Тему      подхватил   полковник Неживов:
- А вот куда, - шутливо  объявил  он  и стал ловко разливать напиток  в подставленную посуду.- Сегодня мы не на политическом  и не на религиозном собрании,  а на поклон к батюшке Бахусу пришли. Он всех нас примирит.
- Или вдрызг разругает, -  вступил в разговор непьющий, а только поднимающий стаканчик и пригубливающий его    дивизионный врач Александр Иванович Безрукавый.
- А ты не язви,  праведник, сел за стол,  живи по  его правилам, - незлобно   осадил  приятеля  полковник  Неживов.
    Но  Безрукавый совету не  внял и продолжал   гнуть  свою линию:
    - Вот хорошо,  а  за какой  стол   я,  по-вашему,   сел?!  Коньяк греческий,  водка непонятно чья,   хлеб французский,   консервы канадские,  а мы - казаки. Понимаете,  казаки!  А за столом ничего казачьего  нет, - с сердцем  сказал Безрукавый.
- Та-а-к!  А это уже совсем крутая политика. Зайдем в дебри, до утра не выберемся. И не согласен я с тобой,  Александр Иванович. Есть за этим столом казачье: это наша песня. Запевай, - скомандовал  собравшимся за  столом   Андриан Константинович.
Как во первом во садочке
Кукушечка куковала,
Во втором,  да во зеленом, 
Шлях-дорожечка лежала…

Сидящие за столом,    инстинктивно разбившись  на голоса,  с чувством пели  любимую всеми казаками песню о проводах на службу.

Как по этой,  по дорожке
Мать сыночка провожала,
Мать сыночка провожала,
Слёзы плакала, рыдала.
Слёзы плакала, рыдала,
Сына свово ублажала: 

«Ты скажи, скажи,  сыночек,
Скажи, ясный соколочек,
Скажи правду поскорее,
Кого любишь всех милее?»

Отвечает ей сыночек:
«Жену люблю по завету,
Тёщу люблю по привету.
 А первей-то мать родную,
Милее в свете больше нету».

  Эта  старая,  простенькая по мотиву и по содержанию казачья песня  в турецкой глуши,   в   комнате,  заставленной  фанерными ящиками,  из-под консервов    с французскими  и английскими  надписями,  звучала как-то  по-особенному, по-родному.
От выпитого,   и  спетой,  казалось,  не голосом,   а  сердцем    песни,   все расчувствовались.    Пропустили    по очередной    рюмочке  и перешли на воспоминания о недавно прошедших боях.
    Начали с воспоминаний об участии в боях временно отстраненного от должности полковника Неживова.
- А помните,  как   наш Митя, - так по-дружески звали этого веселого полковника друзья, -  под  селом Астраханка     в  Северной Таврии   набрался  со  всей своей штабной  компанией?  Видно,  им не хватило, как всегда,  и  из-за этого они по всему фронту прогремели.   Впрягли в стоявшую в имении  белую  свадебную  карету четверку лошадей, и   хорошо, что Митя  благоразумно  никого не стал с собой брать, а сам   проскакал  через мост на красную сторону.
    Часовой ему кричит: « Стой! Стой!». А он ему как в рифму: « Полковник я свой». Понятное дело,  это для нашей стороны он свой, а для красных? Там полковников быть не может!
Те открыли стрельбу,   в том числе и из орудий. Но Митя  так мчался на этой карете, что батареи  даже пристреляться не успели. Через две версты он снова на свою сторону завернул. Тут уже артиллерия Дроздовского  полка огонь открыла. Лопнула ось кареты от бешеной скачки,  и  свадебная колесница на полном ходу развалилась,  едва не похоронив под собой Митю.  Подбежали дроздовцы и,  вместо того, чтобы спасать  полковника,  угостили его ещё и прикладами.
     Врангель,  как про эту пьяную выходку узнал,  так сразу полковника и  разжаловал.  Может быть, и под суд отдал бы,  да начальник артчасти Донского корпуса  вступился:  якобы,  благодаря такой  дерзкой разведывательной операции,  удалось раскрыть систему огня красных и  выяснить, что они именно на этом участке фронта готовили     на следующий день сильный артналет.
     Так что полковник   Неживов Дмитрий Петрович,   не снимая  своих погон,  всё  равно  три месяца в тылу проболтался подальше от генеральских глаз. А там уже эвакуация подоспела,   и никому  не было дела  ни до судов, ни до званий и погон.
    Перебивая  один другого,  стали рассказывать другие  боевые эпизоды.
- А со мной тоже был случай в Таврии.  Сидел    я   на корточках  на кургане,   и смотрел в бинокль. Пули свищут,  значит,  не твои. Свою не услышишь.  Вдруг зи-и-ек! И снаряд врылся подо мной  в землю,   в верхушку этого кургана.
- Ну, - думаю,- пришел мой конец.…И так я  в  раскорячке  и  застыл.
«Господи, - взмолился я, - прости меня!». Жду,  пока до Господа мои слова дойдут. А снаряд и не взорвался.   Оказывается,  он захлестнулся и взрыватель не сработал, а то б я с вами коньяк и водочку  не пил.    Так самое интересное, что я в раскорячке, как  парализованный  и  застыл  на этом кургане. Статуя называлась:   «Раздумье перед атакой». И пока меня не укололи штыком в ляжку,  так  я и не   двигался. Вот  после боя надо мной потешались…
- А вот еще  интересный был момент…  Генерал Гусельщиков руководит боем  у единственного столба во всем чистом поле. Степь Таврическая, сами знаете какая. Поровней донской будет.   Конь головой в столб уперся и стоит как вкопанный, а генерал командует. С  коня ж видней, да и казакам команды слышней.   Конь  не пугливый,  только задом то влево, то вправо,  а рядом сплошной свист пуль стоит.  Коня даже по касательной ранило, а он всё равно стоит.
- Что ты про коня, да  про коня?  Ты про генерала расскажи.
- А что рассказывать, вы и сами  все знаете. Корпуса  товарища Жлобы в три дня не стало.
Генерал Гусельщиков  из напускной скромности поправил:
- В четыре дня, в четыре.
И так,  картинка за картинкой,  всплывало  перед  офицерами прошлое.  Как им теперь казалось, самое лучшее боевое  время.
-  Янченков,  налей ещё по рюмочке,- послышался голос раскрасневшегося Гусельщикова.
- Закончилась наливайка,   Андриан Константинович,- ответил  переводчик.
- Что  закончилось?- не понял  Вадима  генерал.
- Самое главное за этим столом.
- Ну, скажи вестовому,  пусть обеспечит добавочное снабжение.
Пока вестовой бегал за анисовой к запасливым интендантам,  за столом  продолжались  разговоры на боевую,  нескончаемую тему.
- А помнишь, Митя,  как под тобой конь под  Гуляй Полем на всем скаку в канаву ушел? 
- Андриан Константинович, а  расскажите  про  первый бой гундоровского полка, это когда вместе с немцами против Щаденко в родной станице Гундоровской  с красными сошлись.
- Это всё Ваня Коноводов запишет и в художественной форме изложит. А я,   вы знаете,  не мастак на такие описания.
Казачьи офицеры  совсем расчувствовались   и  изливали   свою душу ровно  настолько,  насколько в их глотки  вливалось спиртного.
    Застолье закончилось только поздней  ночью. Кое-кого  потянуло повеселить «сестер» в женский барак,   но женщины им  не открыли, руководствуясь генеральскими же приказами.
Наутро,  казаки, прослышав про веселье в штабном домике,  ругали своих начальников:
- Нас к терпению призывают, а сами гай-гуй устроили. Еще и  в бабий  закуток поперлись, тоску разгонять. Хоть бы постыдились.
- Это всё равно,   что в хуторе на третий день после поминок свадьбу устраивать. 


Рецензии