3. 4. Казак на чужбине. Часть 4

               
                Казак на чужбине.
               
                Часть четвёртая.
                Глава 1.
    В штабе частей  Донского корпуса на острове Лемнос  собрали совещание. Командиры полков рассаживались на длинных лавках, сколоченных из щитов,  принесенных с  греческого  аэродрома.
    - О чём сегодня совещание? - спросил опоздавший полковник Ушаков.
    - Слышал я от писарской команды, что командование очень сильно воровством озаботилось, - ответил ему другой командир полка Шмелев.
    - Да, интересно, а мы на чем сидим, -  выразительно  постучал   костяшками пальцев по деревянным лавкам Ушаков.
    Всем было хорошо известно, что дерева в лагерях катастрофически не хватало,  и нехватку его компенсировали,  в основном,   щитами с греческого аэродрома, хотя французы на это никогда разрешение не давали.
    Генерал Говоров стал читать:
    - Объявляю приказ номер пять по донскому лагерю: «...вокруг лагеря  происходят  кражи  баранов и быков,  производятся хищения с ферм и мельниц,   на греческом аэродроме расхищаются строительные материалы, которые потом идут на топливо».
    Приказ содержал такую фразу: «если бесчинства вокруг лагеря не прекратятся, то это будет давать повод любому иностранцу  бросить нам в лицо кличку «грабители»».
    Казаки откликались на приказ по-своему и  в рифму шутили:
    - Приказ номер пять - приказано ничего не брать.
    - Да мы не будем брать  ни баранов, ни дров,  ни муки.   Перетерпим и дождемся светлого дня отъезда отсюда. Но если нас совсем не будут кормить и дров для наших нужд давать не будут, то умирать с голоду и холоду не будем.
Командование,  похоже,   хорошо понимало такие настроения казаков,  так же как и то, что бороться с воровством в этих условиях можно, но  победить его  нельзя.
    На совещании  зашла речь о том,  что   в приказах  начальники донского и кубанского лагерей   писали завуалированные фразы: «неизвестными лицами,  в не определенном  составе, в неустановленное время  совершены кражи».
     Пылкий командир полка   Ушаков вскочил:
    - Чего вы писарей заставляете заниматься этими словесными изощрениями!
 Никакие  эти лица  ни неизвестные.  Это казаки, и не  лица вовсе.  Это рожи отвратительные,  хари мерзопакостные,   подрывающие авторитет донского казачества. Надо возвращаться  к серьезным каждодневным наказаниям. Гауптвахта не помогает. Каждого второго корпусному суду не предашь.
    - Что ты предлагаешь? - задал вопрос генерал  Говоров.
    - Ввести в порядке исключения,  в связи,  так сказать,  с нахождением на территории чужих государств телесные наказания. Разработать шкалу этих самых наказаний,  и тогда мы победим и воровство, и дезертирство, и неподчинение.
    - Но это же по европейским меркам дикость! Французы же демократы, они не допустят, чтобы под  их покровительством вершились такие дела.
    - Но тогда,  господин генерал,  мы с вами с этим воровством баранов и птицы видим только цветочки, а   ягодки еще впереди.
     Поднялся Городин Тимофей  Петрович:
    - Господа офицеры! Я понимаю вашу обеспокоенность. У меня в полку положение ничуть не лучше. Казаки собраны в  Первый пластунский полк отовсюду. И с каждого полка они принесли не лучшее, а поверьте мне, худшее. И все-таки,  я не за телесные наказания выступаю, а за то,  чтобы возрождать у казаков высокую нравственность, чтоб через веру в Бога, в святые человеческие чувства победить   ту бесчеловечную пучину,  в которую они из-за прошедшей войны и нынешних условий сползают. Я предлагаю создать в Донском корпусе  наше донское общество высокой нравственности,  готов разработать его устав и добиться избрания руководящих органов.
    Говоров повернулся к Городину и стал записывать в блокнот:
    - Так как вы говорите?  Донское Общество высокой нравственности! Хотя не так уж важно как оно называется. Важно, что оно поможет победить безнравственность, неверие в бога, воровство, распутство. Да мало ли человеческих пороков, которые нам мешают жить.
   
                «           «           «

    Городин  тщательно готовился к своему  первому  выступлению на обсуждении устава  донского Общества высокой нравственности.
    В его толстой тетрадке появилась запись:
«Нам нужно выработать среднюю линию между Уставом и Евангелием.
Достаточно условно можно назвать  Евангелие уставом для верующих, но вот
Устав никак нельзя назвать  Евангелием для тех,  кто служит.  Устав обязывает нас быть  примерными в службе,   а  карами он грозит не небесными, а земными: от выговора и наряда,  до гауптвахты, а то и суда».
    Городин   вспомнил   почти стихийную дискуссию при обсуждении  устава Общества высокой нравственности. Особенно удивили  всех  слова   войскового старшины Терновского.   И хотя все присутствующие будущие члены  донского Общества высокой нравственности знали,   что  Терновский   живет с чужой женой, как выяснилось, красного командира  и  любит поиграть в карты,  все эти жизненные прегрешения ему прощали за его веселый нрав и незлобливость в жизни.
    - Говорят нравственники - не изменяй! Это для бабы, главное, в подоле не принести, а для меня в мотню не наскрести. Чтоб   какую-нибудь  заразную болезнь из этих краев не увезти.   А остальное!  Да   попадись мне хоть гречанка, хоть турчанка.  А уж наша-то русская,  да еще казачка. Не грех это вовсе,  и не нарушение устава  донского Общества высокой нравственности,  а спасение от других более тяжких грехов.
    Со своего места в углу палатки отзывается священник  1-го  сводного  пластунского  полка    Отец Северин. 
    - Вот через это  нам и Бог в Гражданскую войну  не помог…
    - А что, красные по этому бабскому делу были что ли лучше? - отвечает ему этот самый войсковой старшина,   совсем, как виделось присутствующим,  не нравственник, -  хужей во много крат были!  Мы еще с одного края станицы только в отступную  колонну вытягиваемся,   а они уже с другого края станицы казачек за подол тянут  по всем сараям
     В беседу  снова вступил  Отец  Северин:
    - Я противник чисто нравственного воспитания. По течению жизни и жизненных дел нравственность надо прививать,  как черенок к плодовому дереву. Вы читали в  наших  эмигрантских  газетах о последнем съезде рабочей и крестьянской молодежи?  На нем как раз шла речь об их какой-то особой нравственности. Хотя я не представляю как нравственность, а также почти все превозносимые   человеческие добродетели и  осуждаемые пороки,  могут разделяться по классам.  И что означает  выражение вождя Ленина на этом самом  съезде коммунистической молодежи? Ведь  он сказал, послушайте: «Нравственно все то, что служит интересам  и делу   рабочего класса».
    Это как  надо понимать?  Против отца пошел - нравственно, брата убил - нравственно, отобрал не принадлежащее тебе и опять нравственно! Вот вам и оправдание со стороны пролетарских вождей всего того, что происходило в годы Гражданской войны. А что еще будет под  флагом этой убийственной фразы одному Богу известно.
    Городин  снова взял бразды правления дискуссией в свои руки.
    - Святой Отец!  Согласен с вами полностью. Нравственность у народа  воспитывалась традициями,  веками.  И не столько законами, сколько соблюдением традиций повседневной жизни,  исполнением  воинского  и семейного долга. Вспомните слова присяги: «Служить верно и нелицемерно».
    - Господин полковник!  Получается,  что она эта самая нравственность воспитывалась веками, а разрушилась всего за несколько лет?
    - Да,  получается так. Всего за каких-то полтора десятка лет. От революции 1905-го года и до сегодняшних дней. Вот у нас в станице Гундоровской казачьего населения в начале века  было больше двадцати тысяч, а преступлений уголовных совершалось в год одно, два.  А были такие годы, что и не одного. Перед Великой войной  всего десяток случаев  убийств и причинения увечий,  а также уголовно  наказуемого воровства. А сейчас почти каждое деяние служителей новой власти подпадает под уголовное право  императорского времени. И ничего, ведь  Ленин сказал,  что все это нравственно.  Человек- человечище,  он существо какое? Ему б оправдание с чьей-либо стороны своих поступков получить. Свои поступки он сам всегда сможет и объяснить, и оправдать.
    - А тут оправдание готовое на все случаи жизни, - тихо проговорил казак- дневальный, топивший штабной барак, чтобы участникам дискуссии было теплее.
                «            «            «

    Отец Северин,  живя в одной палатке с офицерами и казакам только сейчас понял,  как много церкви нужно  общаться с паствой, и какая она паства сейчас другая  чем была до европейской войны.
    И в этот момент,  услышав какая идет дискуссия,     огладив задумчиво свою бородку,  стал неторопливо вслух  рассуждать:
    - Красные грабили и белые тоже.  Красные насиловали и белые тоже.  Красные зря убивали и белые тоже.  Красные спекулировали и белые тоже.  Красные Бога забыли и белые  слабо его помнили.  Одним умом, без сердца.
Поэтому  и красные,  и белые страдали одними  болезнями,  но красных оказалось числом побольше  и они победили.
    У нас на Руси  есть пословица про то, что  сор из избы  не выносится. Поэтому считается, что   доложить начальнику о беззакониях  или безнравственном поступке это доносительство. И даже сейчас,  если я об этом стану говорить,  вы вспомните священное писание.
    Но мне совсем ни с какой,  ни с уставной, ни с нравственной точки зрения непонятно,  как это офицеры  вместе с казаками берут на греческой ферме овцу, разделывают за лагерем   и  без зазрения совести  ее съедают. А некоторые еще из таких  греховодников    командиров приглашают и  меня, чтобы было кому   такую трапезу благословить.
    И  Отец Северин   стал вспоминать  такой случай…
     На участке третьей сотни пластунского полка царило оживление. Казаки вернулись от  моря  с начищенными до блеска котелками и стали поглядывать в лощинку, откуда они кого-то с особым вниманием ждали. Наконец-то  появилась процессия.  Два казака на  вырубленной шашками где-то  длинной лесине несли большой парящий котел, из которого торчала  баранья нога. Глядя заворожено на эту ногу,   по бокам шли два молодых хорунжих  и как-то  неестественно  поддергивали вверх свои шашки в ножнах,  как-будто хотели защитить добычу от  нападения.
    На добычу если чем и покушались, так это завистливыми взглядами  казаки других сотен,  но взгляды,   разумеется,  ущерба сваренному в котле барашку принести не могли.
    Дневальный по сотне пришел и пригласил на переднюю линейку Отца Северина. Тот  уже зная,  что почти каждую ночь стали совершаться грабительские набеги на  соседние греческие фермы,  сказал:
    - Нет  казаки,  такой трапезы я благословить  не могу! Грех не только позволить это,  но и  разделить вину за этот грех с вами. Это не по  моему духовному сану. Он повернулся и ушел  к себе в палатку,  но и командиру полка полковнику Городину  ничего не сказал.
    Когда с этими же казаками спустя неделю Отец Северин проводил беседу религиозно-нравственного содержания,  он особенно налегал на недопустимости воровства  и что об этом тяжком грехе говорится в священном писании.
    Казаки, понимая  к чему клонит священник,   стали задавать ему такие вопросы:
   - Уважаемый Отец  Северин! А что сказано в священном писании про такую вот нечеловеческую  жизнь  на этом острове,  как наша?    И когда эта голодная житуха кончится,  и  мы, наконец,  к своим овцам вернемся, чтобы греха не было свое  взрощенное  съесть?
    Беседы священников и обсуждение устава невиданного до тех пор Общества высокой нравственности  дали новое русло для многочисленных споров
о несоразмеримости церковных  установлений  с  реальной жизнью, и тем более  о борьбе за  какую то нравственную чистоту в условиях Лемноса.
    Один казак возмущается, обращаясь к зашедшему в палатку Городину:
    - Господин полковник! Вот где здесь справедливость и где нравственность как по объявленному вами уставу общества? У меня порвались сапоги  и я с трудом   купил на них починочного материалу, отблагодарил мастера и стал в строй чтоб не канючить,  что я босой и никуда ходить не могу.  А другой казак, не буду называть его фамилию, загнал свои новые ботинки,  привезенные с Крыма за  «екмек» да  инжир, а  потом  с голодухи сделал то же самое уже с ношенными сапогами.  В палатке пересидел в холода  не выходя на работы, и до ветру в чужих бегая, а теперь он получил новенькие английские ботинки. Красота! Я, значит,   голодным желудком страдал за свое стремление быть в строю и на это последние лиры  перевел,  а он такие же лиры прожрал. Вот вам и пример из нашей нравственной жизни.  Где тут господин полковник и нравы, и заповеди Евангелия?  Где?
    - Да,   такой вопрос  как про эти сапоги,   никакое общество по единому образцу для всех не разрешит, - согласился командир полка.
    Грамотный в религиозном отношении казак напирал на свое:
    -  Я не знаю,  по какому это писанию, но получается воистину так:  что     имущему - дается,  а у неимущего - последнее отымается.
    Городин послушал казака и пометил к себе в блокнотик его фамилию, чтобы предложить его в  руководство Общества высокой нравственности.
               
   
                «            «            «
 
    Городин  и сам не ожидал,   что  эта  тема  возымеет   подобное  действие на казаков. В  пластунском  полку,   как в растревоженном   улее,  словно  оправдываясь, заворчали старые служаки.
    - Казаки издревле, со времен походов за зипунами,  сами привыкли все себе добывать. А уж во время Гражданской войны, где мы себе все в Тамбовской и Воронежской губернии должны были брать? Тех же  коней, фураж для них, питание для себя. Нам интендантство если что и давало, так это английские шинели   да консервов совсем  немного.
    - Мы не грабили,  а просто брали  в различных советских складах.  И чего же тут было дурного?  Ведь семье  моей нужно было помогать.  Она без меня землю пахала  и хлеб убирала,  а я служил,  и за службу эту  ничего не получал.
А когда из советского склада  лишь досталась штука материи  и  я послал ее жене,  то сразу же - грабитель,  грабитель…
    - Моей семье станичный атаман  в девятнадцатом году в месяц выплачивал девяносто рублев. А на них купить   что можно было? Пуд лугового сена в то лето стоил пятнадцать рублей. Я что, шесть пудов сена не смог  бы  себе накосить и на баз вывезти? Так что  я жизнью своей рисковал не ради денег!
И здесь не ради них оказался.
    - Зря полковник Городин с Отцом Северином  затеяли нам  на нравственность как на мозоли наступать. Ни в какое общество мы  записываться не будем!
    До Городина дошли такие разговоры, но он все равно заставил писаря трудиться над переписыванием устава Общества.
    Три дня  писарь  штаба   1-го  пластунского полка приказный Моксарев   переписывал под копирку устав донского Общества высокой нравственности. Хорошей копирки у него  не было  и  больше трех экземпляров не выходило.  Харитон Моксарев уже  страшно пожалел, что ему приходилось переводить оставшуюся писчую бумагу и  копирку на такое бесполезное дело.
    - Это ж надо,  что  наш полковник выдумал!   Если по этому уставу жить, то какими мы правильными будем? Нам наверно тогда помимо сапог,  шинелей, да кальсон крылышки выдавать будут  как ангелочкам, -  переписывая  устав  сердито, себе под нос   ворчал он.
    За время переписывания   Харитон   устав Общества  выучил почти наизусть и писал  страницу за страницей  уже   не заглядывая в  большие листы, исписанные полковником. В память писаря въелись фразы:
 - Общая цель Общества - в содействии всем здоровым силам страны, временно оказавшимся за ее пределами,  в  возвращении  в Россию и на Дон…
 - Важное направление деятельности Общества - это привитие дисциплины на основе развития нравственных качеств,  воспитание религиозности и патриотизма  и прочного уважения к чужой собственности.
    Особенно потешала писаря фраза о  борьбе  со сквернословием, пьянством, развратом и другими безнравственными действиями.

                «               «              «

    Весь март продолжалось обсуждение Устава донского Общества  высокой нравственности. Его раздали не только  в строевом донском лагере, но и в лагере беженцев, в том числе в женском его отделении.
     Городин сам пришел на обсуждение устава  в женский барак.
    - Уважаемые дамы! У вас бы мы   особенно  рекомендовали создание Общества  высокой нравственности донских дам. Командование донских частей хотело бы видеть в вас пример почитания  нравственных норм,  предписанных священным писанием и  тем уставом,  обсуждение которого мы вам предложили.
    На задних скамьях  среди женщин ветерком  пробежал смешливый  шепоток.
    - А полковник-то,  ничего! Семья, говорят,   у него в Крыму осталась.  А он тут за четыре  месяца  никого не завел и  надо же,   других осуждает за распутство.
    Вероника,  стройная молодая брюнетка,   сводившая   своей  фигурой  с ума чуть ли не половину лагеря,   томным голосом отвечает:
    - Ничего, я с ним лично обсужу этот устав на досуге.
    И под  надуманным  предлогом, что  ей,  дескать,    не  совсем   понятны некоторые положения устава  Общества высокой нравственности,  Вероника вечером,   не  смущаясь     пришла в  комнатку в штабном бараке, которую занимал полковник  Городин.  Постреливая  на  полковника  глазками поздоровалась,  и  рассказав, как они готовятся к первому собранию,   кокетливо  надувая  губки   попыталась уточнить самый главный, по ее мнению вопрос:
    - А вот скажите,  господин полковник,   это ваше Общество высокой нравственности как относится к высоким чувствам?
Городин,  поначалу не почувствовав подвоха,   охотно  ответил:
    - К высоким чувствам, говорите?  Очень хорошо, если они высокие… 
    - Ну, а почему вы тогда,  если о какой любви и говорите,  то  только о братской и  христианской. А я про другую любовь  веду речь,   вот этим своим язычком, -  и она  лукаво  высунула свой розовый язык  и томно  провела  им по  полным  губам.
    И тут   полковник,   бравый  вояка,   откровенно  растерялся… Ему   вдруг так захотелось ощутить его влагу  на своих губах,  что он,    от неожиданно нахлынувшего   желания  едва  не  промахнувшись,   присел на трехногий стул.
    А  Вероника,  покачивая  круглыми  бедрами,   подойдя  к полковнику,   взялась  обеими руками  за лацканы английской шинели:
    - Ну,  как,  господин полковник,  вы сами  насчет высоких чувств? -  и она принялась стягивать   шинель с широких плеч Городина, и при этом  ее пышные  груди оказались как раз    напротив   глаз   ошеломленного  Тимофея Петровича. 
    Того,   совсем как молодого кадетика, пробило потом.
    - Не надо вам сейчас, господин полковник,  носить папаху,  в ней жарковато, весна уж наступила, - Вероника  сняла папаху с головы Тимофея Петровича и бросила ее на узкую  походную  раскладную кровать. А потом,  покрутившись влево,   вправо,  смешливо вжала  полковничью голову между грудей.
    Тимофей Петрович вмиг забыл все строевые дела,  и, тем более,  про нравственность,  про какое-то общество. Женщина, которой ему так не хватало во время длинных,  бессонных ночей в палатках, а теперь в этой комнатенке, пришла к нему сама. До нее даже не надо   было  дотягиваться,  она   будто втянула его в свое пахучее тело. Еще через секунду полковник оказался на кровати над брюнеткой  и совсем забывшись,   стал неистово целовать свою  гостью. Хлипкая походная кровать с шумом   рухнула  на пол  от напора возбужденных тел. На шум прибежал   испуганный  вестовой.
    Не  раздумывая,  Городин   набросил на полураздетую  Веронику  длинную шинель, а сам,    дрожащими  руками  застегивая френч,  выскочил в небольшой коридорчик.
    - Всё в порядке,  казак. Мебель французская хлипкая, не для нас рассчитанная. Иди в лагерь, за тобой,  если что,  дневального пошлю.
     Кровать так и осталась неразобранной,  хватило узкого пространства на полу перед дверью. За вестовым Городин послал только утром, когда ушла Вероника.            

                «           «           «

    К апрелю 1921 года в Донское Общество высокой нравственности записалось со всего многотысячного лагеря   три   десятка казаков,  в основном,  староверов из станиц и хуторов по реке Медведице, а также  бабка  Пелагея    семидесяти двух лет  и молодой  дурноватый казак   Венька Прилипов,  решивший,  видно,  что в этом Обществе будут на собраниях дополнительно кормить. Первой в  небольшом списке стояла фамилия  Городина.  Но после встречи с брюнеткой он сам её вычеркнул.
               



                Глава  2.

    Начало марта 1921  года  ознаменовалось большим числом событий, происходивших  в казачьих лагерях на Лемносе.
    Россия была очень далеко,  но  возникшее в ней напряжение   к весне двадцать первого года, казалось,   чувствовалось и на  этом острове в Эгейском море. Все   находились в предчувствии чего-то  значительного,  способного решительно изменить  их  жизнь. И это событие  произошло…
Еще   в январе,   по прибытию на Лемнос  1-й Донской казачьей дивизии, была налажена работа радиостанции, вывезенной из Крыма. Когда  по  погодным  условиям  возможно было  принимать  передачи советского радио, то у  барака штаба корпуса, у открытой двери,  собиралось много казаков. Слушая  прорывающийся сквозь треск голос диктора, казаки пытались в каждой   произнесенной  диктором  фразе найти особый смысл и потом  на все лады,  но, конечно,  в свою сторону,  толковали сказанное  и несли в палатки уже совсем другую информацию, нежели ту,   что  они слышали по радио.
    3   марта сенатор Дмитрий Карпович Веснянский,  дежуривший  у настроенного громкоговорителя  и делавший переводы передач  европейских радиостанций,   вслушивался в голос  с французским прононсом. Голос все больше и больше напрягался, и даже ничего не понимающим во французском   казакам  показалось,  что  сообщается нечто чрезвычайно важное.  Стоявший рядом  со столиком сенатора  дневальный,  казак Елизаветинской станицы Сафрон Колузаев, стал выпытывать  у  примолкшего, внимательно  слушающего  громкоговоритель  сенатора:
  - Что он гутарит не по-нашему?
- Гутарит,  он,  что в России началось такое…! Такое... - сообщил   дрожавший  от  волнения сенатор.
- Что - такое?
- Да такое,  чего  мы уже очень давно ждем. Скорее  беги за начальством! Скажи,  по  французскому радио передали, что в России восстание, восстала морская крепость Кронштадт,  а вместе с ней и весь Петроград.
Обрадованный   новостью  дневальный побежал к кубанцам, где в этот   день были офицеры штаба Донского корпуса. Из палаток выскакивали  казаки, понимая,  что  зря  дневальный  по  штабу  бежать  не  будет и,  узнав от него последнюю весть,  сразу же начинали кричать «Ура!». Услыхав крики в донском лагере, повыскакивали из палаток кубанцы .
Генерал Говоров  вместе с другими офицерами,  поспешил  выйти  из барака. Запыхавшийся  дневальный,   подбежавший   к генералу, торопливо доложил:
- Ваше Превосходительство! Все!  Радио сказало, а сенатор перевел,  что конец нашим мучениям. Восстал и Петроград,  и вся страна. Все уже сдаются.  Господин Веснянский вам доложит подробнее, он послал меня за вами,  а сам сейчас делает перевод.
Генералы не выдержали  и даже предполагая,  что вряд  ли  все  так  как доложил казак, грянули  свое  «Ура!».
Когда Говоров пришел в комнату  где стояла радиостанция,  Веснянский подал ему листок бумаги с переводом  последних известий французского радио. Анатолий Григорьевич прочитал внимательно и сказал только одно:
- Рановато кричать «Ура» стали. Но и этому радоваться уже можно.
    В  донских и кубанских штабах   офицеры    развернув   карты,  быстро    наносили  оперативную обстановку. Информация для штабистов была крайне скудная. Они долго спорили,    предполагая,   где должна находиться  1-я  Конная Армия Буденного. По их данным - где-то    в Екатеринославской губернии.  Армия, с полками и дивизиями которой     казачьи офицеры не раз  совсем недавно   сходились в бою,     своими пунктами дислокации   словно нависала над Областью Войска Донского, готовая в любой момент ринуться в донские станицы и хутора, а затем и  в кубанские,  если те поддержат восстание в Кронштадте. Но про Дон и Кубань   ничего   ни  по  советскому, ни  по  французскому  радио не сообщалось.




                «                «             «

Полки     вывели  на общелагерный  молебен. Над  успокоившейся морской гладью  растяжно и звонко  прозвучало:
- На молитву! Шапки долой!
В парадном облачении священник Отец Северин   торжественно начал вести службу.   Казаки вслушивались в произносимые им  слова:   «Дарование угнетенным  свободы и  укрепления   их духа… Дарование победы восставшим…».
   Звуки донского гимна и многоглоточное  «Ура!» далеко неслось над островом.  Настроение у всех было приподнятое,   уже  никто не сомневался в скором окончании лемносского сидения.
   От составленных на неделе списков возвращенцев  в Советскую Россию и добровольцев  в иностранный легион остались только заголовки.  Оживившимися   казаками  строились  грандиозные, порой  очень далеко идущие    планы.
- Поедем в Россию по-другому. Там еще есть с кем посчитаться!
- Пусть французы пока подождут нас  в своем легионе. Много им чести,  чтобы боевой казак Донецкого округа Области Войска Донского Прохор Аникин    черным сержантам  в  их  черный   зад заглядывал. 
    Повсюду царило  радостное  оживление,   праздничная  суета. Казаки теперь с особой охотой выходили на вечернюю зорю,   пели   донской гимн. Стали намного осторожнее  и  вежливее французы.   А тут  приспело время для еще одного важного островного события.
    9 марта 1921 года на острове Лемнос   в Донском  Атаманском училище праздновали производство юнкеров в первый офицерский чин.
    Это было первое производство русской казачьей  молодежи  в офицерский чин за границей в условиях изгнания.
Накануне генерал Максимов организовал  для всех юнкеров баню,  для  чего ему пришлось перевести  половину месячной французской  дровяной выдачи.   Для выпускников  наметили выделить  усиленный паек. Из собственного резерва Максимов выдал  три   десятка  шинелей и  сорок  пар  ботинок самым  нуждающимся  юнкерам.    
С утра в палатках царило предпраздничное оживление.
- Господа юнкера, вы мою портупею не видели?
- Какие юнкера? С нынешнего утра - офицеры. А по приказу,  еще со вчерашнего вечера. 
- Посмотри,   погон не топорщится?
- Усы у тебя от гордости топорщатся. Как же,  сын казака  Чукавова  стал первым в семье офицером. По старым временам,  если б в хутор Швечиков  ты,  Чукасик,  заявился,  батька бочонок   выкатил  бы  для угощения соседей.
- А по новым временам,  если бы он  заявился на хутор,  то  до чего б  и дошел,  так это до стенки карапышевского амбара…
- Не нагоняй тоску. Сегодня радость великая. Одно вот только плохо,  приболел я от  такой  палаточной жизни,  сейчас бы лекарства какого- нибудь. 
Филипп Сибилев    поманил Чукасика  в угол палатки:
- Вот,  на производство в офицерский чин  приготовили, вчера выменяли, -  и он налил  приятелю  полный жестяной стаканчик греческой водки. - И  орешком зажуй, а то сильно в голову шибанет, мы уже чуток отпили, грек не обманул,  водку крепчайшую сделал.
    Грек действительно оказался старательным по  водочной части,  и  юнкера Женю Чукавова,   дрожавшего от холода и  болезненного озноба  не на шутку развезло. Но его справа и слева поддерживали под локти друзья, сбивая при этом равнение в ряду.  К счастью,  никто из начальников этого не заметил.    Собравшиеся большой стаей начальники  донского лагеря, разглядывая строй юнкеров в плохоньких,   обтерханных английских шинелишках,  с щемящей грустью вспоминали   свое производство в казачьи офицеры из новочеркасских юнкеров. Тогда вся знать Новочеркасска выходила на Соборную площадь.
    Приехавшим  из станиц  и хуторов родственникам  выпускников  отводили   у  площади  место  под возы   и там они начинали пировать по случаю своей семейной радости еще задолго до того,  как выстраивались  сотни  произведенных в офицеры юнкеров. До  этих возов  громкие  крики «Ура» с площади долетали позднее,  и   станичники  в изрядном подпитии начинали  кричать  свое  «Ура»  уже совсем  невпопад. Да так, что приходилось посылать  пристава, чтобы тот  навел  порядок.   Все это вспоминал полковник Городин  и   вслушивался в разговоры окружавших его  старших офицеров и  командиров частей Донского корпуса.
- Максимов постарался, строевую подтянул!  Как по брусчатке идут!
- Гимназисток не хватает, у нас их на выпуске была половина площади.
- Ко мне пять молодых офицеров направили в полк. Придется весь свой резерв на хлеб-соль по такому случаю перевести.
- Еще пару месяцев такого жития,   и только что и останется - так это хлеб,  да соль.
    Юнкера стояли спиной к морю,   лицом к палаткам, над которыми  на высоком флагштоке трепетал  донской флаг.  Дул   холодный,  пронизывающий  до  костей   норд-ост.  Ветер  рвал полотнища  палаток, свистел  в  веревочных растяжках  и   катил по пологой горе вверх   серые комочки   круглого  перекати-поля.
    Над горами быстро бежали  облака, исчезавшие    в горном массиве  с остроконечной горой Святого Илии.  Морская  вода    в  бухте,  гонимая      яростным  ветром с суши, послушно   отступила   в море   шагов   на   сто  от берега  и   покрылась беленькими  барашками.
    Напротив бараньего острова, как  часовые, подняв пушки в зенит,  стояли французский и английский  эсминцы.   Во всем этом   блеклом   и невыразительном  пейзаже,  если что и было цветное, так это донской флаг,  училищные и полковые  знамена,  да  пестроватая  одежонка пришедших поглазеть на событие женщин из беженского лагеря. С изможденными лицами, в своей поношенной, давно отставшей  от моды  одежде,    они меньше всего напоминали   кокетливых и изящных  новочеркасских гимназисток, о которых только что вспоминали  полковники.   
    Адъютант училища после торжественного выноса знамен    стал   по команде генерала Максимова   читать приказ о производстве в первый офицерский чин. Каждый юнкер,  услышав свою фамилию,  толкал окружающих,  и строй ходил волнами от этих  радостных толчков.
    Прочитав последнюю фамилию, адъютант бережно закрыл папку  и,  чеканя шаг,  возвратился в строй училищного начальства.
    Начальник училища генерал Максимов начал напутственную речь.
- Господа офицеры!  Выпускники  Атаманского военного училища 1921 года! Запомните этот день!  День,  когда вы стали офицерами славного Донского казачьего войска здесь,    на чужбине, на острове Лемнос. Мы с вами отделены от России и  от Великого Тихого Дона  тысячами верст. Но сердца наши там,  на нашей Родине, которая ждет избавления от навязанного  ей  ига. И это избавление принесем  мы  совсем скоро.
    Вы  хорошо   знаете  что там,  где остались ваши родные и близкие,  на Дону,  и на Донце, на Хопре,  и на Медведице,  одна принадлежность к офицерству может стать уже приговором. А здесь мы с вами   разделяем великую радость  производства в первый офицерский чин.    Из воспитанников вы сегодня сами превращаетесь в воспитателей. Побывав в боях под Каховкой  и  в Северной Таврии,  вы уже проявили  славные  качества казачьих офицеров  и   никому из ваших начальников не было стыдно за атаманцев.
Летите,  орлы,  из родного гнезда, где вы обрели крылья и уверенность в себе. И никогда не забывайте, что вам  и вашим  будущим успехам  в службе всегда будут рады в родном училище. В добрый путь,  господа офицеры!
Над морским побережьем в который раз за последние,  очень радостные дни понеслись бодрые крики «Ура».   Удивленные греки, пахавшие поле неподалеку от лагеря    оставили работу и,  поднявшись на взгорок,  с интересом  рассматривали,  что происходит  в казачьем лагере.
    После того как училище  и  стоявшие в парадном строю донские части прошли церемониальным маршем,  к командирам полков  подошли  распределенные  к ним выпускники и  все вместе они  разошлись   в расположение частей,  где  было  организовано  угощение.
    Как всегда бывает на застольях, кто-то  подхватывает запевку,  прозвучавшую в самом начале  празднества,  и потом,  перефразируя до бесконечности,  делает ее общим рефреном для всех тостующих. В этот раз  таковым  стало сравнение  произведенных в первый  офицерский чин  - с орлятами.
    Полковник Сергей Александрович Присулин, чьи стихи публиковались   в  издаваемых на острове рукописных журналах,  на сей  раз решил блеснуть в прозе:
    - Я верю,  вы  обязательно  первыми полетите на Дон  орлиными,  сильными взмахами. Полетите  гордо и смело, на крыльях правоты и веры,  и принесете на Родину   орлиные победы. Будьте настороже,   оттачивайте  казачьи шашки,   ждите клича боевого и  слова атаманского.  Клич этот будет магический.   Громко грянет  он    днем, а может  ночью,  по всему  нашему лагерю.  «На Дон! На Дон!» - прозвучит над этими горами и над этим морем.  И с быстротой молнии поднимем  мы  свои стаи орлиные,  поставим  их на крыло и стройно поведем   к славным  победам.
   И зорко,  по-орлиному  глядите на север.   Там,  далеко-далеко,  покажется одна точка.  Глаз   с  нее  не спускайте,   и в сторону не подавайте;   то сверкнет золотой купол Черкасского собора.  Будет день,  когда точка вырастет в собор,  когда далекий гул сменит ясный звон  новочеркасских колоколов.  Когда тысячи казаков с иконами и хоругвями выйдут к вам навстречу…  Когда ваши отцы  и матери, родные и близкие  слезами радости  оросят ваши загорелые лица,  горячо обнимут вас  и пожмут ваши благородные руки,   и со словами любви и благодарности  обрадуют ваши сердца…
    Никогда не говорите, что,  мол,   ляжем костьми. Что толку в том!  Пусть враги  лягут,  а вы пройдете по их  костям,   и казаки за вами пойдут везде и всюду.
     Да будет счастливым этот день!  И величавый Ермак отвесит вам  поклон, и Платов отсалютует вам атаманским перначом. Так седой,   непокорный Дон встретит сынов своих.  Запируют старики. Ударит цимлянское, забурлит раздорское,  заиграет мелиховское…  Пир и великое веселье будут на всем Дону. Имена ваши  как победителей и избавителей будут передаваться  из уст в уста,   и заповедуют старики о том,  что  их  нужно  сохранить  на  вечные времена  в памяти донских казаков.  Это будет вам лучшая  из всех и бессмертная награда.    А ваши маленькие звездочки на погонах превратятся  в сияющие звезды воинской славы. За   молодых казачьих офицеров! За славу казачью! Ура!
   В этот раз   крики «Ура» были еще  более воодушевленными.
А полковник  Присулин,   сложив   четвертушку бумаги,  в которую он незаметно подглядывал,   когда говорил  тост,  стал дожидаться хвалебных откликов на его пышную  поздравительную речь.
    Веселье продолжалось до глубокой ночи и,  как  порой случается, закончилось страшной трагедией. После длительной попойки в   Платовском полку,   один из вновь произведенных офицеров хорунжий  Николай  Ендовский,  выбрав  короткую  дорогу  по берегу  моря   в темную и холодную ночь возвращался  к себе в училищную палатку и сбился с пути.      
    Вода от многодневного ветра далеко ушла от берега.  Хорунжий  попал в трясину, которой, казалось,  и неоткуда было    взяться   в  этом южном  море.   Ендовский долго    кричал, но ветер относил его крики в море и линейные его не услышали… Погрузившись по пояс,  он стал  тонуть   в холодной  грязной хляби    и  умер от разрыва сердца. Наутро его нашли  на берегу, залитом     приливом.    Юное  лицо хранило следы  мучительных  страданий.
     Так   в строй офицеров  полка хорунжий  никогда  и  не стал, а только принял участие  в ставшей для него первой и последней  офицерской  пирушке.
                «             «            «
       О том, что в Кронштадте дела у восставших пошли плохо  казаки сначала догадались  по поведению французов. Те  вновь сделались  горластыми и неприветливыми. Опять были подняты  на сторожевые вышки пулеметы и усилены патрули. Поникла казачья рать в лагерях.
   Сначала по  советскому радио передали речь Ленина на десятом съезде Российской компартии.   Городин  не скрывал своего огорчения.
- Коммунисты хотят повести Россию по пути мелкобуржуазного развития. Но ведь это то,  чего  мы хотели  еще три года назад. А зачем тогда  эти напрасные и бессмысленные жертвы?  Но, главное, в другом…  Теперь  крестьяне центральных губерний по-настоящему не поднимутся. Замена продразверстки продналогом - это выбитая  из-под наших ног почва. Одна теперь надежда, что расколется большевистский корабль от внутренних противоречий. Что столкнутся неминуемо Ленин и Троцкий,   и только тогда,  на волне  военного противодействия,  мы сможем вернуться.
Не оправдались надежды и на это.   22   марта Веснянский вручил   полковнику Городину   листок с переводом  статьи в парижской газете. Мрачный Тимофей Петрович дал команду:
      - Казакам пока не объявлять. В России еще много крепостей и городов. Даст Бог,  там может пойдет все по-другому.

                Глава  3.

    Вместе с частями донской армии весь скорбный путь отступления проделали и самые маленькие казаки, носившие в то время военную форму -  юные воспитанники  Донского Императорского Александра 111  кадетского  корпуса.   
Младшие классы преодолели  исключительно сложный для них путь от станицы  Ольгинской  и до Кущевской пешим ходом и на подводах,  а затем     по железной дороге они  были отправлены в Новороссийск. Старшие же классы кружным путем добирались до  кубанской станицы Павловской, где был сделан ускоренный выпуск для кадет  и их приписали к Атаманскому юнкерскому училищу.   
   Среди тех, кто не попал в этот ускоренный выпуск,  а  очутился  из-за тифа в лазарете,   был шестнадцатилетний  Александр Краснянский.  Выздоровление   наступило  только  перед самой посадкой на пароход «Саратов» в новороссийском порту.  Александр очень сильно расстроился, что  он по- прежнему считается кадетом  в то время как его однокашники    уже   стали  юнкерами.   А при тех ускоренных  выпусках,  что происходили в годы Гражданской войны,  того и гляди   скоро  погоны хорунжих оденут…
А он по-прежнему будет носить уже  надоевшие за шесть лет   красные погончики  с императорским вензелем. Одно  успокаивало Сашу,  что рядом с ним был его родной  брат  Виктор. А значит,  он сможет выполнить наказ их покойного отца, известного на Дону офицера-гундоровца полковника Краснянского:  позаботиться о  младшем брате.
    Александр и  Виктор круглые сироты уже два с лишним  года. В марте восемнадцатого под Екатеринодаром,  во время знаменитого Ледяного похода погиб их отец.  Мать   умерла во время поздних родов,  в том же восемнадцатом году.
    А до этого у них была счастливая   семья.  Аркадий  Петрович Краснянский -  офицер в пятом поколении. Перед русско-японской войной был избран атаманом Гундоровской станицы. Несмотря на сопротивление войскового начальства, не желавшего,  чтобы офицеры во время пребывания на льготе избирались атаманами,   он все же получил полнейшее  доверие одностаничников.  В июле 1904-го,  в составе  девятнадцатого Донского казачьего полка  пошел  сотником на русско-японскую войну. Прославился  подвигами,  о которых писала русская военная  пресса,   получил георгиевскую награду,  и по возвращению в родную станицу снова  был единодушно избран станичным атаманом.
    Войну четырнадцатого года он начал есаулом. Командовал авангардной сотней,  первой  подошедшей  к окраинам Кракова. Снова получил боевые награды и был назначен командиром 46-го  Донского казачьего полка, который воевал под Пинском. Там  Аркадий  Петрович уже проявил себя как начальник для нескольких родов войск,    командовал Ясельдской боевой группой, которая сыграла решающую роль в срыве планов немцев во время боев в пинских болотах. 
    Старший сын  Александр  хорошо помнил  те дни в корпусе,  когда  выстраивали кадетов   и  зачитывали  высочайшие приказы о награждениях  офицеров донских казачьих полков, отличившихся на фронте. Трижды в этих списках называлась и   фамилия его отца. В   1917-ом  году  непримиримый боевой офицер Краснянский попытался вернуть свой полк в полном порядке на Дон,  но распропагандированная казачья масса сместила всех командиров.
    Активисты разграбили денежный ящик и цейхгауз полка,  и казаки с добычей разъехались кто-куда по всей Области Войска Донского.       
    Краснянский повидался с семьей на рождественские праздники,  сколотил партизанский отряд своего же имени -  и  отправился  в рейд по тылам красногвардейцев на границе Области Войска Донского и Екатеринославской губернии.  Потом этот отряд влился  в  добровольческие части Корнилова,   пошедшие  в свой знаменитый  Ледяной поход. Этот поход для полковника Краснянского стал последним. Однополчане после возвращения из отступления в мае 1918 года передали в канцелярию кадетского корпуса  наградную георгиевскую шашку и  кисет с наградами  полковника Краснянского.
    Начальник корпуса  генерал  Константин Иванович Масловский   передачу сыновьям Краснянского  этих наград  произвел  очень  торжественно. Но церемония плохо запомнилась еле сдерживающему слезы Александру,  и     вовсе   плачущему навзрыд  Виктору.
            
                «           «           «

    В  марте  1920 года на пароходе  «Саратов»   кадеты корпуса были отправлены из Новороссийска  в Константинополь,  но французское командование отказалось их принимать.  Не нашлось им места и на Кипре.
Так они  оказались в египетской Александрии, где  в лагере Телль-Эль-Кебир    провели  больше  двух месяцев  в  карантине.  В этом лагере  их   посетил  патриарх Александрийский,    благословив детей   на  учебную работу за границей.   
    В конце карантина кадетам довелось совершить прогулку на фелюгах по Нилу. Они удивленно рассматривали    пустынные  берега великой реки в вечнозеленой растительности.  Безо  всякой команды,  от внезапно охватившего всех лирического настроения запели донские песни. Подхватили шутку старших классов и над рекой понеслось: «По Нилу гуляет, по Нилу гуляет,  казак молодой!».
    В желтых,  повидавших  виды,   под цвет окружающей пустыни    железнодорожных вагонах  английского образца    кадетский корпус был отправлен  к   Суэцкому каналу  и   расселен в лагере   в  150  палаток у  озера Тимсах,  которое  по-другому еще называли крокодильим.
В нем действительно   в изобилии  водились крокодилы. Арабы отлавливали маленьких рептилий  и,  посадив их в большой плоский таз,  отвозили англичанам  на забаву  в александрийский гарнизон.
Однажды  братья  Краснянские   остановились возле    торговца   крокодилами  рассмотреть его диковиный  живой товар.   Араб,  видя    любопытство  ребят,  достал из  таза  одного крокодильчика поменьше и дал   изумленным  мальчишкам   подержать его   по очереди. Крокодиленку  можно было даже сунуть палец в  пасть. Он сразу  же    ее   сжал,   но было  совсем не больно, как будто маленький щенок чешет прорезающиеся зубки.   Витя заигрался совсем по-детски, пришлось  старшему брату  его  останавливать:
    - Хватит,  пойдем. Пора их уже нести на базар. Спасибо доброму человеку,  дал эту невидаль посмотреть. Приедем в свою станицу,  будем рассказывать,  как живых крокодилов,  пусть и  маленьких,  в руках держали. Это вам не лягушня с Северского Донца.

                «                «               «

    С английского интендантского склада кадетам  выдали английскую форму -   френчи, бриджи, ботинки  и обмотки  к ним.   Неделю мучились, подгоняя  полученное  не по размерам   обмундирование  на  себя.   Саша приходил к младшему брату,  садился  рядом с его друзьями в палатке  и,  искровенив пальцы тупой иглой,  все  ушивал и ушивал  Виктору   новую форму, без конца ее примеряя  на  брата.  Тот,  задыхаясь от  иссушающей  тело   удушливой  жары,   нетерпеливо  спрашивал:
- Ну,  скоро, Саш?
- До осени сделаю. А раньше тебе такая форма ни к чему, особенно френч. Говорят, что и осень в этих краях такая же. Ходи лучше в майке и трусах. Они у нас у  всех  одинаковые, значит, это наша новая колониальная форма.   
    От изнурительной  жары не спасала даже эта простейшая «форма». Май
1920-го  запомнился кадетам немыслимым по донским меркам пеклом. В раскаленных бараках  проводились учебные занятия, в основном,   нудные лекции.  Поскольку учебников не было совсем,  никому  и   ничего решительно не запоминалось. Но   преподаватели корпуса,  у которых также от жары казалось «плавились мозги»,  проявляли снисхождение. Переводные экзамены сдавали  перед самым  вечером, когда с озера начинал поддувать прохладный ветерок   и стоявшие лицом к  преподавательскому столу   кадеты  читали стихи Пушкина и Некрасова о русской зиме.     Казалось, что от слов о метелях, вьюгах и сугробах   становилось  даже  прохладнее.   
    Александр  постоянно опекал Витю. Просил его:
- Пей  поменьше,  Витенька, терпи.
- А как терпеть,  если пить хочется!
- Все равно надо терпеть,  вода здесь хуже некуда.
И действительно,  от несносной, не кипяченной   воды начались повальные    желудочные болезни и снова,  в который уже раз,  замелькало  ставшее привычным за годы Гражданской войны слово «карантин». Но,  к  счастью,   обошлось. Смертных случаев в тот раз не было.
    Еще более жаркий июнь  1920-го,      напротив,  взбодрил обитателей корпусного лагеря.     Из Таврии пришли  хорошие вести:   началось наступление войск Врангеля. По английской карте в дюймовом   масштабе считали,  сколько конных переходов оставалось  до Области Войска Донского.
Но скоро переходы  пошли  совсем в другую сторону. Из газет,  поступающих в лагерь  из российского представительства в Александрии было трудно понять, что на самом деле происходит в Северной Таврии. Ясно только,  что войскам удалось укрыться в Крыму. Офицеры корпуса стали приводить примеры прошлой зимы с войсками  генерала Слащева:
- На зиму останутся войска Врангеля в Крыму. Поднаберутся сил, должны с этим помочь союзники,  и тогда следующей весной  - в новый поход   на Москву и на Новочеркасск.   
    В начале  ноября кадеты узнали,  что никаких походов пока не будет. В Крыму все кончено,   Донской корпус  посажен на корабли и отправлен в Константинополь, а там, может,  и дальше.
    У тех кадет,  чьи отцы остались в частях Донского корпуса, забрезжила надежда:    вдруг их отцы появятся здесь,  в Египте.  Братьям   Краснянским ждать было некого.
    Представителем английского командования  в  лагере  кадетского корпуса был назначен  майор  Смит Крэгг. Он довольно сносно говорил по-русски и  как мог,  жалея   и любя ребят,   помогал  командованию корпуса разнообразить жизнь воспитанников.
Привез бамбуковые удилища и  рыболовные снасти, чтобы кадеты могли  добыть добавку к  столу,  вылавливая  рыбу в «крокодильем»  озере. Организовал   автомастерские. Кадеты, обжигаясь о раскаленный солнцем  металл по многу раз снимали и ставили обратно детали на  старый  грузовичок- фордик. По   очереди до изнеможения крутили ручку стартера и,  если выпадало такое счастье  и фордик заводился,  делали кружок между бараками.   
  Кадет Юрий Подширякин   из станицы Милютинской стал уговаривать старшеклассников  сбежать из лагеря  в Александрию, а там в порту сесть на какой-нибудь пароход  и  отправиться в  Америку  или   другие дальние страны.  Нашел  на это дело  еще  трех  охотников. Александр Краснянский отказался, сославшись   на то, что  не может оставить одного  в  лагере младшего брата.
Беглецы тайно раздобыли две канистры с бензином, накопили  запас  еды  и рано утром,   воспользовавшись тем,  что английский солдат во время утренней небольшой прохлады,  сладко спал на въездном посту в лагерь,    выкатили  за  ворота  лагеря  фордик руками.   Только за следующей песчаной горкой решили его заводить. А фордик,   как пустынный мул,  ни в какую,  ни с места.
Оказалось,  что с вечера  кто-то из кадет снял самую важную на двигателе  деталь, карбюратор,  и унес  его  в палатку для лучшего ознакомления.
Пришлось  Подширякину  бегом возвращаться  в лагерь.   Там  быстро выяснилось, что карбюратор утащили  кадеты младших классов,   а на ночь, чтобы не ругали  если найдут, зарыли  его в песок тут же у палатки.
Дневальный,  тормоша  непроснувшихся проказников  спрашивал: 
- Какой-то дурдуратор ищут.
- Не  дурдуратор, а карбюратор. Он у Фени, я сам вчера видел.   
Прошло  время  пока    тщательно продутый карбюратор был установлен на машину. Но и после этого она не завелась.
    Ехавший в лагерь майор Крэгг,  когда увидел грузовичок  и отчаянно рвущих ручку стартера кадет понял все и сразу, тем более,  когда  заметил   сложенные рядышком   четыре мешка в кузове. Он вышел  из   пролетки,  которой правил араб  в широченных   полотняных  штанах и с маленькой  круглой  шапочкой на голове,  сказал ему по-арабски   чтоб тот  ждал,  и тут же  принялся  во всем разбираться. 
    Для начала, его наказание состояло в том,  что эти четыре кадета должны были при высоко уже вставшем солнце притолкать грузовичок обратно к автомастерской.  Потом,   не дав незадачливым беглецам отдышаться,  майор  стал читать выдержки из британских военных законов   в той их  части, которая карает за проступки и преступления  нижних  чинов  армии  Его  Королевского Величества.
    Получалось,  даже при очень плохом переводе майора Крэгга,  что каждому из беглецов светило по  десять лет каторги  на  разбросанных по  всему свету английских рудниках. Пять лет  за оставление части,  расположенной в зоне боевых действий, а лагерь как раз  в такой  зоне непрекращающихся боев  с пустынными племенами  и находился.  Пять лет - за хищение боевой техники, а фордик числился в одной из частей британского александрийского гарнизона.
    Насмерть  испуганные кадеты обливались потом от жары и  от подступившего страха.   А начальник корпуса,  хорошо понимая, что никакие британские законы на его подчиненных кадет не распространяются,  все-таки молчал, надеясь, что так будет оказано большее воздействие на беглецов,  да и другим неповадно будет.
    Всех четырех незадачливых путешественников     посадили на гауптвахту в барак из гофрированного металла. Когда они,  один за другим стали от перегрева падать в обморок,  дневальные  по лагерю   оттаскивали их в сторонку  и отливали водой.   Подширякин,  очнувшись  и не узнавая никого вокруг себя,    проговорил:
- Я уже на каторге?
- Пока  нет, но близко к этому. Глаза не открывай. А то англичанин заставит тащить  тебя в обратно барак, там для тебя и есть сегодня главная каторга.


                «             «             «

    Несмотря на опасения  лагерных обитателей,  что автомобиль  заберут, его все же оставили как учебное пособие  для дальнейших занятий. Единственно    что изменилось   так это то,  что майор Крэгг каждый вечер,  уезжая на пролетке в  соседнюю деревушку,  в которой он жил,  обязательно сам  примыкал замком, продетым в   длинную    толстую   цепь,   фордик   к столбу барака и  выразительно  тряся  ключиком  в воздухе,  клал  его   в верхний карманчик своего облегченного летнего френча.         
-  Разбереженного Бог бережет. Так я говорю?
- Так, так, -  не поправляя   наставника,  хором   отвечали  юные казачата  и шли   провожать  полюбившегося им англичанина до ворот.   
    Более того,  несмотря на случившееся, майор организовал поездку в Гизу рядом с Каиром, чтобы кадеты могли посмотреть на древние египетские пирамиды. Это были уже январские дни двадцать первого года и было совсем прохладно, стали даже забываться муки прошедшего лета,  а тут такая прекрасная поездка.
Сначала начальство корпуса хотело наказать нерадивых кадет лишением права поехать в дальнюю экскурсию. Но потом, видимо, начальники    передумали.  Когда еще выпадет ребятам  такое путешествие?
Удивленные,  ошалевшие  от  увиденного кадеты    ходили между  древними   пирамидами,  загребая   песок   большущими,  явно не по  размеру, английскими ботинками. Переговаривались между собой:   
- Пирамиды,   вон,   выстояли столько тысячелетий.  Может   и большевики навечно пришли.
- Не пугай,  ничего вечного не бывает. Пирамиды  тоже  разрушаются… Смотри,   вон у  сфинкса  совсем нос отвалился!
- Слушай внимательно, что тебе объясняют. Нос не отвалился, его, говорят, французы   отбили,  из пушки.
- Нашли  по  чему   стрелять! Камень  то  он, безответный.  Мы  бы  им подсказали, на что снаряды тратить...
- Да  стреляли-то   задолго до событий в нашей России,  дурень!
    Группа старшеклассников совершенно случайно,  при посадке в автобус, пересеклась со стайкой девочек-подростков во всем черном. Балахоны у каждой  до пят,   и казалось,  что они не ходят,  а плывут как черные уточки на пруду.  Из  узких прорезей   с поперечной поворозочкой  глядели  темные  глаза. С одной такой   веселой  парой глаз встретился Александр. Ему показалось даже,  что  ему смешливо  подмигнули.
Друг Александра  пошутил:
- Вот бы их нам на  выпускной бал!
- Ну,  и как бы ты разбирался,  какая из них какая?
- Да,  разобраться не просто  - озадаченно  протянул  приятель. Это я так,  к слову, все равно они не танцуют.
- Они,  сгадывается,   только поют,  наверно,   ихнее «Боже, царя храни!».
- У них не царь, а король...
- Значит, короля!
- И не Бог у них, а Аллах.
-Значит,  Аллах храни короля!
Словно в подтверждение этих  слов,  с соседней мечети послышалось уже ставшее привычным кадетам:
- Ла иллаха,  эль лал Аллах!
- Ну,  вот видишь,  все,  как я говорил. Это только вступление.
Майор Крэгг дал команду всем быстрее садиться в автобус и уезжать со смотровой площадки. На  пирамиды  надвигалась песчаная буря.
               
         
                «            «          «
 
    После возвращения с экскурсии      Леша  Гончаров,   которого все знали как  необычно лирическую натуру   да еще и поэта,  который писал коротенькие стихи  в кадетский рукописный журнал,  подозвал  к себе братьев Краснянских и, стесняясь доверчиво  протянул  Александру тоненькую тетрадку:
- Вот почитайте, но только никому не показывайте…  На листике  печатными буквами было аккуратно выведено:
«Жизнь человеческая».
Писк. Рожденье. Радость. Слезы.
Обученье. Суета.
Книги. Игры. Юность. Грезы.
Счастье. Ласки. Красота.
Служба. Высь. Интриги. Сила.
Горечь. Муки. Свет. Семья.
Дети. Старость. Желчь. Могила.
Черви,черви без конца.

Александр,  зная,  что поэт ждет отклика,  огорченно сказал:
- Не бодренький у тебя стишок,  Леша,  получился. Кто  и поверит, при такой веселенькой оконцовке, что  такое стихотворение  написал пятнадцатилетний донской кадет? 




                «               «               «
 
   Была ещё одна экскурсия - на земли  Палестины    к Гробу Господню и Стене Плача.  Кадеты узнали о  поверье,  что в этих местах  нужно давать  самые сокровенные,  заученные  наизусть клятвы.
Братья Краснянские,  удалившись перед поездкой   к двум чахлым деревцам на берегу озера, принялись  сочинять такую клятву вдвоем. И, для верности,  еще и записывать ее обломком карандаша  на тетрадный лист в косую линейку.
   Когда у Гроба Господня,  они прослушали   подробный  рассказ о Святых местах   Иерусалима, то не поспешили  на выход  как  остальные,  а на минуту задержались. Старший брат держал на уровне  глаз младшего лист бумаги и оба с чувством,  друг за другом шепотом повторяли:
    - Клянемся, вместе с донскими полками   вернуться на Дон  и отомстить за  нашего  покойного отца,  полковника Краснянского Аркадия  Петровича.
- Клянемся,  во что бы то ни стало стать офицерами Донского казачьего войска.
- Клянемся, что отдадим свое первое  офицерское жалованье в пользу голодающих арабов.
- Клянемся,  не забывать никого из кадет, с кем пришлось  жить вместе в дни этой эвакуации.
  - Клянемся, бороться с большевиками  до последних дней жизни своей, где бы мы ни находились и что бы мы ни делали.
    Братья  молча   переглянулись,  и еще  торжественней  трижды проговорили чуть громче:
    «- Клянемся! Клянемся! Клянемся!».
Вернувшемуся за ними служителю церкви, не впервой  было видеть   просветленные молитвами лица, но тут он   увидел облик столь  воодушевленных юношей, что невольно подумал:
    «Хорошо,  что веры в Бога кадеты не теряют. Будет вера в Бога,  значит,  будет им  и  скорое возвращение на Родину».
   
                «                «                «

    В начале марта 1921 года начальник корпуса  генерал Масловский  объявил о событиях,  начавшихся в Петербурге и Кронштадте.
Кадеты,  хоть и не были   искушены  в политике в силу своего возраста,  сразу  поняли,  что эти события могут приблизить час их воссоединения с семьями, о которых  они очень  тосковали.
    Как раз в эти дни через расположенный неподалеку Суэцкий канал  проходила английская эскадра. Кадеты,  все как один,  побежали ее рассматривать. Впереди шел громадный дредноут. Из-за абсолютно ровных песчаных  берегов канала казалось -  он словно парит над пустыней. На палубах корабля выстроились  моряки команды,  и    было хорошо  видно, что ближе к корме выстроились  совсем низкорослые, маленькие   морячки:
- Это наверно гардемарины, - сказал Александр Краснянский. - Их взяли в морской поход перед выпуском.
- Чего этот дредноут по  Африке болтается, его в Петроград бы,  на помощь матросам   Кронштадта. В  Африке пока революций нет.
- Для того и болтается, чтоб не было революций.
- Ты погляди,  какие орудия главного калибра, это тебе не пушечки трехдюймовочки, - стал восхищаться сын полковника Дробова,  начальника артиллерии Донского корпуса, - а за ним, за ним еще силища, раз, два, три …-  и он досчитал до одиннадцати боевых кораблей, -  точно бы их развернуть,  и в Кронштадт.
- Туда они не подойдут, слышал,  что по радио объявили? В Финском заливе лед.   Даже  два корабля восставших,   «Петропавловск» и «Марат»,  не могут  выйти для поддержки  народа в Петроград.
- Пока дойдут,   лед растает.
- Когда лед растает, еще неизвестно,  что в Петрограде будет.
    Впечатлительные кадеты очень расстроились,  когда   22 марта им   объявили, что восстание в Кронштадте подавлено, а забастовки в Петрограде прекратились.     А тут еще   пришло письмо с Лемноса, где было описано производство в первый офицерский чин юнкеров Атаманского училища.
Александр сильно огорчился,  ведь там было пятеро его  одноклассников  по корпусу.
- Видишь, Витя,  клянись -  не клянись, а производство в чин зависит не от этого.
- Саша,  станешь ты еще полковником, как папа, а может быть,  еще и генералом. Ты же сам мне все время говоришь, потерпи брат, потерпи…   
 
                Глава   4.

26 марта 1921 года турецкий пароход «Решид-паша» вошел в бухту острова Лемнос. На нем прибыли на остров казаки  2-й  Донской казачьей дивизии   под командованием генерала Гусельщикова, вывезенные из лагеря Чилингир.
    Сам генерал  стоял на носу парохода  и внимательно вглядывался в безликие, серые,  гористые берега.  Рядом с ним  как всегда находился ставший в последние годы его  бессменным вторым номером одностаничник гундоровец  Иван Никитич Коноводов,   тридцатипятилетний    генерал  с коротко стриженой головой    и  длинными русыми усами.   О нем говорили  как  о  хладнокровном,   до температуры ноль градусов,  как в бою, так и в жизни, ровном и настойчивом    человеке.  Как уживались Гусельщиков   с Коноводовым   бок  о  бок столько лет, да   еще   на фронте,  было загадкой для многих. 
    Андриан Гусельщиков,  натянутый как струна, волевой, решительный  и лихой конник,  рубака по духу. Каждое его  действие - это порыв  души.  Иван Коноводов, по-пехотному медлительный;    ни резкий возглас, ни  панический крик не мог вывести   его  из равновесия, а  уж  в мирной жизни он  был  и вовсе нетороплив и основателен в рассуждениях.
     Перед  каждым боем,  волнуясь,   Гусельщиков резко размахивал руками и кричал:
- Надо вдарить,  срочно вдарить! Размолотим под орех краснопузых!
   А  мрачнюга Коноводов  меланхолично  передразнивал друга:
- Не время вдарять, погодить  надобно, осмотреться.
Пожалуй,  в половине побед была не столько  личная  заслуга Гусельщикова,  сколько  Коноводова, «мрачного Вани»,  как за глаза называли его  казаки  дивизии.   Вот и сейчас Гусельщиков  отдает  штабным офицерам  команды на выгрузку, а Коноводов,  показав на приближавшийся к «Решид-паше» мотобот с французами,  настаивает на своем:
- Мы     здесь не вольны   командовать. Вон,  французы на корабль пожаловали!  Неспроста все это…Может,  новость, какую привезут или приказ для нас.
    Генерал Коноводов  не ошибся. Французы,   поднявшись на борт по  спущенному   к мотоботу трапу,  тут же потребовали остановить приготовления к выгрузке и  вручили казачьим генералам для ознакомления    несколько  запечатанных в конверты  приказов. Затем,  выполнив  свою  миссию,   французские  офицеры    удалились на мостик  к  коменданту парохода пить кофе с  булочками.
    Гусельщиков  взял под локоть Ивана Коноводова:
- Пойдем,  Ваня,  в каюту. Сначала сами разберемся,  на что нас французы в очередной раз толкают.
    Прочитав приказы,   земляки  поняли:  их толкают  только  в пропасть.
    На столике  стопкой лежали четыре приказа. Два французских сверху и под ними   два -  русского командования: один генерала Врангеля и другой - командира Донского корпуса генерала Абрамова.
    Вспыльчивый Гусельщиков,  не обращая внимания  на открытый иллюминатор в каюте, приминая локтем разложенные на столике приказы,  кричал:
- Нет,  Ванюша дорогой!  Это не четыре приказа. Это четыре гвоздя в гроб Русской армии и всего нашего казачьего войска. Ты почитай,  что этот генерал Бруссо, брусок точильный,    понимаешь ли,  пишет!  Выбор  такой предлагает казакам:  первое -  возвратиться в Советскую Россию;  второе - выехать в Бразилию; третье - самим обеспечить свое содержание.
    Первое  предельно ясно. Пусть малодушные советики  туда возвращаются.
Второе - темень кромешная. Чего  казаку, в какой-то Бразилии делать? Замануха это французская.  И третье -  как обеспечить собственное иждивение на этом голом  острове? Ты его в бинокль уже рассмотрел? Рассмотрел. Здесь можно обеспечить при полном собственном иждивении только одно -  собственную смерть,  но только не  быструю и, наверняка,  мучительную.
- Чего французы и добиваются, -  мрачнея, поддакнул Андриану генерал Коноводов.
Гусельщиков в гневе  проворно забегал  по  каюте:
- Второй французский генерал,  Шарпи, тоже еще  мне обшарпанный малый, извещает нас… Ты вот послушай, о чем нас он извещает:
«Всякие кредиты на содержание русских беженцев прекращаются.  Французское правительство  не намерено  ни содействовать,  ни даже допустить  новые действия армии Врангеля  против советской власти.  Из полученных до сего времени  французским правительством  сведений усматривается,  что нынешние восстания в России  подавлены как в Кронштадте, так и в других местах. 
С другой стороны,   русские беженцы,  уже отправленные в Новороссийск,   были хорошо приняты и им не причинено никакого зла». 
 - Это, по каким таким сведениям им  не причинено зла?  Что,  Ленин с Троцким французам  доложились? Так  ни у кого из европейских держав  дипломатических отношений с Советской Россией не имеется.   Каков обшарпанец этот  беспамятный!  А когда  наши солдаты и казаки спасли эту самую Францию от поражения и полного разгрома на Марне, они не о каких кредитах не мыслили и даже   к нам как к союзникам  обращались.
- Андриан, успокойся! - вмешался, перебивая Гусельщикова  невозмутимый  Коноводов. -  Я думаю, что   французы не хотят допустить существования сейчас за границей армии Врангеля из опасения,  что в случае общеевропейской вооруженной интервенции в Россию наша армия будет участвовать в этом как полноправный член,   и тогда никакой оккупации,  как  какой-то  колонии  для  полновластного управления   Франции на русских территориях не будет. Доля Франции во всех капиталовложениях иностранцев до европейской войны составляла  около трети,  32 процента,  если я не ошибаюсь.  Есть за что бороться. Большевики весь иностранный капитал национализировали  и никогда добровольно не вернут.  Тут должны сказать свое слово и оказать свое влияние все те капиталисты,  которые потеряли свои шахты,  заводы и  фабрики в России.
- И на Дону,   Иван,  и в Донбассе  в первую очередь. Пусть спасают свои акции и облигации, свой капитал  себе возвращают. Мы себе свой еще наживем. Пока мы с тобой по Галиции  и другим фронтам  мотались,  в нашей Гундоровской  станице такие залежи угля и железа нашли, что мы  богатейшими наших станичников можем сделать. Лишь бы вернуться...
- То-то и оно!  Но это все потом. Что сейчас с этими приказами делать?
- Читать, Иван. Читать  всем казакам,  как предписано нашими и французскими начальниками. Пусть казаки сами свою судьбу выбирают.
- Не  больно-то богатый выбор… 
     После прочтения приказов, тем  казакам, что отъезжали  в Россию,   была дана команда  переместиться  на    носовую часть корабля, а тем,  кто собирается сойти на берег  острова -  перейти на корму. Тут же пошли разговоры.
   - И корабль,  как в Гражданскую начали делить. Межу только осталось провести.
    - Кабы мы были в Чилингире,    наплевали бы  на все приказы французов. Дали бы чесу в Болгарию,   только б  нас и видели. А тут, какое же собственное иждивение, гольный  каменный остров?  Никакого тут заработка. Придумали французы,  иждивение! Пусть сами на него переходят.
- Вот и выбирай! Совдепия - верная   смерть от коммунистов, Бразилия -  смерть от лихорадки,  Лемнос - смерть с  голоду. Во всех случаях смерть. Только какая из них  легшей будет?
- С лихорадкой    или  голодом ничего не поделаешь, а от коммунистов еще
как-нибудь отвертеться  сможешь, глядишь,  и жив останешься.  Когда-то на свободу выйдешь, и будешь здравствовать, а не  на  этом острове гнить. Айда,   в Совдепию. Все ж Россия, там и помирать веселей!
У другого борта митингуя,  говорили  примерно  о том же:
-Теперь в России зря  никого не убивают.  Офицеров еще судят.  Кто особо запятнанный и наследил, к примеру,  в Таврии. А нашего  брата, казака, не трогают, - подсказывали колеблющимся  агитаторы за отъезд в Советскую Россию.
Самые осторожные твердили  свое:
- Ничего не случится с нами здесь. Французы зря пугают. Будут они кормить,  пока мы вместе.  Побоятся  пойти и против своего,  и против нашего Бога, и уморить голодом тысячи безвинных перед ними душ. Слазий,  ребята на остров! 
Что мы   здесь рыбы не наловим, что ли?  Наловим! Уже весна настала,  а  там и до лета  дотянем.  И  домой  потом  пойдем не  так,  как эти, - кивали они  головами  в сторону ушедших на нос корабля, - а как положено,  с оружием в руках.
Многие слабовольные казаки плакали, не зная  на  что решиться.
Утром 27 марта 1921 года  к пароходу «Решид-паша»   на лодке  приблизился  командир Донского корпуса генерал Абрамов.  Генерал Бруссо  на пароход его  не допустил.  Абрамов с лодки  стал призывать,  чтобы казаки записывались по третьей категории, то есть,   на переход на собственное иждивение.
Говорил,   что Главнокомандующий генерал Врангель примет свои меры на этот счет. Французы запретили передавать слова генерала Абрамова по судну:
-  Это ложь. Никаких средств у Врангеля не имеется.
И казаки, в который уж раз заколебались. Им хотелось,  наконец, принять окончательное решение и объявить его, отбросив все сомнения, но это было не так-то просто.   
Вахмистры,  одностаничники  Николай Власов и  Яков Голоднов,  получив новую порцию информации о предстоящем выборе судьбы,  стоя у борта  ровно посередине   судна  вновь  неоднократно начинают обсуждать ее,  проклятую:
- Слышишь,  как гудят  пароходы?
- Ну, слышу. Ду-ду, ду-ду, ду-ду…
- Нет, братец, ты главного не слышишь.  Ду-ду, ду-ду, ду-ду, уезжайте,  они говорят нам, на свою беду.
- На какую это свою беду?  Я, может, как-нибудь и не погибну в России.  Ведь не всех же расстреливают,  наверняка не всех.  А меня вроде и расстреливать не  за что. В бою стрелял и убивал,  раз метился. Так  все  ж стреляли и убивали, - убеждая  самого  себя,  рассуждал  Яков Голоднов. -  Да и к тому же я  не такой  видный,  от  урядника до вахмистра   за все годы войны  выбился. А сил больше нет   все это терпеть. Если уж  умирать, то умирать надо на своей земле. У меня четыре казачонка в семье. Как  по струночке. Все по исходу  лета  рождены,  с разницей  в  два  года. Младшенькому   два, старшему восемь.  Вот увижу их. Тогда и пожалте  к любой стенке…
- Ну,  иди, иди, - подталкивал его  Николай Власов  к носу корабля.
- Мне  если бы посередке,  вот здесь,  остаться. А потом дома  очутиться…
- Посередке,  говоришь? А ты в гражданскую войну посередке остаться мог?
- Какая уж там середка?
- Так и здесь, - наседал  на  приятеля   вахмистр Власов, - или на нос парохода и там переживать  о  решении,  какое сам принял, или на корму,  тоже переживать, но только о том,  что это решение не далось с этого разу.
    Захарыч долго  мялся,  не  зная,  в какую  сторону  ему  двинуться, затем  приобнял своего  старого знакомца,  Николая Власова:
- Пойду я Коля на корму. Видно не судьба мне в этот раз к четверым своим сыновьям на глаза явиться…
    Один казак другому отъезжающему  кричит:
    - Ты моих, моих-то  проведай обязательно!
    А  с кормы добавляют:
    - И  особливо женку его проведай…
    Расстроенный казак  отвечает  шутнику.
    - Ты поскалься,  поскалься. На прощание точно   в  морду получишь.
               
                «                «               «

    Для есаула Антона Швечикова не было вопроса - сходить на островной  берег или оставаться на корабле. Все    было  решено  заранее. Он давно  обстоятельно   изучил   как   можно   попасть в кубанский лагерь,   где сейчас  жила   казачка, с которой он столько времени ждал встречи.   Едва  Антон  сошел  с баржи на пристань, то,  сразу отпросившись у командира  полка  направился  к кубанцам.
Рассудил   он  просто:  « Если за   время разлуки   Ольга   нашла кого-то  другого, тогда лучше об этом узнать сразу. Узнать, определиться,   и потом или  головой  в службу,  или    добиться  у  Ольги согласия на свадьбу. Пусть даже и в таких условиях. А когда они еще изменятся?».
     Пока   берегом  моря  дошел до кубанского лагеря,  взмок. Солнце   на Лемносе хоть  и  мартовское,  а   уже   пригревало. Он скрутил шинель  в скатку, стянул ремешком,   и  не   по-уставному набросил ее на правое  плечо. Идти  стало намного легче. В штабе кубанского корпуса  у дежурного  сразу справился,   где находится   расположение  2-го кубанского  полка. 
    Ольга  Журженицкая как раз    в это  время  стояла у  ближней  к морю палатки и,  сложив лодочкой ладонь,  прикрывая   ею   глаза от   солнца пыталась  рассмотреть  того,    кто   так   торопливо  шагал     к  их  полковому  лагерю. «Кто  бы  это? Нынче   выгружались только донцы,  кубанцев среди них быть не должно» -  размышляла  она.  Прижав  руку  к сердцу,  догадалась…
    Задыхаясь,  Антон приостановил свой бег. Зато,  рассмотрев, кто   направляется к ним в лагерь,  побежала по дороге  навстречу донскому  казаку Ольга.
Две  фигуры, мужская, и  немногим меньшая,  женская,   на миг остановились и застыли  друг перед другом,  и  быть   бы  тут   поцелую, но остановила  Ольга:
- Подожди, Антон,   люди смотрят - боясь расплакаться,  застеснялась   она.
Завидев  в лагере  постороннего,  кубанцы,  давно жившие без   всяких событий,   заинтересованно   повыходили  из  лагерных  палаток   поглядеть на неожиданную встречу.
- Так  вот отчего Журженицкая нас всех   на три  палатки  дальше  держала! Гренадерке   нужен гренадер -  намекая на высокий рост Ольги, - расстроившись увиденным,   ревновал    Ольгу  казак Штефаненко.
- А ты на что надеялся?  Сам чуть выше палаточного колышка,   и все туда же - в женихи, - насмехаясь над малорослым  «шпеньком», такое было прозвище у Штефаненко,  «утешали»  его  рядом стоящие казаки.
  - Может,  по части роста и Бог чего-то не додал, а все остальное мужчинское в порядке, - нахмурившись,  огрызнулся Шпенек.
- О-хо-хо! Сказанул казачок, это самое мужчинское сейчас совсем не в цене, как нераспроданный товар, когда его с ярмарки везешь.
Словоохотливых  хохотунов остановил  чей-то  решительный  бас:
- До чего вы уже договорились? Побойтесь Бога!
- А о чем нам говорить? Хозяйств здесь нет, второй год уж  сами не сеем и не пашем…
- И вы, значит,  от нечего делать о хозяйстве Шпенька речь завели, - закачал  головой  обладатель   баса,  пожилой  войсковой  старшина. -  Вы хоть бы знали, что когда он это «хозяйство»  с  гренадеркой решил применить, то Ольга его так огрела, что на осмотре полковой доктор все допытывался,  какая такая  коняка его копытом приметила.
- А откуда они у нас,  строевые кони? - опять зашлись  в хохоте    кубанские казаки. Отсмеявшись,  стали расходиться по своим палаткам.
После встречи у лагеря, повеселевший Антон и смущенная от чужих  взглядов Ольга пошли в палатку к Журженицким.  Отец   Нестор Феоктистович,  хоть и стал уже членом Кубанской краевой  Рады  и  гордился этим неимоверно,  но  чрезмерного чванства   был чужд, и только  при каждом удобном случае приговаривал: «В кубанской Раде, в которой я состою,  по- настоящему лишь  обрадуются одному -  это возвращению на родную Кубань».
    Антону Нестор Феоктистович  тоже очень  обрадовался,  поднялся   с лавки, крепкий,  высокий,  оглаживая  линялую, но безупречно  чистую  гимнастерку,      радушно его   приветствовал: 
- О,  це дило! Донской казачок объявился. Антоша с одной чужбины,   с  турецкой,  к  нам на другую, на  греческую чужбину пожаловал! 
     Антону крепко пожали руки сначала   отец Ольги,  затем    ее  брат Андрей.    Брат   приобнял Антона и как бывшего боевого соратника, с которым вместе скитались по кубанским плавням, и  как,  возможно,   будущего родственника.       
    Тут же   простодушно  намекнул:
- Олька,   когда узнала  что всех остатних донских  казаков с туретчины перевозят,  все глаза проглядела. Тут вокруг нее такой рой ухажеров вился.  Мы,  правда, с отцом лишь поначалу их отгоняли, а потом она одному, другому так врезала, что напрочь им   всю   охоту отбила. Мы даже не вмешивались.
Выпив чаю  в палатке Журженицких, ни на что   другое Нестор Феоктистович позволения в связи с Великим Постом не давал,  Антон заторопился  к себе  в лагерь.  Отец,  для  порядка  нахмурив  густые  брови,     как можно строже напутствовал Ольгу:
- Пойди, проводи гостя, но только недалеко.
Далеко и впрямь Ольга с Антоном не ходили. Зашли в камыши в небольшом овражке у моря. Как только скрылись от  завистливых  взглядов  дневальных, так сразу же Антон притянул к себе Ольгу и стал ее целовать. В этот раз она отвечала  с большей взаимностью и через минуту  уже сидела на шинельной скатке, а Антон, не прекращая объятий,  примостился рядом.  Вдруг, сильно зашуршали камыши. Это прошел мимо   настырный Шпенек,  разыскивая  по давно высобиранному месту дровишки.
- Не дадут помиловаться, - раздражаясь, проговорил Антон, - вот же непонятливые. Шорох в камышах не прекращался:
    - Здесь тоже камыши как на Кубани, -  шепотом начала Ольга.
- Одно  только и  одинаковое,  что эти камыши, - со  вздохом  тихо   ответил Антон. И сразу,  глядя  на  Ольгу спросил:
- Ну,  как ты здесь Оленька?
- Ты ж слышал, что брат  рассказывал.  Так это только что он знает. А так - всякое было.  Но только ты не подумай!  Я тебя ждала… И как на Кубани обещала,  пойду  только с тобой под венец.
- Пойдешь? - перепросил   повеселевший Антон.
- Пойду,  пойду, - порывисто  ответила Ольга,  прижимаясь  к нему.
Антон снова  целовать стал ее. При этом он все  приговаривал:
- Вареничек ты мой! Вареничек кубанский!
А она ему:
- А ты ушик,  ушик,  ушик, - и задорно смеялась, теребя  то  его загнутое ухо, то исколовшие ее лицо  при поцелуях жесткие усы. 
В лагерь Антон Швечиков вернулся окрыленный, считая дни до Пасхи и раздумывая,  как он сможет обвенчаться с Ольгой Журженицкой  здесь,  на острове, на который он только сегодня прибыл.

                «              «            «

    27 марта 1921 года на Лемнос были высажены   те  донские  казаки,  которые не пожелали ехать в Россию.  И в этот  же день,   ближе к вечеру,  на  Мудросской пристани встретились два генерала:  французский -  Бруссо,  и казачий - Абрамов.
Французу уже доложили о том,  что Абрамов подъезжал к  стоявшим в бухте кораблям  и агитировал казаков оставаться на острове.
Подчеркнуто  сдержанный  Абрамов  вежливо  и холодно   поприветствовал Бруссо и сделал вид,    что ждет своего начальника штаба Говорова,  спешившего по берегу к пристани.  Коротко поклонившись,  Бруссо ждал объяснений. Их не последовало. Абрамов ждал вопросов. Их так же не было.  Генералы,  скрещивая   испытующие  взгляды,  смотрели друг на друга настороженно  и  враждебно. В тот момент это были не военные, а политические враги. У Бруссо  была задача распылить Русскую армию,   и,  в первую очередь,  Донской корпус  как боевое формирование,   и,  следовательно,  сделав   Абрамова никем в послевоенной жизни,  лишить  его  воинского  звания  и привилегий. У Абрамова была  задача противоположного свойства.
Если  Бруссо,  после окончания своей службы мог рассчитывать на пенсионное  спокойствие  в своей усадьбе под Бордо,  то  генералу Абрамову только  боевое беспокойство могло принести достойное завершение жизни.
Анатолий Григорьевич Говоров подошел к своему командиру и доложил ему о построении Донского лагеря.  Бруссо  мешать   не стал, но потом все-таки окликнул уходящих с пристани генералов:
- Я,  господа генералы,  всегда понимал вас и всегда помогал вам. Поймите в этот раз   и вы меня,  и действуйте в соответствии с указаниями французского командования.
Что это было,   казачьи генералы не сразу поняли;  то ли  попытка извинения, то ли скрытая угроза.  Ведь  только что из-под пера генерала Бруссо вышел такой приказ:
«В развитие моего приказа № 1515  во всех полках и учреждениях Донского лагеря  28 марта будет  производиться  опрос с целью выяснения  мнения  казаков,  желающих  выехать в Советскую Россию. Опрос будет произведен следующим образом: 
Начиная с 8 часов 28 марта 1921 года  французский офицер,  сопровождаемый  назначенным  для этого  отрядом,   обойдет все  донские  полки и учреждения.   Он  опросит людей,  осведомлены ли они о приказе №1515  и  опровергнет вредные слухи  вроде тех,   которые связаны с  якобы  выделенной  русским беженцам  Америкой продовольственной помощью. 
Желающие  выехать должны немедленно собраться   в группы с последующей отправкой на пристани для  погрузки  на пароход  «Решид- паша»
Меры для поддержания порядка:
- при каждом офицере отряд из 15 стрелков и  4 жандармов;
- порядок на месте погрузки будет обеспечиваться отрядом матросов из 20 человек. Все угрожающие жесты или бранные выкрики должны быть немедленно прекращены».
Когда читали  этот приказ,  казачьи офицеры были поражены. Поднялась буря негодования:
- Какие жесты, какие оскорбительные выкрики, мы еще и слова не сказали.
 - А трусят... Без вооруженной охраны боятся. 15 стрелков и 4 жандарма! Может еще пушки и пулеметы?
- Мараться он не хочет. А мы с голыми руками…А то б показали  им.
- Мерзавцы!  Ни чести,  ни совести!  Куда же делось благородство великой нации?
- До чего нас довели, до положения стада!  И  даже в это стадо уже без оружия  боятся заходить.
По лагерю поползли слухи:  большевики заплатили французам,   в Константинополь пригнали целый пароход с золотом,  лишь   бы  распылить и уничтожить  Русскую  армию. С утра 28 марта по всем линейкам  строились казаки Донского лагеря.  Французские жандармы, прибывшие на своих    сытых и хорошо ухоженных  конях   въехали  в лагерь.  Приветливо  светило  и  грело   солнышко.  В воздухе запахло весной.
На рейде  в ожидании  отправки  стоял «Решид-паша». Его палубы занимали   те,  кто еще накануне  принял  решение  сразу отправиться  в Советскую Россию.
- Счастливые, - завистливо   наблюдая за ними,   думал вахмистр Яков Захарович Голоднов, -   они уже решились и  им нечего бояться здесь.  Остается  бояться только там,  когда придет пароход в Одессу.
  Неожиданно  с парохода начали  скандировать: «До-мой! До-мой! До-мой!».  Такое простое слово долетало до берега и,   отражаясь от скалистых гор, отдавало  в  море   отзвук в виде эха: «Мой, мой, мой...! Ой, ой, ой...!».
Казалось,  будто женские голоса казачек  выговаривали, а затем  нашептывали  эти слова своим мужьям.
    Тем  временем,  французский офицер капитан Милле  направлялся   к лагерю с  переводчицей,  молоденькой  девушкой, оказавшейся на Лемносе еще с первым пароходом, доставившим  беженцев из Новороссийска в марте 1920 года.  Капитану  и  самому было  непонятно,  зачем  ему была  нужна  эта переводчица;  Милле и сам    отлично знал русский язык.     Охрана из трех  темнокожих алжирских стрелков тоже пока казалась   ему  лишней. 
Капитан Милле,  с  блокнотом в руках,  проходил  мимо  выстроившихся для  опроса казаков. Подходил   к  напряженно-притихшему   строю, задавал  вопросы. И   там,  где   не оказывалось желающих ехать, сразу  раздавались крики: «Ура!». 
«Это торжествующее «ура» русскому духу, - подумал  наблюдавший  за  проводящимся  по  приказу  генерала  Бруссо  опросом  Федор Федорович     Абрамов. - Вот бы так везде!».     А дальше случилось  непредвиденное …
  Офицеры  были   вызваны    из  строя вперед на двадцать  пять   шагов,   и капитан Милле  обратился к стоящим в строю:
    - Известен  ли вам   приказ о записи для отъезда в Советскую Россию?
- Известен, - мрачно,  вразнобой,   глухо   ответили казаки. 
Внимательно посмотрев на офицеров,  Милле,  с нажимом в голосе многозначительно   продолжил:
 - Вам говорят, что американцы будут   вас кормить. Эти слухи ложны. 
- Простите,  капитан, - и один из  есаулов, несмотря на запрет,  громко, на   французском  выдал возмущенную тираду, что, мол,  нельзя употреблять такие слова, как «ложь» и  «врут» применительно к русским офицерам. 
    Милле несколько смутился,  понял, что перегнул палку,  и уже без комментариев дал   офицерам     команду: 
-  Кто желает  ехать в Советскую Россию,  шаг вперед!
Из строя вышли все ранее записавшиеся.
- Берите вещи и идите на пристань.
Казаки  в большом  огорчении  стали собираться. И  потянулись   от  лагеря к     мудросской пристани то мелкие, то побольше  группы казаков.
- Хотя бы скорее ушел этот пароход,  может,  легче станет, - полушутя, полусерьезно, наблюдая  за  погрузкой,    говорили оставшиеся. 
- Тошно смотреть,  сердце  изболелось.  Не знаешь,  куда деться.  Здесь оставаться невмоготу и туда ехать  боязно.
    В результате французского давления   весной 1921 года   на выезд в Россию из Донского корпуса записалось   2754 офицеров, казаков и беженцев,  а из Кубанского около одной тысячи. Вывозил  их    из казачьих лагерей турецкий пароход «Решид-паша», ставший для бывших боевых товарищей символом разлуки.
                «            «           «
    Один из таких  рейсов  турецкого корабля   пришелся на конец апреля 1921 года. Встречающие входящий в  одесский   порт    пароход  «Решид- паша»   увидели,   что  на мачте   судна  от  несильного апрельского ветра колышется  на древке  большой,  похожий на церковную хоругвь вымпел светло-желтого цвета,   со  свисающими  вниз    кистями   там,   где  неровной строчкой заканчивалась надпись печатными буквами:
- Что там, что написано? - с интересом переспрашивали  друг у друга  стоявшие  на пристани люди.
Высокий военврач стал громко читать, не дожидаясь,  пока пароход пришвартуется.
    «К товарищам в Советской России. Товарищи!
Не отталкивайте   протянутой   Вам   руки   Вашими младшими братьями,  обманутыми   белыми  сатрапами   и  проклятым капиталом.
Да здравствует 111  Интернационал.  Константинополь. Босфор
20.04.1921. Пароход   Решид- паша».
- Когда только они успели сделать?
- В пути, наверно.
- Тут пути трое суток.
- Французы,  говорят,  еще с Лемноса стали собирать желающих уехать в Россию. Так что все  пять суток.
- Понятно, старались, спешили,  лишь бы помогло.
Тут же отозвался военврач,   первым прочитавший надпись:
- То не нам решать. Пошли,  медкомиссия,   вшей заграничных пересчитывать.  И добавил, убедившись, что рядом,  кроме медперсонала,  никого нет, - а то нам своих здесь мало.
Медкомиссия  в белых халатах поднялась на борт первой, но полностью осмотр прибывших  ей сделать не дали,  появилась комиссия  другая,  в черных кожаных куртках и с маузерами в деревянных кобурах.
Казаки зашевелились,   стали тревожно  переговариваться:
- Эти про здоровье спрашивать не будут.
- Откуда у них списки наши в руках… Во, работают!
- Не грубят пока.
- Но и не приласкают.
   Уходивший через  два дня  из Одесского порта пароход  «Решид-паша»  дал длинный-длинный гудок,  словно попрощался  со своими недавними пассажирами. Но не все они услышали этот прощальный гудок.
   
                Глава  5.

    Местом размещения лагеря  для казаков дивизии Гусельщикова,  прибывших на турецком пароходе  «Решид-паша»  и  решивших остаться   на Лемносе    стали северные скаты  лемносских гор  за расположением  пластунских полков.
    Французы в течение  трех дней отказывались выдавать палатки. Казаки  рассуждали: «Раз кормить  бросают, то и палаток не дают».
    Прибытие   дивизии     совпало  с наступлением   периода  хорошей  погоды.
Угомонился   надоедливый  ветер.  Повеяло русским маем.  Пробиваясь  сквозь камни и подсыхающие  на  солнце  комья земли,   бархатным  ковриком   зеленела трава  на скатах пологих гор. Только   их  вершины возвышались мрачными  серыми глыбами. Повсюду  слышался   звон колокольчиков   бродящих по склонам овец.  Добродушные  пастухи и работающие на полях  греки   поднимали в приветствии свои  широкополые шляпы.  Неподалеку от лагеря гундоровцев      в каменистом русле журчал  извилистый   ручей с холодной,   вкусной водой. Все это настраивало на лирический,   совсем не  боевой лад.
    Войсковой старшина Исаев и есаул Недиков,  только что прибывшие из турецкого лагеря и не видевшие столько времени ничего    кроме унылой чилингирской котловины, с удовольствием лазали по горам,  бродили  по полям  и вдыхали  свежий ветер с моря. За ними   увязалась   земляческая пятерка казаков. С интересом,  рассматривая остров и островитян,  переговаривались:
-Простор, как у нас в степи.
-А дух все равно не тот, не  степной, - сокрушенно  махнул рукой  есаул,-
- какой-то  лекарственный… И то, когда  водорослей на берег нанесет и ветер с моря дуванет… А когда с суши-то вроде никакого духа   не чувствуется.  Сейчас,  правда,   цветы расцвели,  пчелы   вылетели.  Весна…
    Огляделись как следует,  послушали  царившую  вокруг  тишину:
-Эй,  да тут хорошо!   Черт знает  что говорили нам про этот Лемнос,  а он раем  кажется по сравнению с Чилингиром.
Прошлись по   чистым  улочкам соседней деревни,  пахнущей  хлебом,  домом, уютом:
- И люди тут  другие, не  то,  что  замухрышки  из  турецких  деревень.
По-хозяйски   разглядывая  пашню,  походили по  просторным   полям,  от которых   пахло  разогретой  солнцем землей. 
-Теперь вот  и  гречанских  баб увидели.
-Да не гречанских,  а греческих.
- Да  по  мне хоть гречек. Все едино,  бабы, они и есть бабы.  Только вот  одеты  они тоже во все темное, как с кладбища заявились. Только  турчанки во  все   черное обряжаются,  а эти - в  синее.
    И  все же от неопределенности  на душе  было  беспокойно. Усевшись  в рядок на  склоне  горы, закурив,  пуская  табачный  дымок,   делились     своими тревожными мыслями:
- Хорошо,  что я не остался на «Решид-паше».  А близко было.  А все французы… не слезайте, не слезайте,   с голоду на Лемносе умрете. Не  помрем, прокормимся. У греков всему здесь научимся.
- Наш полковник Усачев,  командир гундоровского полка,    сказал, что  не может быть так,  чтобы французы перестали нас кормить.  Не для того они нас с Крыма спасали, чтобы потом на весь мир  предстать в другом обличье. Они ж  называют себя  гуманистами  и сильно  гордятся этим.
- Если было бы  нас сотни две,  вот тогда  может,  и перестали  кормить. Сотню - другую в такое время никто и не заметит, а нас тысячи… С такой массой надо считаться.
- Придет время,  и нас повезут куда-нибудь на  работы.  Может, в Болгарию,  Сербию  или Грецию, а может  и в Америку. Не робей,  братцы! Гуртом повезут, а   гуртом не пропадем.
    Городин, встретив своего земляка-станичника  войскового старшину Исаева, спросил   у него: 
- А все-таки,  от вас многие казаки  уехали прямо  с корабля в Совдепию?
- А то,  как же,  немало.  Но они не коренные.  Это, в основном  беглецы, собранные по Турции и Греции. Они без одежды,  обуви и белья, а главное,  без царя  в  голове.  Им только  и остается, что  в Совдепию  двигаться.
    Нашлись  и такие,    которые, попав на  остров,   сразу стали  рассуждать  о новой возможности побега:
-А куда теперь побежишь? Кругом вода,  да и из лагеря без пропуска не выпускают.
Навели  справки   в палатке у казаков пластунского полка:
- Скажите, как вы проходите без пропуска?
- А у меня выпуск.
-Как это,  выпуск?
- Когда пойдем в деревню,  посмотришь, что такое выпуск.
     Пошли в деревню,  подошли к посту.  Нырнув рукой   за пазуху,  провожатый  достал  две завернутые в чистую тряпицу греческие лепешки, что-то вроде печеных донских пирожков,  и  вручил их стоявшим на посту казакам комендантской сотни.
- Вот он,  мой выпуск.  Ни разу еще не подводил.
Узнав, что в гундоровском полку все еще много бывших пленных красноармейцев,   Городин  стал расспрашивать  о них:
- А  этот вот … Фамилия его кажется,  Дорошев,   он же  бывший красноармеец. Как он то  попал сюда?
- С корабля в Керчи не слез,  когда всех высаживали,   чтоб перегруза не было.  Он  вроде бы  на комиссара указал,  когда их в плен брали.  А вы  сами знаете,  что с комиссарами тогда делали. Вот и побоялся, что выяснится этот факт,  когда снова к  своим попадет…
- Почему тогда из  Чилингира  не уехал?
-Да по той же причине. Ему,  понимаете,  труднее всех. Не может ни к кому прибиться.  В группу никто не берет: с одной стороны  вроде и  казак, а с другой - в красноармейцах был.   Может,  он как раз моего брата или  односума... Так вот  думается. Здесь-то  для дум времени  навалом.
- Счастливые вы,  не испытали   того,  чего мы пережили - многозначительно  вздыхая  говорили прибывшие чилингирцы казакам городинского  полка. - У вас и паек полностью выдавался, да еще по воскресеньям  иногда по полпайка добавочного получали. Того  холода  и грязи  как мы,  не   видели, - перечисляли  свои    беды  чилингирцы.-  Если б раньше нам сказали,  что может так человек жить,  мы бы никогда не поверили, а,  вот,  глядишь,  выжили…
- У нас по хуторам скотина гораздо лучше в зимнее время перестаивалась,  чем мы в этих турецких кошарах. Казак  там вечно дрожащий, грязный, немытый и, разумеется,   всегда голодный. А у вас тут и бани были,  и тепло через день было,  и от  вшей быстро избавились, -  похвалил    лемноскую жизнь  молодой казак Дергачев. 
    Казаки лемносцы его осаживали:
-Оно,    может,  у нас  и лучшее…  Это же не так,  как  в аду,   где    каждый круг страшнее предыдущего.  Ничего сильно хорошего и в нашей жизни не было. Наготовиться  надо было в день по   два раза  и   все без топлива. Обувка для этого   острова   совсем негодная,  поношенная.    По камням прошел,  и  раз,  два,  она  вся   расползается. Ходи за  чертовой  колючкой полдня,  а она горит полминуты.  Завтра пойдем за  колючкой,    сам узнаешь, что  за удовольствие. Она проклятая,  колется,    и  от уколов  руки пухнут… Греки-то  колючку эту с осени  для просушки вязанками везде складывают.  А наш казак сразу  им свое применение  нашел:  лежит ничье,  значит мое.  На этой почве и конфликты начались.  Греки,  защищая  свое  добро,   стали  камнями отгонять  от этой колючки,  а был случай,  что один неугомонный  из дробовика  стрельбу открыл.
- Ну и что вы?
- Что,  что!..  Догнали  этого стрелка. Морду ему искровенили, а дробовик о камни,   хотя надо было по  голове, он ведь   меня  за  колючку  эту  чуть  глаза не лишил, - и  казак  показал   отметину от дроби над бровью, - теперь мы в одиночку,  и даже по двое-трое за колючкой  не ходим.  Все как по уставу,  со сторожовкой.  Строем туда, строем обратно.
-И еще, братья казаки,  тоска берет,   ведь море кругом,  камни да вода…  Думаешь, думаешь,  а кроме  таких дум в голове больше ничего и нет,  один закоулок из всех мозгов работает: как на Дон   да  в свой хутор вернуться?
Так,  похваляясь   друг перед другом пережитыми трудностями - мол,  глядите, и нам  не  сладко - вели беседу казаки у костра на площадке между двумя полками,  донским гундоровским и первым пластунским.
-Нашли чем хвалиться,  кому труднее было! Если бы жизнью хорошей хвалиться,  а  то этим… - возмущался,  не выходивший уже который день из состояния сильного душевного расстройства, оставшийся на острове, как ему казалось против своей воли,    вахмистр Голоднов.




                «           «          «
 
    С наступлением  тепла  настойчиво  поманила, позвала к себе   далекая донская степь.  Такая степь,  в которой    чернозем в низинах кружит своей испариной головы земледельцам, вселяя  в них надежду на новый хороший урожай.
    Степь,  с дружно поднимающимся зеленым разнотравьем,  в котором зачинается новая жизнь:  щебечущая, ползающая, прыгающая и бегающая.    Степь, напитанная    послезимней влагой  и,  оттого,   жадно вбирающая   в себя  солнечные лучи. Степь, с прочерченными по ней повозками и людскими ступнями проселочными дорогами и тропинками, по которым ежедневно хуторской и станичный народ движется к своим паям…
    Посмотреть на землю. Пощупать ее. Понюхать. Огорчиться или порадоваться. Погоревать или повеселиться после длительной,   несытой зимы.  Все это торжество весенних красок,   новых событий в природе и среди живущих людей  было и на острове Лемнос. Но все это было чужим.
    Антон Швечиков все время хлопотал о любом  приработке, надо ж было думать о предстоящем венчании с Ольгой Журженицкой.  А еще  больше он  думал о привычной  для земледельца  работе.  Не потерявшее силы мускулистое тело казака требовало работы. Но  не  бесполезной  работы,  не по устройству лагеря, который рано или поздно придется покинуть;  не по сооружению бассейна,  воду из которого вряд ли когда  доведется пить. Мучительно  хотелось   работы на  благо своего хозяйства,  чтобы переворачиваемая   плугом    земля дала добрый   урожай,  и чтобы  тот урожай пришлось  собирать,  молотить и получать полновесное зерно.    Молотить по  утоптанной площадке ногами   на занятиях по пешему строю  никто  не  желал.   
     Полки и сотни 2-й Донской казачьей дивизии  постоянно переформировывались, и об этом объявлялось в приказах.
-Вы теперь будете относиться к первой сотне такого-то полка.
-А нам  кой хрен разница - лениво  отмахивались  казаки.-  Что,  в новом полку лучше будут кормить?  Нет. Потому  мы с земляками  как были в одной сотне, так и будем  дальше службу править.
      Командирам, чтоб не злить казачью массу, приходилось с этим соглашаться.   Во  взводе, в котором числились  два брата Дергачевых,  от  тридцати,    бывших   при эвакуации в Керчи,  осталось всего десять  человек.  И это за  неполных пять месяцев!   Пятеро   уехали в Советскую Россию. Двое подались  в Бразилию. Один записался в иностранный французский легион.  Двое  умерли. Один от консервов гнилых, другой - то ли от простуды, то ли от  холеры.
Еще с  десяток  разбежались   по Турции,  Болгарии  и  Греции.
    Вновь прибывшие вздохнули, погоревали  по поводу такой  мрачной арифметики   и  стали  обустраиваться на новом месте. 
    Есаул Дергачев  вместе с  младшим братом и другими казаками своей группы  принялся за   сооружение  стен из камня и глины  в    новой  землянке на склоне мудросской горы.  Одни выкладывали стенку из камня,  другие подносили  построечные материалы. Мелкие камни подносили на руках,  крупные осторожно  скатывали с горы. Иногда   они  срывались и,  подпрыгивая,  неслись вниз. Казаки кричали: « Берегись! Берегись! Камень, убьет!».
Одни смеялись, другие ругались,  уворачиваясь и  перебегая по склону.   Но одного казака все же покалечило камнем.
Когда заканчивали землянку,  расхвалились:
- Ну вот, ни  вони тебе, ни грязи,  ноги - протягивай хоть вдоль,  хоть поперек. Сделаем нары и будем жить  пусть не по-барски, а хотя бы по- человечески.
 
                «             «            «

    Еще с   зимы на Лемносе   шли  общелагерные работы по устройству резервного водоема   объемом в  30 тысяч ведер на период весеннего и  грядущего летнего  безводья. На случай пожара водоем должен    был    выполнять  функции    резервуара. Казаки недовольно ходили на эту работу.
-Да что мы здесь  вечно будем жить?   И для кого это? Опять для греков  и для французов?  Вряд ли  этим  бассейном будем пользоваться. Мы  ни весной,  ни летом,  ни тем более  осенью здесь жить не желаем. Это все выдумка французов,  да  наших, казачьих,  начальников. Лишь бы,  как говорится, работа была,  а там - что бы ни делали, лишь бы делали.
    Порой   казаки бродили по острову без  цели,  но   чаще высматривая для себя любую работу.   Еще во время первых вылазок поняли, что занятие это  почти бесполезное.
    Большинство греков занималось скотоводством. Большие  и маленькие  стада  самостоятельно по узким тропинкам поднимались  на горные пастбища. Голова к хвосту, голова к хвосту, и так, организованной колонной  вверх,   на версту от подножья горы   и,   почти до вершины.
    Путешествующих по острову казаков   также  удивили   широкие  каменные межи,  выложенные поперек    высоких   горных массивов. Они догадались, что это плоды трудов не одного поколения,  да   к тому же  межи были двоякого назначения:  и камни с полей убирались,  и четкие границы,  отделяющие от  соседей,  образовывались.
    О  том,  чтобы наняться работниками на какую-нибудь ферму,   не  могло быть и речи. Почти все хозяйства у местных греков семейные,   и они справлялись со всеми сельскохозяйственными работами сами.
    Попробовали рассмотреть другие промыслы, например,  пчеловодство. В небольших садах и на лужках перед греческими домами стояли тщательно побеленные улики. Посчитали, перемножили на пуд меда с одного улика,  хотя бы по донской норме,  а затем на цену на мудросском базарчике и поняли, что с меда  здесь прокормиться решительно невозможно. Побывали на маленьких ветряных мельничках,  которые беспрестанно вращали своими крыльями, благо, северо-восточный ветер дул не переставая, но и там хозяева показывали на своих двух-трех работников-греков и  тут же,  жестами, скрестив руки,  поясняли - работы нет.      
   Два казака  1-го  пластунского полка  Прохор Аникин  Гундоровской станицы и Иосиф Хвалынсков  станицы Усть-Белокалитвинской   набрели на карьер, расположившийся  на берегу моря,   или каменную ломку,  на донской манер.
    Сразу вспомнилось свое,  теперь такое далекое. В юртах станиц по Северскому Донцу  в станицах Гундоровской, Каменской, Калитвинской  и,   особенно Усть-Белокалитвинской вдоль невысоких гор, скорее,  холмов Донецкого кряжа,   испокон веков существовали каменные ломки по добыче  камня  песчаника и известняка. Особенно  ценились продолговатые каменные плиты,   называемые аршинниками,  которые использовались   при кладке фундаментов  казачьих куреней,  и жерновники,  толстые плоские   камни.  Их  обкалывали  вкруговую и приспосабливали  затем под жернова:  от ручных мельничек - до ветряных и водяных мельниц. Камень песчаник желто-коричневого цвета с разводами под годовые кольца  дерева радовал глаз в кладке заборов, а у некоторых умельцев получалось еще выкладывать из него на известковом растворе  столбы на въезде в казачью усадьбу. От  того на  душе   обитателей казачьего куреня становилось спокойней. Как же,  пусть и не за высокой, но все же за каменной стеной живет семья.
    Поздней осенью и ранней весной на станичных каменных ломках работали местные казаки. Кто для того,  чтобы принести в семью совсем не лишнюю копейку, а кто для того, чтобы наломать себе камня для разных нужд на свое  подворье.
    Одно время войсковое начальство,  озаботившись увеличением бродяг в пределах  Области Войска Донского,  отдало распоряжение, чтобы на каменные ломки под присмотр сторожевых казаков из станичных правлений отправлялись разного рода поблудные люди,  то-есть - хлынцы. 
    Так и разъяснялось на станичных сборах,  дабы дурноедов не плодить и пользу от них хоть какую-то получить. Работал собранный на каменных ломках  разномастный  люд плохо.
Среди них были  и местные казаки,  причисленные к каменной ломке в счет отработки взятых из станичной казны сумм,  да  пьяницы  и дебоширы,  отправленные на такие  работы по приговору станичного суда. Они уже выбивались из казачьего сословия, как зерно из колоска, становились по духу своему наймитами,   и  начинали мыкать  свою  горькую долю  сначала на каменных ломках, потом   коногонами на шахтах, а уже после  этого спускались и в забой.    А теперь в такой,   совсем   малоуважаемой  в казачьей среде  роли наймитов, да,  причем,    на чужой земле оказались  Прохор Аникин и Иосиф Хвалынсков.   
Увидев,  как греки добывают  волнистый,   желто-серого цвета камень вулканического происхождения,   Иосиф  сказал:
- Так себе,  шкарлупки, а не камень. Но бить его проще,  чем наш, а значит,  и заработать можно поболе.
    В этом Хвалынсков толк знал. Его отец был управляющим станичной каменной ломкой в Усть-Белокалитвинской станице.
- Артель наберем и,  айда бить  ихнюю пластушку. Инструмент у греков попросим. Все ж приварок к пайку будет.
-Подожди ты мечтать  о приварке, - устало  остановил его Прохор, - может, еще не возьмут. Давай-ка  на них посмотрим.
Греки работали сосредоточенно  и быстро, подгоняя друг друга гортанными выкриками. Когда сели обедать,  то разделились  по два-три человека,  и, опустив ноги  с обрыва, принялись  медленно и сосредоточенно насыщаться.  Но,  как только раздалась команда старшего,   каждый, не мешкая, оказался на своем рабочем месте и  опять  послышались  то глухие, то звонкие  удары кувалд,  вгоняющих   клинья  в  камень.
- Ну,  как тебе греки? - спросил гундоровский казак.
- Едят медленно, работают быстро, - ответил ему приятель, - а  как мы себя здесь покажем,  видно будет.
И они пошли договариваться к худому долговязому греку. Тот  при своей худобе,  был одет в черную просторную куртку и  широченные   синие  штаны. Когда поднимался ветер,  одеяние на нем трепало во все стороны,  и казалось,  что по  карьеру,  развеваясь,  передвигается ходячий черный флаг. В силу своей  физической слабости,  сам он не работал,  а только показывал,  куда и как вбивать клинья и как выворачивать каменные глыбы. Но когда шла наиболее тяжелая часть работы, он напрягался,  тужился и всем своим видом показывал, что переживает  вместе с работниками и стремится им помочь, если не силой рук,  то хотя бы советом, а больше,  конечно,  криком. И это тоже помогало работающим,  и они хоть и без благодарности,  но и без враждебности смотрели на своего   помыкающего ими  управляющего.   Взгляд  Василиса, так звали  этого грека,  казакам показался мягким, а то, что кричит при работе, подумали они, так  и у нас,  на Дону,  без крика в любом деле не  обходятся.
    В  первую же субботу,  при расчете грек долго пыхтел,  чиркая в своей замусоленной записной книжке.  И все  же   высчитал   с каждого  из вступивших в артель казаков: то за зазубренный клин, то за расщепленную ручку кувалды. А с Прохора Аникина   еще и за слишком  мелкий камень,  который тот нагрузил  на телегу, присланную Мудросским  муниципалитетом.         

                «           «            «          
          
    Приписанный к гундоровцам  их одностаничник   генерал Константин Рытиков  маялся от безделья.  Командно-штабные учения, на которых бы он мог блеснуть своей военной эрудицией,  проводить давно перестали. Подчиненных,  действиями которых   он мог бы  управлять, требовать исполнения   приказов и распоряжений, контролировать их,  у него тоже не было. Только  и оставалось по десятку раз в день ходить  в штаб Донского корпуса  туда и   обратно, да принимать участие в непрекращающихся обсуждениях островной ситуации.
Прочитав  в эмигрантской газете  «Общее дело» очередное обращение,  начинающееся  словами: «Воины Русской армии!»,  генерал Рытиков  не выдержал и сорвался:
- Какая мы русская армия?  Нас  народ русский не поддержал.  Значит,  мы шли   вразрез с желаниями широких  народных масс.   Мы преследовали цели,  народу  неугодные.   Такая армия не имеет права на существование.  Она  обречена рассыпаться.  И мы не должны принимать никаких мер по ее сохранению. Зачем эти военные занятия?  Лучше взяться за изучение ремесел,  а не воинского искусства.   Ремесленничество  пригодится  в этих условиях  для того, чтобы   прокормить себя любому казаку.  Военное  же искусство   никому,  даже офицеру  не нужно,  если этому офицеру некем  командовать. Воевать  нам вряд ли придется,   так как наше появление в таком виде на русской земле  представить невозможно. Пусть политики, выступающие от нашего имени,  этого не понимают, а мы  на этом острове понимать все правильно должны. Я, - подытожил генерал свою   пламенную  речь,-  с завтрашнего дня записываюсь на курсы сапожного дела,    и других офицеров и генералов без должностей,  причисленных к штабам дивизий и полков, призываю к тому же.
    На следующий день генерал Константин Степанович Рытиков, в простой гимнастерке, без погон,  уселся  на первую лавку в палатке, в которой бывший преподаватель реального училища  Матвей Иванович  Сологуб учил казаков сапожному ремеслу. В помощь Матвею Ивановичу,  аккуратному человеку лет пятидесяти,  небольшого роста,    одетому в форменную одежду преподавателя, был приставлен рукастый,   чеботарничавший  когда-то на своем хуторе Швечиков    подхорунжий Гаврила Бахчевников.
    Гаврила рассказывать был не мастак, а показывать - в самый раз. Так они и вели занятия вдвоем,   с  утра и до вечерней зори. Матвей Иванович разъяснял предназначение инструмента, разложенного  на сапожном  столике, а   Гаврила на виду у всех орудовал этим инструментом, начиная с  выкройки заготовки и до подбивки гвоздей на подошве и каблуках. При этом Бахчевников   тихо  бурчал себе под нос, чтоб никто не услышал: «Вот,  ваши благородия и даже превосходительства,  теперь   поняли,  что значит,  по-настоящему  хлебушек  руками добывать. Сидят как подмастерья, не командуют. Откомандовались уже».
     В конце второй недели обучения Константин Рытиков и  оказавшийся с ним в паре есаул Антон Швечиков,  ввиду недостатка обувного материала,  стали шить каждый по сапогу. Генералу досталось ладить правый сапог, а есаулу левый. Когда через три дня они поставили на сапожный столик каждый свое произведение, то определить, где левый, где правый сапог,  было решительно невозможно.  Задранные вверх и перекрученные носки, кривые швы на задниках, пузырящиеся голенища. В палатке в этот момент было немного казаков, но и те,  разглядывая  труды Швечикова   и Рытикова   хохотали так, что их услышали за полверсты,   в штабе Донского корпуса.
Антон,    вместе со всеми посмеявшись, без обиды  оправдывался:
- Совсем не та обувка получилась, как  в Замостье у одного польского сапожника Юзефа. Не Юзефова это обувка.   
   Генерал Рытиков, расстроенный   постигшей  неудачей, но,  стараясь не показать вида,    смущенно  оправдывался:
- Тот Юзеф сапожником сызмальства был? Так? Наверняка так. И отец,  наверно сапожничал. И дед сапоги тачал. Династия,  значит. А у нас гундоровских Рытиковых,  своя династия. Дед мой генерал, отец полковник и я генерал.
    Швечиков, которому понравилось работать рядом со старательным,  терпеливым   и совсем не чванливым генералом, успокаивающе   поддержал его перед казаками:
- Господин генерал, династия у вас правильная, казачья. Время только у нас у всех неправильное, я так понимаю,   не для военных династий.
-  Верно  вы,  господин есаул, говорите, но только сейчас это не кормит,   и придется нам всю  последующую неделю по второму сапогу ладить,  да этих уродцев переделывать.

                «                «                «
 
Кроме тифозных больных  в  первом пластунском полку,  как и в остальных  частях донского лагеря,   сразу выявляли тех, кто болел сифилисом. Таковых оказалось двенадцать  человек  или,  как заметил помощник командира полка полковник Гужев,    один процент от всего личного состава полка. И он же,   покачав  после   подсчета  головой,  озадаченно   сказал Тимофею Петровичу Городину: 
- Многовато получается!
- Это как судить…- изучая списки больных,   философски  отнесся к неприятному  известию Городин. - У нас    собран не лучший человеческий материал. Есть даже взвод, который с севастопольской гауптвахты забрали. Хоть и преступниками они по нашим законам считались,  а оставлять этих людей красным, чтобы они по своим законам судили,  никак нельзя было. Зараза венерическая в Гражданскую  как наказание божье расползалась из-за  разврата,  пьянства без удержу. А уж во время эвакуации и говорить нечего. То,  что раньше стыдом считалось,  сейчас за доблесть выдается.
Для полковых  сифилитиков установили  карантинную палатку. Помощник командира Гужев  уточнил  у Городина:
- Ограждение будем ставить?
- Какое ограждение, достаточно объявить на построении полка.
    Объявление было сделано, но и на кольях вокруг   небольшой  изорванной  и просматриваемой  отовсюду  палатки   вывесили  растрепанную веревку.    
Палатку сразу стали называть «последней»  и   подходить    к ней   боялись.
Продукты обитателям палатки клали  в деревянный ящик, а воду карантинникам разрешили брать ниже всех по течению ручья,  почти у самого  берега  моря.
    В ясный солнечный день    два юнкера-атаманца  Иван Кочетов и Василий Елесюткин пошли к «последней»  палатке передать  гостинец. Один  из  обитателей палатки   греясь  на  солнце,  лежал в  нижнем белье  на плоских камнях у берега моря.
Из любопытства  юнкера  приблизились к нему  поближе.
 - Ну,  вот погляди,  вроде нормальный, а говорили, что нос проваливается, и заразительной слюной брызжут.
- Но все равно,   давай ближе подходить не будем.
- Эй,  служивый,  как вы там?
- А ты заходи в гости, узнаешь.
- Не приведи Господи, живите уж без гостей - перепугались юнкера.
- Да ладно,  не пужайся, на таком расстоянии ничего не будет. И вообще,  казачки,   понимать надо,  за что мы страдаем.
- Ну и за что же?
- Да за любовь,  за любовь,  орелики.  У кого крылья любовь может попортить, у кого что-то другое.
Юнкера  осторожно, шашкой  подняв крышку ящика,   положили туда принесенное.
- Мы тебе гостинец передали  от  брательника.
- Он то,  что не пришел?
- Брательник твой  в лазарете мается, ногу сломал на выгрузке французского корабля. Не ходок он на такие  расстояния.   
- Благодарствую.   Дай Бог  и ему и вам здоровья,  и особливо не дай того, что у нас.
    Казак забрал сверток с передачкой и побрел в палатку,  при этом он несколько раз оглянулся, будто хотел еще что-то сказать уходящим по берегу моря юнкерам.
                Глава  6.
          
     С установлением  погожей  весенней погоды на острове Лемнос, тоска в душах  казаков сделалась  невыносимой. Как щупальца осьминогов, которые  в большом количестве водились в Мудросском заливе, она   стискивала  сердца людей,  ввергая их  в уныние и во все большую  растерянность.
    Начальники старательно напоминали в своих  приказах о том,  что праздность мать всех  пороков.    По-прежнему  не прекращалось чтение лекций. Благо, с каждым прибывающим кораблем все больше становилось на острове образованных людей, преподавателей  военных училищ и академий, и даже профессоров, светил в различных отраслях науки.   
    В  расписаниях  это обозначалось как  словесные занятия  по  сельскому хозяйству,  истории и политике. Одно было плохо для весьма старательных лекторов. Всякое занятие по политике  заканчивалось вопросом:  когда вернемся домой? По сельскому хозяйству - примерно тем же:   когда будем пахать у себя на Дону,  на своих полях?  И даже на занятиях по  истории  вопросы  ставили в тупик:   когда  наша Лемносская история закончится?
    Солнце  стало  уже крепко припекать,  и всех в  лагере  охватила одна азартная игра,  называемая  рыбалкой.  Командование решило назначить  большее число  патрулей, чтобы они  следили за порядком на  берегу. 
Полковник Городин,  вознамерился посмотреть,  как эти патрули несут службу, а заодно и   уяснить, что такое лемносская рыбалка. Пригласил с собой в обход полковника Ушакова.
По берегу навстречу им  шли  два казака.  Городин остановил их.
- Откуда    идете? 
- В деревню ходили  кое-чего купить, - и они показали на  лукошко, в котором   лежали две бутылки вина, хлеб и яйца.
- А разрешение у вас ходить в деревню имеется?
- Никак нет.  Ходили без разрешения,- ответил  казак постарше.   И  дерзко добавил:
- Греки ни у кого разрешения  не спрашивают. Продадут все, что  попросишь,  и все тут.
- А как же вы с греками разговариваете? - удивился Городин.
- Да больше показываем, а кое-что уже и знаем. И как молоко, и как вино, и как хлеб, и как яйца.
-А казак как по-гречески? -  задал шутливый вопрос командир полка, заранее зная на него ответ.
- Так это слово,  господин полковник на всех языках одинаково.  Казак,  хоть по-гречески, хоть по-турецки,  хоть по-французски  так  и  звучит.  Казак,  он завсегда казак.
- А как греки живут в деревнях?
- Как и у нас,  хозяйствами.  Только постройки не по-нашему. А так все у них для жизни есть: и хлеб, и пища, и вино. Много вина в каждом дворе. Быки у них, коровы, лошади, овцы.   Нам бы вот так,  где-нибудь осесть и зажить.
-Ладно, ишь  размечтался! - прервал его товарищ, - господин полковник, разрешите идти?!
Городин  продолжил беседу с  Ушаковым:
- Видишь,  о чем  мечтают казаки? Осесть хотят.
Генерал Бруссо  на этот счет давно,  еще в декабре,  дал разъяснение: свободной земли на острове Лемнос, так же,  как и на других,  соседних островах, нет.
Обеспокоенные островные греческие власти  тоже обратились к  Бруссо,  но он ответил, что оставлять казаков на острове никто не планирует.
- Ни земли нам чужой, ни моря, - отозвался  Владимир Семенович.
- Да,  от моря пока,  слава Богу,   не отгоняют. 
    Пошли дальше. На небольшом глинистом обрыве   над самым берегом моря сидела группа офицеров с удочками.  Внизу груда камней, облизанных прибоем,   между которыми  рыбаки забрасывали  поплавки, сделанные из гусиных перьев.
По прибрежной полосе  ходили  два казака  Они отрывали  присосавшихся к камням черных морских ежей.
- Что они делают? - поинтересовался  Городин у самого высокого  из группы   рыболовов,  урядника Бориса Рягузова.
- Собирают ежей,  потом  разрезают.  Внутрянка   вся – сплошная слизь, но есть и красная икра. Икру  едят, а остальное все выбрасывают.
-Так  и едят в сыром виде?
- Ну,  нет,  конечно.  Присолить надо, и  получается вполне  съедобно.
- Надо самим   попробовать. Вот до чего довели  казаков,   всякую дрянь морскую  едят, - стало сокрушаться начальство.
    Почти у каждой палатки стояли удочки. Ловили в основном с берега, рыбалка  с лодки  почему-то не удавалась. Снастей греческих казаки не знали, а со своими самодельными не очень получалось.
- Ничего  не выходит, -  жаловался  один из рыболовов, - от волны сети скручиваются и спутываются.  Попробовали нагружать больше - идут на дно.  Каждый раз распутывать  возни много, а рыбешек всего несколько,  и те чуть больше нашей крымской хамсы.
    Казак Никифор Зендиков, увидев, что много рыбы плавает прямо по поверхности,  вспомнил  про дедовскую снасть, именуемую на всех донских реках и озерах  закидушкой.  Набрал на стрельбище тяжелых английских пуль, чтоб  равномерно ее  пригрузить,   и  из двух старых,  выпрошенных у греков   сетей  сплел свою снасть. Раз за разом,  раскрываясь со свистом,  закидушка   обволакивала собой  небольшие стайки рыб. Зендиков  вытаскивал  снасть  длинной бечевой на пологий берег,  следя за тем,  чтобы не ускользнула юркая добыча, и развлечения  ради пересчитывал выловленную  мелкую рыбешку:
- Странно как-то   получается:  как только   кто-нибудь  подойдет  посмотреть - полюбопытствовать,   в два раза меньше ловится. Стоит одному  на зорьке постоять,  рыбка, хоть и мелкая в закидушку   так и  прет, -  ворчал  Никифор.
    Городин,   услышав такое и поняв, что это адресовано ему с Ушаковым,  успокоил:
- Уходим казак, уходим, не будем мешать. Только один только вопрос имеется:  ты один вот так ловишь или уже артель сколотил, чтоб сподручнее было?
- Один я.   Артель у нас пока только из  елизаветинских  да   рогожинских казаков образовалась. У них и лодки уже две, и сети, своих казаков рыбкой уже обеспечили, теперь, говорят,  греку какому-то в таверну сдают. Но я в артель не пойду. Там у них  уже и начальники образовались, и учетчики, скоро контролеры над учетчиками и рыбаками появятся. Я лучшей один буду свою рыбку к берегу притягивать. Без учетчиков и контролеров,  и уж без начальников,  тем более.
    Командиры   двинулись дальше по длинному берегу Мудросского залива. Казаки небольшими группами бродили  по  мелководью, и, шаря  руками  между  камнями, ловили крабов. Понаблюдав за ловлей,   Тимофей Петрович воскликнул:
-Эка,  невидаль! Да  это же  наш  рак, только морской.
   Стянув   сапоги,  он подобрал штаны выше колена и присоединился к ловцам.  Из-под  небольшого камня   в сторону   полковника   неожиданно метнулось серо-зеленое,  в виде паука живое существо.  Городин  инстинктивно отскочил от камня.
- Вот  это и есть краб, просто в воде он в два раза больше кажется, - сказал казак  рассмеявшись.
- А в котле он как? Тоже в два раза больше?- стал выяснять Тимофей Петрович.
- Нет, господин полковник, краб этот ни в какое сравнение с нашим донским раком не идет. Ловишь, ловишь, варишь, варишь, а есть в  итоге нечего.      
   Неподалеку от ловцов крабов Городин заметил своего давнего друга и однокашника по Новочеркасскому училищу  Ефима   Ермолова.  Он сидел с удочкой в руках  и внимательно смотрел на поплавок.  В этот  момент ничего от полковничьего  облика у него не оставалось.  Вылинявшие,  простенькие штаны были закатаны выше колен.  Рваная гимнастерка не первого, а самого,  что ни на есть последнего срока носки.
  -Здравствуй,  Ефимушка! Удишь? - обратился  Тимофей Петрович     к  рыболову.
- Вот досидел без обеда до четырех часов дня и видишь, что поймал.  Ни одной. Это ведь,  друг мой Тимофей,   вроде нашей армии.  Все проиграно.  Все потеряно, а мы все-таки верим в нашу конечную победу  и надеемся на возвращение на Родину.  И тут также. За весь день ни одной рыбки.  И вода здесь прозрачнейшая, видно  этих рыб невооруженным взглядом,  а взять - никак. Это и есть упражнение в укреплении моральных сил.
  - Ефим! Ох,  как ты вывернул? Я думал ты будешь о наживке рассказывать, о снастях,  а ты опять о политике…
-Куда от нее,  от этой политики денешься? А про наживку могу рассказать - лемносской рыбе наши обычаи незнакомы. На червя никакого внимания. На хлеб  казаки не ловят.  Берегут его для себя. Пробовали  ловить на фасоль.  Да куда там ее разварить?  Греки   ловят здесь  осьминогов.  Они их октоподами  или октопусами называют. На лодке плавают и длинной острогой накалывают.
Наши  казаки,   поглядев на такой промысел,  говорят: «Эх, жаль пики с собой не привезли! Попробовали шашкой их доставать, но не у всех получается».
   У Ермолова через почерневшее от загара  плечо  шел след от рубленой раны,  полученной в бою под  станицей  Ольгинской.
   Городин,  внимательно посмотрев на плечо друга,  говорит:
- Слышал я, что   морская вода заживляет такие  раны. Даже специальные на это процедуры есть.
-Это на теле заживляет,  а как с душой быть?  Душе   никакая морская вода не поможет, - ответил некогда лихой конник полковник Ермолов.
  На большом камне, босой,  с подвернутыми до  колен  шароварами  стоит  войсковой старшина Исаев.  Еще молодой, здоровый,  загоревший,   с черными,  но уже  ровно   побитыми  сединой   усами,  темными, но   также с  сединой волосами,   выглядывавшими из  под  старой  английской фуражки,   и   с добродушным,  улыбающимся лицом.
    - Ну,  а как у вас   рыбалка, Филипп Семенович? - поглядывая  на   прыгающий  на мелкой  волне  поплавок старшины,   интересуется  Городин.
  - О, у меня ловля,  как в  казачьей артели в низовьях Дона на самой лучшей тоне. Посмотрите,  какого осетра поймал, -  и  он,  улыбаясь,  показывает на  трепыхающуюся  рыбешку чуть больше ладони. - Вот он,  гигант морской, сидит на кукане.
- А у вас? - спрашивает  Городин  у  рябого казака, пристроившегося  на морском берегу в  шагах  десяти   от Исаева.
-У меня еще хуже,  чем у господина войскового старшины.  Ровно на одну рыбу меньше – насмешливо  сощурил голубые глаза казак.
- Значит, ни одной? - подвел неутешительный итог Городин.
- Так точно, ни одной, - подтвердил рыбак и, поправив  наживку  на  крючке снова  забросил удочку в воду.
 Время от времени,  настоявшись на солнце, рыболовы, заходя глубже,  окунались  в прозрачную воду… Чуть  поодаль ставшие за время эвакуации неразлучными  есаул Швечиков, сотник Новоайдарсков и подхорунжий Гаврила Бахчевников с  сачками, наподобие тех,  которыми   ловят бабочек,  терпеливо, не первый час,  лазили меж камнями и отлавливали крабов,    иногда ухитряясь этими сачками  накрывать  и мелкую рыбешку. 
- Видите,  Тимофей Петрович,   мы ловим рыбу по-новому, не на червячка, - объясняет один из друзей.  - У нас ведь   в Дону   или Донце  такой прозрачной воды никогда не бывает.  А здесь,  как у Крылова: глаз видит, а зуб неймет.  Вот и придумали снасть в виде сачка.
-Снасти, снасти,  одни напасти, ни черта не ловится, - ворчит уже  изжарившийся   на  солнце  Бахчевников.
- Ни черта,  это когда ни одной,  как у других.  А у нас целых шесть рыбешек, по две на брата.  Вот сейчас в палатку вернемся и двойную уху заделаем, лишь бы топлива хватило.
- Ой! -  громко  вскрикнул  Антон Швечиков  и отскочил от камня,  от испуга  выпустив из рук свой сачок,  - какая-то чертовщина.  Казачки, идите сюда!
Все поспешили к нему поближе. На дне, в  глубокой впадине притаилось       круглое существо  с длинными щупальцами  около аршина длиной. Одни  из них   касались ручки сачка и снова,  извиваясь,  опускались. Другие,  шарили по каменистому дну. Туловище было чуть больше тарелки.
-Это осьминог, - подсказал,  ставший уже знатоком местной рыбалки,  Новоайдарсков.    Существо между тем, ни на кого   не обращая внимания,  подтягивало к себе щупальца вместе с ручкой  сачка.
-Смотри, снасть отбирает!- сквозь прозрачную  воду рассматривая  чудовище по-детски рассмеялся  Антон. Затем он  ловко   наколол осьминога острым концом  другого  сачка.  Тот  инстинктивно дернулся, мазнув щупальцем по ноге Антона,  и есаул  быстро, одним движением руки  выбросил обитателя здешних вод  на берег.
Сбежались казаки,   стали рассматривать  чудо-юдо.  Сине-розовое,   с  безобразными присосками  студенистое тело извивалось на крупном песке.
- Ты погляди,  дули крутит  своими  щупалками.
- По виду, как холодец,  только жуть какой  безобразный.
С помощью двух сачков и лопаты осьминога быстро утихомирили, и он затих, раскинув щупальца.
-Какая  это гадость, -  поразился  есаул Швечиков.
- Это он по виду гадость. А вот    обработочку произведем,  и  будет у нас жаркое  на ужин, - ответил ему Сергей Новоайдарсков,   возясь с осьминогом.  Друзьяк Антона уже где-то подсмотрел,  как  надо разделываться с лемносской невидалью. Он что-то  вырезал  и обрезал, вскрыв,  вылил  из середины туловища  черную жидкость. -  Эту жидкость осьминог во время борьбы  выпускает из себя для защиты, почему и вода стала темной,  когда мы его прищучили, - пояснял он по ходу дела, - А еще он мастер маскировки.  Два щупальца впереди вытягивает, а два - сзади,  и уплывает по-рыбьи. Теперь надо бить его о камни.  До тех пор,  пока щупальца не станут  совсем вялыми.
Пока  били осьминога  по камням, шкура со щупалец пооблезала, обнажив розоватое, мясо. Добычу   уложили в обрывок сети и долго-долго мыли руки.
- Приходите  сегодня,   Тимофей Петрович,  к нам на ужин. Попробуете,  -   пригласил Антон    Швечиков.
- Приду, и  обязательно попробую, - Городин хотел добавить «эту гадость», но не стал обижать казаков. И правильно сделал, потому что вечером  на осьминожьем пиру он с удовольствием съел обжаренное  щупальце,   напоминающее по  вкусу раковые шейки.
- Тимофей Петрович,  день то сегодня какой?  По календарю апрель, а как у нас  в июне тепло… Рыбку наловили и даже чудище морское попробовали, - говорил   Швечиков умиротворенно, и вдруг встрепенулся:
- Постойте, братцы, а как же Великий пост? Мы ж вроде нарушаем?
- Ничего мы не нарушаем,-  успокоил его Сергей Новоайдарсков, - осьминог  греческий - ни рыба,  и ни мясо. Так что не нарушаем мы богово учение.
  - По другому учению, по пролетарскому,  этот осьминог называется гидрой, и мы, получается    часть  гидры контрреволюции, - полушутя, полусерьезно завершил разговор Городин.
Гаврила Бахчевников шепчет Антону  на краю стола:
- Вот,  Тимофей Петрович везде  бредит политикой и сюда ее,  к этому осьминогу приплел, - и тут же  в полный голос, обращаясь к земляку,  казачьему полковнику:
- А нам как поначалу про  остров  говорили? Что эти осьминоги  казаков в море утаскивают, и кровь на дне выпивают. А он ничего, вкусный даже.
               
                Глава 7.

    Весенняя пора преобразила  угрюмый остров. До самой  морской воды,  почти на  каждом клочке земли  зазеленела трава.  Сквозь  каменистую  почву дружно выбилась молодая колючка. Старой  и  серой уже на прибрежных горах  не было,  ее  начисто за зиму высобирали  на топливо казаки. Едва выпихнув свой росток над землей,   ярко-зеленое растение тут же  начинало ветвиться и  упругим ковром покрывало  землю. Когда,  шагая  по  склонам,  казаки наступали на   молодую колючку,  она пружинила и издавала одуряющий    запах. Этот терпкий   запах подхватывало  ветром  и разносило  между палаток. Казаки чертыхались:
- Духан  какой от этой  колючки идет! Не иначе дурман-трава, только местная.         
- Что ты хочешь? Весна - везде весна. Все живое к солнцу тянется. Мы только вот к чему тянуться должны?
      Антон Швечиков, слушая    разговоры  на  вольные  темы, только усмехался в усы. Он  то знал, к чему ему следует тянуться. К палатке  кубанских казаков Журженицких  в соседнем лагере. Когда он отпрашивался у командира гундоровского полка  Александра Николаевича  Усачева, тот шутливо спросил:
- Опять к кубанцам по  тем  же  делам?  Ну, иди, иди, счастливчик. И определяйся скорей: или сам на тот берег залива, или ее к нам веди, палатку я тебе за боевые отличия отдельную выделю.
- Это лучше, - отвечал Антон, - в примаки идти не хочется.
     Полковник Усачев поманил  есаула в свою командирскую палатку:
- И вот еще что…Раз  женихаться идешь,  вид должен быть как на императорский смотр! А ты    своим видом никак не впечатляешь.
      И  действительно,  покрасневший от смущения   Антон стоял перед своим командиром в латанной-перелатанной гимнастерке и  в стоптанных, не воспринимающих никакой чистки,  сапогах.
- Так зима трудная была, господин полковник, - не  зная,  что  и сказать, пробормотал  он.
- Хватит о трудностях. Мы и так о них каждый день слышим.  Для тебя радость большая. На тебя  Главнокомандующий Врангель  представление на орден Святого Николая Чудотворца второй  степени   на днях подписал. Из сотенных командиров  полка ты будешь  первый, награжденный таким орденом.   А это тебе, братец, - продолжал командир, - подарок и для того, чтобы на награждении  был при полном параде, и чтоб женихаться было в чем.
     И с этими словами он достал из ящика,  стоявшего в углу палатки,  новенький шерстяной английский френч, чуть отличающиеся по цвету темно-зеленые  бриджи и тяжелые кожаные  ботинки. Протянул  окончательно  растерявшемуся  от  такой  щедрости  и богатства Антону.
- Переодевайся, беги в штаб за пропуском на два лица, я команду уже дал,   и скорее   к  своей кубаночке. Думаю, если  она   такого красавца увидит, то уже никогда не передумает.
Швечиков   торопливо   переоделся в своей палатке,    полюбовался на себя в маленькое треснутое  зеркальце, привязанное к центральному столбу палатки. Потом, чтобы не сильно дразнить других казаков своим счастьем - как же,   так приоделся,  да еще к  девке на свидание идет,  он   помчался, не выходя на переднюю линейку, в штаб за пропуском.
    В  штабе     без замечаний писаря Михаила Фетисова не обошлось. Пораженный  столь  мгновенным  и  решительным  преображением  Антона,  Фетисов,  молча  оглядев  его,  поворошив  рукой   в затылке   засомневался:      
- Антоша, гляди,   френч английский, а кресты георгиевские – русские-то.
- В бриджах тоже все русское. Давай быстрее, Мишаня,  пропуск на два лица, как командир сказал, - отмахнулся  от  писаря   торопившийся Антон.
- А как бы посмотреть на второе лицо,  вернее,  личико?
- Посмотришь, посмотришь. После Пасхи венчание в полковой церкви 1-го пластунского полка. Я уже с Отцом Северином по этой части разговор имел. Так что приглашаю тебя, земляк.
- Что, и свадьба на четыре дня будет? - дивился писарь.
- Хоть бы в один день земляков как следует угостить, а ты на четыре размечтался.
- Конечно,  того, ой, как хочется. По первому  дню, чтоб стол от разносолов  прогибался. На второй день  с утрешнего похмелья  лапша с гусятинкой. На третий - уха с осетринкой. На четвертый - пироги сладкие. 
- Про что ты речь завел, Михаил! Забыл,  где мы находимся и на каком таком положении?
- Да помню я все,  Антоша. Только,  так вот помечтаешь - и жить не сильно тошно становится. Беги земляк, беги!  И с одним днем свадьба сойдет.
    В палатке Журженицких  Антона ждала вся кубанская семья. Антон заскочил в палатку радостный,   удивив всех своими обновками и  геройским  видом, и сразу же присел рядом с также  принаряженной по  случаю  Ольгой.
- Куда это донцы переодеваются? Не к отъезду ли?  - начал разговор  приятно удивленный  Нестор Феоктистович.
- Нет, это мне командир выделил из самой последней выдачи. Тут   
орден Святого Николая Чудотворца второй  степени на меня скоро, говорят,  подоспеет. Для вручения, так сказать,  форма. И еще для одного события,  о котором я сейчас просить буду.
   Антон сделал паузу, притоптал новеньким английским ботинком пол в палатке, чуть локтем подтолкнул возлюбленную и начал:
- Нестор Феоктистович! Вы меня уже год как знаете, и сын ваш Андрей, и Ольга дочь. Знаете,  что Ольга мне ваша нравится. Конечно, по-хорошему сватов бы надо  засылать, смотрины всякие устраивать, чтоб все было  по донским и кубанским правилам. Угощение  выставлять. Веселиться принародно. Но   не до  того сейчас в  нынешнее время. А жить то надо по любым временам, - волнуясь, говорил Антон. Смущенно откашлявшись, продолжал:
- Нестор Феоктистович! Видит Бог,  мать моя Матрена Ивановна, была бы рядом,  благословение мне  дала.  Знаю, что из родителей здесь  у Ольги только вы, поэтому и прошу, - Антон поднялся с табурета,  увлекая за собой девушку, - прошу  благословить нас. Мы хотим обвенчаться, прямо здесь,  в лагере, а то не ровен час,  опять развезут по разным странам.
    Нестор Феоктистович и брат  Ольги Андрей поднялись одновременно. Отец подошел к будущим молодоженам и по очереди их поцеловал.  Сначала Антона, потом дочь  свою Оленьку.
Расчувствовался, блеснул  слезами на  глазах:
- Даю свое отеческое благословение. Считаю, что и  супруга моя  Степанида, Степанида Денисовна,  будь рядом с нами, такого же была бы мнения. Живите,  дети дорогие вместе. Вместе легче тяжелое время переживать, - Журженицкий сделал паузу и, немного  застеснявшись, добавил, - с приданым придется только погодить. Не в своей же  мы станице Варениковской. Как, Антон, не будешь в обиде до возвращения?
    Антон помотал головой:
- Да что вы Нестор Феоктистович? Об чем речь?  Главное - благословение и свое родительское и  напутствие дали, а  с  остальным разберемся. Наживем еще добро, наживем.   
     Андрей также расцеловал счастливую сестру и ее будущего мужа.
Затем все сели и начали первый с участием Антона семейный совет: где и как венчаться, как справить свадьбу, и где будут жить молодожены. Все порешили быстро, и,  выслушав еще раз  пожелания  отца,   Ольга и Антон отправились  гулять  по правому берегу залива от кубанского лагеря к старинному маяку.
    На выходе из кубанского лагеря несли сторожевую службу юнкера Алексеевского  училища. Юнкер - наблюдатель видел в бинокль,  как пара,  пройдя  две - три  сотни  метров останавливалась, и две фигуры  сливались в одну.
- Милуются, - загадочно сказал он напарнику.
- Только и  всего-то. Все эти  вздохи и поцелуйчики... Как у этого казака упряжь не рвется?
    - Да  не казак это. Посмотри в бинокль - есаул. 
- А  что,  есаул, не мужчина что ли?  Как говорили у нас в училище старые командиры учебных сотен: мужчина состоит из двух составных частей, из слова «муж», и приличествующего ему  «чина».  Чин то у него  есть - есаул,  и  тем более молодой,   и наверняка неженатый. Настоящий мужчина!
    Старший поста спустился  к    берегу,  по которому шла парочка,  и окликнул есаула:
- Господин есаул, нам приказано проверять наличие пропуска, а то дальше у дороги на Кастро уже французский пост стоит.
- Да мы в ту сторону не пойдем, мы вдоль моря, - ответил Антон, - но пропуск есть. Убедитесь,  господа юнкера.
    Юнкер  рассмотрел  пропуск со всех сторон, затем,  сличив подпись на старом пропуске с предъявленным Швечиковым, добродушно напутствовал:
- Счастливого пути,  господин есаул. Приятной вам прогулки…
- Он, что,  так хорошо французский знает, пропуск ты ж сказал,   от комендатуры союзного командования, - поинтересовалась Ольга.
- Да нет, французский если он  и учил, то в перерыве между боями. Юнкерок  просто сличал подпись французского коменданта, а она у него такая, что в жизнь не подделать.
    Медленно, не торопливым шагом  пройдя  вдоль побережья залива,   они  подошли  к  старинному полуразрушенному маяку.
    Этот маяк  Антон Швечиков не раз рассматривал в бинокль  с другого берега залива,  и сейчас  впервые  увидел  вблизи.  Выложенный   из слабообожженного кирпича, он был конусообразной формы.  Наверху, куда вели неширокие ступеньки,  устроена ровная площадка, на которой,  когда- то поджигали  костры.
- Это   чтоб вход в бухту указывать, - проговорил Антон, - а на том, мудросском берегу, такой же маяк,  говорят,  давно разрушили. Еще древние греки освоили этот остров, они же и маяки построили. Нам профессор истории рассказывал, что этот остров те же древние греки связывают с именем  громовержца Гефеста.
- Что еще вам говорил этот умный профессор? - осторожно  переступая  через  острые глыбы  камней,   улыбаясь, спросила Ольга.
- Умный   профессор  говорил, что сверху этот остров похож на очертания  человеческого сердца, - протянув  ей руку для  помощи,  ответил Антон.
- Представь, Антоша,   взлететь бы с этого маяка, взмахнуть руками, как крыльями и облететь остров, чтоб убедиться, прав профессор или нет.
- Зачем нам   его правоту  проверять, все равно скоро мы все отсюда уедем.
  Потянув  к себе, Антон крепко обнял Ольгу и  поцеловал, а потом,  оторвавшись от манивших  его  губ,  добавил:
- Посмотри, какое здесь красивое место. На сколько верст вид открывается. Когда ветра нет и тихо,  все такое красивое.  У нас в станице Гундоровской,  откуда я родом, я тебе много о ней рассказывал, тоже такое же высокое и красивое место есть, но только там не Эгейское море,  а Северский Донец внизу,  и также  на десятки верст вся округа   видна.
    Антон присел на бортик площадки маяка, рядом с ним осторожно примостилась Ольга. Есаул,  вспоминая свой дом в хуторе, мать,  прикрыл глаза. Антон вспомнил, как они ходили  с  молодыми казаками на высокую гору над станицей и смотрели с нее на  все четыре стороны.    Какой  оттуда открывался захватывающий вид - на протекающий внизу  Донец, на густые прибрежные леса,  на раздольную донецкую  степь!
    Ему так захотелось  вдруг оказаться  у себя дома. Посмотреть с бугра,  как на закате солнца возвращаются   в хутор  стада коров. Как эти стада встречают  босоногие  хуторские  ребятишки  и гонят   домашнюю скотину  каждый до своего база.  Захотелось присесть  у родного куреня и послушать  в  летней полутьме  хуторские звуки. Услышать,  как густые струйки молока цвиркают о бока  цибарок. Втянуть кизячный дух от растопленных во дворах летних печурок. Посмотреть,  как на этих печурках докипают в укропе краснеющие клешнятые раки. Вытащить одного, другого рака  в глубокую глиняную тарелку. Эх-х-х!  Антону даже почудился вкус  рассола, высасываемого из клешни рака. И он, снова и снова  стал вспоминать другие хуторские радости и удовольствия.
    Прервала   его воспоминания Ольга.
- Пойдем, Антон,  к морю, хочу возле него побыть, но так,  чтобы никого с нами  рядом не было. От чужих глаз устала.
     Зашли они  в этот  день  по берегу залива  очень далеко. Так,  что по всей округе не было видно ни одного человека, и только на выходе из мудросской бухты маячило греческое рыбацкое суденышко.
     У небольшого обрывчика стоял   составленный  кем-то из  рыбаков небольшой шалашик. Внутри разбросано  несколько охапок травы. Занырнули в шалаш, снова стали целоваться.
Ольга  попросила Антона:
-  Только ты не смейся, но  я искупаться хочу в море. А то,  сколько живем возле него, уедем через неделю,  другую, а я даже и не окунулась. Сам  знаешь,  возле лагеря никак этого не сделаешь. Там глаз,  как подсолнухов осенью в поле.  Только ты отвернись.
Антон уткнул лицо  в пахучую траву и только слышал,  как на неглубоком месте плескалась и охала Ольга. Не выдержал,  обернулся. На большом камне, спиной к шалашу,   нагая,  скрутив волосы в тяжелый жгут,   стояла его любимая.  Первое  желание - броситься  к ней и целовать ее  мокрое тело, широкую спину,  руки, затылок с каплями морской воды. Но  Ольга стала поворачиваться,  и он быстро снова  откинулся на  охапки сена,   положив фуражку козырьком на подбородок.  Тихонечко веточкой Антон поддел козырек и увидел то,  что мечтал увидеть уже  столько времени.
    В голове пронеслось: « Профессор истории говорил на лекции  о греческой  богине   красоты  Афродите. Нет, не Афродита, а моя  Оленька богиня  истинной красоты».
    Ольга раскрутила волосы,  и, тряся головой влево - вправо,  стала сбивать с них воду. От этих движений Антону совсем стало невмоготу…
    В пяти шагах от него,  на камне,  стояла высокая   молодая девушка с белым-белым телом, с  длинными полноватыми ногами и тяжелой  грудью с большими сосками.  Зимняя бескормица пошла этому телу только на пользу, выгладила все его части  и  сделала более явственными большие  темно-коричневые родинки, разбросанные по спине.  Ольга,  не замечая подвоха со стороны Антона,  стала уже более тщательно отжимать волосы, присев на камень.
   Есаул  как не поднимал веточкой козырек,  уже ничего,  кроме волос увидеть не мог.
- Пора успокоиться, неловко как-то. Она ж просила не смотреть, - подумал Антон.
   Успокоиться не получилось, потому что Ольга,  уже  надев рубашку, вернулась  к шалашу за остальной одеждой.
- Антоша, а ты купаться будешь?  Я полежу в шалаше на твоем месте. Только, милый,  козырек  я поднимать не буду, - лукаво   рассмеялась она.
Уличенный  есаул  покраснел, затем,  не глядя в сторону Ольги, быстро разделся и  вошел нагишом в морскую воду.
  Теперь уже Ольга, хоть и шутила про козырек, не удержалась и стала  украдкой разглядывать молодое и ладное  тело купающегося  Антона.
- Но-но, я выхожу,  - лодочкой прикрыв свой срам, предупредил Антон,  выходя из воды.  Он быстро   надел  свое  белье,  новое обмундирование и сразу  побежал к   девушке.
Ольга лежала в шалаше боком,  подперев правую щеку рукой,  и задумчиво  смотрела в  синеющую даль  моря. Вся ее одежда, коричневая шерстяная юбка, приталенная кофта с оборочками, платок,  наброшенный на плечи,  скрывали то великолепие,  которое только что видел Антон.  И перед его глазами не исчезало это  дивное  зрелище. Обнаженная Ольга на камне и летящие веером  брызги морской воды. Он подошел ближе, и,  подхватив девушку под мышки,  аккуратно переложил ее на примятую  траву в шалаше.
Увидев его решительный вид, заупрямилась Ольга:
- Нет, только не это. Мы с тобой  лишь благословленные, но пока еще не венчанные. Не вздумай Антоша, Христом Богом прошу!
Просьбы в этот вечер не помогли. Да они и не были чересчур настойчивыми. Антон убедился, что Ольга действительно все это время ждала только его одного. А,  дождавшись - она по-настоящему познала ласки желанного  ею мужчины. Плакала  после этого она  долго. Но в этом плаче горя было куда  меньше, чем счастья.   
               


                Глава  8.
             
К концу апреля  1921  года казаки  поняли,  что    путь им  Россию  французы прокладывают   строчками   своих  приказов по уменьшению пайка,  а,  следовательно,  через их желудки.
    В страстную седмицу, за неделю до Пасхи   французы  сократили   выдачу хлеба и урезали нормы по  другим  продуктам.
    Командир Донского корпуса генерал Федор Федорович  Абрамов написал довольно  сдержанное письмо генералу Бруссо,   но   совсем не в военно-чиновничьих  выражениях:
«Я не могу и не должен скрывать  от вас те недоброжелательные чувства,  которые вызваны у казаков этим распоряжением.  Это происходит накануне Православной Пасхи… Я приказал немедленно закупить муку  и выдавать  вдобавок  к уменьшенному французскому пайку  по 50 граммов в день на человека. Прибавку   могу делать только в течение  7-10 дней.  Больше средств ни у меня, ни у прямых моих начальников нет. Считаю  необходимым  предупредить вас  об этом, так как  в случае дальнейшего уменьшения рациона  я слагаю с себя всякую ответственность  за сохранение порядка и дисциплины в лагерях.
     Также  я вынужден увеличить количество выдаваемых пропусков, как одиночных, так и групповых, для приискания  казаками продуктов питания. Считаю это необходимым  как наилучшее средство  против самовольного  ухода людей  из лагерей. Голодному человеку терять нечего,  он готов рисковать всем, лишь бы  добыть  себе кусок хлеба.  Войдя в положение этих людей,  я вынужден быть более снисходительным к их  поступкам ».
     -Ну,  уж если генерал Абрамов становится снисходительным,  значит,  мы уже до ручки доходим, - говорили  командиры полков,  собравшиеся  в штабной палатке в Вербное воскресенье.
На следующий день после сокращения пайка коменданты лагерей  объявили о новой записи в Бразилию. При этом французы добавили в свои объявления фразу, что число мест ограничено.  Дескать,  и опоздать можно.
    О  Бразилии  во всех французских листках  объявлялось так.
« Эмигранты сохраняют свою русскую национальность  и не будут связаны никаким сроком пребывания.  Они могут свободно вернуться в Россию, как только у них появятся свободные средства. Заработки в Бразилии таковы, что собрать такие денежные средства на обратный выезд можно за непродолжительное время. Штаб оккупационного корпуса сообщает, что климат здоровый и благоприятный для всех видов обработки земли. Из числа русских, эвакуировавшихся в Тунис,  900 человек уже отправлено  в Бразилию».
-Заманивают, -  говорили офицеры.   А  обратный билет стоит 1000 франков. И это когда ж их можно накопить на обратную дорогу?  Получается, что  если приехал туда, то сразу и деньги нужно собирать.   А чего тогда туда ехать, если с первых дней о возвращении надо думать!
- Знаем мы этот хороший климат, люди от лихорадки гибнут…
- Никакой земли не дают,  а русских обращают в белых рабов…
- Да  мы что,    авантюристы,  кладоискатели   какие-то? Всю жизнь земледельчеством  жили  и ни на кого, кроме себя, не надеялись…
По лагерю ходило сатирическое стихотворение  неизвестного автора под названием «Кунсткамера».
В этом стихотворении о  далекой,   неведомой Бразилии говорилось так:
Жара  там семьдесят в тени,
Бывают даже жарче дни.
Народ там беспросветно дик,
Зато свинцовый есть рудник.
(На этот рудник,  по слухам, требовались рабочие).
    Из  2-й   Донской казачьей дивизии, насчитывающей 2800 человек,  в  конце апреля записались: в Бразилию – 141 человек,  на Корсику- 81,  Мадагаскар- 1,  а  на Дальний Восток- 61  человек.
    Генерал Бруссо высказал пожелание,  чтобы  все заявления от желающих ехать в Бразилию подавались лично ему.  В свою очередь,    русский генерал Абрамов ответил на это пожелание   Бруссо так:
« Я считаю недопустимым нарушение  законного порядка сношений. Уж лучше отстранить русское командование  и самим французам вступить  в командование русскими казаками».
    Французский начальник понял, что совершил ошибку и больше  таких  предложений не делал.
                «          «          «
    В  чистый четверг перед походом в баню  в  палатке собрались генералы Гусельщиков и Коноводов, полковники   Городин, Ушаков и Усачев.
-Уменьшение пайка дает о себе знать и для службы. У меня утренняя  перекличка делается  позже, чтобы  меньше было движений,  и это  экономит питание. Некоторые офицеры спят до 11 часов, потом готовят еду и снова ложатся.  Этим также  уменьшается расход энергии.
Есть и  такие,   что не выдерживают испытания голодом. Хлеб,  выданный в субботу на два выходных  дня, съедают за один раз, а потом смотрят вокруг голодными глазами, - беззлобно  поругивался  Усачев.
Ушаков, внимательно  выслушав  его,  поддержал:
- В  полку появились  офицеры и казаки,   которые едят черепах.  Скоро на Лемносе  не останется ни  одной черепахи и ни один осьминог к береговой линии не подойдет.
Гусельщиков зачитал присутствующим  письмо от донского атамана генерала Богаевского.
« В настоящее время донской и кубанский атаманы  находятся в Сербии в целях личных хлопот перед Сербским королем  и правительством о принятии казаков в королевстве.  Приложим все усилия, чтобы спасти наших казаков от голодной смерти или от необходимости возвращаться в Россию.
Призываю  в спокойном сознании  правоты нашего дела  не поддаваться малодушию   и терпеливо ждать. Как сказано в священном писании:
«Претерпевай до конца и  спасен будешь!».  Братский сербский народ  доброжелательно  отнесся  к нашей просьбе и есть надежда,  что  вся русская армия будет перевезена в Сербию.  И в первую очередь казаки с острова Лемнос. Не унывайте и не падайте духом, родные донцы!
Потерпите! И не под властью латышей и китайцев, не   по распоряжению чрезвычайки  вы будете жить на Дону,  а свободными казаками мы вернемся в родной край. Скоро сгинет,  как наваждение   дьявола,  ненавистная нам Советская власть и снова спокойно и счастливо заживет Россия и родной Тихий Дон.  Донской атаман Богаевский».
    Прочитав  письмо,  Гусельщиков с  воодушевлением подытожил:
- Вот и хорошая весть накануне Святой Пасхи. А теперь -  по завету предков и по настоянию святой церкви - в баню,  казачки. Чистый четверг,  он и на этом острове  должен считаться   чистым. 
Повеселевшие  начальники отправились  к госпиталю, где была устроена офицерская баня.  После того как помылись  офицеры, дневальные убрали баню,     до мытья, наконец,  дорвались простые казаки. Как всегда   все   было по норме - по  осьмушке мыла на брата, по три шайки горячей воды и по полметра места на лавке. Но  какое это было блаженство,  помыться после долгой, грязной  зимы,  изобилующей  переездами и сопутствующими им  вшами. Ни одна  сотня не хотела уходить,  и  городинский полк был помыт полностью уже ближе к полуночи.
    Прохор Аникин был  старшим   в последней смене дневальных,  и после того,  как  казаки убрали  предбанник  и отправились в лагерь,  решил  еще раз искупнуться,  чтобы   смыть пробивший его пот.
    Вышел из остывающей бани  и взглянул на   ночное  небо. Оно  было здесь  совсем не таким   как  на  недостижимо далеком Северском Донце.
«Донец Северский, значит, и небо над ним северное. А здесь остров южный и небо южное,  с плотным звездным покровом, как ковровый платок у казачки», -  подумал Прохор.
Неожиданно  для  Прохора,  вдруг  кто-то вынырнул из темени и торопливыми  шагами  направился к лагерю пластунского полка.
Не раздумывая, Прохор     нагнал,  как ему показалось, такого же,  отставшего от своей команды казака. Низенького   роста,  в широких шароварах и  наброшенном на плечи для сохранения тепла  большом полушубке с высоко поднятым воротником,  казак,  казалось,  не был расположен  к   общению  с Прохором.
   Поколебавшись,  Прохор все же решил завязать разговор:
- А знатная банька получилась. А?  Совсем как на родном хуторе перед днем Светлого воскресенья. Не зря чистым четвергом этот день испокон веков прозывается.   Как ты считаешь?
   Попутчик,   не  сбавляя  шага,  буркнул себе под нос:
- Угу.
   Ободренный  согласием  быстро  шагавшего молчуна, Аникин продолжал:
- Оно  если б после такой бани еще чего было. Бутылка греческой анисовой.…А   если еще  и казачку такую же помытую. Боже правый,  каюсь, согрешил бы, несмотря на то, что Великий пост идет. А ты как,  выдержал бы такое испытание?
   Из-под папахи, из-за   поднятого  воротника   глухо   донеслось:
-  Не-а.
- Да я это так,  размечтался. Откуда в такой  поздний вечер быть  казачке да еще на этом  берегу?  Они все под чужими,  в основном, офицерскими боками нынче греются. Видишь,  как и в этой части жизни несправедливо получается. В бою мы впереди, а   офицерье,  их благородия,   сзади. А как насчет баб,  так мы в последних рядах.  Это ж неправильно, - закончил свою мысль болтливый   Прохор и стал дожидаться ответа своего   неразговорчивого спутника.
     Тот снова,  зашагав  еще  быстрее,  отвернув голову в противоположную сторону,   сквозь зубы   протянул:
- Ага.
     До лагеря оставалось   две сотни метров, когда перед шедшими почти рядом спутниками  тропинка сначала раздвоилась,  а потом снова слилась, как два ручейка,  в   одну.  Чуть поскользнувшись  на  глинистом  пригорке,  Прохор  локтем задел своего попутчика и,  извинившись за неловкость,  исхитрился заглянуть  за поднятый  воротник.   При свете поднимающейся  луны казак увидел милый  женский профиль и тут же,  принюхавшись,   от неожиданности потерял равновесие и упал на спуске с кручи к лагерной дороге.
-  Вот те раз,  бабой же  пахнет, а я и не учуял! Так ты казачка? - ужаснулся  своему  промаху   Аникин.
- Казачка, казачка -   закивала  головой  женщина.
- А что ж  сразу не призналась?
- Ты что,  Прохор,  забыл,  что сейчас только что взгадывал?
   Ошарашенный   Прохор,   ругая  себя  последними  словами,   еле добрел до своей палатки. Про эту встречу  никому  ничего   не рассказал, только сокрушался сильно:
- Ну,  надо же,  чуйка подвела,    дурака!  А еще себя лучшим охотником на хуторе считал. Не признакомился. Не прилабунился. Когда еще такое выпадет? Она все «угу» и «ага». А я все языком работал. Другим работать надо было!
               
                «           «            «   

Снова праздник на чужбине.  На этот раз один из самых главных у всех христиан - Пасха. Накануне  праздника     все  вспоминали   как они отмечали  этот день  на Дону. Одни это делали вслух и шумно, другие,  сидя на берегу  и  глядя в синее греческое небо,   в  одиночестве,  и с большой грустью.  Почти всем им вспоминалось одно и то же…
На стенах  горниц  в  казачьих  куренях висели  церковные  календари, отпечатанные   на плотной бумаге  в виде хоругвей  с кистями, с изображениями  икон, крестов и  соборных куполов.  Пасхальная неделя  в  календарях  обозначалась   красным цветом, а дни,  предшествующие  посту,   серым. Такими же   серыми,  как и цифры    в календаре,   казались и  долго тянущиеся дни поста. В  большинстве   казачьих семейств,   строго соблюдали  его правила:   еда  день ото  дня была простой и однообразной.  Пшеничный  хлеб с водицей.  Каша.   Квашеная капуста. Арбузный  мед -  нардек.  Постное масло только по воскресеньям и другим  выпадающим  праздникам.  И вот серые дни поста кончаются. Наступает   чистый четверг   Страстной недели.  Сегодня все идут баниться.
Над тем же  хутором Швечиковым  из каждого подворья    радостно  поднимаются  дымки. Всюду пекут, варят, жарят.  Моют  комнаты и убирают дворы. На лавках    шеренгами выстраиваются готовые куличи, или,  как их  издавна  называют на Донце, паски.
    Двор  поручалось убирать  детям,  и за это их допускали еще к одной, более  интересной работе в  Страстную  пятницу - красить яйца. Тополиные веточки  делали их светло-зелеными,  травочка-рогаточка - желтыми, от луковой кожуры  они становились светло-коричневыми,   от сандала фиолетовыми.
     Крашеные яйца  горками  в больших глубоких  мисках     ставили на подоконники, где они,  так же     как и паски  ждали часа освящения.
    Наконец    приходил  вечер  субботы,   а  с  ним    по  куреням расплывались  долгожданные хуторянами запахи жареного и  пареного, поперченного и посоленного, прокопченного и подрумяненного. То есть,   всего того, о чем так соскучились с самой  Масленой  недели.
    По хуторской традиции,  казаки  в  предпасхальный вечер привозили из степи вороха первоцвета,  от ландышей  и  до степных тюльпанов - красных, желтых, белых.  Цветами  украшали  горницы,  выставляли их   на подоконниках.   
    Ближе к ночи отправлялись в Свято-Серафимовскую церковь на пасхальную службу. Шли с нее по принаряженной улице и всех встречных приветствовали:
- Христос. Воскрес!
- Воистину Воскресе!
    Поцелуи и большая взаимная радость, что зиму пережили, что все живы и здоровы, и что есть  чем встретить великий праздник.   
    А в это время  над возвращающимися со службы семейными  стайками казаков  уже разгорался и сиял  восход  солнца. Будто кто-то  невидимый  своей рукой медленно отодвигал занавеску в большом небесном проеме.
    На небе  ни одного облачка.  День обещал быть  ясным и  действительно радостным.  Восток  все больше  разгорался ярким пламенем. Миг - и    длинные лучи пробили небольшую небесную пелену  и  потянулись вверх.
Сначала  показался   огненный краешек,  потом четвертинка и,  наконец,  половина солнца  выкатилась  под крики детей.
- Всходит!  Всходит  солнышко! 
- В Каменской  не задержали солнце! - кричат казачата поменьше, которых    заранее  застращали,  что если будут много грешить в дни поста, то в соседней станице Каменской,  находившейся как раз от хуторов Гундоровской станицы на восходе солнца,   дневное светило задержат.
    Небесная занавеска   стала  отодвигаться быстрее,    и  солнечные лучи   стали  раскрашивать  в нарядные и праздничные  цвета  все окрестности.
Красный цвет  перебросился на воды Северского Донца и  сделал  белый прибрежный песок косы  нежно-розовым.  Порозовели на курганах  серебристые заросли полыни и метелки ковыля. И вот оно,  ликующее солнце над головами начавших   разгульно и весело праздновать Пасху  обитателей  хуторов и станиц по Северскому Донцу.
    В первый день Пасхи сходилась молодежь  на игрища к дубкам.  Сначала чинно и чопорно.  Христосовались.  Парни стремились поближе прижать к себе молодую казачку и  подольше   задержать свои губы на ее щеке.
- Но, не балуй,   не по заповедям целуешь!
- Га-га,  не по заповедям. Зато так приятно.
- Да тебе с каждой приятно.
- Нет, с тобой особливо, ты пахучая, как степь сейчас.
Но,  со  временем   степенность пропадала,  начинали играть  хороводы, карагодничать   по-донскому,   гоняться  в горелки и в догонялки,  а,  умаявшись,  пели песни.  Тут были  и флирт,   и   смотрелки, и гляделки для молодежи.  А  от смотрелок на  пасхальных игрищах недалеко было  и до смотрин.    И так все  шесть дней разгульного веселья,  до самой Красной горки.  Шесть дней  праздного безделья и радости для всех хуторян.
    Как давно это было. Как давно!

                «              «                «

    В старой русской императорской армии существовал  обычай:   в великие христианские  праздники старшие начальники поздравляли  своих подчиненных, издавая соответствующие приказы.   Не изменили  традиции и на Лемносе. Пылкий и  глубоко религиозный    генерал Гусельщиков  так поздравил    офицеров и казаков 2-й Донской казачьей  дивизии:
«… Шесть лет мы встречаем праздник Христова Воскресенья в боевой обстановке,  горя одним  желанием, одной мыслью - порадоваться Светлому Христову Воскресенью в кругу своих близких,  в родной семье,  в своем доме, в родном хуторе,  в родной станице в спокойной обстановке.
Но прошло шесть лет,  и  мы так   не дождались этого счастливого события в нашей жизни,  а наоборот,  вынуждены встречать  этот  Великий день в изгнании  на чужой земле,   на скудном  каменном острове Лемнос.  Плохо одетые и обутые, полуголодные,   и с неизбывной  тоской по Родине.
Тяжело это  испытание!   Многие слабые духом не выдерживают его…
Но я верю, что всем тем,  кто выдержит  все выпавшее на нашу долю,  будет послано великое Благоденствие,  и сторицей воздадутся все их страдания.
Вспомним в эти светлые дни свои родные хутора и станицы  и   им пошлем мысленно  наш братский привет.  Христос Воскрес!»
    В двадцать первом году Пасха совпала с пролетарским праздником 1 мая.
Особо религиозные казаки  стали искать в  этом   совпадении   какой-то особый  смысл:
- Как солнечное затмение  находит   новое на старое.
- Это случайность  календарная, а не затмение. Пусть они свой праздник отмечают,  а мы свой.
Перед Пасхой на  передней линейке лагеря  выложили изображение Новочеркасского войскового собора,  силуэт памятника  Ермаку и  соорудили солнечные часы.    С начала апреля они стали показывать время  безотказно. Хмурых дней практически не было.
Перед  праздником  священник  Отец Михаил   спросил  у генерала Гусельщикова:
- Где будем служить,   ваше превосходительство,  в палатке или под открытым небом?
   Гусельщиков  ответил коротко, оглядев  Мудросский залив, окрасившийся в закатные краски:
- Я думаю,  ночь будет под великий день тихая.  Молебен  устроим  под открытым небом, - и тяжело  вздохнув, уточнил,- под чужим открытым небом.
   Местом   для   пасхальной службы  избрали греческий ток на склоне горы.
С него открывался отличный вид на  залив.  На  току соорудили алтарь в виде небольшого возвышения из ящиков,  где в  специально сделанных фонарях, пристроенных   к палаточным кольям,   горели французские кокосовые свечи.    К этой площадке вели две дороги. Одна    вела   из Мудроса,   другая - из  донского казачьего лагеря. По  дорогам   шли группами казаки и несли  в узелках  пасхальную еду для освящения: испеченные в самодельных жестяных  формочках   небольшие пасочки, инжир, бутылочки с оливковым маслом  и крашенные  марганцовкой яйца.   
     Городин,  оглядывая выложенную   на палаточном полотне  скромную еду,    подумал:  « Воистину, бедность в пище, но богатство в духе…».
    Многие   казаки  приоделись   в белые, на этот случай заранее  выстиранные   рубахи.
- Холодно-то в рубахах ночью, - в ожидании  праздника   виновато  сетовал на холод  черноусый молодой казак.
-Холодно-то,  холодно,  зато празднично, - подпрыгивая на месте, согреваясь, откликнулся  его  сосед,  высокий и  худой казак.   
- Захвораем, односум, от этой праздничности.
- Ничего, Отец Северин все освятит,   тогда вином согреемся.
- Скорей бы,  а то невмоготу на такое богатство смотреть, так бы  все сам и  умолотил, за всю нашу сотню.
- Здесь каждый такой же. Так что страдай,  как все.
Служба  шла долго,   почти три часа, но казаки стояли терпеливо и усердно молились. Наконец  хор дружно запел:  «Христос Воскресе из мертвых…».   
      В  мудросской  бухте  застыл   пароход «Риони».  На палубах,  слушая   песнопение хора,  звучащего  в полной ночной  тишине, столпились  отъезжающие  в Бразилию   казаки. Один  из  них, разглядывающий  в темноте огни  лагеря, вконец  расстроившись,  отвернулся от берега:
- Не хочу  ни видеть,  ни  слышать.  Не могу, мочи нет! - и с этими словами  он  спустился   в трюм.
Богослужение окончено и все,  бережно прижимая к себе узелки с освященной провизией,   разошлись   разговляться по  палаткам.
    После первых  рюмок  вспомнили о тех,  кто рано утром на пароходе «Риони»  отправляется в Бразилию.
- И  все ж   Митяй,   из станицы Митякинской,   не то что-то  сделал. Два года мы с ним как брат с братом жили.  В боях друг друга от верной смерти спасали, а отговорить я его от Бразилии не смог.   И чего он не видел в этой Бразилии?  Сейчас бы вместе разговлялись,  а так - без него. Сидит он на «Риони»  и, небось,  плачет.
    Задумавшись  над  судьбой Митяя,  никто  не  обратил  внимания на откинувшийся полог палатки, и  тот самый Митяй Таловской  из станицы Митякинской,   мокрый и дрожащий от холода,   вошел  к ним в палатку:
    - Ну,  дайте  же чем-нибудь разговеться,  если осталось.  Не выдержал я. Как услышал,  хор запел «Христос Воскресе!», так и стрыбанул  с корабля.
Думаю, если погибну и  не доплыву, то хоть  в день Светлого Воскресенья погибну, а не в какой другой.
     От неожиданности  все  вздрогнули. Опомнились. Хлопая  Митяя  по  плечу,   обрадовано  загомонили:
-Дурак ты,  Митяй!  И на Дону был дураком,  и на Лемносе таким же остался. Погибать в любой день  дело  ненужное. 
       Митяю налили  коньяку,  дали переодеться в сухое,  уступили  местечко  поуютнее. Он  раскраснелся,  радостный,  что снова вернулся к землякам.
 - Ты поближе к выходу сидишь. Глянь на восток, как там солнце, ликует или нет? - попросил  он  своего  друга.
- Ликует, ликует солнышко. Хоть и не наше оно,  а греческое.
- Ты что ж это  говоришь, греческое солнце? А в Турции, что,  турецкое  что ли?  Зря  ты на  лекции по устройству Вселенной не  ходил.
    Лагерь   шумно справлял  праздник.  Играли гармони.    Пели песни. Разговевшийся и  быстро опьяневший   Митяй весело отплясывал с друзьями,  и пел свою, любимую:
Сколько дерев ни  рубила,
Крепче дуба не нашла.
Многих  милых я любила,
Замуж за тебя пошла. 

В соседней палатке подхватили:

Тебя я крепко так любила,
И верной ты была, любовь.
Теперь тебе я опостыла,
И напрасно волнуется кровь.

    Возле пристани на берегу  начались танцы.  Загребая сапогами  песок,  казаки крутили над головами шашки и заливались громким свистом.
- Ну, и разве без вина так потанцуешь?
  Подвыпив,  казаки 1-й Донской казачьей дивизии в честь Пасхи стали кричать «Ура!».  Едва затихали крики в  донском лагере, как подхватывали кубанцы.
Пароход «Риони»,  простоявший ночь напротив донского лагеря,  ранним утром  дал  протяжный гудок и направился к узкому выходу из бухты.
В  полдень генерал Абрамов приказал  построить  части для поздравления и прохождения церемониальным маршем. Внешний вид и  неровная  походка нестройно шагающих  казаков, ретиво отметивших праздник, не удовлетворил генерала Абрамова. Он высказал это офицерам:
« Не вижу офицерской работы, прошу подтянуться».

    Генералы   Гусельщиков и Коноводов, и с ними  полковник  Городин, полковник Шляхтин  и  войсковой старшина Исаев,  а  также   начальник противогазовой службы дивизии полковник Данилов   в тот праздничный день  сильно «подтягиваться»  не стали.  После парада сами себе выписали выходной  и  решили отправиться   к греку Микалису,  сблизившемуся  в последнее время с казаками донского лагеря.
    Для гражданского представительства взяли с собой еще и сенатора Веснянского.   Неудобно было идти  с пустыми руками, а греческим коньяком  Микалиса  не удивишь. Выручил Данилов. Еще накануне Пасхи, он  что-то  выудил из своего угла  на дивизионном интендантском  складе,  и принес холщовую сумку с позвякивающим содержимым.
Перед тем как идти  в гости к греку,  начальник противогазовой службы всех успокоил: « Идем смело. Угощение такое, что и грека сразим,  и вы, обещаю,  с ног попадаете».
В предвкушении чего-то значительного двинулись  к окраине Мудроса,  где жил Микалис. Грек совсем как на Дону накрыл стол перед домом у виноградника.  Знакомцев встретил радушно:
- Заходите,  гости дорогие, как это по-русски, добро припожаловать!
Поправлять грека не стали,  обрадовались по-домашнему накрытому столу и поспешили к нему приблизиться.
    И тут пришло время начальника противогазовой службы. Он встал, торжественно осмотрел всех,  затем обратился к Гусельщикову:
- Ваше превосходительство! Позвольте произвести вступление к столовой части?
- Начинай!
    Вместо слов,  Данилов  поставил на плетеный соседний стул - на Дону такие стулья называют венскими, - свою холщовую сумку и как фокусник стал вынимать из нее  содержимое. На столе выстроились пять бутылок водки. Настоящей,  1914 года розлива. Да еще  разного вида. Потрясенная до  глубины души   таким  великолепием  компания молча  разглядывала выстроившуюся батарею  бутылок.
    На левом фланге стояла граненая бутылка шустовской горькой настойки,
следующая бутылка  с лаконичной этикеткой «Русское добро» - водка Санкт-Петербургского  казенного винного склада № 1, в середине - смородиновская горькая водка, «плечом к плечу»  с ней стояло  хлебное вино Петровского водочно-ликерного завода,  и замыкала все это великолепие настоящая смирновская  водка.
Гусельщиков,   как старший за столом,  взял  и стал разглядывать самую красивую из всех бутылку со   светло-коричневой  этикеткой.
    Прочитал: «Поставщик двора Его Императорского Величества  товарищество Петра Арсеньевича Смирнова». И заметьте,   какой простой адрес: «У чугунного моста в Москве». 13 медалей обозначено. Вот какая заслуженная водка.
- Как пить такую? - уважительно  проговорил   войсковой старшина Исаев.
- Вопросы странные, господин войсковой старшина, - вступил в разговор полковник Шляхтин. - Пить станем,  как на этикетке обозначено,   одна двадцатая ведра,  то-есть,  цибарки. Вот и будем достигать этой самой цибарочной  меры  нашей  компанией. И добавил,  просматривая бутылку на свет:
  - Полюбуйтесь,   бриллиант чистой воды, за шесть  лет ничуть не  замутилась.
   Начальник противогазовой службы благоразумно предупредил:
  - До цибарки нам сегодня не добраться. Бутылок всего пять, и ни  единой больше.
   - Ну,  расскажи,  расскажи,  откуда в нашем скромном быту такое   богатство? - весело спросил Гусельщиков.
- А не накажете, господин генерал?
- Нет, в честь Светлого дня Великой Пасхи объявляю тебе амнистию.
- Господин генерал! Господа офицеры! Признаюсь вам как на духу. Грешен я по  водочной части. Среди ящиков химимущества,  которые за борт хотели выкинуть,  был один,  обозначенный мной  как особо секретное оружие, которое нам поможет в Россию вернуться. Ну, и под такой маркой мне разрешили его оставить. Не знаю,  пригодятся ли нам образцы противогазов для личного и конского состава, которые  находились в других ящиках, но  это добро, - он поднял бутылку с этикеткой «Русское добро», -  нам точно  сегодня пригодится.
    За столом смех.
- Вот это секретное оружие! Точно, дух поднимет и в Россию поможет вернуться.
    Гусельщиков опять с  вопросом:
- А является  ли  благоприобретенным сей  замечательный продукт, украшающий наш стол?
- Так точно, господин генерал! Раздобыл я ее в немецкой колонии  Шпарау.
    Немец,  хозяин,  я так понимаю,  был очень законопослушный,  и как только в четырнадцатом  году   запрет на питие  в  связи  с войной объявили,  он все свои запасы  - в сухой подпол. У него там  был не просто запас, а считай  что,  коллекция. Я этому немцу помог его  электрическое хозяйство в колонии разобрать и на подводы  сложить, чтоб отправить в эвакуацию в Крым. Водочную  коллекцию он  доверил доставить мне.  Не знаю уж,  чем я ему такое доверие  внушил. Да  оно  и  надежнее было  с воинским обозом.
Сам  немец  до Севастополя не добрался. Сколько я его там  ни искал, не нашел. Запрос посылал в штаб корпуса: не числится ли он среди беженцев? Нет,  не числится. Скорее всего,  зеленые ему,  ясно,  какой путь предначертали. Они тогда за богатыми немцами-колонистами охотились. Ящик  опечатан  и  будет под полной моей сохранностью,  все же частичка Родины,  можно сказать. А это дублирующие экземпляры. Не грех с такой компанией употребить в великий праздник.
   Гусельщиков, видимо, удовлетворился ответом.  Вениамин Шляхтин взял со стола бутылку  смородиновской,   ласкающе погладил ее плечико с плавным переходом:
- Что  это мне напоминает? Изгиб,  казаки,  очень впечатлительный…
- Сейчас навпечатляемся, и после пятой рюмки на все изгибы потянет.
- Да нет братцы,  это настоящая гордая казенка. От нее и после третьей никто не остановит.
   Пока Шляхтин  осторожно сколупывал сургуч на пробке с печатью в виде двуглавого орла,  Гусельщиков предупредил:
- Остановлю,  еще  как. Смотрите, господа, чтоб повторения чилингирских последствий после таких же посиделок не было. Не посмотрю, что земляки.       Окажетесь в женской части беженского лагеря,  накажу обязательно.
    Вениамин принялся  старательно разливать первую бутылку водки,  и, балагуря,  рассказывал  греку Микалису,  что означает настоящая  водка в жизни  русского человека. Микалис проявил особую внимательность и по части угощения гостей, и по части запоминания смешных историй и анекдотов, связанных с водкой.
    В лагерь компания вернулась,  когда  уже смеркалось. Дневальный на передней линейке, сам не один раз прикладывался к праздничному корчику с вином у себя в палатке,  испуганно вытянулся во фрунт. Но офицеры прошли мимо,  не обратившись к нему,  а только старательно отдав честь.
Прибежавший второй дневальный  справился:
- Ну что,  не досталось на орехи?
- Да нет. Они какие-то смирные и добрые  сегодня. О службе не спрашивали, все  о каком-то секретном оружии  вели речь  и сильно его хвалили.
- Ну,  раз такая гутарка про секретное оружие промеж офицеров даже в праздник пошла,  значит, Бог даст,  при его помощи, если не к  Покрову  в осень, так к Рождеству точно домой вернемся. 
                «            «            «
    На  третий день Пасхи  в лагере уже возобновилась обычная жизнь. Как написал  в своем приказе генерал Абрамов: «Требую вести занятия и работы обычным темпом».
    Командир Донского корпуса  собрал  в палатке-столовой штаба 2-й  дивизии всех начальников донского лагеря и  стал читать  переписку по поводу отправки на работы в Сербию.
- Всего Сербия должна была принять  десять   тысяч человек.  Половина из них направляется  на постройку железной дороги,  и вторая  половина - на несение службы в пограничной страже. На дорогу предназначена 2-я  Кубанская,  а в пограничную стражу 1-я  Донская. От несения   службы  первых отправленных в стражу,  зависит и судьба остальных. Если у них будет нормальная служба,  то и еще  возьмут столько же.  Поэтому генерал Врангель приказал произвести сортировку людей с точки зрения дисциплинированности и порядочности. Вскоре прояснился порядок вывоза донских и  кубанских казачьих частей с Лемноса. Стало также явственно видно,  как агонизирует и медленно умирает белая армия,  вывезенная Врангелем из Крыма. Она таяла, как крыга  льда,  выброшенная  на прибрежную песчаную косу во время ледохода на  реке.
 Генерал Врангель издал  очередной приказ  об уменьшении числа частей  в Донском корпусе. По этому приказу  2-я  дивизия, которой командовал генерал Гусельщиков,  сводилась в один полк с названием  Донской гундоровский георгиевский,  с численностью в одну тысячу человек,  под командой того же генерала Гусельщикова.   Для него командирский круг замкнулся. В чине войскового старшины  формировал этот полк Андриан Константинович  в апреле восемнадцатого, и в чине генерал-лейтенанта снова принял командование  им через три года.
    Офицерам полка было объявлено, что тем,  кому не хватило офицерских вакансий   разрешено остаться  только на положении рядовых. Все остальные могут перейти на положение беженцев. Из состоящих   в полку  заштатных 206 офицеров,  191 подали рапорта об оставлении в полку. Генералу  Коноводову был подан такой рапорт от  подъесаула Сивоколенова:
«Сим доношу, что меня совершенно не волнует  то, что ожидает меня в связи с новым переформированием,  буду ли я на командной должности, или же в положении рядового… Я готов оставаться рядовым, и я честно сохраню духовные качества  и  воинский долг, кои присущи офицеру».
Прочитав рапорт, генерал Коноводов  задумался над известной ему статистикой: «Из 17 именных  Донских казачьих полков Императорского времени  в Гражданскую войну не осталось ни одного с прежним наименованием. Они умерли  вместе со смертью императора. В Гражданскую войну существовало на Дону 96 полков,   и почти все они были временного состава,  без традиций и без  легендарного духа прошлого.
После поражения белых армий в 1919 году,   казачьи полки деникинско-красновского состава были сведены в 12 полков,  из них было только два, Платовский и Гундоровский,  сохранивших  свое наименование.
Только они пришли на Лемнос с тем  же наименованием и почти в том же составе.    После майского переформирования исчезли два казачьих гвардейских полка. Из Калединовского и Назаровского полков сформировали  один Калединско-Назаровский.  Ермаковский полк влили в Платовский, и  то, наверное,  лишь потому,  что в мае у Платовского  полковой праздник, который отмечать без прежнего названия нельзя.Исчезали,   умирали  полки,  как люди.  Знамена передавались  Атаманскому училищу на хранение. Кубанцы  тоже были сведены в одну дивизию и не стало кубанского корпуса.
               



                Глава  9.
     Ещё на Константинопольском рейде,  когда снимали с кораблей черкесов,   пожелавших  воевать на стороне армии Кемаля на азиатской части Турции,  вместе с ними  напросился и уроженец  станицы Гундоровской   Михаил Аржибузов.   С детства он был похож на кавказского джигита. Глубоко посаженные глаза,  нос крючком, черные брови и красивый профиль горца.
    Над ним еще на  действительной казачьей службе  потешались:
- Ну,  чистейший Ахмед, а не Михаил.  Не иначе,  как мать с черкесом  согрешила, а батька  не досмотрел.
     На что Аржибузов  отвечал:
- Не бросайте тень на светлое имя моей матери и про отца покойного так не вспоминайте. Это я  сам по себе такой выдался.
    И главное,  не только своим обликом Михаил  напоминал кавказца, но и по характеру был горяч  и вспыльчив. Как-то посмотрев на фотографии  лейб-гвардейского императорского конвоя,  где  черкесы со своими  большими  кинжалами более  всего привлекали внимание, он также  обзавелся   черной  суконной  черкеской  с газырями  и  башлыком  и купил  инкрустированный кинжал. Так  и  провоевал в Гражданскую как станичная невидаль. Казаки гундоровского полка привыкли, а другие,  появлявшиеся на позициях, сильно удивлялись.
- Где  вы  такого черкеса себе раздобыли?
- Это   свой,  в станице взращенный. Просто любит он покрасоваться в таком наряде, а командир  говорит, что пусть хоть в исподнем воюет, лишь  бы  пулям не кланялся.
    Чего-чего,  а  такого за Михаилом Аржибузовым  не замечали.  Храбрости он был неимоверной. Ходил в глубокую разведку далеко за линию фронта красных войск. Один раз  вместе со своим полувзводом захватил бронеавтомобиль и на быках  притянул его  в  свое расположение на станцию Калмык
 Грязе-Царицынской железной дороги. С черкесами он подружился в Крыму, когда вместе с ними гонял по горам бандитствующих зеленых. Под  Алупкой  он  спас от верной гибели  командира черкесской сотни  Муссу  Давлетова,  и  тот   назвал его   при  всех  своих  бойцах  братом  и  велел  уважать  и  слушаться казака  Ахмеда.
    В группе  Муссы Давлетова,  приставшей  к  кемалистским войскам,    воевавшим  на азиатском берегу Турции,  Аржибузов   пробыл  недолго,   в самый раз до Рождества Христова. А там его такая тоска взяла,    что   ему христианский праздник  среди  иноверцев приходится встречать!
И он отпросился  съездить на озеро Майнос, где почти два века  существовала большая община некогда донских казаков староверов-некрасовцев.
    После рождественских праздников не захотел  Михаил  возвращаться    к своим черкесам, а с разрешения атамана остался в некрасовской станице до весны. Атаман  поручил ему  поставить охрану  казачьего селения от дурного люда, которого  в избытке  после всех войн шаталось на берегах Босфора  и  с европейской, и с азиатской стороны.
    А уж по весне, ближе к другому христианскому празднику,  Пасхе,  на  рыбацком судне   вышедших на промысел  некрасовцев, добрался Аржибузов  до  галлиполийского лагеря. Уже после,   выяснив в кутеповском штабе,  что почти всех казаков из чаталджинских лагерей вывезли  на остров Лемнос,  на транспорте 410 с небольшой группой беженцев Михаил  оказался на мудросской пристани  острова Лемнос.
    Земляки  гундоровцы, узнав о прибытии такого путешественника,  поспешили пригласить   его к себе без  всякого карантина на беседу и даже расщедрились на хороший чай.
    Аржибузов  за последние месяцы изрядно поизносился. Черкеска - почти в клочья,  из  мягких сапог  вот-вот вылезут пальцы,  только по-прежнему как новенький смотрелся большой кинжал.
- Про  войну  при  черкесах  у  турок особо говорить не буду. Сами понимаете, почему. А вот про некрасовцев поведаю вам поподробнее.
    От   Михаила  собравшиеся   узнали,  что  казаки-некрасовцы  такие же беженцы,   как и они, но только с двухвековой историей. И  трагедия  их ухода из родных мест произошла во время восстания  под предводительством Кондратия  Булавина.   После его  гибели  во главе казаков  оказался  Игнат Некрасов,  простой, совсем не знатный казак, ставший атаманом благодаря своим личным качествам.  Остатки   взбунтовавшихся казаков Игнат Некрасов увел  в 1708 году на Кубань, которая  тогда была под Османской империей. А потом  некрасовцы переселились к озеру Майнос,  в  азиатской Турции.   
Перебралось их туда около  восьми тысяч  душ обоего пола. Турецкий султан предоставил некрасовцам  землю и свободу вероисповедания,  а некрасовцы   дали ему клятву, что будут участвовать  во всех военных кампаниях на стороне Турции. Они говорили: «У какого царя живем,  тому и служим верой и правдой».
    Селение  некрасовцев  на Майносе  состояло из пяти станиц  и  называлось, Бив Эвле,  то есть,  селение  из тысячи домов. Часто в эти станицы заглядывали страшные и непрошеные гости - чума, холера  и тропическая лихорадка.
    Жили переселенцы   своей общиной,  по своим только им ведомым  законам, которые  называли Игнатовыми  заповедями.  Заповеди эти были записаны в большой толстой книге,  хранившейся в церкви и признаваемой всеми  некрасовцами  священной книгой. Как у старообрядцев у них было двуперстие и такая  же  истовая вера в Бога,  со строгим соблюдением всех постов и религиозных правил. А посты - строже некуда.  По будням  ели отварную фасоль с луком,  бобы с картофелем,  горох,  овощи  и  квас.  Мясо на столах появлялось редко, в основном  питались  рыбой.
    Занимались  некрасовцы охотой,  рыбачили,  разводили скот,  землепашествовали.  Ходили на морское   рыбальство на длительный срок.
    Казачьих куреней не было. Строили на славянский манер дома с   двухскатными  крышами   с окнами,  выходящими на улицу. Мебели,  как и у турков, почти  не было  никакой,  сидели  на турецкий манер - на полу,  скрестив ноги.
    Игнатовы заветы имели немало отличий от обрядов и обычаев стародавнего Дона, с которого и пришли когда-то казаки.  По  ним  муж за измену свою  жену мог не только побить, но  даже  убить. Во время службы атаман нес  ответственность  за  поступки  наравне  с другими членами общины, и если он  того заслуживал,  его могли высечь как обычного казака,   после чего он кланялся в пояс и  благодарил словами: « Спаси Христос, что поучили».
    Затем ему вручалась булава,  символ его власти,  которую во время наказания отбирал какой-нибудь старик.  Вручив булаву,  все падали атаману  в ноги: 
-Прости, Христа ради, господин атаман!
- Бог простит, - отвечал он. И все шло дальше своим, заведенным веками    порядком.
    В одежде некрасовцев   давным-давно перемешались  и донские традиции, и то, что переняли у местных турок.  Длиннополые рубахи у мужчин и женщин.
Казачки  на  них   надевали  разноцветные балахоны,   спереди по всей длине застегивающиеся  на пуговицы.  Красивая вышивка на всей одежде   охраняла  хозяина  как рукотворный оберег от нечистой силы. У женщин всех возрастов на турецкий манер мониста и, обязательно, головные уборы, по которым можно было  сразу   узнать,  сколько им лет, замужем или нет.  Говорили   казаки  на старом,  изжитом уже  на  Дону наречии, а песни пели  протяжные  и мелодичные.
    Заключая свой рассказ,  Михаил Аржибузов сказал:
- Живут они  бедно, лучше, конечно, чем мы с вами сейчас,- и  он обвел взглядом  палатки, -  но все равно плохо, хоть и трудятся с утра до ночи.
Когда в  проливе  началась война,  турки стали  их прижимать. Почитай,  нашу продразверстку на турецкий манер устроили. Все отбирали  подчистую. Ну и, понятное дело, хозяйство   пришло в упадок. Зачем работать лучше и больше,  если  и так  все отберут? Вот вам и картина из нашей, российской жизни. Только вместо  наших большевиков  с их теорией - местные турки с их верой.
А тут еще и озеро ихнее,  Майнос,  собираются отдать в откуп местному богатому турку, а оно ж для них это озеро,  главный кормилец.
    Заинтересованные рассказом казаки стали наперебой спрашивать:
- А как бы нам к ним прибиться? Все ж один язык, почти одни обычаи. Мы бы у них потрудились,  хозяйство  поднять сумели  и время лихое переждали.
- У кого разрешения бы испросить?  И ездить туда на разведку не надо, наш свойский  гундоровский казак все  ведь,   вызнал.
    Аржибузов,   выслушав все вопросы, ответил просто и понятно:
- Давайте не будем бередить душу. Нет никакой нам  возможности  к тем казакам-некрасовцам прибиться. Для начала не забывайте, что там идет война с Кемалем. Второе,  это то,  что нас они не ждут и к себе не зовут. И третье:  у них завет есть еще игнатовский, при царе в Россию не возвращаться и с царевыми людьми дружбу не водить. А мы с вами кто будем? То-то  и оно, самые настоящие царевы слуги, чем немало раньше  гордились.
    Несколько дней в палатках   горячо обсуждались вести,  принесенные в лагерь Ахметкой:
    - Никогда   не дадут нам  простыми земледельцами стать. Это не в интересах нашего командования.
- Это почему же?
- Да потому,  что среди земледельцев начальников не терпят, да и не нужны они больно. У тебя   что,   на   хуторе Швечиков   было много  начальников над твоей землей и над тобой,  когда ты был не на службе? Посчитай,  всего-то  один станичный, да второй - хуторской атаман,  и все. А здесь, даже в этом лагере, сколько начальников, и всех кормить надо.
- По всему видно, только ждать и остается.
- Одного мы уже дождались,   скоро совсем  в Болгарию отправляют. Односумов там,  наверняка,   встретим! Тех,   кто туда еще в прошлом году  подались. Интересно, как они там, у болгар устроились?

                «            «           «

    В штаб донского корпуса на  французском транспорте привезли почту. Запечатанная в засургученный мешок,  она всегда становилась самой большой новостью для   штабных работников.
    Мешок бережно ложили на стол, проверив целостность печатей  вскрывали,  и начинали сортировать письма. Сначала раскладывалось все то, что  шло на доклад начальству. Потом аккуратными стопками - газеты и листовки,  и в последнюю очередь, начавшие уже доходить к великой радости лемносских сидельцев  письма от семей,  оставшихся в России. Приходили они редко и таким кружным путем, что даже по большой карте Европы,   висевшей в штабе корпуса, не всегда можно было это  проследить. В тот день внимание штабного адьютанта привлек небольшой  самодельный  конверт из коричневатой бумаги, с размазанными  по уголкам следами клея.  На нем  сверху,   красными чернилами, ровным,  как будто учительским  почерком, был написан константинопольский адрес  бывшего российского представительства  с припиской в скобках – «Городину Тимофею Петровичу».   И ниже уже детским неровным почерком два трогательных слова: «Моему папе».
Письмо   отдали дневальному по штабу, чтобы тот немедленно отнес его Тимофею Петровичу, сидевшему как  всегда в предобеденное время  на своем излюбленном,  как он его называл «думском» месте. Командир полка  сразу понял, что  быстро шедший к нему  штабной дневальный нес какую-то весть.
- Радость, господин полковник, письмо я вам от родных принес.
Тимофей Петрович трясущимися  руками вскрыл конверт и, прыгая  глазами  по  строчкам, торопливо  стал читать  письмо от своего  десятилетнего  сына Игорька, Гоши, как его называли в семье.
     «Здравствуй дорогой папочка! Мы получили твое письмо и очень обрадовались.  Но мама сказала, что никому об этой радости говорить нельзя.
К ней приходила тетя Клера, Клеопатра Дмитриевна, и  мама сказала, что ее муж дядя Володя тоже вместе с тобой на вашем острове, о котором  также  никому  и  нигде  говорить нельзя.  Я учусь в школе,  а мама  детей химии в школе  уже не учит. Она теперь  в лаборатории в  земской больнице.
    Какое-то «районо» сказало, что мама не может заведовать химическим кабинетом и  правильно  учить детей,  потому  что она не  проведет куда-то какую-то новую  линию  и даже хуже,   сможет сделать бомбу,  чтобы отомстить за тебя. Я спросил у сестры  Кати про эту новую линию, но она сказала, что по геометрии они никаких новых линий еще не проходили.
Мама просила написать тебе, что она не болеет.  Она  и  правда не болеет, только сильно кашляет.
    Мы, папа,  не голодаем,  как ты подумал.  А на Пасху, которую нам запретили праздновать и даже вспоминать о ней в школе, мы продали твои  часы и хорошо наелись. Мама даже перестала кашлять.
    Дорогой папочка приезжай скорей! Я так хочу тебя увидеть. Напиши как вы на своем острове с дядей Володей живете. Я хожу встречать все корабли на пристань. А тебя все нет и нет. Твой Гоша».
                Глава 10.
    У  Свято-Серафимовской церкви  хутора Швечиков станицы Гундоровской    за две недели до  Пасхи,  как бы невзначай,  собрались старухи.  Стали сетовать  на то,  что и отметить не удастся великий праздник по-настоящему. Отец Евлампий  в  каких-то далеких краях. Не то, говорят, в Турции,  не  то в Греции.   
    Епархия из Новочеркасска так никого и не прислала. Да и опять же,   не работает эта Епархия-то,  некому  распоряжения давать.  Но за день до Вербного воскресенья, к великой радости богомольных старух, в Свято-Серафимовской церкви появился новый священник.  Моложавый на вид, с  черной,  а не поседевшей,  как у Отца Евлампия,  бородой. Его  сопровождала  сидевшая  на краю нанятой подводы попадья,   женщина  лет тридцати. Исхудавшая, в теплом,  не по погоде   пуховом  платке  и лаковых,  растрескавшихся ботиках.   
- Вы из Епархии? - обратилась к священнику  помощница  церковного   старосты Ганна Ковыльченкова.
- Из Епархии, из Епархии, - и  священник  показал   свидетельство с витиеватой росписью. 
Полуграмотная  Ганна  читала долго,  и даже не столько читала,  сколько с недоверием оглядывала  вновь прибывших. Прошедшие годы  войны научили ее  подозрительности.
- А жить  где будете?
- Мне сказали,  при церкви есть жилье. В нем жил прежний священник, если не ошибаюсь, Отец  Евлампий.
- Правильно вам  сказали.  А мы вас будем величать Отец Александр. Пойду сейчас по хутору,  соберу в помощь прихожан, поможем вам устроиться на новом месте.
    Обрадованные старухи собрались быстро и стали помогать попадье,   как они узнали, тоже Александре,  убраться во флигеле, протопить  его после зимы и вымыть запылившиеся окна.
    Сложенный из дикого камня  флигель за зиму выстыл напрочь и не вбирал в себя тепло. Зато к вечеру,  когда было изведено на первую протопку  чуть ли не полвоза дров, в трех его маленьких комнатках  воцарился домашний уют.
    Отец Александр  поблагодарил  всех  за  помощь, благословил постную трапезу и,  принявшись вместе со всеми за еду,  стал слушать рассказы собравшихся о жизни на хуторе за последние полтора года после ухода с Северского Донца  белоказачьих дивизий.
    Оказалось, что  полхутора  казаков в  эвакуации. Кто в Турции, кто в Греции, а кто,  судя по письмам,  даже  за океан в  Бразилию подался.  Весточки от тех, кто эвакуировался,    приходят, но  редко.   По ним ясно  одно: многие, а вернее,  почти все из казаков,  и особенно те,  кто  участвовали в восстании в станице  в марте  и апреле 1918-го, в Россию возвращаться боятся.
    Дед  Кузьма  Цыкунов достал потертое  на углах,  вчетверо сложенное письмо и, нацепив  очки   только с одной линзой, прищурившись,  стал медленно читать послание  от своего сына Агафона Цыкунова:
    « Привезли нас на остров, который мы на свой манер прозвали Ломоносом.  Представь,  батя,  если б у нас вся земля  в станице была б гольным камнем, как по буграм на правом берегу Донца и сверху песком присыпанная,  таким,  как на левом  берегу, что в сторону Митякинской.  Такой  он по виду этот остров Ломонос. Здесь нам  никаких паев не дождаться. Местному люду самим земли хорошей не хватает.
    Живут греки хозяйствами. Нельзя сказать, чтоб уж очень хорошо живут, но нас все равно завидки берут. Нас же благодетели-французы, если куда и зовут,  так это  в Бразилию, но я туда не поеду. Буду крутиться  поблизи от  России. Радуюсь сейчас, что не женился тогда в девятнадцатом. Спасибо батя, что отговорил. Сейчас как погляжу,  как здесь семейные маются!.. И те,  что семьи сюда вывезли,  и те, что их в Крыму оставили,  и мне становится за себя спокойней, что хоть этим себе душу не рву. Целую всю родню. И передавайте поклон  Алене. Даст Бог,  еще свидимся.   Ваш сын Агафон Цыкунов».
    Бабки перешептывались:
- Аленка,  ты погляди,  в памяти у Афоньки. И она вроде его помнит, всем сватам пока отворот дает. Надолго ли только?
    Разошлись от Отца Александра поздно. Новую власть из осторожности не ругали, а только сетовали на трудные времена, но при этом помалкивали о том,  кто стал их виновником.
    Отец Александр, ложась в  холодную,  так и не   нагретую  постель,   перебирая  в памяти весь вечерний разговор,  вспоминал,  не сказал ли он чего лишнего. Если б знали швечиковцы,  что напрасно  они  пересказывали  своему новому священнику письма из Чилингира. Он ту жизнь знал гораздо лучше, ибо  всего лишь  два месяца  назад  был там. А потом вместе со своей женой Александрой по заданию казачьего командования, о котором знало в лагере всего несколько человек,   отправился в станицу Гундоровскую.
    Он взял документы умершего  в лагере Силлилие  полкового священника  отца   Александра,    по фамилии Кондрашов.
    По возрасту   умерший был  намного старше,  но, как говорится, грамотно отпущенная   борода состарит, а то, что молодая жена, так и священники не прочь  обратить  свой взгляд  на молодое  и свежее.
    В Новочеркасске он прибыл в Епархию,  передал  все приветы и пожелания,  и с помощью секретаря Епархии выправил себе уже более правдоподобные документы. С ними и явился в хутор. Перед европейской войной Александр   учился в  Московской консерватории  на регентском отделении  и  хорошо знал и порядок ведения  богослужения,   и  священное писание. Жил он в Москве в Богородском,  рядом с храмом Спаса-Преображения Господня   и не пропускал ни одной службы. Теперь это ему сильно пригодилось.
Новые власти в станице Гундоровской поначалу гонения на церковь не устраивали. Видно,  боялись повторения событий  почти трехлетней давности. Снисходительно смотрели на то,  что была восстановлена звонница,  снесенная  снарядом в апреле 1918-го. Не было,  как в других станицах и поджогов хуторских церквей.
    В Вербное воскресенье  Отец Александр провел службу. Глядя на прихожан   с полураспустившимися веточками вербы  в руках,  и  зная,   как тоскуют о родных и близких хуторяне,  провозгласил  пожелание  о даровании Господом Богом великого счастья воссоединения семей, но,  разумеется, не сказал, на какие  пути  этого воссоединения он больше всего надеется.
                «               «               «
    В бывшем станичном правлении совещаются. Пришло указание из Луганска. Требуют начальники, чтобы не допустили в казачьих станицах и хуторах никаких волнений и возмущений.   Председатель  станичного совета  Михей Дуванов  грозно  окликает зазевавшегося  писаря:
- Составь-ка список по литере «В».
      Так промеж собой они   называли  списки тех семейств, в которых были принимавшие участие  в восстании казаки.
- А  Краснянских  писать?
- А то, як же, - подтвердил   вместо председателя совета бывший работник у Карапышей хохол Серафим Скибенко.
- Так воны кажуть,  в Африку уехали со своим кадетским корпусом,  с обезьянами там братаются. Да и малолетки они,  одному  вроде  шестнадцать,  а другому двенадцать.
- То  как поглядеть!  Сейчас они щенки, а через пару лет цепными кобелями станут. И бабку их  Краснянскую пиши.
    Посоветовавшись  между  собой,    решили   выселить всех  из несгоревшей части усадьбы Карапышей.
- Там и выселять особо некого,  всего две  бабки остались, Карапышиха да Краснянская.
- Вот этих злодеек  как раз и  надо  отселить. Дом   бабки  повитухи Агафьи  пустой стоит,  пусть  туда и переходят.
     Бабка  Карапышиха  ходила по своему, когда-то богатому подворью. Попросила взять  щепок на разжожку. Не дали.
- Есть кому все высобирать. Иди  с Богом,  раз дали,  где жить.
- Я то с Богом пойду, а вы с чем в душе останетесь?
- Та-а-а-к! Ну-ка,  прекратить  контрреволюционные разговоры, а то не в  другой курень  пойдешь, а в холодную в хуторском правлении, -  оборвал ее  Серафим Скибенко.
    Глубокой,   тихой ночью  на второй  день после пролетарского праздника
1-е мая,  и совпавшего с ним  другого праздника,   Пасхи,   девять казаков на кайках переправились через Донец на правый берег. Поднялись по скользковатому  бережку, и пошли к  карапышевскому флигелю, где ночевали окружные представители.
     Впереди  сноровисто  ковыляла бабка Карапышиха. Привыкшие к ней сызмальства  свирепые  кобели  кинулись  к ней  ластиться.
- Тише,  родненькие, раньше времени всех побудите.
Кобели   разом   послушно  замолкли.
    Широким турецким кинжалом, с давних времен   хранившимся под камышовой крышей сарая,  тем самым,  которым кололи  карапышевских кабанов,  поддели кованый крючок и бесшумно вошли в сени, а оттуда в горницу, где спали изрядно выпившие с вечера по случаю встречи боевых друзей окружные представители.
    Кинжал пошел в дело первым, но без шума все же не обошлось. Забиравшийся на  печь подхорунжий Иван  Саблин   попал ногой на припечек и свалил  стоявшую  на  нем  горку  глиняной  посуды. Проснувшийся матрос Кандыба   потянулся, было к маузеру,  висевшему  в деревянной кобуре у изголовья,  но двое казаков   уже повисли на его руках.
    Саблин,  изрезав кинжалом  в борьбе и  свои руки,  все-таки добил матроса.
- Вот это кабан попался!  Где  его такого  откармливали?
    На разбирательство гибели  окружных  представителей  приехали чекисты в черных  хромовых куртках.  Такого же цвета ленты  обвивали  два алых  флага на хуторском правлении.
Бабка Карапышиха,  молясь за  взятый на  душу  на  старости лет  грех,   стояла на коленях перед красным  углом в чужом для нее курене Деревянкиных    и,  распластывая   свое худенькое  старушечье  тельце, отбивала глубокие поклоны. Чекисты,  зашедшие в старый, о двух оконцах курень  повитухи Агафьи,  увидели Карапышиху и, словно не замечая,  что она молится, набросились  на  нее:
- Вставай, контра старая!
Карапышиха, не поднимаясь,  с достоинством  ответила  им:
- Грех великий молитве Божьей мешать!
- Мы этих  поповских штучек не признаем. За упокой душ убиенных в вашем хуторе,  небось, молишься?
- За них Господь Бог молитвы не примет,-  гордо ответила старуха.
А чекист, замахнувшись на нее:
- Это ты сгубила цвет революционного балтийского флота? Ты бандитов в дом впустила?
Бабка  продолжала мелко креститься и  шептать молитвы:
- Ты не открещивайся,  не открещивайся!   Все равно про все вызнаем и всех найдем.  А тебя, старая,  и искать не надо.  Собирайся, отправим тебя в Луганск.
     На небольшом пароходике,  идущем вверх по течению Северского Донца,  бабку  Карапышиху посадили на корме. Конвоиру  строго   объяснили,  что он охраняет самую большую злодейку, и что с нее и на мгновение нельзя спускать глаз.
    Когда пароходик,  заворачивая  полукругом,  уже подходил  к речной пристани  у станицы Луганской,  Карапышиха пользуясь тем,  что конвоир отвлекся,  сделала  три шажка к борту и, неожиданно ловко, головой  вниз  ушла  в воду.
-Уто-о-пла! - истошно  голося,   заметался  по  палубе  насмерть перепуганный  конвоир. Прибежал старший конвойной команды,  разорался   на  красноармейца.   
    Тот, словно в оправдание, стал   наугад стрелять в мутно-серую,  после недавнего половодья воду. Пароходик  резко   застопорил ход, и  его стало относить по течению вниз. Беспорядочная беготня вдоль бортов и стрельба прекратились.  Старший дал команду:
    - Выгружай остальных. И так задержались.  А  за бабку по акту отчитаемся. Под винт, наверняка, попала.  Примкнуть штыки,  дистанция пять шагов! На берег по одному выводи!
                Глава  11.
            
Две  майские  недели после Пасхи Антон  Швечиков и  его невеста Ольга провели в предсвадебных хлопотах. Венчальный  наряд для девушки  собирала вся женская половина  лагеря.  Жена полковника штаба Кубанского корпуса, бывшая модистка из Екатеринодара Жанна Викторовна  достала из  дальнего угла большого дорожного саквояжа  бережно  хранимый   отрез   нежно-розовой  материи,  и при большом стечении бездельничающих наблюдательниц  пошила  показавшееся всем сказочно красивым   платье. При этом   наблюдательницы спорили:
- Надо б  так пошить, чтоб потом куда одеть можно было. Еще неизвестно как молодые в той  Болгарии жить будут. Может, и ходить будет не в чем.
- Не надо такой практичности. Свадьба везде должна быть свадьбой. И на этом острове тоже. Пусть невеста  нам глаз порадует.
    Ольга и вправду в эти дни радовала   глаз. Ее движения стали более плавными, мягкими. Она перестала сутулиться,  стесняясь немалого для девушки роста. Ее веселый, жизнерадостный  голос был слышен возле их будущей семейной палатки, которую, как и обещал,    выделил   жениху и невесте  командир полка Усачев, и  они  энергично стали ее   обустраивать. Ольга весело подшучивала над друзьями Антона,  с которыми он ее познакомил, а те, не оставаясь в долгу,  подшучивали  над ней.
     Гаврила Бахчевников из выторгованного   у грека-сапожника куска светло-серой кожи  стал  мастерить  туфли для  новобрачной и, снимая мерку, все веселился:
- Нога у невесты что надо! Если строиться придется,  курень там или сарайчик из самана для скотины или птицы, то глину месить такими ногами в  самый раз. Размер   позволит в два раза быстрее с замесом справиться. Не то,  что култышечки    у разных всяких модисточек  и   свиристелочек.      
    - Ты давай, мастери, мастери  туфли,  раз взялся.  Как  эти  ноги применить, сами разберемся - ревниво осаживал  его жених.
- Сделаю,  Антоша,  к сроку, будь  спокоен! Нам, сапожных дел мастерам, как в присказке: хоть по-трезвому, хоть  спьяну, хоть из кожи, хоть с сафьяну, всем в обувке не откажем,  мастерство свое покажем.
- Показывай,  Гаврюша! Но не так,  как мы на курсах с генералом Рытиковым…
- Не извольте  беспокоиться,  барин, - шутливо, в почтительном  поклоне   раскланивался перед Антоном  Гаврила, - лучшая и единственная пока невеста на острове Ломонос будет в самой знатной   свадебной  обуви.
    С утра,  в воскресенье   у палаточной церкви  пластунского полка собралось немало народу. Дневальные подняли полы палатки, и началось венчальное богослужение.  Служба велась полная,  по всем канонам,   с песнопением  полкового  церковного хора. Бас Отца  Северина разносился по всей округе.
- Венчается раб Божий Антон с рабой Божьей Ольгой…
      Ольга застенчиво  прижалась к боку Антона и отгоняла  недобрые  мысли, которые совсем  некстати   заползали в ее голову: «Венчаемся в непрочном,   палаточном, а не в каменном храме. Может,  и это все   между нами непрочно. Антон, может, женится, чтоб по жизни такой устроиться. Казачек, вон,  в лагерях, неразобранных совсем не осталось…».
      Потом, переминаясь в чуть тесноватых туфлях - не рассчитал Гаврила с материалом - стала размышлять  по-другому: «Да нет, Антон любит меня. Не надо так о нем грешно думать».  И она еще теснее прижалась к своему возлюбленному.
      Над заливом разносился колокольный звон, возвещая о создании новой семьи. Повсюду  были  видны   радостные лица  людей  и,  казалось, что  все  в лагере поздравляли не только молодых, но и себя с таким  редким событием.
    После венчания счастливая пара отправилась  в сопровождении ближайших друзей и родственников, из последних,   разумеется,  были только отец и сын Журженицкие,   к  палатке, где уже суетились, накрывая   свадебный  стол,  сотник Сергей Новоайдарсков и писарь Миша Фетисов.
     Сергей  выскочил из палатки,  балагурил,   радостно   приветствуя  всех   приглашенных:
- Новобрачным счастья, всем присутствующим добра, гулять сегодня будем до утра. Кто - как знать,  кто - как не знать,  за столом   места всем  занимать. Рюмку льем, рюмку пьем, слова доброго все ждем.
    И началось  гулянье. Выпили, стали петь донские и кубанские песни, плясать со  всеми  коленцами. Вроде,  как и не было этой островной эвакуации. Свадьба была не до утра, как предсказывал Сергей Новоайдарсков, не с чем было  ее так праздновать,  и уж  тем более  не  четыре дня,  как того  хотел  полковой писарь.
    Наутро у интендантского склада кубанец полюбопытствовал  у донца:
- Ну, как,  свадьба интересная была?
- Да нет,  драки не было - лениво  зевнув, ответил  тот.
    Кубанец,  не сразу поняв шутку, замечает:
- Хватит  драк,  в России  уж   передрались…          
    В  начале следующей после свадьбы недели,   писарь гундоровского полка Михаил Фетисов привычно составил  очередной приказ на подпись командиру генералу Гусельщикову. Приказ,  непривычного для тех дней  содержания: 
« На основании рапорта  командира пятой сотни полка есаула Швечикова Антона Глебовича и представленной выписки из метрической книги крещальных, венчальных и погребальных записей походной церкви    1-го  Донского сводного пластунского полка о венчании вышепоименованного есаула с девицей Ольгой Несторовной Журженицкой (принявшей фамилию Швечикова) приказываю:
1. Объявить о данном факте всему личному составу полка.
2.Зачислить супругу есаула   Швечикова Антона Глебовича  Швечикову Ольгу Несторовну  на все виды котлового и приварочного довольствия».
    Генерал Гусельщиков подписывая приказ,  радовался вместе с писарем:
- Видишь, Михаил, жизнь продолжается.  Семьи создаются, а это значит,  дети тоже в этих  семьях  будут. Не зря ж говорится,  казачьему роду нет переводу. И примечательно, что эта девица,  Журженицкая  Ольга Несторовна,  кубанская казачка.
- Так точно,  господин генерал! Антон мой друг с самого детства и я про это все давно  прознал. Он с ней еще на Кубани год назад познакомился. И так вот вышло,  что здесь, на Лемносе,  поженились.
- Неправильно мы с тобой в приказе написали, что об этом факте следует объявить в полку. По всем войскам, и донским, и кубанским следует объявить, что здесь в  общей  для всех доле  донцы с кубанцами роднятся. Это дело очень хорошее!   
                «           «             «
            
    Новое время Гражданской войны  явило к жизни  новые праздники, причем,  и на красной, и на белой стороне.  День Святого  Николая Чудотворца  стал  в армии генерала Врангеля  подобным дню Святого  Георгия  Победоносца в Российской Императорской армии,   и  был объявлен важнейшим  военным праздником   с датой   ежегодного празднования   23 мая. По этому случаю был отслужен молебен и состоялся парад.
    Вышло и стало в строй  почти  пять тысяч   донских офицеров и казаков.  Все в  праздничных белых рубахах. Торжественно прошли церемониальным маршем  и произвели хорошее впечатление на  собравшихся, как всегда  по такому случаю,  греков.
- Оружие нам,  и мы  бы снова в бой пошли, - говорили  в  сводной офицерской сотне гундоровского полка.
- А если бы во всей русской армии   были винтовки…
- Конечно, артиллеристам бы дали  пушки.
- Всю  кавалерию, и казачью, в первую очередь, по команде: «На  конь!».
- Ага,  а у моряков корабли…
- Ну,  размечтались….
- Это все равно, что  у бабки  было бы кое-что.  Тогда бы…
- Тогда б она сразу стала дедом,  а мы тотчас ступили  бы  на донскую  землю.
- Достаточно, господа офицеры,  не травите душу, все это у нас уже было.
- Тогда мы были недостаточно злыми и не понимали,  чем все может закончиться.
- Ну, давай, давай,  обозляйся дальше.
- Да куда уже дальше обозляться! Я готов и голыми руками всех врагов душить…
     Несмотря на разговоры,   сводная офицерская сотня прошла лучше всех и получила похвалу и от генерала Абрамова,  и от генерала Гусельщикова.
     Сразу же  после парада   гундоровский  полк  стал  собираться  к отправке в Болгарию  на пришедшем за ним  в   бухту  турецком  пароходе «Керасунд».
     В полку  по  спискам  числилось 54 женщины и 14 детей.  Французы дали  команду:  женщин и  детей  в Болгарию  не брать.  Этот приказ   возмутил  всех
казаков:  и семейных, и одиноких. После долгих  споров  и  уговоров    удалось убедить  французское командование поднять на борт парохода  сорок женщин и и всех записанных в списки детей.  Это были семейства тех, кто смог предъявить   командованию  документы о своем родстве. Особый переполох произошел с гражданскими женами. Офицеры,  которые обзавелись   в минувшую зиму такими женами, понимали, что в  момент отъезда с острова  они  могут    их  потерять навсегда.
    Разумеется,   все  эти  события    стали  особо острой   темой  для разговоров  на корабле среди  погрузившихся первыми казаков:
- Такая  гражданская жена   не  полковое знамя, ее в  корпусное   хранилище не сдашь.
- Долго храниться в неприкосновенности не будет.
- С одним огражданилась в жены,  и с другим долго не задержится.
- Таких    сквозняк лемносский благословил, а морской   буран обвенчал. 
    Гусельщиков,  вывезший в эвакуацию все свое семейство и даже родственников жены,  довольно мягко относился к наличию гражданских жен в своей дивизии,  сведенной теперь  в один  гундоровский  полк. Он пошел к французскому коменданту лагеря  майору Тренну и стал его убеждать  отменить запрет на отправку в Болгарию  женщин,  формально не являющихся  женами  или  родственниками   полчан.
- Поймите,  господин Тренн, это ничему не навредит! – горячась,  старался  уговорить  майора  Тренна    Гусельщиков. - Наличие таких жен  в полку,  это уже имеющееся обстоятельство. Зачем без нужды обозлять  людей? Опять  же, паёк одинаковый: что законная супруга, что   гражданская жена,  что беженка, что строевой офицер, что  офицер без должности на положении простого рядового казака.
    Майор  Тренн,  терпеливо  выслушав доводы  генерал-лейтенанта,   пообещал подумать до вечера.
    Но  лучше Гусельщикова  справилась с этой   задачей  убеждения французского коменданта  гражданская жена полковника Немухина -   Елизавета Карповна.
    Она, никого не  смущаясь,   зашла в кабинет   к   Тренну   в  полурастегнутой,  легкой  кофточке, манерно  поводя крутыми бедрами и сверкая темно-карими,  волоокими   глазами. Многообещающе  улыбаясь,  подошла к столу французского майора,  наклонилась  к нему  так,  что Тренну ничего больше и не оставалось, как  заворожено  уставиться  глазами  в ее  отяжелевший бюстгальтер  с пожелтевшими пуговичками.
    - Господин майор, - ласково  заявила  она  обалдевшему  от созерцания   размеров  её  груди  Тренну, - я  вместо всех гражданских жен с тобой останусь. Всё равно  со своим мужем  разругалась. Да и без должности он остался, с одним только мужчинским достоинством. Но тут такого добра навалом.  А  вот ты мне давно нравишься. К тому же,  французов у меня отродясь не бывало. Надо ж попробовать,- и  она положила свои полные руки на погоны французского майора.
- Хорошо, - еле  опомнившись,  ответил  Тренн,  - только вы, мадам,  лично придете провожать  на пристань корабль. Я хочу убедиться...
- Вы, майор,  хотите убедиться,  не обману ли я вас? Не обману. Я по доброй воле  остаюсь с вами,  а не уезжаю в какую-то Болгарию. Надоело по морям  шататься.
    Неожиданно   для  отъезжающих,  всех  гражданских жен безо всяких объяснений   перед  самой  отправкой  допустили на корабль. Они   неуверенно,  все  еще  не  веря  в происходящее,    поднимались по трапу корабля  и тут же попадали в объятья своих  гражданских  муженьков.
- Милуются со своими волочайками,  как  будто полгода не виделись. Всего-то полсуток  и поволновались.
    Когда «Керасунд» стал отходить от пристани, среди  провожающих стояла Елизавета  Карповна и  томно  смотрела в  стриженый затылок  майору  Тренну. Бывший ее гражданский муж Виктор Немухин   на палубу не вышел.
    Гусельщиков,  встретив его у трапа, ведущего в  трюм, когда пароход  уже достаточно далеко  отошел   от острова,  спросил:
- А ты что,  свою  забыл,  что ли? Я её нигде не видел.
- Она сама забылась, Андриан Константинович.
- Ну,  гляди,  это сугубо личное дело.
    Елизавета не обманула Тренна и пришла к нему в штабной барак тем же вечером.  Женщин в  Донском лагере   совсем  скоро не осталось, и  через неделю  её осуждать было уже некому.
Как-то Тренн   застал  её  над  изучением французского языка.
- О,  у мадам серьезные намерения!
- У мадам не серьезные намерения, а  огромные  желания.  Ты, Тренчик, когда   мне  предложение сделаешь?
    В конце сентября Елизавета уехала с всерьез   увлекшимся  ею Тренном  во Францию, в провинцию  на границе с Испанией. 
               
                Глава  12.
               
Среди   найденных у берегов Болгарии уцелевших   пассажиров с недостроенного эсминца «Живой»,   на котором эвакуировался Джанкойский полк офицерского резерва,  оказался уроженец  Гундоровской    станицы  подъесаул    Николай Ефимович Изварин.
    Врачи болгарской больницы  выхаживали  его  долго, сказалось переохлаждение при длительном  пребывании  на воде.  Только  ближе  к новогодним праздникам  Николай  стал  приходить  в себя  и  понимать, что ему повезло намного больше,   чем тем, которые упокоились на дне Черного моря. Пришедший навестить в  бургасской больнице  чудом  спасшихся  семерых казаков и одного мальчонку член Донского круга Серафим Строителев   рассказал им,   как  их земляки сейчас маются  в Чаталджинских лагерях,  и что им туда торопиться вряд ли стоит.  Тем более,  что вовсю идут разговоры  о переброске  казаков   в балканские страны для дальнейшей службы.
    Николай Изварин все-таки  рвался в  казачьи лагеря под Константинополь по двум причинам. Первая состояла в том,  что он хотел быть   на чужбине вместе  со своими земляками и сослуживцами, ведь формально он находился на  военной службе  как офицер,  подъесаул Донского казачьего войска.  А вторая  причина была  сугубо личной…В  Константинополе у него   находились   родственники по линии жены,  полунемочки Анны Францевны Мариенталь, с которой он познакомился  во время боев в Северной Таврии,  и там же  с ней обвенчался в Мариуполе.    
    Родственников он этих видел только  несколько  раз,  и те   особо рады ему не были. Да оно и понятно…Благословения на брак с ним родители Анны не дали.  Когда  начиналась эвакуация из Таврии,  мать Анны  сильно болела, а отец ни в какую не хотел бросать нажитое имущество.
    По   имевшимся у Изварина сведениям,   родители Анны Францевны  все равно уехали из Таврии в Севастополь.  Через близких  знакомых  они   сумели  договориться   о посадке на  один из первых пароходов,    перевозивших беженцев  в Константинополь еще до  массовой эвакуации. А сама Аня,  разузнав, где находится ее муж,  принялась разыскивать  подъесаула в  донских казачьих частях    расположенных в Крыму,     и  не успела вернуться на пароход,  чтобы с родителями отправиться на берега Босфора.
     Израсходовав  все свои деньги,  продав или  поменяв часть бывших при ней более или менее ценных вещей,  она все-таки отправилась  в эвакуацию,  но не с мужем,  который в это время садился  на эсминец «Живой» в  керченском порту,    а  из  Феодосии,  с кубанцами,   на пароходе «Дон».
     Далее,   она   пересела   на другой пароход   «Крым»,   который  направлялся на  греческий остров Лемнос,  где   и   оказалась   23 ноября с одной  из первых  партий   беженцев  на  обдуваемом  всеми  ветрами  берегу.
    Изварин, выйдя из больницы,  первым делом через своего знакомца,  члена войскового Круга,  отправил запросы в штаб оккупационного французского корпуса   и   в   штаб   своего донского,   с просьбой выяснить судьбу жены,   Анны Францевны  Мариенталь  и  ее родителей,    выехавших в эвакуацию ранее.
    Радуясь,  что остался в живых,  он  приступил к  не хлопотной службе при  войсковом Круге в болгарском порту Бургас. Получил паек и новую форму,  взамен  утерянной во время кораблекрушения,  и стал через день наведываться   в канцелярию,  не пришли ли ответы на его запросы.
     Ответ от французов пришел не скоро,   только в феврале,    и в нем сообщалось, что   в списке беженцев фамилия Мариенталь не значится;    скорее всего,    эта семья перешла на собственное иждивение и ни с какими просьбами   ни  в русское представительство в Константинополе, ни  к французским оккупационным властям не обращалась. И   в отношении Анны Францевны  Извариной  сведений  тоже не имеется.    Не в Крым же, занятый большевиками,   должен был посылать запрос Николай Изварин.
     Сослуживцы его успокаивали:
- Радуйся, что жив остался! В лагеря, к тому же,  не попал. Там, говорят, тоже надо умудриться выжить. Жена, дай Бог,  найдется. А немчура ее односемейная,  наверно с тобой общаться не хочет. Они же  там,  в Константинополе, видят,  в каком  положении донское воинство оказалось.
     Лишь в конце мая 1921 года,  когда в Бургас стали приходить  первые корабли с острова Лемнос,  до него дошли сведения, что  жена его  жива,  но записана  почему-то под другой фамилией. Однако,   отчество-то  не нашенское,   Францевна,  поэтому  она кое-кому и запомнилась. Об остальном   казаки деликатно  предпочитали помалкивать.
    Так  дело  обстояло  лишь до того   дня, когда в порт Бургас прибыли казаки Донского гундоровского полка, в котором когда-то воевал Николай Изварин. Тогда   в его руки   и  попала  небольшая  книжица в сафьяновом переплетике.
    Первая страница в записной книжке была чистой,  видимо,    оставлена для того,  чтобы красиво вывести когда-нибудь заглавие  написанного.   На второй  странице - вензель с двумя буквами   А. и  Ф.  С третьей  страницы     начинались записи.
Женский почерк   с  кругленькими  как дробь   буквочками   испещрял  страничку за страничкой. Нижняя строчка обводилась в овальчик,  и из нее выходила аккуратная стрелочка на следующую страницу.
    Записи начинались так...
«Дат в этом моем дневнике не будет. Только впечатления о моей семейной жизни. Когда-то,  через двадцать пять лет на серебряной свадьбе я прочитаю  всем присутствующим - а это будет в  далеком-далеком  1945 году - только  то, что посчитаю необходимым.
    Итак, первое мое впечатление о моей семейной жизни - это не  первая брачная ночь,  о ней вряд ли кому-то придется читать в любом обществе, а само венчание. Почему-то  быстрое,   и  совсем не  по церковным  канонам. Шел обстрел города,  мне было страшно и тревожно, а на душе все равно праздник. Я вышла замуж! Так и хочется сказать: наконец вышла замуж. Ведь мне уже двадцать семь лет, и мои подружки  по гимназии и институту  давно с детьми, в своих домах и квартирах. Мой замечательный муж Николай  Изварин тоже имеет дом. Где-то  на  Дону в станице  Гундоровской. Как он говорит, большой,  и с окнами на речку. Его родители благословения дать не смогли, а мои не захотели. А я все равно замужем. Так что запишу  эту памятную, первую,  и,  наверно, единственную дату в этом дневнике: 10 июня 1920 года…

    Коля приезжает ко мне довольно часто. Мы уходим в степь. Она еще не выгорела и пахнет  всеми травами сразу. Муж говорит, что ему в степи сразу вспоминаются его края, откуда он родом,  и ему так легче живется и воюется.
    На  самом деле,  на большом  расстеленном на земле  плаще он доказывал мне свою большую любовь. Не знаю,  так ли это было, действительно  это была любовь или только мне это казалось, но после отъезда Николая   я еще несколько дней  переживала за свое здоровье. Хотя сведущие мои подружки и говорили,  что от  этого всего здоровье только добавляется…

    Началась эвакуация войск из Таврии. Мама пока по болезни выехать не может. Мой  муженек  Николай Изварин на передовой,  и за последние две недели ни разу не приезжал. Подружки правильно говорили мне  про здоровье…

    Кольчик   приехал  сильно уставший, весь в пыли,  такой,  что, казалось, будто  она от него,  эта пыль,  отваливается кусками. Помылся в бане.
С удовольствием выпил пива, которое было сварено нашим управляющим колонии, но видно не рассчитал и заснул. Утром прискакал вестовой и так, как было раньше,  ничего не получилось. Сбивали два таких разных  впечатления: то лицо,  заглядывающего в спальню вестового, то  морда  его коня.  А к вечеру началось наступление красных и мы,  собрав свои вещи на три повозки, двинулись к  перешейку.

    Нас  долго-долго везли по морю и  привезли на абсолютно  голый морской берег на остров Лемнос. У меня ничего  не было.  Ни продуктов, чтобы поесть, ни места в палатке, чтобы пересидеть ночь, ни одеяла или теплых вещей, чтобы согреться и  дожить до благоустройства лагеря. Меня спас от верного воспаления легких, а это здесь,  считай, что  также верная гибель,   войсковой старшина  Василий Житенев, он в этот вечер дежурил по лагерю.
Он нашел для меня полушубок и одеяло, и смастерил лежбище. Он стал сближаться со мной. Я его не отталкиваю. Мне надо как-то выжить…               
               
    Вася хоть и войсковой старшина, а умеет делать очень многое. Уже через три дня жизни на берегу,  он отыскал маленькую  пастушечью сторожку  в лощинке у моря. У этой сторожки   всего шесть шагов в длину и  четыре  в ширину. Один проем  под  окошко без рамы,  и,  разумеется,  без  стекол,  и  другой проем - под  маленькую дверь, в которую,  чтобы входить, даже мне нужно наклоняться.  Но Вася  заложил камнями оконный проем и  пристроил в него целлулоидное окошечко от старой французской палатки. Видно только, что сейчас на дворе - день или  ночь. 
    Принес  он и  щиты с  греческого  аэродрома. Из них сделал дверь и какое- то подобие   кровати, на которой мы еле помещаемся. Когда Вася сделал печурку, вывел перед этим трубу через окно и протопил нашу сторожку,  у нас стало  совсем   тепло и  хорошо.  А когда стало тепло и мы впервые за много дней насытились, и даже выпили  за избавление от морской бури немного вина,  я совершенно забылась. Мы с Васей сначала от тепла  разделись… А потом  у меня не оказалось сил  отказать в близости Васе.   Оказалось,  что Васенька гораздо лучше Коли и мне с ним не было холодно до утра,  хотя печка  быстро потухла…   
 
      Пришло скорбное известие. Мой Кольчик  погиб вместе со всеми на эсминце «Живой»,  который затонул в Черном море во время перехода. Я целый вечер проплакала. Вася меня как мог,  утешал. А как он еще может утешать?

     Теперь я уже не буду,  как надеялась,  читать этот дневник на серебряной свадьбе с Николаем. Но записи буду продолжать. Для меня они  отдушина на этом мрачном острове среди глубоко несчастных людей….
      
     Кроме полковника Городина,  никто не знает о моем браке с Колей Извариным. Я думаю,  что он,  как благородный человек, будет молчать,  и я записалась в списки как жена войскового старшины  Василия  Житенева.
Вася в полк почти не ходит. Только за пайком. Он говорит, что я делаю из этого пайка кулинарное чудо. Знал бы он, что я никогда не умела готовить.
    Французы и Красный Крест периодически  делают выдачи посуды, теплых вещей и продуктов для семейных. Вот такая неожиданная выгода для нас обоих с Васей. Теперь у нас  два теплых австралийских одеяла из настоящей овечьей шерсти, французская кастрюля и миски.  И  для меня    английские  ботинки  маленького размера, с обмотками…
       
     К нам  в гости  приходят  другие казаки  из полка. И  семейные,  и холостые.  И все завидуют нашему жилью. Чему тут завидовать, не понимаю? Вася наше жилье,  смотря по настроению,  называет то хижкой, то биндежкой.  С крыши постоянно сдувает абриметры, так мой войсковой старшина  называет гофрированные полудуги  из железа,  которые он наносил из окопов на побережье. Пять верст ходил он  за ними. Когда ветер дует от моря к нам, то  вода подступает почти под сторожку. А когда вода уходит,   перед нашим жилищем образуется трясина. Болото вокруг. Влага под ногами. А они еще завидуют. Вот она, человеческая натура…   
     Который раз объявили запись в Советскую Россию, Грецию, Бразилию и другие страны. Вася в Советскую Россию ехать не может, говорит, что его там сразу как казачьего офицера убьют. Мне жалко Васю,  он спас меня от верной гибели и я готова поехать с ним в любую страну мира. Хоть к бразильским обезьянам, хоть к австралийским кенгуру…
    Доброжелатели, наверно,  завидующие нашей дружности с Васей, нашептали мне, что мой войсковой старшина женат и у него на Дону двое детей в Луганской станице. Я опять долго плакала, но Вася мне сказал, что поскольку ему ехать  на Дон нельзя, то и  о той семье  и ему,  и мне надо забыть. А французы оставленные семьи вывозить из России не планируют.
    Вася нежный  такой,  и даже в этих условиях следит за собой. Бреется почти каждый день  и мне это очень приятно. Родители,  если бы узнали, про мою такую жизнь, наверняка  бы   меня еще   раз осудили. Только где они,  эти родители…
     В беженском госпитале мне доктора  сказали, что я   беременна. Васе я тоже  эту новость  сказала сразу. Он расстроился,  но убедил  меня,  что  бросать меня не будет…
    Событий никаких нет, но  с каждым днем  я все больше чувствую   свое состояние беременной.  Снова урезали паек и говорят, что кормить русских беженцев будут только до лета. Судя по газетам и по слухам,  в Европе сейчас разорение. Нет работы даже для своих граждан, чего уж говорить про нас,  пришлых. Может,  действительно поехать в эту самую Южную Америку? Там войны не было…
               
     Объявили в очередной раз о записи в Бразилию,  и мы с Васей решились.  Едем на пароходе «Риони»  накануне Великого дня Пасхи…
     - Христос Воскресе! И мы пошли грузиться…      
    В посадочной суете на пристани  лемносского порта Мудрос   войсковой старшина  Житенёв  и его гражданская,   к этому времени уже  сильно  располневшая жена,   Анна Францевна,  растерявшись,  что брать в первую очередь, что во вторую, и успеют ли они  получить еще одну выдачу  от Красного Креста,  совершенно неожиданно для себя, в суматохе, оставили узел с зимней одеждой. После отхода  корабля его нашли казаки уборочной команды.   Вещи они пристроили по своему разумению,  а  небольшую  красивую тетрадку  в сафьяновом переплете принесли писарю полкового штаба Гундоровского полка Михаилу Фетисову. Он любил такие вещички,  по своему писарскому пристрастию ко всему канцелярскому.
    Михаил  не поскромничал  и с большим интересом  прочитал всю тетрадку. Сразу понял, кем и  о ком все это написано. Похабничать не стал. Хотя  ему этого  очень хотелось.
     Когда на пристани в Бургасском порту подъесаул Изварин выспрашивал прибывших   гундоровцев о своей жене Анне Францевне, Михаил Фетисов,   не говоря ни слова,  просто отдал ему тетрадку в сафьяновом переплете.
                Глава 13.
    После отправки   с Лемноса  части донцов на работы в Болгарию  и кубанцев  в Сербию,  в пограничную стражу,  французы  произвели подсчет оставшихся  на острове  казаков и,  убедившись,  что распыление русской армии идет совсем не теми  темпами,    как бы  им хотелось,  стали зазывать казаков в Грецию.
 Не прошло и трех недель после отправки  первых партий казаков на материковую часть Греции,  как  по  лагерю расклеили,  да еще и объявили в приказах французского командования   письма от тех, кто устроился в Греции.   
     Первым зачитали письмо от казака Недомеркова своему другу Ивану Енчевскому.
    «Дорогой Ваня! Сейчас мы находимся в Греции, в Пирее.  Жизнь здесь бьет ключом.  Есть все  что хочется,  и дешево.  Так что, с деньгами можно жить.    
    Масса офицеров,  которые работают   как чернорабочие, а некоторые продают  конфеты, папиросы, и прочее.  Нам, казакам, легче пристроиться на катер  или в порт, а то и на  завод.  Порт здесь громадный.  Пароходов столько, что я  их и не пересчитал.  Фабрик,  заводов  тоже.   Наши люди все работают,  кто  на фабрике, кто на частного хозяина,  а кто в лавке.
     Мне повезло. Один грек, хозяин харчевни,  нанял меня  за 90 драхм в месяц с его квартирой и харчами. Так что я теперь заделался прислугой:   подаю   чай и кофе. Я слышал, что много наших казаков работают в имениях  по деревням у греков. Там работы  привычные,  сельские. Недавно одного нашего  хуторского казака  Петра Шумилова встретил. Он работает  на  греческом  опытном поле. Говорит, что отношение к нему хорошее, жилье приличное,  и харчи не плохие. Так у них еще будет набор поденных работников. Пишись в список к нам в Пирей, а я тебе подскажу, как до Шумилова добраться.
Писать письма  надо на адрес:  город Пирей, улица  Бархубита, 26. Господину Захариусу  для  Недомеркова Константина.   
 
               

                «          «          «

     Объявления писем производили на казаков гнетущее   впечатление.
Из  писем    было видно,  что в материковой  Греции жить можно, а на Лемносе   жизнь  становилась  невыносимой:  жара, скудная пища и  полное отсутствие перспектив.  Тоска по  Родине все возрастала  и  чувствовалась  тем сильнее, чем   дольше тянулось безделье, тягостное и ежедневное.
    Умственной и душевной работы  не было,  если не считать  скучных, порядком уже надоевших  лекций, которые читали офицеры.  В  предпраздничные и праздничные дни    проводились  богослужения. Но и они не давали того умиротворяющего эффекта, который был от них в первые месяцы на Лемносе.
    В безветренные дни  вся поверхность острова  становилась    раскаленной  как сковородка,  и казалось, что  казачьи  тела  размягчались  от  изнуряющей жары,  будто   смола  на сосне в летний зной. А в  глубине души  почти каждого казака - беспросветная ледяная  мгла.  Будто мели метели и наступила  зимняя тьма… Хотя, вокруг, оглядеться,  сверкающее  жаркое  солнце  и  повсюду бирюзовая, блестящая  даль  моря.  Радоваться бы,  да и только. Но чему?
    В греческие порты на материке  казаков  увозили  через порт Кастро, находившийся  в 18 километрах от  маленького греческого  городка Мудроса.   
    Это расстояние казаки проходили пешком,  а  вещи  везли на повозках. За два летних месяца 1921 года,  июнь и июль,   в  порт Пирей и порт Салоники   из кубанского и донского лагерей было отправлено   2500 офицеров и казаков.
    Для поощрения  выезда      французское командование лагеря  стало выдавать каждому  по   паре ботинок,  по две  рубашки  или  материю на них,  постельное белье,   продовольствие на 3-4 дня.  И,  что очень обрадовало казаков и увеличило число желающих выехать из лагерей,  деньги на оплату билета от порта  и  до места работы.
    Ботинки выдавались из русского запаса,  вывезенного из Крыма.
Врангель распорядился их раздать по строевым частям, но французы поступили  по-другому. Уезжаешь - получи ботинки. Остаешься - сиди босой, благо сейчас лето. А что осенью делать,  про  это голова у французов не болела.
Полным ходом  пошла торговля   на  мудросском  базаре  всем выданным.
Раздобыв еды и вина праздновали отъезд с острова.
- Прощай, Ломонос! Поедем на другую Грецию смотреть!
                «           «            «
    Рассчитывая   на  успех  вывоза казаков в Россию,  московское правительство  подняло  шумиху в печати  в общественных и правительственных кругах Европы  о,  якобы,  притеснениях казаков в лагерях.   Были напечатаны и распространены   по разным каналам  листовки  с обращениями   бывших врангелевцев.
    Городин     отобрал у одного из бывших красных пленных  две таких  листовки. Одну дал своему  начальнику штаба полка  полковнику Вербицкому Денису Капитоновичу,   вторую стал читать  сам. На сероватой бумаге мелким шрифтом было отпечатано:
    «К вам, граждане мировой матушки России, где бы вы ни были, какое бы вы  положение не  занимали, обращаемся мы,  группа офицеров, чиновников и священников,  прибывших с далекого берега Турции, переживших  и  перенесших все ужасы  Гражданской войны и бывших невольными ее участниками.
    Без всякого давления с чьей бы то ни было стороны, но исключительно из любви к исстрадавшейся от междоусобной брани Родине обращаемся мы к вам.
     Пусть  мы, измученные физически, исстрадавшиеся душевно, с затоптанной и оклеветанной душой,  обманутые люди, будем вам,  родные, ярким  живым примером. Пусть наши муки послужат вам уроком и отрезвят  горячие головы тех,  кто слепо  с оружием  в руках, открыто или с ядовитым медом на словах, тайно продолжают  вести  войну  с Советской властью, и пробуют подбросить хворост смуты в догоревший костер Гражданской войны.
    Три года титанической борьбы новой, светлой России с царством мрака  завершились полной победой света, и мы первые,  не меньше вас испытавшие террор и  гнет  этого мрака, мы -  итог всей лжи и обмана, террора, насилий или собственных заблуждений, политической близорукости, очутившиеся в далеких лагерях Турции, - решили, несмотря ни на что, порвать с прошлым и принести свои жизни,  свое чистосердечное раскаяние во всех наших,  вольных и невольных   поступках на суд законной народной  власти.
     Мобилизованные или загнанные в ряды противников Советской  власти условиями жизни, мы были невольными проводниками, а подчас и исполнителями лжи и насилия над волей народа. Все это,  капля за каплей складывалось в душе каждого из нас, создавалось сперва недовольство,  а затем  новые и новые факты обмана,  и обнаружившееся явное стремление вернуться  к старому, повели к массовому развалу всей белой армии.
Скрепленная внутренним террором и питаемая буржуазными правительствами Европы, белая армия, брошенная против своих же кровных братьев, лопнула, как мыльный  пузырь…«Не будет прощения, а пытки, виселица, расстрелы»,  - шипело во всех приказах, воззваниях и угрозах авантюристов всех национальностей и рангов.
Запугивания достигли своего высшего предела, но нам они были не страшны.   Рассказы о 15000 повешенных в Крыму, приводившиеся в русской и французской прессе,  и прочее,  уже  не действовали, как и не действовал гробовой шепоток французов: «Мы не ручаемся  за вашу жизнь,  смотрите, одумайтесь, вас повесят!  Довольно,  господа   хорошие!».   
В душных и мокрых землянках,  дырявых  сараях, где в противоположность вам жили загнанные вами люди, зрела мысль: «довольно лжи,  довольно обмана!».
Эти люди  были  мы,   брошенные вами   под надзор французских негров  и арабов, оскорблявших наши национальные чувства  стрельбой по нам, ударами и руганью.  Куда вы, сидящие   в Константинополе  и  разъезжающие  для создания новых  авантюр по различным совещаниям, нас завели? Довольно! Домой!
    Пусть наши муки образумят тех, кто верит, что  светлая жизнь  может быть  создана грязными  руками авантюристов, шкурников,  разъезжающих  на  французских автомобилях,  кормящихся на французское золото. Не верьте им! Не верьте  их агентам, побрякивающим звонкой монетой  или чающим  в будущем кое-что урвать  от больного тела  России.
Великий русский народ сам создал себе новые формы правления, во имя общего мирового  блага он несет колоссальные  жертвы, пробивая грудью броню мирового капитала  и кулачества, и мы, прозрев, блудные сыны своей Родины, мы,  горя желанием стать в  ряды мировых бойцов  за  царство светлого будущего, обращаемся ко всем:  образумьтесь.   Не идите за политическими спекулянтами, не сплавляйте из своих трупов  им сытную жизнь власти и золота. Помните наш пример и так же честно, как и мы, не в качестве врагов Советской России, а в качестве  людей, горящих желанием  ей послужить, отдать ей все свои силы, возвращайтесь на Родину!
Да здравствует Советская республика!
Да здравствуют  т.т.  Ленин и Троцкий!
Да здравствует III Интернационал!»
 
    Вербицкий обратил внимание командира на фамилии подписавшихся: среди них было немало знакомых. Денис Капитонович убрал  в папку  листовку, вздохнул и горестно произнес:
- Осталось только две наших с тобой фамилии добавить к этому алфавитному списку:  на букву «В»- Вербицкий,  и на «Г» - Городин.
- Нет, Денис Капитонович,   это исключено. Для  таких офицеров как  мы с тобой,  смертные приговоры под копирку уже написаны.  Действительно, останется только фамилии  и имена проставить. А может,  и не будут они возиться ни с именами, ни с фамилиями.   А тех, кто подписал это обращение,   думаю,  такая же участь ждет. Но только не сразу, а  лет так через пять-семь, когда, если эта власть все же окрепнет и продержится,  их тоже по одному с хуторов и станиц повыдергивают и все старое им  припомнят.
- Вы что  Тимофей  Петрович, новой власти уже пять-семь лет отводите?
- Ничего я ей не отвожу. Это я просто для примера. Но дела,  ты знаешь, у нас плохи. Своей силы уже  совсем мало осталось. От  каждой сотни и четверти от первоначальной численности не наберется. А французы напирают,  сейчас вот задумали не прямо в лапы ЧК вывозить,  в Новороссийск и Одессу, а через Батум,   при участии  председателя  нефтепромышленного комитета города Баку  какого-то господина  Серебровского. Уже и объявление вывесили.
     У штаба Донского корпуса, возле наклеенных прямо на барачные стены объявлений,  кучками собрались казаки и вслух читали очередное, сделанное им  предложение.   
 «Господин Серебровский,  председатель нефтепромышленного комитета в Баку,  сообщил французскому командованию следующее. 
«Нефтяная промышленность Баку  нуждается   в рабочих  руках,  и поэтому мы просим вас разрешить всем военным,    служивших в русской армии, отправиться на нефтяные  работы.  Мы даем полную гарантию  в том,  что никаких репрессий против  вновь прибывших производиться не будет,  и  что по окончании летнего сезона  1921 года они  смогут вернуться к себе домой.      
    Условия проживания и содержания  будут одинаковы с теми,  кто уже работает в Баку,  согласно нормам,   согласованным с   рабочим профсоюзом.  Нам необходимо в настоящее время шесть тысяч рабочих, из которых  четыре тысячи  могут быть не  специалисты,  а две тысячи рабочих специалистов  бетонно-цементных работ,  а также  столяров, плотников,  специалистов по постройке мостов,  мастеров по железному делу».
    Сгрудившиеся у объявления казаки, обсуждая   прочитанное,  насмехались:
- А вы господин войсковой старшина,  по какой,  по  бетонной или по  плотницкой части специалист?
 - Я большей частью специалист конных атак. А  в Баку такие не требуются.
- У нас есть еще специалисты  шрапнельной стрельбы, непревзойденные  мастера по части  неплановых реквизиций и, даже,  экзекуций.
- Для них работа если и найдется,  то только тогда,  когда в Россию по-другому возвращаться будем.
    12 июня 1921 года  в бухту   вошел  пароход «Решид-паша»,  а это означало, что  снова  предстояло   расставание с  отъезжающими донцами и кубанцами.
 В этот  раз пароход  должен был забрать   девятьсот три  казака,   записавшихся на  работы в Баку. 
    Еще через   месяц,   господин  Серебровский опять  прибыл уже на пароходе «Керасунд» за очередной партией казаков. В  лагере казачьих войск  его ждало такое объявление: 
   «Станичники! Сегодня  прибыл советский представитель  товарищ Серебровский, который приглашает  еще 1200 человек на  работы в Баку. В своем объявлении на работы в Баку товарищ Серебровский   ссылается  на французское  правительство.  Говорится,  что все гарантии исполнены  и условия договора,  также. Люди устроены хорошо и приступили к работам.
Интересно знать, от кого французами получены эти сведения?
Не от станичников ли   донцов,  или от самого Серебровского? По крайней мере,  до сегодняшнего дня никто из представителей русского командования или представителей казачьих атаманов никаких сведений не получил. И так ли это на самом деле,  мы не знаем.
    Что сейчас делается в Советской России? Голод,  холера  и полная безработица,   так как все  заводы и фабрики стоят. И поэтому,    тысяча человек  вряд ли   нужны Серебровскому в стране, где и без того безработица достигла невиданных ранее масштабов. Почему  бы ни завербовать эту самую тысячу рабочих не за три моря среди нас, а в том же Ростове, Азове и Таганроге,  на донской земле? Просто товарищ Серебровский хочет  уменьшить на 1000 человек боевой состав русской армии, которая,  находясь на Лемносе и в Галлиполи,  представляет угрозу для благополучия Советской власти. Особенно  теперь, когда  и Сибирь и Дальний Восток,  и Юг России поражены  восстаниями.
    На том же пароходе  «Керасунд» прибыло одно лицо, которое привезло официальное заявление  Главнокомандующего Русской армией и Донского атамана о том,  что  вопрос о переезде донцов в Болгарию разрешен окончательно   и в благоприятном смысле. Деньги на перевозку и первоначальное обустройство казаков в Болгарии у Главнокомандующего имеются и переведены  в распоряжение  болгарского правительства. Помните, станичники,  что  чем меньше мы будем эвакуироваться в Грецию и Советскую Россию, тем  больше возможностей  для сохранения армии!
     Станичники!  Теперь настала пора еще раз проявить стойкость  и выдержанность  ваших  убеждений и нервов! Наш путь в Болгарию, а не в Баку. Наше дело не проиграно,  и наиболее стойким воздастся сторицей по возвращению в Россию с оружием в руках!».
    Французские офицеры ходили по лагерю и срывали эти объявления генерала Абрамова. А Серебровский заливался соловьем на большом камне у горной оконечности донского лагеря, давно превращенном в импровизированную трибуну для выступлений всех желающих.  После Серебровского на камень заскочил маленький казак в вылинявшей фуражке и с  оборванным лампасом на левой  штанине.
- Казаки! Задайте вопрос господину Серебровскому, почему, если там так хорошо,  в этом Баку,  он не привез с собой хотя бы одного знакомого нам станичника,  чтобы тот подтвердил,  так это или не так!
    Вспомните,  как наши предки отправлялись в Сибирь и на Дальний Восток для приискания там  новых  земель и переселения тех семейств,  которым земли у себя в станичном юрте не хватало. Правильно вы говорите…Сначала ходоков туда отправляли. Они письма слали в станицу. Было так, что ходоки и  сами возвращались,   чтоб на сборах станичных и хуторских  все обсказать. А здесь увозят опять неведомо куда и никаких подтверждений. Так не пойдет, господин Серебровский!
    Из толпы понеслось:
- А давайте господина Серебровского у нас в лагере  в залоге оставим,  пока кто-нибудь   из   уехавших в Баку не вернется и нам все не подтвердит.
    Серебровский, поняв, что дело может закончиться плохо,  поближе подвинулся  к французскому капитану Милле.  Затем, под охраной патруля, он был  спешно     отправлен на пароход «Керасунд».    Вышедший из мудросской бухты 21 июля 1921 года  этот пароход  впервые за месяцы бесконечных перевозок казачьего войска по  морям был почти пустым и  увозил только девятерых казаков.

               

               
                Глава 14.
     Ни на один  день в лагерях не прекращалось брожение умов. Какую бы мысль не бросили в казачью среду,  она тут же начинала горячо обсуждаться.       
Зачастую,  это приводило  к многочисленным спорам,  а иногда даже к потасовкам. Все меньше оставалось в лагерях людей,  которые бы  полностью были уверены в том,  что по  возвращению  в Россию их не тронут. И в то же время,  все больше среди  казаков становилось таких,   что уже не верили ни в слова Врангеля, ни в  приказы  Абрамова,  ни в призывы   Донского атамана Богаевского. На политическом небосклоне замаячила совсем новая организация,  называемая общеказачьим  сельскохозяйственным союзом,  во главе с неким господином Фальчиковым.
    Были в этом союзе и другие лица, ранее  особо не известные донскому и кубанскому казачеству - Беланов, Дудаков, Уланов, Васильев, Михайлов и экономист профессор Маракуев, которого за глаза  называли экономическим кудесником.
 На митингах,   по  его  словам  выходило, что стоит пароходу с донскими и кубанскими казаками выгрузиться в  любом порту Европы, Балканских стран, а то даже   Америки, хоть Северной, хоть Южной,  как тут же в руки каждому будет  предоставлено  свидетельство на владение землей, ссуда на покупку семян и инвентаря  и  на строительство усадьбы.
    Руководство сельскохозяйственного союза вело пропаганду  за раскрепощение эмиграции от Врангеля. В свою очередь,  военные руководители все как один враждебно относились  к лидерам союза.  Генерал Абрамов дал команду комендантской сотне арестовать господина Фальчикова,  который прибыл на Лемнос и стал  активно агитировать казаков за выезд с острова на работы в Болгарию под эгидой  упомянутого союза.
    Еще раньше,   в  апреле,  когда  активисты союза стали распространять устав и разъяснять цели вновь созданной организации, генерал Гусельщиков прочитав документы,  оставил на обложке устава свою прямолинейную резолюцию:   «Устав хорош  по содержанию. Но  в  этой форме вряд ли дело разовьется. Просто  будет возможность превратить эту организацию из  сельскохозяйственной в чисто политическую.  Тогда, соответственно, найдутся  и  кредиторы, связанные с Советской Россией,  которые   постараются разрушить наше казачье движение изнутри. Весь этот  союз  может стать троянским конем».
Казаки, недоумевая,  спрашивали друг у друга:
- Что эта  за организация  такая? Какой-то  союз! И почему он называется  сельскохозяйственным, а земледельцами там  и не пахнет?   
- Почему    этот  союз ведет переговоры о нашей участи без нашего же участия?
     Как раз в это время французы, не считаясь с мнением казачьего командования,  позволили   руководству сельскохозяйственного союза провести переговоры с болгарским правительством и даже предоставили  корабли для  перевозки  казаков с Лемноса в Болгарию.
    За первые две недели лета  1921 года записалось в сельскохозяйственный союз, а  соответственно,  и  на отправку в Болгарию почти полторы тысячи человек. Некоторых не останавливало даже  ограничение,  что лица, вступающие в  союз должны быть обязательно знакомы с сельским хозяйством.
И потянулись на первую отправку к мудросской пристани  из беженского лагеря дамы в  летних платьях и  мужчины  в строгих,   хотя  и  потерявших вид костюмах. Глядя,  как эта публика приближается к кораблю,  казаки посмеивались:
   - Ты погляди, какая земледелица к пристани идет, - показывали  они пальцами на  идущую впереди  даму  в длинном платье,  с  кружевной широкополой шляпой на голове. В руках у нее  был также  кружевной  зонтик  от солнца   и  небольшой  ридикюль.
- Это  как  же она в своих ботиночках  на каблучках промеж грядок ходить  будет?
- А платье-то  как раз для дойки коров. Цибарки  для полной картины не хватает.
- Ага,  и как раз той корове на один рог шляпу, на второй ридикюль, а  зонтик к хвосту  привяжет. Пусть животина от солнца  спасается.
    Рядом с дамой  шел,   как видно,  ее муж,  не потерявший даже в условиях эмиграции  телесной округлости. Юрист из  ростовской адвокатской конторы, в сером костюме с выпущенным из нагрудного кармана платком, в пенсне, он  нес  в руках  большой   портфель  из желтой кожи. 
- В  портфель он зерно семенное,   как в сапетку засыпать будет, - продолжали острословить наблюдатели.
-  А пенсном своим  кобылам под хвост будет  заглядывать…
- Сельский труженик,  понимаешь ли,  лишь бы с острова смыться. А там опять каким-нибудь начальством попытается заделаться.
- А такому все равно, чем  руководить, лишь бы рот поширше раскрывать.
- Сельхозартель - посеем в метель, пожнем в пургу,   в  любом хозяйстве ни бум-бум, ни   гу-гу.
  Лидер союза Фальчиков,   побывав на первой же  посадке на судно, отправляющееся в Болгарию, обеспокоился,    что таким образом   дискредитируются цели сельскохозяйственников  даже перед французами,  и стал давать наставления своим активистам:
- Вы   эту публику в последнюю очередь, что ли… А лучше ночью… Или еще чего проще… На лодках от беженского лагеря,  и  посадку делать так, чтобы с пристани не было видно…
      Генерал Абрамов, видимо смирившись с неизбежностью отправки его подчиненных казаков в Болгарию через сельхозсоюз,  попросил не собирать людей  от всех частей, а для сохранения воинской организации  назначить в качестве костяка  одну  целую,  во главе с командирами  часть,  а потом уже к этому костяку присоединить остальных  казаков. 
    Французы  дали согласие на посадку целой части  при непременном условии, чтобы это были только желающие.  Таковых  выстроили возле    5 Платовского полка. В строю громко прокричали:  «Желаем!».
    Абрамов, выслушав от своего адъютанта доклад о происшедшем в лагере, грустно пошутил:
- Дожились. В казачьем войске появился еще один именной  полк.  Пятый,   сельскохозяйственный, добровольческий,  генерала Безысходненского полк.
                «          «             «
    Константинополь встретил «казачьих сельскохозяйственников» совсем не так  как это было в ноябре  двадцатого. Жители уже не выстраивались на пристанях и не махали  пассажирам  русских пароходов. Русские беженцы были не в диковинку. Если кто и обрадовался  прибывшим  на пароходе  казакам, так это турецкие и греческие торговцы на фелюгах,  по-прежнему  сновавших  в  проливе  Босфор. Снова со всех сторон послышалось: « Аркадаш! Аркадаш!».
    Увы!  В этот раз казакам особо менять было  нечего. Поиздержались они в Чаталджинских лагерях,  да на Лемносе тоже. Но все равно, сколько не крепились, а, оголодав после морской качки,  снова,  как и  больше чем полгода, назад,   стали отдавать последнее, лишь бы только  насытиться.
    Надеялись  на то,  что  остановка в Константинополе будет непродолжительной, и   они  скоро  отправятся   дальше. Но нет,  французы  никак не могли разобраться с Врангелем, с болгарским правительством и новоявленным руководством сельскохозяйственного союза. Пароход   продолжал  стоять   на  рейде  день, второй, третий,   а начальники на берегу   
все  никак не могли договориться.      
     Неожиданно,    на простой лодке в сопровождении конвоя из  пяти кубанцев на пароход   пожаловал генерал  Врангель.
     Казаки повыскакивали на палубу. Солнце скрывалось за горами на западном берегу Босфора. Стало немного прохладней,   и обрадованные доброй вестью о прибытии Главнокомандующего,  все обитатели парохода стали собираться  на корме.
     Врангель   устало  поднялся  на  несколько    ступеней   вверх  по трапу,  и, оглядев казаков, поздоровался.
- Здравствуйте, платовцы!
- Здравия желаем  Ваше  Превосходительство, - бодрясь,  отвечали казаки.
- Я давно собирался вас посетить на Лемносе,  но французы меня не пускают. Узнал,  что  вы находитесь на рейде, и приехал к вам  повидаться. Вас повезут в Болгарию. И  даже  теперь  французы не ваши начальники. Не слушайте их.   Вас повезут к братьям славянам. Уже  Гусельщиков со своим полком  перевезен,   и скоро  последуют   остальные войска во главе с Абрамовым.
 Поддержите же престиж русской армии,  подчиняйтесь дисциплине, слушайте своих начальников. Держитесь крепче, и терпеливо переживайте все лишения до лучших времен.
- Постараемся, -  был ответ казаков
- С Богом,  братцы! -  прокричал им  Врангель.
- Покорно благодарим, -  гаркнули   казачьи глотки.
- Счастливого вам пути, -   крикнул барон  уже  из отплывающей  лодки.
- Покорно благодарим, - опять по уставу   отвечали казаки.
Лодка с  генералом  удалилась  в сторону уже погрузившегося во тьму берега.
Весь следующий день,  27 июня 1921 года  на пароходе  обсуждался визит генерала Врангеля. А еще через день на корабль пожаловал  Донской атаман Богаевский.   Поднявшись по трапу,  без   всяких церемоний   он  бросился обнимать и целовать казаков.
     Обрадованные еще одним визитом большого начальника,   казаки  также восторженно  ответили   атаману   приветствиями. А когда приветственные   возгласы стихли,   Африкан  Петрович    ровным,  спокойным голосом  начал:
- Я искренне рад,  что повидал вас.  Ранее  я хотел побывать  у вас на Лемносе, но французы  и Врангелю,  и мне это запретили. Врангель вам об этом, наверно, уже сказал.  Я, на свой  риск,  приехал к вам сегодня.  Не знаю,  что будет позже со мной,  может,  и арестуют. Не будем сейчас разбираться,   почему они это  делают.  Время,   как говорится,  нас рассудит… Аллах их знает, почему они себя так ведут.
   При этих словах стоявший неподалеку от атамана  хорунжий Денис Хорульный  тихо  бросил реплику в строй:
- И наш атаман совсем отуречился. Говорит уже: «Аллах их знает». Того и гляди,   скоро  и   мы все строем  вместо православного храма в мечеть пойдем    на молитву.
    Атаман, не обращая на  шум в рядах, продолжил:
- Я  рад,  что вы, наконец,  едете в Болгарию. Надо  сказать,  что  я в Болгарии  и Сербии провел два месяца.  Полмесяца  в Болгарии и полтора месяца в Сербии.  Поделюсь  своими впечатлениями,  которые вынес из этой поездки.
  В Болгарии относятся  к атаманам и казакам  хорошо,  и, в особенности, старики,  которые помнят турецкую войну 1877-1878  годов. Они за то освобождение  до сих пор считают  себя в долгу перед русскими.  Европейская война,  которую они вели против нашей страны и  прежних наших союзников,   была насильно им навязана,  они не желали ее,   и к тому же  проиграли. 
Многие офицеры  стрелялись,   узнав о присоединении к войне  Болгарии на стороне  Германии и Австро-Венгрии.  Гвардейские  полки   в знак протеста при отправке на фронт даже  проходили  церемониальным маршем мимо памятника императору   Александра 11  Освободителю.
И теперь они всем миром  стараются, как бы оправдаться перед русскими.
    Во главе Болгарии стоит   царь Борис.  Хотя царь и есть,   но власть фактически принадлежит премьер-министру Стамболийскому.  Народ же  настолько расположен к  царю Борису,  что везде в Болгарии  говорят, если под давлением   иностранных государств будут организованы выборы президента, то они выберут президентом  того же Бориса.
     Привезенные в мае  казаки  распределены на  работы. Правда, кроме сельскохозяйственных,  они  не всегда нравятся казакам. Это и   труд в минах, так по-болгарски шахты называются, и на постройке железных и шоссейных дорог,  и даже на строящейся  электрической станции.
В Бургасе  также находятся члены Донского войскового  Круга. Так что лучше  ехать в Болгарию.  Я надеюсь,   вы  устроитесь хорошо.
      И еще… Вам,   должно быть известно о разрыве между  атаманами казачьих войск   и бароном  Врангелем.  Но   это вас  не должно волновать. Оставайтесь  вне политики и подчиняйтесь Врангелю. Политическая борьба  вас не должна касаться.  Мы, атаманы  казачьих войск,  и Врангель,  между собою разберемся. Ясно одно:  Врангель будет управлять Русской армией, но с учетом интересов представителей казачьих войск. Игнорировать себя мы не позволим.
      Богаевского  долго  не  отпускали, задавали кучу вопросов,  смысл которых все время вертелся вокруг одного:  скоро ли  на Дон?  Той уверенности,  которая была у Африкана Петровича, когда он приезжал в Чаталджинские  лагеря в ноябре, и на Лемнос в феврале уже не было.
 Атаман становился дипломатом и резких выражений теперь  не допускал,  быстрых обещаний  тоже не давал. Это  казаков  расстроило  еще больше. Но проводили атамана все же тепло и пообещали держать с ним связь.
     Две недели протомились  казаки на рейде Константинополя. И каково же было их изумление,  когда  в воскресное утро   пароход вдруг дал три протяжных гудка и стал выворачивать в направлении пролива Дарданеллы.
Впереди были Принцевы острова. А там, снова Галлиполийский полуостров справа,  и  в понедельник,  пароход,   дав  приветственный  гудок,  вновь  остановился    в  хорошо известной  казакам мудросской бухте. Вскоре началась    и выгрузка  на  пристань.
     Возмущению измученных  бесполезным  плаванием  казаков не было предела.  Костерили  в «мать-перемать»   всех. И Врангеля, и французов,  и атамана. Особенно досталось от  разозленных   казаков  членам правления сельхозсоюза:
- Сусанинцы! Только по морю с ними раскатывать! Никаких путей-дорог не знают,  одни обещания! А нам на кой от новоявленных начальников обещания слушать?  Мы от  прежних  начальничков  их наелись!
     Разъяренные казаки   быстро  разыскали  отправлявших  их   в Болгарию полковников Воскресенского  и Шлыкова.
- Снимите лампасы,  господа хорошие. На них цвет крови наших дедов. А вы еще и начальниками  нашими не успели заделаться,  как сразу же нашу кровь пить стали. Нас чуть в Совдепию  всем гамузом не отправили из Константинополя. Спасибо  командиру  Платовского полка! Предупредил  французское  начальство,   что мы взбунтуемся,  если такое случится. Голыми руками передушим и команду, и всех французов на борту.
    Больше отправок сельскохозяйственный союз от своего имени не делал, но и работу свою среди казачьей массы   также не прекратил.         


                Глава 15.
      Лето 1921 года подходило к концу,  а вместе с ним и почти десятимесячная морская эпопея донских казаков   1-го сводного пластунского полка во главе с полковником Городиным.
      Казачье командование никак не могло определиться с этим полком. В пограничную стражу в Сербию  отправлять  его не захотели. Уж больно ненадежный люд  после долгого лемносского  сидения собрался в этом полку, не зря сам   командир не раз называл  его  не сводным, а сбродным.
      Для отправки на  работы в Болгарию никак не могли подыскать место для его  компактного размещения. Да и получив первые известия из балканских стран, не особо стремились казачки ехать на работы в шахтах и  щебневых карьерах. 
 - Здесь пока побудем, до осени. Французы кормят,   рыбный приварок к столу научились добывать. Тепло,  и к морю привыкли, оно бы еще баб сюда завезли, а то все из беженского лагеря разъехались. Тяжко.
      Жизнь в лагере понемногу  устоялась,  стала привычной, однообразной. Попытались  знакомиться с гречанками, зачастую  и с замужними, но  наиболее настойчивым  в знакомствах   доставалось от  ревнивых  и вспыльчивых греков. Французы в который раз усилили пропускной режим, а  Мудросский муниципалитет издал запрет на торговлю с казаками. Но разве запретами делу поможешь, тем более,  что тот же муниципалитет не прочь был  воспользоваться дармовой рабочей силой.
      Гундоровский казак Прохор Аникин попал в рабочую команду, которая  по  просьбе жителей острова  ремонтировала мостик через бурную горную речушку. Вздувшаяся от недавних проливных дождей, она   снесла это столь нужное для жителей двух греческих селений сооружение. На работах  казаков  команды хорошо кормили. Еду   постоянно  приносила одна и та же молодая, миловидная    гречанка по имени Илона.  Завязать  с ней  знакомство пытались по очереди все казаки  команды,  но безуспешно. Спокойная и молчаливая,   свое внимание она уделила  лишь  одному Прохору, да  и то, наверно, потому, что он вел себя скромнее всех.
    Как-то  раз   Илона  пришла с завязанной  в чистый  платок  едой  раньше  условленного времени и,  присев на большой валун  стала заворожено  наблюдать,  как Прохор отесывает длинное бревно. Работал он сосредоточенно и точно. Топор, сделанный на греческий манер,  с широким лезвием и длинной чуть выгнутой ручкой, ходил в его руках равномерно как на рычаге - туда-сюда, туда-сюда.  Щепки отскакивали ровнехонько и казалось,  были не то что по длине и ширине, но  даже  по весу одинаковыми. Дойдя до конца бревна, Прохор по-казачьи поплевывал на  ладони, подбрасывал топор повыше,  ловил его и продолжал легко и  споро работать, стремясь  до обеда дотесать начатую сторону бревна. Илона залюбовалась:
- Руси, кала, кала.
   Казаки уже понимали, что это означает «хорошо»,  и что девушка  не просто так  хвалит работника.  Они   постоянно  подначивали  молчаливого  Прохора:
- Понравился ты гречанке. Еще день, два посмотрит,  и,  глядишь,   попросит отца и братьев, чтоб принимали от тебя сватов.
  Смущенный  Прохор отбивался от приятелей:            
  - По-гречески  разговаривать  я    еще  научусь-то,   раз уже понимать их стал. Но все равно,  в примаки напрашиваться,  не намерен. А из своего хозяйства у меня сундучок походный с зимними шмотками, пара переметных сум  и  шашка не точеная.  Вот и все мое имущество.   
    По окончании  ремонта  моста греки пригласили казаков на сельский праздник. Там,   подвыпивший Прохор так сплясал   со своей не точеной  шашкой,  что греки пришли  в полный восторг. Шашка, посвистывая,   выписывала круги над  головой, чертила песок, чуть поднимая фонтанчики пыли, втыкалась в землю посреди круга, на котором  с руки на руку перекидывал Прохор свое  пружинящее  тело.
    Кто-то из греков в шутку и несильно подтолкнул стоявшую возле танцующих Илону. Прохор это понял по-своему,  и как на станичной вечеринке, разбросав руки по сторонам и искоса поглядывая на торчащую в земле шашку, стал выделывать коленца,  увиденного им недавно греческого танца «сиртаки», то, приближаясь к Илоне, то, отдаляясь от нее.
   И снова он услышал от гречанки:
- Кала, казак, корошо.
  Потом,  после праздника, Прохор и Илона трижды переходили  мостик -   ходили из одного селения в другое.  Говорили  каждый на своем языке,    жестами  убеждая  друг друга, что надо расстаться и идти  в разные  стороны: Прохору в свой лагерь, а  Илоне - домой.
                «            «            «
На 26 августа 1921 года была назначена погрузка всех оставшихся к тому времени донских казаков для отправки  в Константинополь и дальше,  в болгарский порт Бургас.
Тимофей Петрович Городин присел  с офицерами штаба,  по-русскому обычаю «на дорожку»  на   неотесанные глыбы  камня,  разбросанные  возле  пристани. Прощались с Лемносом. У всех на душе стало  грустно, хотя  отъезд все  ожидали  давно.
- А помните, как мы сюда прибыли в ноябре прошлого года?
- А первую бурю помните? Уток, уток как ловили после нее?
- Три раза с места на место переезжали… И кому все это достается? Столько труда вложили, а жить в лагерях уже никто, говорят, не будет.
     Тимофей Петрович,  словно подводя итог воспоминаниям,  сказал:
- Хватит грустить,  казаки. Будем помнить тех,  кто навеки здесь остался. Бог даст,  еще вернемся, чтобы воздать им почести и воздвигнуть самый высокий на этом острове монумент. Монумент  во славу казачью!
     Потом пошли более приземленные разговоры.
- Нас становится все меньше и  меньше.  Теперь вот  попадем в Болгарию. Там располземся,  отвыкнем не только от военного образа жизни, но и от военного образа мысли.  И никого  почти не останется в строю,  когда нас позовут идти в Россию и на Дон походом.
- Без  заработка нам не прожить,  а  получение   возможности  заработка в   той же  в Болгарии    означает одно:   ликвидацию  армии  как военной  организации. Необходимо  либо зарабатывать  и кормить себя,   разумеется,  в основном  физическим трудом, либо служить и готовиться к войне. Третьего не дано. О каких летних лагерях    на Дону  разговаривают всякие  политические деятели?  Кто эти лагеря содержать будет?
    Беседу прервали команды  начинать погрузку на самоходные баржи. Сотни  стали подходить к пристани для посадки.
                «           «           «
    Прохор Аникин  увидел среди  греков,   пришедших поглазеть на последнюю отъезжающую   казачью часть,  свою недавнюю знакомую,  гречанку Илону.
Она была в праздничном греческом  наряде,  хотя  был  совсем будничный  день. Девушка  напряженно,  словно  выискивая  кого-то,  пристально  всматривалась  в  лица  подходивших к пристани казаков. Прохор подхватил свой походный сундучок, перешел поближе,  затем  под навес у пристани и  краснея,  мягким  жестом  руки   подозвал Илону. Явно  обрадовавшись, она  не смущаясь,  подошла   и   села на предложенное ей место,  на сундучок Прохора.
   Снова,   как и во время первой своей встречи, молодой казак и гречанка,  поглядывая друг на друга  молчали. Илона с улыбкой  смотрела на Прохора,  тот - на нее. Так прошло  почти полтора часа. Приспело время грузиться на баржу сотне, в которой числился  Аникин. Он, одернув  гимнастерку,   степенно приподнялся,  показывая Илоне, что  ему  пора  идти. Греческая девушка поднесла  руку  сначала к левой части груди,  потом к голове и проговорила:   
    -Ты казак рус кала,   карошо. Я  твоя  помну, -  и она  снова поднесла руку к покрытой белым платочком голове. Затем поднялась с сундучка,  посмотрела  Прохору  в глаза   и  пошла,  не оглядываясь,  в сторону от моря. Прощальным  взглядом,  посмотрев  ей  вслед, так же,  не оглядываясь,  тяжелой походкой пошёл на посадку  Прохор, неся походный сундучок, который так и не стал  его начальным вкладом  в  семейное благополучие на греческом острове Лемнос. 
     Утром 28 августа 1921 года  транспорт 412 с последними лемносскими сидельцами на борту вошёл в пролив Босфор со стороны Мраморного моря.
А ещё через день эти казаки ступили на болгарскую землю в порту Бургас.
Их жизнь на чужбине продолжалась.
                Продолжение следует.


Рецензии