Ника. Гл. 1-5

                1


       Вероника. Ее зовут Вероника.
       В октябре девяносто восьмого, в самую угарную пору дефолта мне потребовался новый секретарь-референт. Моя прежняя секретарша, пожилая и заботливая Эмма Федоровна, перестала удовлетворять современным требованиям банковского делопроизводства. Я пообещал ей солидную компенсацию, и она не стала настаивать на обратном. Дали объявление (высшее образование, знание двух языков, владение средствами оргтехники, возраст до тридцати), и меня захлестнул поток желающих.
       О, да! Теперь я понимаю тех, чей род занятий состоит из разглядываний, прослушиваний, ощупываний, пристрастных допросов, поощрительных улыбок и вежливых отказов. Конечно, они, как и врачи, привыкают к чужим страданиям и с притворной сердечностью (мне ли не знать цену притворству!) обращают их в пустяк, но сами со временем черствеют, словно беспризорный кусок хлеба. А потому я рад, что моя профессия далека от кастинговых драм. А соискательницы? Каково им? До чего же унизительно они себя, должно быть, чувствуют! Ведь оттого что рынок рабов в наше время называется рынком рабочей силы, он ни на йоту не лишился своей рабской сущности!
       Глядя на меня с раскрасневшейся надеждой и стараясь не уронить пугливое достоинство, передо мной прошел парад претенденток. Боже мой, сколько лиц, сколько характеров, сколько неустроенных женских судеб! И все смотрят на меня, как на фокусника, и все ждут, что я ее устрою! Полнокровные и худосочные, кокетливые и застенчивые, милашки и простушки, и у всех на лице замирающее ожидание. Присутствие среди них особ с призывным взглядом, игривым нравом и послушными бедрами лишь подтверждало мнение о том, что высшее образование женскую природу не сушит, а напротив, раскрепощает. Не имея склонности к нарциссизму и с неодобрением относясь к тем моим коллегам, которые крутыми формами секретарш набивают себе цену, от таких претенденток я спешил поскорее избавиться.
       Она зашла уже не помню какой по счету, и мой кабинет насторожился вместе со мной. Подхватив ее взглядом у самой двери, я отметил плавную независимость ее походки и оживился. Она подошла ко мне - среднего роста, прямая, стройная, юбка немного выше колен, серый жакет и белая блузка. Я пригласил ее сесть. Она села, обратила на меня бледное, хорошенькое, не обремененное косметикой личико и вдруг улыбнулась. Приятное удивление охватило меня: в ее глазах и улыбке я разглядел то самое ироничное женское всезнайство, которым меня когда-то пленила Натали и которым бог наделяет некоторых женщин, желая осложнить им жизнь. Незнакомка взирала на меня с тонкой, своенравной, почти дерзкой усмешкой скрытого превосходства, с каким смотрят на мужчин умные и красивые женщины. А она была мила, обворожительно мила. Мила и умна. Я разглядывал ее с ностальгическим волнением, и мне вдруг до зуда в ладонях захотелось распространить мою административную и мужскую власть на эту ироничную, благонравную прелесть. Не пытаясь скрывать улыбку, я едва сдерживался, чтобы не ударить молотком и не провозгласить: "Продано!"
       "Как вас зовут?" - спросил я.
       "Вероника. Вероника Куликова"
       Я попросил у нее документы, и мне их с достоинством вручили. Да, высшее, да, английский и французский (как у Софи), да, компьютером владеет, да, двадцать восемь (на год старше Леры). Я небрежно спросил о ее семейном положении и перестал дышать. Она усмехнулась - разведена. Я передохнул и спросил, есть ли дети. Детей не было.
       "Извините, если мой вопрос покажется вам нескромным, но я вынужден его задать... Вы планируете в ближайшие три года завести ребенка?"
       "А что, надо?" - порозовев, посмотрела она на меня.
       "Отнюдь!" - улыбнулся я.
       "Значит, так и будет" - улыбнулась она.
       "Я вижу, ваши предыдущие места работы далеки от нашей специфики. У вас есть хоть какое-то представление о том, чем вы будете здесь заниматься?"
       "Ни малейшего!" - беспечно ответила она, не сводя с меня насмешливых глаз.
       "Хорошо. Вы приняты. Приходите завтра к девяти, и не забудьте документы! - облегченно объявил я и, нажав на кнопку, сообщил теперь уже бывшей секретарше: - Прием окончен, всем спасибо!"
       Наутро она явилась и перехватила мои дела. Обладая живым умом и похвальной любознательностью, она быстро освоилась. Стоило мне, например, спросить: "Вероника Васильевна, где у нас невостребованные суммы?" - и через минуту папка лежала у меня на столе.
       "А что у нас с активами должников?" - спрашивал я в семь часов вечера, и она со своего боевого поста отвечала:
       "Теперь это не наша компетенция"
       "Уже поздно. Почему вы не идете домой?" - интересовался я.
       "Мне некуда спешить" - отвечала она.
       Она завела свои порядки. Утром подавала мне необыкновенный кофе со свежими круассанами, которые покупала по дороге. И если даже я успевал позавтракать дома, то никогда от них не отказывался. Когда наступало время обеда, она заходила и, легонько хлопая в ладоши, объявляла: "Так, все, Юрий Алексеевич! Пора обедать!"
       Она красиво и свободно говорила на двух языках, но в отличие от Софи, предпочтение отдавала английскому. Обычно составляя черновик заграничного письма, я мучился и превращал белый лист в кусок тельняшки. Наконец, ей надоело, и она сказала:  "Надиктуйте мне суть, я сама составлю и переведу". Строгий и исчерпывающий стиль ее деловых писем отметили даже наши заграничные корреспонденты.
       Она приучила меня работать с диктофоном, освободила от массы мелких, утомительных забот и избавила от необходимости помнить всё и вся. Она согласовывала с коллегами и партнерами повестки совещаний, приглашала нужных людей и облекала в русский язык проекты решений.
       "Вероника Васильевна! Три кофе, пожалуйста!" - говорил я в селектор, принимая посетителей.
       Безукоризненная, образцово-показательная Вероника Васильевна приносила на воздушных каблучках два кофе и чай, ставила чай передо мной и удалялась, сопровождаемая завороженными взглядами гостей.
       "Юрий Алексеевич! - сглатывали они слюну. - Ты где такую кралю нашел?"
       "Места надо знать!" - гордо улыбался я.
       Когда гости удалялись, я вызывал ее и с напускным недовольством говорил:
       "Вероника Васильевна, я же просил кофе!"
       "Вы его слишком часто пьете. Надо беречь желудок" - сцепив перед собой тонкие руки и глядя на меня прямо-таки с материнским терпением, невозмутимо отвечала эта сногсшибательная, лакированная виолончель в узкой юбке, коротком жакете и белой блузке по горло. Институт благородных девиц, да и только!
       Ее забота льстила мне. Я видел в ней не секретаршу, а равного себе по возможностям партнера, которая вознесла скромное делопроизводство до завистливых высот. Мои коллеги с моего согласия стали присылать своих кукол к ней на стажировку, и вскоре она приобрела в своем деле прочную и непререкаемую репутацию. Сам генеральный директор захотел держать ее при себе, но я закатил истерику, на которую имел полное право.
       "Ты что, спишь с ней?" - спросил меня смущенный моей отчаянной несговорчивостью директор.
       "Как вы могли подумать! - вполне искренне возмутился я. - Я же женатый человек! Нет уж, я ее нашел, мне с ней и работать!"
       Однажды через полгода после ее появления мы, как обычно, задержались, и я вызвался подвезти ее домой. Она согласилась, и я с Котельнической набережной повез ее в район "Краснопресненской". Когда отъехали, она откинулась в кресле и закрыла глаза. На лицо ее, как на сцену выступила интересная бледность, слегка приоткрылся безвольный рот, на щеки и веки легли тени.
       "Вы много работаете, Вероника, так нельзя! - сказал я. - С завтрашнего дня вы будете уходить домой, как все!"
       "А как же вы без меня?" - улыбнулась она.
       "Я конечно буду скучать, но ваше здоровье мне дороже!" - отвечал я.
       Когда мы приехали, она предложила:
       "Не хотите посмотреть, как живут ваши подчиненные?"
       Отчего же не хочу? И мы поднялись на третий этаж, где она жила в небольшой однокомнатной квартире, которой явно не хватало мужского внимания.
       "Разменялась с родителями, чтобы жить одной" - объяснила она, открывая простеньким ключом незамысловатый замок.
       Прошли на кухню, и она спросила, не хочу ли я поужинать. Я отказался. Может, чай? Пожалуй. Она поставила чайник и ушла в комнату, откуда через некоторое время вышла в веселом легком платье, с распущенными волосами и гладкими белыми руками с тугими тонкими морщинками возле подмышек. Вместе с деловым образом она сбросила десять лет и превратилась в хрупкую старшеклассницу с умудренными глазами и искушенным ртом. Такими, наверное, были древние богини - юные и взрослые одновременно. Собрав на стол, она налила в изящные, с густым сливочным отливом чашки янтарный дымящийся чай и пригласила:
       "Угощайтесь, Юрий Алексеевич!"
       "Как же быть? - размышлял я тем временем. - С одной стороны, меня пригласили не чай пить, с другой стороны, спать с подчиненной - совесть-то у меня есть? Тогда зачем я здесь? Вот также, наверное, и жена - пошла в номер из любопытства, а когда пришла - отступать уже было поздно. Ну, что же, значит, счет будет 31:1 в мою пользу..."
       "Из-за чего вы разошлись, если не секрет?" - спросил я.
       "Не секрет. Разлюбила. А вы?"
       "Что я?"
       "А вы женились по любви?"
       "Я - начальник. У меня все должно быть правильно" - улыбнулся я.
       "Я вижу, вы домой тоже не очень-то спешите. И жена вам на работу никогда не звонит"
       Что ж, весьма проницательное замечание. Я пожал плечами:
       "Это ничего не значит"
       "Я вам никогда не говорила и вот говорю: спасибо, что взяли к себе"
       "Ну, о чем вы, ей богу! Главное, что я в вас не ошибся!"
       "Вы очень добрый и порядочный человек. Честно говоря, не ожидала встретить в ваших кругах таких, как вы"
       "Вы меня плохо знаете. Я могу быть и плохим" - смутился я.
       Часы на кухне показывали без десяти девять.
       "Вы спешите?" - перехватила Ника мой взгляд.
       "Нет"
       "Если вы задержитесь, я буду только рада"
       "Но тогда мне придется воспользоваться служебным положением!" - честно предупредил я.
       "Сделайте одолжение!" - улыбнулась она и покраснела.
       Мы посмотрели друг на друга, затем, не сговариваясь, встали и сошлись. Она была мне по подбородок, и я, подхватив ее на руки, отдал в ее распоряжение губы. Обняв меня за шею, она деликатно завладела ими, а когда оторвалась, сказала:
       "Вам, наверное, тяжело..."
       "Ну, что ты! - отвечал я. - Ты как пушинка!"
       "Тогда несите меня в комнату..."
       И я принес ее в комнату. Там вдоль одной стены располагался узкий диван, вдоль другой - заставленный посудой сервант, дальше - платяной шкаф и тумбочка с телевизором, а рядом с балконной дверью - заваленный книгами письменный стол. Я стоял, не зная, что предпринять. Будь здесь кровать, я бы уложил хозяйку и обошелся бы с ней со всем почтением. Узкая же половинка раскладного дивана годилась только на то, чтобы водрузить на нее мою интеллигентную ношу коленями вперед, забросить подол, спустить трусы и надругаться над ней собачьим способом. Кощунства отвратительнее трудно себе представить. В замешательстве я взглянул на Нику, и она, улыбнувшись, велела:
       "Опустите меня"
       Я вернул ее на ноги. Она обратилась к дивану, свела его полураспахнутые части, и диван, хрустнув позвоночником, улегся на спину. Задрав полдивана, Ника обнажила его внутренности, извлекла оттуда белье, после чего вернула вздыбленную половину на место и принялась застилать постель. Она быстро и ловко управлялась своими тонкими руками, и длинные, до поясницы волосы, разделившись пополам, перебрались ей на грудь. Я смотрел, как сгибалось и разгибалось на прямых ногах ее гибкое тело, как дразнили мое нетерпение ее гладкие голые икры, как натягивалось на бедрах и спине тонкое платье, обнаруживая на секунду едва различимый рельеф трусиков и лифчика - смотрел и ощущал радостное, замирающее волнение перед (что греха таить!) долгожданной близостью. Застелив постель, она повернулась ко мне, смущенно улыбнулась и сказала:
       "Ну вот, готово..."
       Я усадил ее на низкий диван, встал перед ней на колени и с удовольствием раздел. Обнажилось до умиления беззащитное девчоночье тело - хрупкое, складное, с впалым животом, стыдливыми бедрами и аккуратными полусферами грудей. Быстро раздевшись, я приступил к взволнованному знакомству со щедрым и незаслуженным подарком судьбы.
       Если я и ласкал Лину, то отнюдь не на близоруком расстоянии. Мои скудные ласки распространялись на ее прелести лишь в той мере, какая мне требовалась для дежурного возбуждения. Не было и речи о бережных поглаживаниях и невесомых поцелуях - этих строгих и неподкупных разоблачителях целлюлитового предательства. К тому времени, как я сошелся с Никой, Лине было тридцать пять, но многие, глядя на нее, давали ей двадцать восемь (льстецы), или тридцать два (завистники). Сам я был согласен с льстецами, но вот обласкал Нику, и сконфуженная память ладоней признала ее тонкокожее преимущество.
       Наслаждение - это праздник пяти чувств. Я неторопливо и обстоятельно осязал глянцевитую упругость ее кожи, озирал гармонию сложения, составлял каталог запахов и альбом вкусов, и мои изыскания сопровождала звуковая дорожка ее молчаливой застенчивости. И когда шестое чувство подвело итог, оказалось, что я помолодел как минимум на девять лет. Где бы ни были и что бы ни делали в этот момент Лина и Люси, им следовало бы знать, что у них появилась опаснейшая соперница. И не потому что она была на семь и на девять лет их моложе, а потому что была на семь и на девять лет проницательнее и удачливее их.
       Ублажив рецепторы, я показал, на что способен. Она не обманула моих ожиданий и подарила мне два интеллигентных оргазма. После этого я обнял ее, и мы долго молчали.
       "Какой вы нежный!" - наконец сказала Ника.
       "Это плохо?"
       "Это чудесно! Это так неожиданно и удивительно! - воскликнула Ника. - Только ради бога не думайте, что я легла с вами, потому что мне от вас что-то нужно. Мне от вас ничего не нужно. Можете уволить меня хоть завтра" 
       "Завтра не получится. Завтра я снова буду у тебя" - сказал я и поцеловал ее.
       "Имейте в виду - дома вы для меня не начальник, а любимый мужчина" - сказала она, словно оправдываясь.
       "Тогда и ты имей в виду, что здесь ты для меня не подчиненная, а восхитительная и желанная женщина" - с чистым сердцем признался я.
       "Я правда вам нравлюсь?" - застеснялась она.
       "Ты мне больше чем нравишься! Ты просто какое-то необыкновенное чудо женской природы! И перестань мне выкать!"
       "Я не могу так сразу..." - виновато глянула она на меня.
       Мы принялись знакомиться. Оказалось, что кроме мужа, с которым она прожила три года и разошлась два года назад, других мужчин у нее не было. Да, у нее полно знакомых, которые только и ждут ее внимания, но заводить роман ради романа ей не позволяет гордость. Отдаваться без любви - это не для нее. Другое дело - я. Ее знакомство со мной перевернуло все ее представления о любви. Ей уже двадцать восемь, а получается, что я - ее первая и настоящая любовь. Вот я скоро уйду, а она будет ждать утра, чтобы увидеть меня снова. Я еще здесь, а она уже скучает. Конечно, она ведет себя глупо. Ведь таких, как она в Москве полно, и она мне скоро надоест. И все же она была бы счастлива, если бы я бывал у нее хотя бы иногда. Ей же хватит того, что она сможет видеть меня каждый день. Я ответил, что ничего ей не обещаю, кроме того, что буду с ней честен.
       В тот вечер мы заактировали еще четыре ее оргазма и два моих. В перерывах она прижималась ко мне и тихо лежала, приподнимая иногда голову и глядя на меня с милым, счастливым испугом. Перед уходом я поцеловал ее и предупредил:
       "Имей в виду, если ты залетишь, я тебя убью, а потом уволю!"
       Жене я как всегда сказал, что был на деловом ужине. Впрочем, достаточно с нее и того, что я приходил ночевать.
       На тот случай, если у кого-то из читателей складывается впечатление о моем прямо-таки демоническом влиянии на женщин, тороплюсь сообщить: это не так. Вокруг меня всегда было полно женщин, которые относились ко мне безразлично или даже иронически. Гошина Валька, например. Или та же Лина, любовь которой видится мне неким истерическим чувством, компенсаторной реакцией, паллиативом, так сказать, ее запущенной болезни по имени Иван. Больше того: я был знаком с дамами, назвать которых мне не позволяет врожденная щепетильность - так вот они меня просто терпеть не могли!


                2


       Утром на работе Ника встретила меня непроницаемым лицом. Принесла кофе, круассаны и сказала:
       "Ваш кофе, Юрий Алексеевич..."
       Я поймал ее за хрупкое запястье:
       "Как ты?"
       "Нормально!" - вспыхнув, взглянула она на меня с радостным смущением.
       "Сегодня уйдешь в четыре и будешь ждать меня дома"
       "Хорошо..." - опустила она глаза.
       Перед тем как выйти, она приоткрыла дверь, обернулась и громко напомнила мне, чтобы было слышно в приемной:
       "Вы не забыли, что у вас в одиннадцать совещание?"
       Вечером в семь я был у нее. Квартира встретила меня густым, волшебным запахом предстоящего пиршества. Стол был заботливо и красочно сервирован. В центре стола стояла бутылка красного вина, в духовке томилась курица.
       "Во флейте Пана, что лучистые творят и лимонады, и ликер, в мадере озорной и у стыдливых мят чуднЫе краски взял ваш взор..." - процитировал я.
       "Ого! - вскинув на меня лицо, изумилась Ника. - Что это? Откуда?"
       "Одилон-Жан Перье... - неохотно ответил я. - Остатки прежней роскоши..."
       "Ну-ка, ну-ка, ну-ка! - оживилась Ника, и глаза ее распахнулись от приятного возбуждения. - Вы что, знакомы с французской поэзией?"
       И мне пришлось рассказать, что когда-то я много и плодотворно читал, но теперь у меня на это совершенно нет времени.
       "Хотите, я буду знакомить вас с новинками? - блестя глазами, перебила она меня. - Нет, я просто обязана это делать - ведь я же ваш секретарь-референт!"
       Во время ужина я прочитал ей несколько переводов Софи, пренебрежительно отозвался о герое "Тошноты" и похвалил неувядающий "Регтайм". Ника смотрела на меня с радостным уважением, а в конце воскликнула:
       "Господи, вот ведь сердце меня не обмануло! Это просто чудо, какой вы удивительный!"
       Подкрепленные духовной близостью, наши ласки заиграли новыми красками. Уложив Нику в постель, я долго и бережно ее ласкал. Затем сел, усадил ее себе на бедра и утопил в ней мой фаустпатрон. Она обвила меня ногами и руками и, закрыв глаза, принялась мягко и настойчиво толкаться бедрами. Она то откидывала голову, то со стоном припадала к моим губам, будто торопилась пополнить запас любовной энергии, то замирала и прислушивалась к победному зову бушующей крови. Я придерживал ее за спину, и под моими ладонями трудились ее хрупкие, близкие косточки. Я плавал в ней, как в топленом молоке. Продержав некоторое время в тесном и ласковом плену, меня быстро и деликатно обезвредили.
       Во второй раз я был неукротим. Я менял позы и темп, она их безропотно подхватывала, и я пробыл в ней минут пятнадцать. Ничего подобного со мной давно уже не было, и в конце я только что не рычал. Когда мы, потные и обескровленные, упали на спину, она пробормотала замечательную фразу:
       "Теперь я знаю, что такое счастье... Это когда сбывается несбыточное..."
       Я склонился над ней и с напускной строгостью сказал:
       "Вообще-то меня зовут Юра. Конечно, если это имя тебе не нравится, можешь звать меня, как тебе угодно"
       "Это самое лучшее имя в мире, но я все еще стесняюсь вас так звать. Вы для меня Юрий Алексеевич" - смутилась она.
       "А ну-ка на ты и по имени, чтобы я не чувствовал себя султаном!"
       "Юра..."
       "А теперь Юрочка!"
       "Юрочка..."
       "Повтори!"
       "Юрочка..."
       "Еще раз!"
       "Любимый Юрочка!"
       "То-то же!"
       Так я себе на радость приручил прелестное, трогательное и преданное создание. Но такой она была только со мной. На всех других она смотрела бесстрастно или с тонкой, своенравной усмешкой, и когда надо, могла быть несносной и непререкаемой.
       С того вечера она включила литературу в свои нежные обязанности. С ней я вернулся к тому, чего мне не хватало все эти годы. И вот как это выглядело.
       "Милан Кундера, "Неспешность", - объявляла она, прижимаясь ко мне. - Между прочим, мне не нравится. Рваное, не очень внятное повествование. Тяжеловатый слог, пространные и субъективные рассуждения на темы морали. Например, о роли наслаждения и удовольствия в культуре от Эпикура до наших дней. Об оргазме он говорит как о единственной цели любви и всей вселенной. Очень смелое и сомнительное обобщение. И если, как он говорит, для героев "Опасных связей" важны не сами наслаждения, а погоня за ними, то не стоит делать из этого вывод, что этому следуют все. Не следует выдавать крайности за норму, а роману приписывать значение, которого он не заслуживает. И опять же эта снобистская манера изображать окружение героя тупыми, пошлыми и примитивными людьми. Здесь он не оригинален и следует так называемой саркастической традиции, которая существует в любой национальной литературе. У нас это тот же Гоголь и Салтыков-Щедрин. Или Набоков, главные герои которого прямо-таки обречены жить рядом с неопрятными идиотами. У нас в институте был преподаватель зарубежной литературы. Так вот он говорил: "Оставьте людям право на здоровый идиотизм" И еще он говорил: "Неправильно считать, что насмехаясь над нравами, можно их исправить. За все время своего существования литература не исправила ни одного порока и не утвердила ни одной добродетели. Она лишь присваивает имя тому, что видит. Увы, человек не станет лучше, если вы покажете ему, каков он есть..."
       На следующий день: 
       "Роман "Подлинность" того же автора. Любопытное произведение, где замысловатый и последовательный вымысел пугается в финале самого себя. Краткое содержание: французский муж посылает своей французской жене письма, маскируясь под поклонника. О, эти вечно неудовлетворенные французы! Любовь в их руках, словно расходный материал: может только убывать! Их главная семейная проблема - зреющее разочарование, их главная забота - избежать неизбежного. Им чуждо философское смирение. В кризисе любви они видят не обновление, а ее агонию. Крестный путь любви их страшит, и при первых же признаках утомления они спешат избавиться от одного креста и взвалить на себя другой, полагая, что новый крест придаст им свежие силы и позволит преодолеть весь путь с максимальным комфортом!
Так вот, муж посылает жене анонимные письма, интригуя и пытаясь побудить ее к обновлению. И ему это удается. Усталая жена увлекается химерой перемен, на которые ее под видом таинственного поклонника толкает муж. Но обновляться она собирается не с мужем, а с поклонником. Какое-то время игра идет по правилам мужа, но жена внезапно обнаруживает, кто скрывается за письмами, и события выходят из-под его контроля. Следуя правилам игры, жена уезжает в Лондон и удовлетворяет там свою тайную фрейдистскую тягу к групповому сексу. Но удовлетворение тайной потребности не становится импульсом к обновлению, и вместо того чтобы сбросить старый крест и взвалить на себя новый, жена вдруг обнаруживает, что все это ей... приснилось. В финале она остается один на один со своими эротическими фантазиями, а мы вынуждены ломать голову, где граница между реальностью и вымыслом, и как одно влияет на другое.
       Можно, конечно, сделать поверхностный вывод, что не всякое обновление конструктивно, но всякое обновление чревато разрушением, и на этом остановиться, но мне этот роман в первую очередь видится, как удачная иллюстрация химер психоанализа. Ох, уж эти глубины бессознательного! Никто не знает, что в них водится, и то, что оттуда всплывает, нуждается в опознании. Отсюда проблема идентификации подлинности наших чувств, самым важным из которых является любовь. Трудно себе представить, насколько сложным и противоречивым общественным продуктом является каждый из нас. Нашпигованные наследственными дефектами и предрассудками, мы тяготимся ими и пытаемся от них избавиться. А все потому что в самую раннюю и самую важную пору нашего становления мы лишены возможности влиять на наше воспитание. В обывательских представлениях о любви много идеального, своевольного и своенравного. Кто-то, выбирая любовь, следует внутреннему экзистенциальному посылу: она должна быть красивой, удобной и необременительной. Кто-то, напротив, готов ради нее пожертвовать самим существованием. Кто-то уверен, что любовь - продукт скоропортящийся, и торопится ее употребить, а кто-то чувствует к ней пожизненное призвание. В результате есть люди совершенно не пригодные для любви, а есть одаренные к ней и даже гениальные. На самом деле не мы примеряем любовь, а любовь примеряет нас, и все попытки втереться к ней в доверие обречены на неудачу. Между прочим, для меня моя любовь к тебе - призвание..."


                3


       А в середине июня позвонила Лера и предупредила, что едет в Москву на совещание, и чтобы я, встретив ее в центральном офисе, не удивлялся. Она звонила мне и раньше, и звонки эти, будучи ее привилегией, в большинстве своем касались праздников. Еще раньше я узнал, что после двух лет декретного отпуска она вышла на работу.
       Хронология наших отношений только что пополнилась пятилетием знакомства. Добавьте к нему через тире четырехлетнюю годовщину нашего расставания, и вот вам очередное надгробие на кладбище моих любовных потерь. Но память, моя память о Лере до сих пор была укоризненна и неспокойна. Скажу больше, скажу громче: Ника стала для меня счастливым воплощением и продолжением этой памяти. Но что мешало мне припасть к ее истокам? Да, я хотел видеть Леру, хотел ее обнять, говорить с ней, а если бог даст, то и оказаться с ней в постели.
       Через два дня, ближе к полудню Ника по селектору сообщила, что ко мне посетитель. Кто, спросил я, и она ответила: Валерия Николаевна Михальченкова. Сердце мое подскочило и понеслось наперегонки с ногами к двери. Дверь открылась - на пороге стояла Лера. Узкая черная с серым отливом юбка и такого же цвета короткий жакет. Широкие, с серой окантовкой лацканы обрамляли белый кисейный клин груди с моим кулоном посредине. Схваченные узлом волосы и мои серьги. Сияющие глаза, накрашенные губы и пылающие щеки. Моя Андромеда, моя Артемида, моя Валерия, моя римская империя, моя сладкая фурия, моя мистерия, феерия и природная парфюмерия! Такая прежняя и такая безнадежно новая! Прозрачно-сияющий майский листочек расправился и набрал глянцевую силу, но как же ему еще далеко до июньского солнцестояния!
       Она прикрыла дверь и застыла, глядя на меня со смущенным ожиданием. Я подхватил ее невесомую руку, поцеловал и сказал:
       "Ну, здравствуй. Ты расцвела. Ты необыкновенно, ты просто возмутительно хороша!"
       "Спасибо! Я так рада тебя видеть!" - влажно глядела она на меня.
       Усадив, я предложил ей кофе. Она деликатно отказалась и, не спуская с меня радостных глаз, сообщила, что приехала на четыре дня, что остановилась в гостинице и что хотела бы вечером где-нибудь со мной посидеть. Если можно, разумеется. Договорились, что я заеду за ней в начале седьмого. При расставании я неловко ткнулся в ее щеку, и до самого вечера мечтательная, легкая, как дуновение улыбка всплывала из глубины моего сердца на поверхность лица, едва я оставался один. Нике я сказал, что вечером у меня деловая встреча.   
       В семь часов я был на месте. Ах, гостиница моя, ты гостиница... Ах, моя Софи, ах, моя Люси, ах, моя Лера! Она спустилась ко мне в серебристом русалочьем платье - соблазнительно статная, светлоликая и взволнованная. Я поцеловал ее в подставленную щечку и спросил, куда она желает поехать. Она пожелала подняться на минутку в номер, и мы поднялись. Захлопнув дверь, она бросилась мне на шею, припала ко мне со спазматической силой и долго не отрывалась, словно заряжая любовной энергией, а когда зарядила, обхватила мое лицо ладонями и осыпала его жадными, слезными поцелуями.
       "У нас... не так... много... времени... чтобы... тратить... его... на пустяки..." - вставляла она между ними.
       Я взял ее на руки. Она обвила мою шею и прижалась ко мне щекой. Взрослая, горячая, изнывающая - уже не Артемида, а божественная самка - она удивила меня, сказав:
       "Опусти меня, я хочу тебя раздеть"
       Я вернул ее на ноги. Проворно стащив с меня пиджак, рубашку и майку, она с чмокающими стонами набросилась на мои плечи и грудь.
       "Ты все такой же вкусный..." - оторвавшись, взглянула она на меня с поволокой и взялась за ремень, а освободив от брюк, принялась тискать мои ягодицы.
       "Вот глупость: я почему-то мечтала именно об этом - раздеть тебя, прижаться и потискать твою попу..." - смущенно порозовела она.
       "Тогда теперь моя очередь мечтать" - пожелал я. 
       Забравшись под подол легкого платья и захватив в плен ее ягодицы, я припал к сухим, потрескавшимся от любовного жара губам. Платье мешало, и я, оторвавшись, потянул его вверх. Лера послушно воздела руки, и я удалил с нее невесомый, гладкий шелк, затем богатый кружевной лифчик, а за ним мягкие уступчивые трусы. Уложив ее на кровать, я обследовал ее новое тело. Плечи ее округлились, руки, баюкающие растущего малыша, окрепли. Уже не девичья, но по-прежнему упругая грудь, теплый материнский живот, молодые искушенные бедра и крепкие, сильные ноги радовали губы и ладони нетерпеливым подрагиванием. Ника была изящней, Лера - бесстыдней. Я целовал ее, а она, запустив пальцы в мои волосы и подавшись ко мне всем телом, прижимала к себе мою голову, желая запятнать кожу ожогами моих губ. Наконец подхватила меня, потянула к себе, и я погрузился в ее горячий источник.
       "Юрочка...”  - выдохнула Лера.
       Будто и не было четырехлетней разлуки. Все, что произошло за это время вдруг забылось, испарилось, исчезло, отдалось недоумением и раскаянием. Передо мной волновалось дорогое, близкое, блаженно раскрасневшееся лицо. Крепко обхватив меня и в точности следуя моему ритму, Лера не отрывала от меня блестящих глаз. Но вот бедра ее ожили и заторопились мне навстречу, а ее жаркое, громкое дыхание сменилось распевными грудными стонами. Разрастаясь, взлетал и опадал ее нетерпеливый голос и вдруг взметнулся девятым валом и замер на самом гребне. Лера выгнулась и оцепенела, широко распахнув остановившиеся глаза и приоткрыв безмолвный рот. Несколько секунд она, ослепшая и оглохшая, не дышала, а затем с долгим, благодарным стоном ослабла и... заплакала одними глазами: лицо ее улыбалось, а глаза плакали. Продолжая партию, я крепкими финальными толчками подхватил ее, безвольную, а она, не поспевая за мной, синкопировала и свинговала, улыбаясь с таким облегчением, как будто вдруг освободилась от долгой, изнурительной боли. Такой вот получился любовный джаз...
       Она прижалась ко мне всем телом, всей душой - плотно, без единой щелочки, без малейшей недомолвки, и мы долго молчали. О чем думал я - неважно, а Лера думала о том же, о чем Софи и Люси. То есть, о любви и разлуке, о встречах и расставаниях, о превратностях и счастливых случаях, о терпении и опрометчивости, о страдании и воздаянии, о здравомыслии и безрассудстве, о долге и неверности - словом, о жизни. Она все-таки заполучила меня и теперь не знала, что со мной делать.
       "У тебя красивая секретарша. Ты с ней спишь?" - вдруг огорошила она меня.
       "С чего ты взяла?" - испугался я до того натурально, что смог выдержать ее взгляд.
       "Ладно, это ваше дело. В конце концов, я приехала сюда не сцены устраивать..."
       "Успокойся! - крепко обнял я ее, торопясь спрятать глаза. - Это непрофессионально - спать с секретаршей"
       Лера притихла, а затем спросила:
       "Тебе хорошо было?"
       "Очень!"
       "Как раньше?"
      "Как раньше уже не будет"
       "Почему?"
       "Потому что ты теперь другая"
       "Что - хуже?!" - заволновалась Лера.
       Я мог бы сказать, что в недрах познавшего материнство лона поселяется взрослый огонь, а его юный мечтательный предшественник покидает его навсегда. Мог бы добавить, что каждый мужчина выбирает себе зажигательную смесь по вкусу. Мог бы заверить Леру, что ее новые прелести неотразимы. Но я никогда не скажу ей, что глядя на нее, буду с запоздалой грустью искать черты той шалой, безрассудной девчонки, что ворвалась пять лет назад в мою затхлую жизнь, как свежий ветер в распахнутое окно.
       "Не хуже и не лучше. Просто другая"
       "Ты меня пугаешь! Я что, сильно изменилась? Только честно!"
       Я вспомнил Лину с ее послеродовыми страхами. Видно, все женщины беспокоятся об одном. И то сказать: кондиции рожениц отличаются от нерожавших, как широкоформатное кино от узкопленочной документальности.
       "Ну, во-первых, ты немного поправилась..." - начал я с очевидного.
       "Когда мы встретились, я весила пятьдесят кило. Когда ты меня бросил, я похудела на четыре. После родов весила пятьдесят шесть, а сейчас - пятьдесят три. Устраивает?"
       "Не терзай себя, ты прекрасно выглядишь!"
       "Ясно. Что еще?"
       "Ну, во-вторых, ты пахнешь по-другому..."
       "Интересно, чем?" - насторожилась Лера.
       "Ты пахнешь, как бы это сказать... ты пахнешь... э-э-э... весной, вот чем! И еще материнством! Ты пахнешь весной и материнством!"
       "Ну, весной понятно. А материнством? Это что - не сцеженным молоком?"
       "Лерочка, да если бы оно у тебя было, я бы с удовольствием его сцедил! Нет, здесь другое - что-то далекое, волнующее и возбуждающее..."
       "Хорошо. Что еще?"
       "Ну, ты же понимаешь - роды..."
       "Понимаю. Роды - это когда из тебя вытаскивают три килограмма живого мяса. Вам, мужчинам, этого не понять"
       О да! Это самый удивительный фокус природы, который при всей его очевидности всегда был и остается для меня удивительной загадкой. Это как не разбивая бутылки, извлечь из нее кораблик, который непонятно как туда попал. 
       "И что, так заметно?" - волновалась Лера.
       "Это почти не заметно. И хватит себя терзать! Ты чудная, ты сладкая, ты весенняя, ты желанная, и немного погодя я тебе это докажу!"
       Она прижалась ко мне:
       "Прости, что не дождалась тебя..."
       "Ты все правильно сделала. Только почему он?"
       "Я вдруг поняла, что пока у тебя есть она, ты никогда не будешь моим. Это не она сумасшедшая, это я сумасшедшая. Вторглась в твою жизнь, отдалась тебе, влюбилась, да еще пыталась увести из семьи. Теперь я поумнела и думаю по-другому. Я думаю, что самое б0льшее, на что могу рассчитывать, это быть твоей любовницей. Что ж, я не против, если не против ты..."
       И вдруг нависла надо мной:
       "Ах, Юрочка, дай на тебя насмотреться! Ведь у меня даже твоей фотографии нет, а память не поцелуешь..."
       И склонившись ко мне, покрыла мое лицо выстраданными поцелуями.
       "А у тебя на лбу морщинки наметились... И глазки погрустнели... А носик такой же упрямый... И ротик такой же вкусный... Пожалуйста, дай мне потом твою фотографию - все равно какую..."
       "А муж не найдет?"
       "Муж, муж... Во-первых, я так спрячу, что он в жизни не найдет, а во-вторых, если даже найдет, ему знаешь, что за это будет?! Он же передо мной, как лист перед травой - на всю жизнь виноват! Он первый начал, не я..." 
       "А я твою кровь на работе в сейфе храню..."
       "Неужели не выбросил?" - очаровательно смутилась Лера.
       "Нет, конечно! Часто любуюсь, грущу и знаешь, всегда целую..."
       "Глупенький... - зарделась Лера и припала ко мне с прочувствованным поцелуем. Оторвавшись, пробормотала: - А я тебя здесь храню..." - приложила она руку к сердцу.
       "Как там мой тезка поживает?" - растроганно спросил я.
       "Ой, ты же, наверное, не знаешь - он же тоже Алексеевич!" - оживилась Лера.
       "Да что ты говоришь?!"
       "Да, да! Такой славный мальчишечка! Жаль, что не твой!"
       "Я всегда мечтал о девочке..."
       "Будет тебе девочка"
       "В смысле?"
       "Ну, в смысле... - смутилась она и тут же нашлась: - В смысле, ты же еще молодой - вот и родите с женой девочку! Кстати, как у тебя с ней?"
       "Как всегда: то никак, то снова никак"
       "И все же вы вместе..."
       "Да, вместе"
       "Поэтому я и не стала тебя ждать..."
       Вот мы и сказали главное, вот и пожаловались. Оставалось только друг друга пожалеть.


                4


       Она попросила побыть в ней подольше - как тогда, в наше последнее утро. И снова я неспешно пульсировал в ней, а она, глядя на меня растроганным взглядом, поправляла мои волосы, гладила и целовала лицо, жаловалась на разлуку, шептала нежные слова, которых у нее за это время прибавилось, и снова целовала.  Это была уже не та стыдливая девочка, которую я помнил. Теперь в ней бурлила жаркая, искушенная кровь, в ней жила свойственная влюбленной женщине целомудренная распущенность, предписывающая заботиться об удовольствии любимого всеми имеющимися в ее распоряжении средствами. А вот мы сейчас и посмотрим, как далеко зашла ее неразборчивость!
       "Помнишь, ты говорила, что очень хочешь что-то сделать, но никогда не сделаешь, потому что это стыдно. Тебе по-прежнему стыдно?" - спросил я.
       Она поняла и густо покраснела.
       "Да, Юрочка, стыдно... А ты хочешь, чтобы я это сделала?"
       "Ни в коем случае! Я считаю, что это самое гадкое, что женщина может себе позволить!"
       "Ах, как хорошо, что ты меня понимаешь! - порывисто обняла она меня. - Ведь если бы ты попросил, я бы, конечно, сделала, но после этого стала бы другой... Плохой..."
       И помолчав, виновато взглянула на меня:
       "Ничего, что я такая несовременная?"
       "Девочка моя непорочная! - стиснул я ее и, накрыв ладонью бугорок, соврал: - Между прочим, после тебя я никого туда не целовал"
       "А было кого?" - тут же невинно поинтересовалась она.
       "Нет, что ты, нет!" - слишком горячо заверил я ее.
       "Тогда это очень приятно слышать... - пробормотала она и наградила меня прочувствованным поцелуем. Оторвавшись, сказала: - Муж один раз попытался, так я так его отшила, что он теперь даже дотрагиваться боится! И вообще, я позволяю ему только то, что считаю нужным. Но знаешь, что самое обидное? Что я баба! Обычная грешная баба, которой регулярно нужен мужик! Я когда это поняла, мне даже легче стало. Потому и замуж вышла, что Джульетта из меня никудышная..." 
       Она рассказала про свою беременность, про роды, как рассказала бы любимому мужу, с которым была на это время разлучена.
       "Я так хотела от тебя ребенка, что всю беременность считала, что это твой ребенок, представляешь?"
       Я стискивал ее до хрустального звона и с легким испугом вопрошал:
       "Лерочка, милая, ну что ты такого во мне нашла?"
       "Сама не знаю! - смеялась она, и дальше: - Помнишь, я после первого раза жаловалась на боль? Это потому что не знала тогда настоящую боль, которая бывает при родах. Вот где боль, так боль! И деваться некуда, и некому там пожалеть. А я между схватками думала о тебе! Думала - будь ты рядом, мне любая боль была бы нипочем..."
       Помянув виноватого мужа и его собачью преданность, она в сердцах воскликнула:
       "Он меня своей любовью иногда так достает, что, кажется, убила бы! Нет, он, конечно, заботливый и все такое, но знаешь... - примолкла она и вдруг закончила: - Ладно, все, хватит о нем. У меня есть только ты"
       И потянулась ко мне губами:
       "Юрочка, сладенький, как же я соскучилась!"
       В тот раз я ушел от нее в первом часу ночи, предупредив, что в офисе нам встречаться не следует и что завтра в шесть вечера буду у нее. При прощании она со значением улыбнулась:
       "Буду сегодня ночевать с тобой..."
       Жене я ничего объяснять не стал, а перед сном подумал, что я, конечно, рад Лере, рад ее распустившейся прелести и воздаю должное ее невянущей верности, но делить ее с мужем не намерен: для этого у меня есть свободная Ника. Да, верно - Лера в постели более чувственна и несдержанна, но как любовница обременительна и малодоступна. И главное - утешительница Ника ничуть не уступает душеприказчице Лере. А ведь есть еще и Люси, перед которой у меня долг чести. И есть еще первопричина всех моих бед, что спит сейчас в соседней комнате и знать не знает о той путанице мыслей и поступков, в которую меня ввергла.
       Нике я наутро сказал, что два ближайших вечера буду занят домашними делами, и чтобы она отдохнула от меня. Не думаю, что ей пришло в голову связать мое отсутствие с эффектной посетительницей по имени Валерия Николаевна Михальченкова.
       Вечером я снова был у Леры. Она встретила меня в бирюзовом пеньюаре. Подчеркнутый фон для кулона, сережек и глаз. И именно такой - блаженной, сияющей и бирюзовой, она и останется в моей памяти. Она снова раздела меня до трусов, мы легли, и я, не торопясь обнажать и обнажаться, вдоволь насладился ее полупрозрачным, проступающим сквозь мягкие кружевные узоры, как зыбкое солнечное дно сквозь морскую лазурь телом. Странно, что никто из моих прошлых прелестниц не догадался возбуждать меня таким простым и волнующим образом. Обнаружилось то, что я всегда подозревал: в полуобнаженном женском теле больше соблазна, чем в обнаженном. Скрывать и дразнить, позволять и препятствовать - не в этом ли секрет женской левитации?
       Доведя Леру до тихого царапающего постанывания, я удалил с нее мокрые газовые трусики и взял ее в кружевном ворохе стенаний и слёз, словно жадный фавн обморочную нимфу. Интересно, что поделывал в этот момент ее муж? И есть ли у рогоносцев особое чувство, способное улавливать и доносить до них ликующие стоны изменницы-жены? Вот у меня, например, такого чувства нет. Иначе бы десять лет назад я последовал за ним в гостиничный номер, нашел там жену с ее любовником и убил бы обоих.
       "Господи, Юрочка, это был какой-то пожар... - обратив ко мне влажное лицо, бормотала обмякшая Лера. - Ты прямо дикий какой-то был... Как необузданный жеребец... Я вся мокрая, даже пеньюар прилип... Ну так хорошо было, так хорошо, что нет слов! Бгхххх! - содрогнулась она вдогонку пережитому. - Вот теперь я знаю, откуда сладкие жеребята берутся... Никогда этого не забуду, никогда..."
       И дальше:
       "Ах, как я угадала с этим бельем! Ты со мной голой таким не был! Нет, теперь это не просто белье, теперь это реликвия, потому что на ней твой пот и твоя сладкая бяка... - бормотала она, осушая себя трусиками. - И еще знаешь почему? Ладно, когда-нибудь узнаешь..."
       Почему же когда-нибудь? Я готов был принять это здесь и сейчас. Я чту сакральную одушевленность вещей. Недаром я пытался сохранить вафельный артефакт нашей первой с Линой ночи. Только она вопреки моему желанию избавилась от него при первой же возможности. Помню, я однажды поинтересовался его судьбой, и она сухо ответила, что ей не удалось его отстирать и пришлось выбросить. Кому реликвия, а кому улика, знаете ли! Да ей не полотенце, а совесть надо было отстирывать!
       "Иди ко мне, я тебя приласкаю. Сто лет мечтала..." - обхватила меня Лера, и я ослаб в ее объятиях, а она, нашептывая, стала гладить меня, целовать и перебирать мои волосы. Я испытал давно забытое блаженство, а вместе с ним уже знакомое мне запоздалое, крикливое, младенческое возмущение тем, что меня так варварски, так бесцеремонно оторвали от Лининой груди.
       Покончив с ласками, Лера встала и направилась в ванную. Распахнулась дверь, и в поле моего зрения оказался белый унитаз. Она опустилась на него, бросила руки на слегка разведенные коленки, смущенно взглянула на меня, и я услышал мелодичное струистое журчание. Закончив, она вооружилась туалетной бумагой, отвернулась и, слегка расставив ноги, проделала характерные манипуляции. Я наблюдал за ней с неловкостью и умилением: никто из моих женщин себе такого не позволял! Зато она не позволяла себе то, что позволяли другие. Вот именно это языческое, пантеистическое мироощущение я и любил в ней прежде всего. Любил ее мир, где вместо пеньюара опоясываются свежим папоротником, где малую нужду справляют, не стесняясь, где спят нагишом, разбросав руки и ноги, где лишившись девственности, с удивлением глядят на окровавленные пальцы, а вместо полотенца пользуются пряным мхом, где не спешат избавляться от семени самца, а пуповину перегрызают зубами. Мир, где нет бесстыдства и распущенности, а есть сияющие глаза и беззаветное слияние с любимым человеком. Иначе говоря, первобытный рай.
       Вернувшись, Лера нырнула в мои объятия и пробормотала:
       "Давно хотела пописать у тебя на виду. Такой вот детский бзик. Почему-то хорошо помню, как писала маленькая на глазах у мальчишек, а им нравилось..."
       "Лерушка, мне страшно понравилось!" - стиснул я ее.
       Ванну она набирала сама, следя за тем, чтобы вода была не горячей, а теплой.
       "Так надо" - с важным видом ответила она, когда я спросил, не будет ли ей холодно. 
       Мы лежали и млели, слипшись, как икринки - томные, невесомые, оцепенелые, а потом старательно оживляли прошлое: я растер Леру полотенцем, после чего закутал в халат, взял на руки и пошел с ней по номеру. Целуя ее розовое лицо, я баюкал ее, как маленькую, и она затихла, закрыв глаза. Я смотрел на нее, и мое сердце вздувалось от нежности. Потом возвратил ее на ноги, и она, склонив голову, стала сушить феном волосы, комкая их и распуская. Я тайком любовался ее уютным домашним видом и думал, что она уедет, а я буду долго переживать, что ее нет рядом.
       Мы даже успели с ней вздремнуть, обнявшись.


                5

 
       Последний наш вечер окрасился грустью расставания. Отдыхая на моем плече, Лера сказала:
       "Знаешь, что меня волнует сейчас больше всего?"
       "Что?"
       "Как я буду отбиваться от мужа.  Я же после тебя видеть его не смогу, не то что быть с ним... Ну, ничего. Мне бы только месяц продержаться, да неделю простоять, а там лавочка закроется..."
       "А если он попробует силой?"
       "Еще чего! Пусть только попробует!" - потрясла она негодующим кулачком. 
       Я испытал что-то отдаленно похожее на ревность. Странно, почему не все чувство целиком: ведь часть моего сердца давно и прочно принадлежала Лере. И еще я подумал, что сегодня опять приду далеко за полночь, и опять меня ни о чем не спросят. Неужели Лине безразлично, где и с кем я бываю?
       "Но сначала с тобой буду я, - обнял я ее. - И сделаю так, чтобы тебя от него потом тошнило!"
       Лера неожиданно серьезно посмотрела на меня:
       "Нет, я хочу, чтобы меня тошнило от тебя!”
       И глядя мне в глаза, произнесла, как напутствие:
       "Люби меня, Юрочка! Люби так сильно, как только можешь! Как никого и никогда не любил! Люби так, чтобы я запомнила тебя на всю жизнь!"
       И я превзошел самого себя. Как утешала меня, пьяного, в горестную для меня пору одна из моих подольских подружек: "Даже у импотента всегда есть в запасе язык и пальцы". Вот ими-то я и довел Леру до первого оргазма, а затем и до второго. Несколько раз она подхватывала меня и тянула к себе, но я поднимал ее на новый уровень исступления, пока не превратил в стонущее, истекающее животным соком существо с полубезумными глазами. Когда я проник в нее, с ней почти тут же случилась судорога, затем другая, третья. Конвульсии сотрясали ее тело, она пыталась что-то сказать и не могла, она силилась оттолкнуть меня, но руки ее не слушались. Не замечая ее жалобных стенаний, перекошенного лица, слепых глаз и промокших щек, я не отпускал ее до тех пор, пока не истощил запас ее оргазмов и не вверг в мычащее состояние абсолютной покорности, испытав которое она уже не способна была думать ни о ком другом, кроме меня. Она долго лежала, онемевшая, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, а когда ожила, уложила голову мне на плечо и смущенно пробормотала:
       "Я чуть не умерла..."
       Я осыпал ее поцелуями и извинениями.
       "Милый мой, все хорошо... Это было то, что мне нужно... Это было как раз то, что я хотела... Ты мне там такую революцию, такое землетрясение устроил... Все уголки обшарил, все чужое удалил, до самого детского места достал... Теперь там только ты... Теперь посмотрим, чья возьмет..."
       Потом она набрала ванну, и мы погрузились в нее последний раз.
       "Теперь мы с тобой долго не увидимся..." - расслабленно произнесла она, нежа спину у меня на груди и выставив над водой глянцевые островки коленок с пенящимся вокруг них прибоем.
       "Если захочешь, я вызову тебя на совещание в любой момент..."
       "Нет, здесь другое..."
       "Что именно?"
Она закинула руку, взъерошила мой затылок и обронила:
       "Так, ничего..."
       Далее последовал уже знакомый ритуал растирания, укачивания и сушки волос.
       Мы никак не могли расстаться. Я несколько раз собирался уходить, но она просила: "Ну, пожалуйста, ну, еще минуточку!" Я обнимал ее и прижимался щекой к ее голове.
       Утром я забрал ее из гостиницы и отвез на вокзал. Мы ждали посадки, и по лицу ее против всякого ожидания бродила безмятежная улыбка.
       "Ты довольна?" - осторожно спросил я.
       "Еще как! - откликнулась она. - Знаешь, я ночью после твоего ухода лежала, думала о тебе и вдруг почувствовала..."
       Она запнулась, и я, любуясь ее мечтательным, блаженным видом, спросил:
       "Что почувствовала?"
       Несколько секунд она глядела на меня, словно спрашивая: "А ты не догадываешься?", а потом сказала:
       "Что я теперь не одна"
       "А с кем?" - простодушно поинтересовался я.
       "С тобой..." - взглянула она на меня глубоким растроганным взглядом.
       "Я уже жалею, что отпустил тебя четыре года назад..." - обнял я ее.
       "Нет, Юрочка, ты все правильно сделал... -  притихла она в моих объятиях. - Спасибо тебе, мой милый. Спасибо за то, что обращаешься со мной не как с любовницей, а как..."
       Она снова замолчала, и я подсказал:
       "Как с женой..."
       "Да. Спасибо"
       "Тогда вот тебе еще одно подтверждение моей неслучайности..."
       Я извлек из кармана синюю бархатную коробочку и открыл: золотое кольцо с крупным бриллиантом глянуло на нас.
       "Это тебе. Вместо обручального. Будешь носить?"
       "Надо же - сплошные подарки... - выступили у нее слезы. - Буду, Юрочка, обязательно буду..."
       "Тогда подставляй пальчик!"
       Она протянула левую руку, и кольцо плотно и надежно село на ее безымянный пальчик.
       "Вот, - сказал я. - Теперь ты моя тайная жена, а я твой тайный муж..."
       По ее щекам, набирая силу, покатились слезы. Поцеловав меня, она сказала:
       "Как взгляну теперь на него, так и вспомню тебя. Ох, да что там взгляну! Я о тебе, мой милый, и так все время думаю! Даже ночью, даже во сне! Спасибо тебе за все! Я тебя люблю!"
       Я занес вещи в купе, и мы вышли из вагона.
       "Ну, все... Поехала рожать..." - улыбнулась она.
       "Как - рожать?!" - испугался я.
       "Шучу!" - не отрывала от меня Лера улыбчивых глаз.
       Она уехала, а через месяц сообщила, что беременна.
       "Лерочка, ну зачем?" - для виду простонал я. 
       "Не волнуйся - я перед отъездом к тебе была с мужем. Это его ребенок. Хотя, может, и твой. Какая теперь разница!"
       Разница, как вы понимаете, была. И здесь самое время сбросить маску простака и признаться, что ничего другого я не ожидал. Слишком откровенными были ее недомолвки и намеки, слишком явственно ощущался исходящий от нее дух плодородия: шальным возбуждением отзывалась отяжелевшая грудь, пахучей влагой лоснилась истекающая весенним соком пашня. В ней набухали семена новой жизни, ею повелевал густой, басовитый резонанс обновления. Иначе говоря, она приехала не за наслаждениями, а за зачатием. А что же я? А ничего. В конце концов, она заслужила моего ребенка. И если я не пытался вывести ее на чистую воду, то только потому, что в глубине души сам этого хотел. С каким-то потайным масонским волнением я представлял себе маленькое, живущее вдали от меня существо, в жилах которого течет моя кровь, и которая рано или поздно притечет ко мне. Да простит его мать мой глуповатый, недогадливый вид, которым я опошлил ее звездный час!
       Она с хрестоматийной точностью родила мальчика и назвала его Константином, или Константином Вторым, как назвал его я. Когда я поздравил ее с нашим сыном, она ответила, что не уверена, так ли это. Как будто она не знает, что я знаю, что мы знаем, откуда берутся жеребята! 
       Когда она мне звонит, то рассказывает о младшем с той же придыхательной гордостью, с какой рассказывала мне о нашем сыне Лина. "Такой славный, такой сладкий, такой складный! А когда бежит - ножки вскидывает, как настоящий жеребеночек!" - тает она от умиления. "Весь в тебя!" - слышу я то, что недоговаривает она. Я прошу прислать его фото, и она обещает, но не шлет. На мои просьбы приехать с ним в Москву говорит, что обязательно когда-нибудь приедет. На мои угрозы объявиться под окнами ее квартиры отвечает, что от этого всем, а в первую очередь ребенку, будет только хуже. И с такой уликой на руках она по-прежнему командует мужем, преуспевает на работе, и никто в банке не смеет ее обидеть. Еще бы - пусть только попробуют!
       Так или иначе, я жду встречи с сыном и точно знаю, что, во-первых, когда-нибудь это обязательно случится, а во-вторых, что это будет не скоро. Ведь сначала он должен стать достаточно взрослым и мудрым, чтобы понять и простить свою мать. А вот когда он им станет, уверяю вас, мне хватит тени его улыбки, эха его голоса, отпечатков его следов, чтобы признать его своим. Весь вопрос в том, признает ли меня он...
 


Рецензии