5. 3. История Гундоровского георгиевского полка

История Донского гундоровского георгиевского    
полка. Часть 3.
 
               
                6. Исход казачий ради спасения жизней.
                6.1. Между морем и горем.
                Путь из Крыма до Константинополя.

 В последние октябрьские дни 1920 года Донской гундоровский георгиевский полк был разделён на несколько неравных по численности отрядов. Один из них был брошен на борьбу с крымскими зелёными, засевшими в горах и терроризировавшими как мирное население, так и проходившие по горным дорогам воинские части и обозы. Об этих событиях свидетельствует удостоверение за номером 883, выданное штабом войскового атамана Всевеликого Войска Донского 29 октября 1920 года есаулу Быкадорову, в котором было записано: «…разрешаю производить набор казаков из неказачьих частей для формирования донского казачьего дивизиона по борьбе с зелёными».214
 Дивизион сформировать уже не удалось, так как 29 октября (11 ноября) 1920 года стало последним днём активной борьбы на фронте.
 Большая часть гундоровцев отступала вместе с войсками Донского корпуса в направлении Керчи, а оставшаяся часть вместе с юнкерами была брошена на патрулирование окрестностей порта и обеспечение пропуска и посадки на корабли войск и беженцев.
 Уже 1 (14) ноября 1920 года по полкам было разослано приказание, где точно указывалось, когда, в каком порядке и на какое судно кому грузиться, и предписывалось выслать вперёд квартирьеров.
 С рассветом 2 (16) ноября 1920 года началась погрузка на корабли. Ещё за городом квартирьеры и офицеры Керченского гарнизона, собранные в батальон, специально предназначенный для поддержания порядка при погрузке, встречали подходившие части и указывали им дорогу к пристани; тут же сообщали правила погрузки.
 По условиям войны в Северной Таврии части имели большие обозы, так как пехота передвигалась в большинстве своём на подводах, а пулемёты, число которых в некоторых полках достигало до сотни, возились на тачанках. И вот, чтобы не создавать излишней сутолоки в Керченском порту, было приказано все обозы и лошадей оставлять при въезде в город, а в порт идти пешком, неся на себе оружие и личное имущество. Для тяжёлых вещей, казённого имущества и запасов продовольствия было разрешено оставить по несколько подвод на полк.
 Прибывающие части почти незамедлительно грузились на баржи, которые и развозили их по судам, стоявшим на рейде; на более мелкие суда грузились непосредственно с пристани.
 Негостеприимно встретило Чёрное море казаков. Сильный порывистый норд-ост поднимал громадные волны, и даже такие большие пароходы, как, например, «Екатеринодар», «Поти» и другие, сильно качало, нередко заливая палубы водой, не говоря уже про маленькие суда, которые бросало из стороны в сторону, буквально как щепки. Было несколько случаев, когда волной запросто смывало людей за борт.
С началом плавания к унынию и страху перед неизвестностью у тех, кто покинул родину, прибавились и физические страдания: голод, жажда, болезни, нашествие вшей, которые потом донимали их всё время и в лагерях. И трудно сказать, что в этом перечне было ужаснее. Разместились все в страшной тесноте, попавшие в трюмы задыхались от духоты, а те, кому досталась палуба, мёрзли от холода.
На пароход «Екатеринодар», где находилась основная часть казаков Донского гундоровского георгиевского полка, было погружено около пяти тысяч человек, кроме громадного груза зерна и интендантского имущества. Палуба, шлюпки, крыши кают, мостики, чуть ли не до капитанского включительно, были усеяны людьми. Было так тесно, что требовалось много времени и усилий, чтобы пробраться от носа до кормы парохода, а иногда это оказывалось совершенно невозможным. В трюм набилось столько народу, что сидевшие с трудом могли вытянуть ноги. Теснота усугублялась ещё и тем, что большинство пароходов не было приспособлено к перевозке людей.
 В путевых заметках из пароходной жизни донских казаков, написанных на острове Лемнос казачьим офицером есаулом Н. В. Золотовым, приводится такое описание пути гундоровцев по Чёрному морю:
 «Наконец, после долгих утомительных часов ожидания конца разного рода пертурбаций, мы очутились на большом транспорте «Екатеринодар». Теснота, которая оказалась на пароходе, превзошла ожидания самой пылкой фантазии. Поистине негде было упасть яблоку. Кое-как удалось расчистить себе место, чтобы стать и в таком положении ждать лучшего времени для подыскания более удобного уголка.
Пока никто не думал о размещении. Взоры всех были обращены туда, где ещё не так давно в апогее славы мы несли угнетённой стране освобождение, мир и любовь. Каждый сознавал, какое великое событие совершается в его жизни. Россия покинута. Оставлен родной край. Оставлены жена, мать, дети, словом, всё близкое и дорогое. Оставлено на неопределённое время, может быть, для некоторых – навсегда. На глазах у многих сверкали слёзы, но на лицах не было заметно ни малейшего раскаяния. Хотелось только скорее ехать. Мало-помалу публика начинает занимать более удобные места. Часть опускается в трюмы, громадная же часть размещается на палубе, на корме, в машинном отделении, наконец, даже на лебёдках, но всё же очень многие не находят себе места».215
 Следуя своей привычке постараться увидеть своими глазами всё, о чем приходится писать, я в ноябре 2004 года на корабле «Мария Ермолова» проделал тот же путь, что и казаки-гундоровцы по Чёрному морю. Только корабль этот вышел из Новороссийска, а не из Керчи. Размещалось на нём в силу межсезонья всего полторы сотни человек на триста пассажирских мест.
Мне было очень трудно представить, как примерно на таком же по размерам корабле могли находиться пять тысяч человек. В судовом ресторане стояло привычное наименование блюд, в том числе и селёдка под шубой. Судя по воспоминаниям казаков-гундоровцев, находившихся на корабле «Екатеринодар», им тоже давали черноморскую солёную сельдь, но с одной существенной разницей: без всякой кулинарной шубы и, самое главное, – совсем без воды…
 Это морское путешествие помогло мне написать главы из книги «Казак на чужбине», выдержки из которых я привожу ниже с небольшими сокращениями.
 Тогда, в начале ноября 1920 года, с первых же часов вынужденного морского путешествия на судах обнаружился недостаток воды, а затем и продовольствия.
 Но всё же больше всего хотелось пить. Жажда мучила так, что казаки пили морскую воду, доставая её привязанными котелками через борт и сдабривая непереносимо противный вкус сахарным песком. Пресной воды выдавали по стакану в день на человека. Но скоро запасы её кончились, и обитателям кораблей приходилось пить только морскую воду и, что было хуже всего, заедать её селёдкой. Или наоборот. Как вспоминали казаки гораздо позднее, для них эти дни стали преодолением одного из кругов дантова ада. Но они ведь ещё не знали, сколько таких или даже более тяжких испытаний им предстояло пройти.
 К проливу Босфор пароход «Екатеринодар» подошёл утром 8 (21) ноября 1920 года. То, что впереди находился пролив, определили даже далёкие от морских дел казаки. Слева и справа по курсу корабля виднелись горы, а между ними – узкий, словно вырубленный, проём, хорошо освещённый встающим солнцем.
 По кораблю от навершия дымовой трубы и до самого дальнего и нижнего угла вонючего пароходного трюма понеслось:
 – Земля! Земля! Берег! Берег!
 Всем радостно представилось: наконец заканчиваются морские мучения, и впереди нужно ждать только хорошее и радостное. Прекрасная, тихая и солнечная погода; спокойные, без волн, воды пролива.
 Пассажиры, невзирая на чины и ранги, выплеснулись на палубы и, протискиваясь поближе к бортам, стали шумно переговариваться, окликая друг друга.
 Капитан дал команду вахтенному рулевому максимально прижаться к правому, более освещенному утренним солнцем, берегу пролива. Пароход приблизился к берегу.
 – Здравствуйте, – весело кричали турки, приветствуя входивший в пролив «Екатеринодар».
 Приободрившиеся казаки, как будто и не было этой тяжелейшей недели, чувствуя себя спасенными из ада и находящимися в преддверии рая, приветственно махали руками стоявшим на берегу мужчинам и женщинам, также махавшим им платками.
На рейде уже находилось около двух десятков больших и малых судов с русскими беженцами, «Екатеринодар» встал впереди остальных, ближе всех к набережной Серкеджи.
 – Нас первыми выгружать будут! – догадливо понеслось по палубам. И началось движение… Каждый высматривал себе путь, чтобы как можно скорее, в числе первых, сойти с корабля на твёрдую землю. Но неожиданно машину вдруг застопорили.
 – Карантин. Французы на берег нас не пустят, пока не пройдём санитарную комиссию, – объяснил генерал Гусельщиков штабным офицерам.
 – Доведите до всех находящихся на корабле: придётся ещё потерпеть. Думаю, что немного.
 Призыв потерпеть ни на кого не действовал. У людей был только один, казавшийся самым весомым, аргумент:
 – Нет сил терпеть! Кончилось терпение в этом проклятом море.
 Со стоявших на рейде кораблей стали отчаянно семафорить: «Погибаем от голода! Гибнем от жажды!».
 Берег был рядом со столь желанными, необходимыми в этот момент едой и водой, но подходить к берегу кораблям было запрещено. Наконец поняв, насколько накалена обстановка, французы стали доставлять на суда, стоявшие на рейде, воду и хлеб.
 Когда первый паровой катер подошёл к «Екатеринодару», и перевесившиеся через леера пассажиры увидели, как плещется в большой бочке вода, они криками и выразительными жестами стали показывать, как их измучила жажда. У первых поднятых бочек казачьим командирам даже пришлось выставить караул с оголёнными шашками, и даже он с трудом сдерживал напор почти обезумевших от жажды людей.
 Утро началось с того, что в стальные бока корабля мягкими деревянными носами стали ударять небольшие рыбацкие лодчонки-фелюги и послышались многоголосые гортанные крики. Это турки без разбору называли всех прибывших своими друзьями:
 – Аркадаш! Аркадаш!
 Так первые торговцы стали зазывать обитателей парохода к своей соблазнительно разложенной на носу фелюг турецкой еде. Специально разрезанный на половинки белый хлеб, аккуратно выложенные стопки лепёшек, пластованная вяленая рыба с потёками жира, связки коричневатого инжира и даже мёд в плоских баночках.
 Казаки стали предлагать самые разные бумажные купюры: николаевские, временного и донского правительств, но никакие бумажные кредитные обязательства российских правителей и правительств торговцев абсолютно не интересовали.
 – Алтын бар?! – настойчиво твердили турки.
 Скоро всем стало понятно: их интересуют только настоящие деньги. А это означало лишь одно: золотые или серебряные монеты, но никак не бумажные ассигнации.
 Но вскоре оказалось, что некоторые торговцы – греки и турки – согласны брать в оплату за еду и вещи, даже из форменного обмундирования. Торг сразу оживился, и вдоль бортов понеслось:
 – Вещи есть?
 – Да! Но что они берут?
 – Новые шинели, новое бельё, мундиры, ботинки.
 – И как меняют?
 – Это у кого какая степень жадности! Один за ботинки английские два хлеба может дать, а другой – только половину того же хлеба. А наши, русские, отдают вещи в зависимости от степени оголодалости…
 Торговцы – и греки, и турки, словно забыв свою вековую враждебность друг к другу, даже помогали торговаться с русскими и всячески расхваливали свой товар, при этом сбивая меновую стоимость вещей у продавцов.
 9 (22) ноября 1920 года французы стали разоружать находившихся на кораблях солдат и казаков. Офицерам оставили револьверы и шашки, казакам оставили только шашки. Кое-кто из казаков и солдат, припрятав заранее, умудрился оставить при себе на всякий случай штыки.
 Пулемёты и винтовки укладывали на большой брезентовый полог, подводили под низ канаты и судовым краном перегружали на французские суда. Издалека, с других кораблей, это напоминало выгрузку дров. Вопиющая картина разоружения сильно возмущала офицеров и казаков, на палубах то там, то здесь возникали стихийные митинги. Но командиры нашли средства урезонить крикунов. Распоряжение французского командования было выполнено.
После этого пароход «Екатеринодар» встал на якорь у причала Серкеджи. Не все казаки оказались достаточно терпеливыми при разгрузке. Некоторые, не дожидаясь, когда пароход причалит, и матросы спустят сходни, стали прыгать с парохода на пристань и попадали при этом прямо в воду. Их вылавливала дежурная команда и отправляла на выход с пристани, где полным ходом шла регистрация прибывших.
 Оказалось, что французы ничуть не считаются с воинской организацией прибывших и настойчиво разбрасывают их по количеству людей, а не по принадлежности к своим полкам, сотням и взводам. Только после вмешательства казачьего командования был наведён воинский порядок, и каждый офицер и казак заняли своё место в строю.
 В ожидании очередного эшелона, сидя прямо на земле и на чувалах, казаки-гундоровцы добродушно и доверительно переговаривались:
 – Когда в Керчи грузились, то сообщили, что поедем в Константинополь – под покровительство Франции. Мы-то думали, что нас отвезут во Францию, разместят там по деревням. Отдохнём – и снова вернёмся в Россию. Думалось, что доведётся мир повидать. Море, Франция… А то, может, и Африка. Когда б мы это увидели!
Казакам раздали крепкий горячий чай и хорошо пропечённый хлеб. После корабельной пшённой юшки и «чухпышек» – лепёшек, выпеченных на боках дымовой трубы парохода, это нехитрое угощение показалось настоящим удовольствием.
 Как по иронии казачьей судьбы, вновь прибывших казаков французы везли в Чаталджу. В ту самую далёкую и легендарную Чаталджу, перед которой остановились донские полки во время русско-турецкой войны 1877-1878 годов. В ту самую Чаталджу, которую отчаянно атаковали братья-болгары в 1912 году в борьбе за великую русскую мечту – захват константинопольских проливов. Правда, болгары тогда больше мечтали воплотить не русскую, а свою великую мечту – завоевать пространство для болгарской империи на Балканах.
 На турецкие хорошо укреплённые позиции перед Чаталджой болгары ходили в безумные по храбрости штыковые атаки – «на нож». Но для преодоления оборонительной линии из двадцати семи фортов, протянувшихся от Чёрного и до Мраморного морей, одной храбрости было мало. Хадем-Киойская гряда осенью 1912 года была усеяна трупами болгарских солдат.
 По Лондонскому соглашению, заключённому в мае 1913 года, та война так и закончилась на чаталджинских позициях. А спустя два года здесь опять гремели бои. Только фортов и укреплений стало гораздо больше. Построенные под руководством немецких инженеров, специалистов в области фортификации, они остановили войска Антанты.
 Англичане, французы, австралийцы, греки и сербы так и не смогли полностью пройти Хадем-Киойские высоты и вырваться на оперативный простор для захвата Константинополя, а с ним – и заветных для всех европейских держав проливов. Следы той совсем недавней войны на полуострове были видны повсюду: длинная цепочка бетонных дотов, громаднейшие бетонные форты на основных высотах и оплывшие, но ещё сохранившие свою форму окопы третьей и четвёртой линий турецкой обороны. Теперь это была зона французской оккупации.
На станцию Хадем-Киой поезд пришёл вечером. Для предстоящей разгрузки его сразу же отогнали на запасные пути, с которых казаки старались разглядеть своё новое место жительства.
 Вдоль железнодорожных путей виднелось два десятка неказистых домишек для станционной обслуги, а чуть в стороне вытянулась в дугу турецкая деревушка Санджак-Тебе.
 Французы в двух километрах от станции расположили лагерь резерва своих войск, где теперь и предстояло жить прибывшим казакам.
 В длинный ряд стояли облезлые, покоробившиеся от времени и непогоды жилые бараки и почему-то оказавшиеся ненужными почти пустые склады. Прямо под открытым небом были складированы снаряды в ящиках, возле которых уже был выставлен пост. Два чубатых казака с шашками наголо ходили по периметру у растянутой колючей проволоки.
 Гундоровскому полку для ночлега отвели пустой крайний к станции барак с голым земляным полом и полуразобранными складскими стеллажами вдоль стен.
 Новосёлы удивились совсем убогому быту, почесали затылки и стали устраиваться на свой первый турецкий ночлег. Самые бойкие вмиг растащили стеллажи и, разложив их на земле по всему бараку, перекрестясь, улеглись спать.
 Выйти казакам гундоровского полка из Санджакского лагеря в сторону назначенной для их проживания деревни Чилингир удалось только на следующий день после полудня. Полуголодные и злые, они молчаливо побрели по раскисшей красноватой дороге, ведущей в гору.
 Когда, наконец, поднялись на неё, решили свериться с единственной и весьма неточной картой. То ли карта подвела генерала Коноводова Ивана Никитича, который вёл полковую колонну, то ли чутье, но через час длинная лента сотенных колонн попала на разбитую, в углублениях и кривых змеиных бороздах, раскисшую после дождей дорогу. Намокшие от сырости шинели стали двухпудовыми и пригнули фигуры казаков к земле. Сапоги у идущих отчаянно разъезжались, как ноги у неподкованных коней на льду. Дисциплина в строю совсем упала, и пошли вольные разговоры.
 – Вот Ваня сам себя перехитрил, – говорили о генерале, – в своём юрте станицы Гундоровской такие маневры надо делать, а здесь по незнанию точно в Болгарию выйдем!
 – Да уж лучше в Болгарию! Там хоть славяне! А здесь всё одно: гыр-гыр-гыр – и ни черта по-нашему, а мы – ни черта по-ихнему.
 Коноводов дал команду объявить привал.
 – А к чему приваливаться-то? Разве к широкой спине генерала… Нигде ни пенька, ни кустика.
 Вокруг простиралась совсем чужая русскому духу, холодная и неприветливая степь. Редкие колючки да пучки почерневшей и поникшей от первых утренних морозов травы. Тихо и пустынно…
Слышались лишь тяжёлое дыхание да сиплый кашель простуженных и измотанных затянувшимся походом людей.
 Коноводов, увидев проезжавшую арбу с турком, скомандовал штабным офицерам:
 – Пойдите и выясните у него дорогу!
 Офицеры пошли, на чём свет стоит ругая генерала:
 – Ещё б господин генерал сказал, как у этого турка выяснить дорогу… Что ему, карту доставать, что ли? Кроки местности разъяснять?
И без карты всем было ясно – идти ещё очень далеко.
 В предназначенный для проживания лагерь рядом с деревней Чилингир после донельзя вымотавшего двенадцативёрстного перехода прибыли поздно вечером. Генерал Коноводов шёл бодро, всем своим видом показывая, что именно благодаря ему они сократили путь и сэкономили силы.
 Штабные офицеры с иронией подшучивали:
 – Укрепляй авторитет генерала! Укрепляй, даже если он упал за эти полдня почти до нуля. У генерала чин всегда при нём останется. И твоё поведение в этот момент он никогда не забудет, ни плохое, ни хорошее. Генерал он и в Турции генерал!
Впереди по ходу колонны уже виднелись разбитые кошары, длинные сараи и навесы. Наиболее нетерпеливые стали кричать:
 – Господа штабные! Высылайте квартирьеров!
 – А где же эти самые квартиры? – недоумевали впереди идущие.
 – Это ж не квартиры, а загоны для скота! Мы же не скоты, мы – люди! Мы – казаки русской армии!
 – Успокойтесь, – велел генерал Коноводов. Возможно, это на день-два. Пока подготовят казармы или другие приспособленные помещения…
 – Раз, два, стой! – прозвучала команда.
 Это было лишним. Давно уже строем никто не шёл. Просто на взгорке стояла группа офицеров во главе с генералом Гусельщиковым, и нужно было показать службу…
 Более пяти лишних вёрст прошли казаки от станции Хадем-Киой до турецкой деревушки Чилингир. Небольшая по размерам, со старой мечетью на маленькой площади, в угасающих вечерних сумерках она казалась совсем рядом – рукой подать.
 Казаки с удивлением рассматривали то место, куда они так мучительно и долго добирались, и где им предстояло теперь жить. Это были остатки забытого господского имения с примыкающими к нему кошарами для скота и фермой, когда-то превращённой в лагерь для греческих военнопленных.
 Темнело… Холодно обдавало моросящим дождем. Пришлось, не мешкая, обустраиваться на ночлег.
 Быстро растащили на устройство лежбищ сараюшки, пустили на подстилку кугу с их крыш и скученно набились в бараки. Горячей пищи в этот день не давали. Не теряя бодрости духа, стали шутить:
 – Пусть каждый односум поделится! Тот, у кого ничего нет, с тем, у кого и быть ничего не может. Так и спать ляжем.
– Станичники, это ж куда мы попали? – зазвучали голоса возмущённых.
– Куда?! Тебе ещё на корабле говорили – на постой к английскому королю и в гости к французскому президенту, – храбрились расстроенные казаки.
 – Вот приняли – так приняли! И по-королевски, и по-президентски! Да каждый из нас к своей скотине в хуторе на базу куда бережней относился, чем они к нам.
 – Мы ж на Туретчину ехали отдыхать, а оказалось, что приехали подыхать!
 – Подожди, может, завтра куда-нибудь переведут, – обнадёживались другие.
 – Куда переведут? В казармы каменные, что ли? Так мы их проехали ещё на окраине Константинополя. Не дали нам там французы ни остановиться, ни грязь дорожную с себя смыть. Прогнали мимо, как большой гурт скота по гундоровскому скотопрогонному шляху…
 Все эти строки я продумывал и выкладывал на бумагу, находясь непосредственно на турецкой земле, на названных выше станции Хадем-Киой, в деревнях Санджак-Тебе и Чилингир. Перед глазами у меня были выдержки из воспоминаний очевидцев тех далёких трагических событий. По ним, по этим горьким воспоминаниям, я и восстанавливал месторасположение казачьего лагеря, затем определил, где стоял плохо сохранившийся глинобитный и продуваемый всеми ветрами барак Донского гундоровского георгиевского полка. Нашёл на карте место, где проходила «дорога жизни» на станцию Хадем-Киой, по которой привозили оголодавшим людям продукты из французского продуктового пайка и увозили, чаще всего навсегда, в лазарет заболевших. В качестве основного ориентира мне служила сохранившаяся мусульманская мечеть. Возле неё были когда-то фонтаны с питьевой водой. Сюда, на маленькую площадь перед мечетью, казаки приходили, чтобы купить, а чаще всего выменять хоть что-то из съестного за свои нехитрые пожитки.
 Если стать спиной к мечети, а лицом – по направлению к станции Хадем-Киой, то можно определить, где находилось православное кладбище. На нём сначала хоронили умерших в турецком плену греков. А потом, в конце двадцатого и начале двадцать первого, стали хоронить казаков, не перенесших свалившихся невзгод на чужбине. Кладбище это не сохранилось. И только один из самых пожилых жителей Чилингира, школьный учитель истории из местной школы (ему на момент встречи было 79 лет), пояснил мне, что, по рассказам отца, а он тоже был учителем истории в этой же школе, греческое кладбище находилось примерно на том месте, где сейчас проходит асфальтированное шоссе в сторону турецкой военной базы. Так что в качестве памятника для навеки уснувших здесь казаков остаются только стихи Павла Кудинова «На сопках Чаталджи», написанные им ещё 24 февраля 1921 года и опубликованные в рукописном журнале «Донец» уже на острове Лемнос в Греции:
«Рыдает душа, и сердце пугливо трепещет,
Дремлют утесы, и спит Чаталджа.
А ветер то воет, то свищет,
Лишь видны кресты
На сопках, где ветры гуляют.
Свидетели смерти напрасной мечты
Могилы донцов украшают».216

                6.2. Лагерь Чилингир: голод, холод и тоска…

 Для того чтобы лучше показать то, что пережили казаки в конце 1920 и начале 1921 годов, лучше всего обратиться к соответствующим этому периоду времени главам моей книги «Казак на чужбине». Так что продолжим их читать…
 Гундоровскому полку, как самому большому по численности, под размещение выделили один, покрепче с виду, барак, в дальнем конце которого когда-то была скотобойня. С годами въевшиеся в пол и стены запахи давали о себе знать, несмотря даже на холодную погоду.
Рано утром с небольшого холма, на котором расположилась деревня Чилингир, с минарета мечети доносились призывные возгласы муэдзина. Заслышав первые крики служителя аллаха, барак долго и мучительно, со злым и надсадным глубоким кашлем, начинал просыпаться.
 – Вместо трубы нам этот запевала…
 – Зато никогда не проспишь.
 – Так тут и просыпаться не захочется.
 – Каптёрщики, за продуктами к штабному бараку!
 – Похоронная команда, строиться!
 Над Чилингирской котловиной вставал очередной, не пробуждающий радости рассвет. Невысокие горы, по своему виду похожие на гребенные горы на родном Северском Донце, окружали лагерь со всех сторон. В эту котловину от находящегося в тридцати вёрстах моря натягивало белесой сырости, и она накапливалась и застаивалась в каждой горной складке. А когда поднимался ветер, становилось ещё холодней. Разгоняясь по длинной котловине, он играючи раскидывал и без того ветхие черепичные крыши на бараках и кошарах.
 В отличие от Северной Таврии и Крыма здесь не нужно было кланяться под пулями и вжиматься в землю при разрывах снарядов, и только этим себя успокаивали обитатели казачьего лагеря.
 Зато пришло другое… Забота о куске хлеба, который и означал спасение. Вся эта неприглядная лагерная жизнь на турецкой земле, с пайком в двести пятьдесят граммов хлеба, двести граммов консервов, сто граммов приварочных продуктов и тридцать граммов сахара всё же меньше пугала людей, чем возможность остаться в Крыму. «Лучше уж такая жизнь, чем неминуемая смерть», – каждый день внушалось казачьими начальниками.
 Офицеры, составлявшие до трети казачьих частей, как могли, поддерживали боевой дух казаков. Они практически ничем не отличались от общей массы. Жили в тех же помещениях, получали тот же паёк, и только пищу старшим офицерам варили их вестовые.
 Американский Красный Крест выдал для воды и гигиенических целей металлические ведра, но они тут же были приспособлены под варку пищи. Получалось как раз на группу из 5-6 человек. На такие группы вокруг одного ведра и, соответственно, одного костра, и разбился весь лагерь. Их даже стали в шутку называть не односумами, а одноцибарочниками.
Казаки просыпались каждое утро в насквозь пронизываемом ветром бараке гундоровского полка, имея перед собой одну всеобщую цель – согреть свои плохо одетые тела и хоть чем-то наполнить пустые, упорно требующие пищи желудки. И то, и другое можно было сделать, только имея топливо для многочисленных костров. Но где же его столько для всех взять?
 Из-за стремления казаков во что бы то ни стало отыскать в безлесном краю топливо дело дошло до конфликтов с железнодорожным турецким начальством.
 Вдруг поступило сообщение, что прекратил работать телеграф европейских стран с Константинополем. Что за причина? Посланный французский патруль, конечно же, сразу установил: казаки ночью спилили телеграфные столбы и пустили их на костры для варки пищи.
 Пока в лагере шло разбирательство, казаки, тихо посмеиваясь, обсуждали произошедшее:
 – Какой нам толк с этого телеграфа между Европой и Азией, если варить пищу не на чем! Пусть хоть через это об нас озаботятся!
 – Без телеграфа прожить мо-о-жно, а без чая – никак нельзя…
 Прошло совсем немного времени, и французы обнаружили, что на станции Хадем-Киой во многих местах на подъездных маневровых путях укорочены шпалы. Опять же от казаков – простое объяснение:
 – Там много лишнего, шпалы и так длинные, поезд пройдёт, и с ним ничего не случится, а нам пищу готовить надо… Дайте в достатке дров, тогда не нужны будут нам ни их турецкие столбы, ни их турецкие шпалы.
 Французские интенданты выдавали донскому корпусному интендантству «французский паёк» со всевозможными удержаниями. Эти удержания в свою пользу доходили до одной трети и без того скудного пайка. Казаки не раз поднимали вопрос о прекращении злоупотреблений французскими интендантами с лейтенантом Пуссо во главе. Но из этого ничего не вышло.
 – Берите, что дают, а не хотите – не берите, – был ответ хамовитого откормленного француза.
 Неудивительно, что на «толкучке» в Хадем-Киое появились продукты французского интендантства, что, конечно, привело к возмущению казаков.
 Среди офицеров на эту тему тоже велись бесконечные разговоры:
 – Всё то, что вынимается из наших желудков, складывается в виде денег, лир и пиастров уже в кошелёк французских чинов интендантства.
 Но что правда, то правда, были случаи хищений продуктов и со стороны казаков сопровождающих команд. Тогда командиры, вопреки всем действующим на тот момент уставным требованиям, ввели телесные наказания для застигнутых на месте преступления мелких воришек. На некоторое время удалось прекратить воровство.
 26 ноября (9 декабря) 1920 года в свято почитаемый на Дону Георгиевский праздник донской атаман генерал Африкан Петрович Богаевский приехал в казачий лагерь. День был пасмурный и дождливый. Казаки, поёживаясь от холода, окружили атамана на площадке западнее бараков.
 Казалось, атаман был придавлен какой-то тяжестью и очень расстроен. Офицеры молчаливой группой стояли неподалёку. Стоявшие в задних рядах казаки закричали:
 – Поднимите на руки атамана! Пусть будет на виду!
 Четверо казаков атаманского конвоя скрестили руки, бросили на них шинель и разом подняли атамана над толпой.
 – Я приехал к вам, чтобы поздравить вас с Георгиевским праздником, – спокойно заговорил Африкан Петрович, – тем более что среди вас много георгиевских кавалеров. Поздравляю, господа!
 – Покорно благодарим, Ваше превосходительство! – старательно, словно на параде, в ответ прокричали казаки.
 – Не раз я праздновал этот день с вами, господа офицеры и казаки. И теперь хочу разделить радость этого воинского праздника, – продолжал атаман Богаевский. – Я видел вас в Новороссийске, затем – в Евпатории, когда вы представляли из себя деморализованную, неорганизованную массу. Видел тогда, когда вы на моих глазах превратились в грозное воинство, в течение полугода не знавшее поражений. За это время вы захватили семьдесят пять тысяч человек в плен, триста пушек, громадное количество пулемётов, бронемашин и даже бронепоезда. Сперва советское правительство не обращало на нас внимания, а потом, заключив мир с Польшей, бросило против нас превосходящие силы: по пехоте – в пять с половиной раз, по коннице – в десять раз. Увы, пришлось испытать и горечь отступления…
 Богаевский сделал паузу, вслушался в тишину, которую держали завороженные его речью казаки. Далее заговорил снова:
 – И вот вы прибыли сюда, где сорок с лишним лет назад, в 1877-1878 годах, сражались ваши деды и снискали себе великую боевую славу! Здесь, в Турции, вы нашли временный приют. Вас, конечно, интересует и мировая политика, и наше, в связи с этим, положение. До сих пор ещё не выяснено, кем нас считать – как войска или как беженцев. Если нас признают войском, то улучшится наше положение. Нам увеличат паёк и дадут достойное содержание. Если же нас признают только беженцами, придётся разъяснять всеми способами другим государствам, что мы из себя представляем.
Но и в этом направлении ведутся переговоры…
 Богаевский опять помолчал и, словно решившись на что-то важное, оглянувшись на офицеров, ища у них поддержки, продолжил:
 – В последнее время я вёл переговоры с Америкой. Она соглашается принять нас, но при этом необходимо, чтобы каждый имел для жизни на первое время не менее ста долларов. К тому же контракт нужно заключать на пять лет и знать английский язык. Я понимаю, – развёл руками атаман, – эти условия для подавляющей массы казаков трудновыполнимы. Хотя при благополучном исходе переговоров, возможно, мы устроимся в этой самой Америке. Там есть земля, много земли… А хутора и станицы мы устроим не хуже, чем на Дону.
 По рядам казаков пошёл одобрительный гул:
 – Дали б землицы, инвентарь, скот на разведение, материал для постройки, мы бы быстро освоились! Что мы – хуже каких-то других поселенцев?
 – Размечтался ты, станичник…
 – Небось, своих желающих на такие условия им хватает, не то что для нас, пришлых!
 – Гутарить тоже б по-ихнему научились! Главное – не язык, а руки. Работать-то мы умеем! А к этому и остальное приложится!
 Атаман терпеливо дождался, когда утихнут выкрики, и, перейдя на сложенную из принесённых артиллерийских ящиков трибуну, продолжил:
 – Теперь – о сегодняшней жизни... Всем понятно, что вы расквартированы из рук вон плохо. Но французы говорят: «Не нравится здесь, езжайте на остров Лемнос». И утверждают, что там будет лучше. Не знаю, станичники, так ли это. Планирую съездить туда и всё обстоятельно посмотреть, а потом через ваше командование вас поставить в курс дела. И вот ещё что. Я слышал, что многие из вас бегут…
 Казаки насторожились.
 – Но бежать без документов – значит, обрекать себя на вечное скитание. Когда вы будете здесь, вместе с другими, с вами ещё будут считаться, а если разбежитесь, то обречёте себя на гибель. И тогда вы точно станете уже даже не беженцами, а беглецами. А когда неминуемо начнёте добывать себе пропитание незаконными способами, то, возможно, – и грабителями.
 Атаман ещё долго говорил о международном положении, призывал казаков к терпению, даже Святого Георгия вспоминал. К концу речи его слова уже перекрывал нарастающий гул голосов. Послышались выкрики.
– Хлеба пусть французы добавят!
– По другим местам пускай развезут! Мочи нету тесноту терпеть!
– На кой ляд шагистику устраивают! При таком пайке ноги подламываются! – усиливался нестройный гвалт. 
 Офицеры по обязанности шикали на кричащих, но те на них не обращали внимания. Атаман решил, что всё, что хотел сказать, – сказал, поэтому встречу с казаками надо закончить на хорошей ноте, а не то крикуны всё могут испортить. Богаевский подозвал начальника атаманского конвоя и дал команду трогаться. Автомобиль атамана в окружении всадников медленно двинулся в направлении станции Хадем-Киой. А традиционная в день георгиевских кавалеров казачья «хлеб-соль» так и не состоялась, не было выделено для этого средств, а для французов это и вовсе был не праздник.
 В первые недели жизни в Чилингире люди говорили мало. Всё больше думали свои горькие думы, молчали. Это молчание становилось порой невыносимым. Надежды на лучшее, на разумную человеческую жизнь, на избавление от постигших их бед оставалось меньше и меньше.
 Казаки – народ бодрый и общительный, смешливый, а тут постепенно превращался в какую-то серую озлобленную голодную массу. Души и сердца рвали одни и те же разговоры.
 – Совсем обирючились мы здесь… – то и дело слышалось в разных бараках.
 – Месяц по календарю какой?
 – Какой-какой… Ноябрь… Одна тысяча девятьсот двадцатого года.
 – Как раз ноябрь в нашей степи и есть самый бирючиный месяц. Они всеми выводками в балки по-над хутором забиваются, и как только луна выйдет – в полный голос воют. В куренях народ сразу в страх бросает. Сейчас, сказывают, на Дону столько волков развелось, страсть!
– Правильно говорят! Некогда было волков стрелять. Все больше сподобились люди людей смерти предавать…
 Здесь, в Турции, как везде и всегда, сказывалось вечное стремление казака жить одной сумой с близкими и приятными в общении людьми.
 Спустя пару недель после начала Чилингирского сидения в продуваемых ветром бараках и кошарах казаки озаботились строительством землянок. Выбрали под них место на косогоре перед ручьём, разбили участки на улицы – и закипела работа. 
 На выпрошенной у деревенского старосты Чилингира арбе навезли с дальней лесной делянки краснотал и лесины под колья. Наносили в цибарках и в чувалах глины, сложили рядочком дощечки от ящиков, колючую проволоку и битую черепицу и, разбившись на небольшие кучки, стали ладить себе новое более тёплое и удобное жильё.
 – Что, земляки, хутор основали?
 – Да-а-а-а… Назовём его Земляной.
 – А не рано ли в землю уходить?
 – Так мы ж для жизни, а не для чего другого!
 – Ну! Посмотрим, что из этого получится.
 Из стараний казаков получались землянки на пять-семь человек, с плетёными топчанами. Из тех же плетней, только обмазанных глиной, делались стены. Умельцы умудрялись изготовить печурки из жестяных коробок и банок. Самодельные печки ужасно дымили, мало давали тепла, однако создавали ощущение уюта. При затяжных дождях промокали хлипкие стенки землянок, начинали течь крыши, сделанные из разного хлама, но всё равно казаки, особенно семейные, вновь в бараки возвращаться не хотели. Прижились в землянках.
 В довершение всех бед в гости к голоду пришла в Чилингир и ещё одна страшная гостья – холера. 8 (21) декабря 1920 года в числе больных, попавших в этот день в госпиталь, оказались шесть человек с предварительным диагнозом, ужаснувшим всё казачье население лагерей, – холера.
 Вот что доносил об этом дивизионный врач в рапорте от 10 декабря 1920 года за № 145/c.:
«Доношу, что по сие время в лагере Чилингир было 18 случаев заболеваний, подозрительных по холере, из них 7 смертных. Для заразных больных отведён отдельный сарай, который приспособляется, и туда сегодня будут переведены все подозрительные. Ввиду скученности населения лагеря нет возможности правильно вести надзор за заболевающими, вовремя их выделять. Нет дезинфекционных средств. Кухонь в лагере недостаточно и совершенно нет кипятильников. Нет дров и угля, почему запретить пользование сырой водой невозможно. Нет печей, почему люди при настоящей сырой погоде не высыхают, что предрасполагает к заболеваниям. Недостаточно материала, чтобы заделать дыры в окнах и крышах. Если всё это останется в прежнем виде, эпидемия примет массовый характер.
Донврач 3 статский советник А. Степанковский».217
 Рапорт этот является ценным историческим документом, показывающим, в какой тяжёлой обстановке находились казаки в Чилингире, и при каких невыносимых жизненных условиях появилась холера.
С первых же дней возникновения в лагере холерных заболеваний были приняты энергичные меры по ликвидации эпидемии. Всем находившимся в лагере поголовно была сделана противохолерная прививка. Французами был установлен строгий карантин. Весь лагерь был оцеплен двойным кольцом постов, никого не пропускавших ни в лагерь, ни из лагеря. Внутреннее кольцо составляли русские посты, внешнее – конные французы.
 Это было самое тяжёлое время в жизни Чилингира. Оторванные от всего мира, среди диких и унылых гор, в заражённом лагере, точно в тюрьме, охраняемые чуждыми и враждебно настроенными французами, голодные казаки начали падать духом. Бывшая раньше крепкой уверенность в том, что весной они снова вернутся на Родину, у них была сильно подорвана.
 Конечно, это не могло не отразиться на казачьей психологии, и казаки всячески реагировали на это. Самые фантастические и неправдоподобные слухи ходили по лагерю. Наиболее малодушные, совсем упавшие духом и потерявшие веру казаки начинали понемногу мириться со своим положением. «Надо ехать в Россию, – говорили они, – всех большевики не перестреляют, а может быть, и никого расстреливать не будут. Тоже ведь люди. Да и мы-то по-мирному вернёмся».
 Другие говорили, что Германия опять хочет воевать, что для этого она заключила союз с большевиками, что союзники теперь, безусловно, будут разбиты, и «тогда нам всё равно капут». Говорили и такое, что «французы выпрашивают для нас автономию».
 Но было и противоположное, непримиримое течение казаков, решивших до конца бороться с большевиками. И слухи среди них ходили другие, радостные для них и подогреваемые ими же самими.
 Говорили о том, что в Советской России всюду восстания, что атаман Струк (бывший полковник) занял Киев, что генерал Секретев почти очистил Донскую область от большевиков и держит фронт по линии Лиски – Чертково – Миллерово, что нужно идти на поддержку, и что скоро будет мобилизация. Опять говорили о той же Германии, которая тайно снаряжает оккупационную армию в Россию, в которую, кроме русской эвакуированной армии, войдут еще десять германских корпусов. Некоторые, наоборот, ориентировались на французов и превозносили их возможности. Были сторонники и американцев, и японцев. Говорили, что советская власть трещит и скоро падёт, и что ждать этого осталось недолго. Такие казаки решили до конца разделить судьбу армии и оставаться в её рядах.
 Как и положено, в такой ситуации было и третье, промежуточное, течение людей колеблющихся. Им и в Совдепию ехать не хотелось, и жить в лагере было тяжело, невыносимо. Эти бежали. Бежали часто без определённой цели, куда бы то ни было, лишь бы только вырваться из лагеря. 
 – Всё равно здесь перемрём все, как мухи, от голода, холеры и разных болезней, а то, быть может, живы останемся, – рассуждали такие беглецы.
 Многие бежали в Грецию на работы, в Болгарию, о которой ходили самые утешительные слухи, а некоторые хотели пробраться и дальше на север, в Румынию, с тайной мыслью попасть затем незаметно в Советскую Россию. Бежали и в одиночку, и партиями. Без знания местности и без какого-либо определённого плана, иногда находили себе и проводников и попутчиков.
 Судьба многих бежавших неизвестна. Безусловно, некоторые из них попали и в Грецию, и в Болгарию, но много, много рассеялось и погибло в пути от голода и разбойников, очень многочисленных в тех местах. Были и такие, которые, поскитавшись, истощённые, оборванные, ограбленные и зачастую избитые и даже раненые, возвращались обратно в лагерь.
 Вот один из бесчисленных примеров такого бегства: 29 ноября (12 декабря) 1920 года в окрестностях Чилингира французами была подобрана группа казаков и офицеров, совершенно выбившихся из сил. Они объяснили, что хотели пробраться в Болгарию, но, не зная дороги, заблудились и, не имея пищи, потеряли силы настолько, что не могли больше двигаться.
И всё-таки, несмотря ни на что, случаи бегства всё учащались и учащались. Особенно много казаков стало бежать, когда перед ними встала необходимость ехать на греческий остров Лемнос, который представлялся им чем-то страшным, концом всего, могилой.
 Только люди смелые, готовые ко всяким случайностям, решались на бегство. Большинство выжидали, и настроение их вылилось естественным путём при записях на отправку в Бразилию, Советскую Россию и французский иностранный легион.
 Причём количество записавшихся было прямо пропорционально ухудшению условий жизни в лагере и сильно зависело от отрывочных слухов, поступавших из Советской России.
 В Чилингире, помимо Донского гундоровского георгиевского полка, было ещё достаточно много частей, а всего в лагерях возле станции Чаталджи находились около двадцати тысяч человек. 13 (26) февраля 1921 года из этих лагерей отправилась длинная вереница людей со своим скарбом. Все они отправлялись в Россию. Из 3 300 казаков, уехавших в тот день на Родину, на долю Чилингира приходилась ровно треть. Когда же открылась только первая запись в Бразилию, то в Чилингире в первые дни записались 700 человек.
 Некоторое разнообразие в жизнь лагерей, расположенных в районе Чаталджи, вносила «толкучка». Сюда сходились со всех бараков и знакомых повидать, и «новости» узнать, и спустить что-либо. Девяносто девять процентов всех «новостей», безусловно, исходило от «толкучки», также и большая часть вещей спускалась там же.
 С раннего утра на площади в деревне, немного пониже интендантских складов, толпился народ с сапогами, штанами, бельём, часами и прочими вещами в руках, а некоторые и так, без всего, просто поглазеть да поболтать. Тут же раскладывали рядами свои незатейливые товары – хлеб, табак, спички, бумагу и тому подобное – новоявленные торговцы-казаки, главным образом из беженцев. По «толкучке» шныряли скупщики – турки, греки и свои же, русские, беженцы-спекулянты, за бесценок скупавшие у казаков вещи и сплавлявшие их в Стамбул. Сделки шли широким темпом, в руки скупщиков попадало много казачьего добра.
 Тщетны были мероприятия начальства прекратить это ограбление казаков, голодный желудок настойчиво требовал своё, и они «загоняли» и «загоняли» всё, что имели, чтобы на вырученные деньги купить хлеба, мамалыги или ещё чего-либо съестного. Начальство лагеря, в свою очередь, принимало меры: разгоняло «толкучки», арестовывало продавцов и скупщиков, отбирало продаваемое казённое обмундирование, но это опять-таки не приводило к желаемым результатам. Разогнанная в одном месте, «толкучка» собиралась в другом, или было ещё хуже: скупщики ходили по баракам и скупали вещи. Тут вещи продавались буквально за бесценок. На «толкучке» всё-таки устанавливалась известная рыночная цена, здесь же она всецело зависела от жадности скупщика и твёрдости казака, но, в общем, была крайне низкая. Так, например, револьвер продавали за 4 лиры, казачьи шаровары – за 2 лиры, дамские золотые часы – за 1-2 лиры, браслеты, серьги, золотые броши и обручальные кольца – по 40-50 пиастров. Для сравнения можно сказать, что кольцо по такой цене «проедалось» на этом же рынке за два-три дня. 
 Большое оживление вносила в жизнь лагеря запись в Советскую Россию и Бразилию. Казаки в эти дни забывали свои обыденные хлопоты, собирались кучками и на все лады обсуждали: ехать или не ехать, записываться или не записываться.
 После снятия карантина информационным отделением штаба Донского корпуса в полках, в том числе и в гундоровском, были открыты библиотеки-читальни, куда постоянно доставлялись свежие газеты и журналы. Целыми днями толпились казаки в читальнях, тут же шумно делясь впечатлениями о прочитанных новостях. Устраивались лекции, доклады, но по причине не совсем удачного подбора тем посещались они казаками слабо, слушателями их были главным образом офицеры.
 В середине января в Чилингире открылась дивизионная лавка, что значительно сократило аппетиты местных спекулянтов. Товар для этой лавки, как и для всех лавок в лагерях Донского корпуса, был выдан отделом снабжения Русской армии, с тем, чтобы вырученные от продажи деньги обращались на покупку нового товара и на обороты лавок. Продавцами были назначенные для этого офицеры, по одному от каждого полка. Лавка вызвала большой интерес у обитателей лагеря, и с раннего утра и до поздней ночи около неё стояла длинная очередь.
 Казаки во все времена поражали своим умением приспосабливаться к окружающей обстановке. Так было с гундоровцами и на Чилингире. Не зря в воспоминаниях переживших чилингирский период эмиграции особо фигурируют казаки гундоровского полка. Они выделились своей сплочённостью, сильной спайкой и взаимопомощью.
 Офицер полка П. Туроверов в первом номере журнала «Донец» от 20 марта 1921 года поместил свои воспоминания «У костров чилингирских»:
 «Когда сумерки сырым тяжёлым пологом окутывают окрестности, и мутное небо турецкой зимы низко нависает над Чилингиром, лагерь резко меняет своё лицо. Неряшливые турецкие постройки и наши жилища, мрачные, гнетущие одним своим видом скотские бараки и жалкие землянки, примитивные, как звериные норы.
 Невольная неряшливость изношенной одежды людей с измождёнными лицами. Всю мерзость дневной действительности прячет ночь в широких складках своей чёрной мантии. А яркие буйные огни сотен костров, живописно разбросанных по всему лагерю, придают ему необыкновенное очарование. Но кончается день, мучительно долгий, зябкий и полуголодный наш день. Беспокойным и нездоровым сном забывается лагерь, и тухнет пламя опустевших вечерних очагов».218
Пищу казаки готовили самостоятельно, группами по несколько человек, в котелках, ведрах и консервных банках. Отпущенных французами полевых кухонь не хватало даже для кипячения воды. Готовили на кострах, в специально отведённом для этого месте, около барака. Топливом служили колючка, хворост и дрова из ближайшего леса, расположенного в 4-5 километрах от лагеря. В лес ходили командами.
 Рано утром собирались эти команды в указанном месте, обыкновенно у барака гундоровского полка, где назначался старший над командами; после чего все, сопровождаемые конными французами, шли в лес. За неимением топоров дрова приходилось рубить шашками. Из лесу обыкновенно возвращались около четырёх часов дня, неся на себе вязанки хвороста и колючки.
 Хождение за дровами считалось одним из самых тяжёлых нарядов, так как большинство казаков имели рваную обувь, а ходить приходилось во всякую погоду, в снег и грязь, по просёлочной тропинке, часто идущей через болота и горные потоки, вздувшиеся от дождей. Помимо того, рубка и носка дров за несколько километров была тяжёлым, почти непосильным бременем для истомлённых недоеданием казаков.
Много времени уходило на приготовление пищи. Сырые дрова горели слабо, пища варилась медленно. Ранним утром, днём и вечером, до темноты, плохо одетые, пронизываемые холодным ветром, часто под дождём, возились казаки у костров.
 Воду брали из колодцев-фонтанов, расположенных в деревне Чилингир, а также из ручья одноименного названия, протекавшего внизу, у деревни. Но так как в этом ручье, который был единственным, стирали, или как тогда говорили, мыли бельё, то брать воду из него было строжайше воспрещено. Правда, запрет этот не исполнялся казаками, которые зачастую даже пили воду из ручья. Конечно, это вело к заболеваниям, которые принимали массовый характер по причинам антисанитарного состояния лагеря.
 Действительно, санитарные условия жизни в Чилингире были ужасны во всех отношениях, начиная с помещений. Громадные холодные бараки-овчарни, полутёмные, с сырым навозным полом, со сквозняками и худой кровлей, даже в отдалённой степени не напоминали жильё. Бараки не отапливались, печей почти не было. В дождь и непогоду казаки почти всё время ходили мокрые, так как обсушиться было негде. Спали вповалку на земляном полу, тесно прижавшись друг к другу.
Вши буквально поедали казаков. Горячей воды не было, и бельё приходилось стирать, как было сказано выше, в протекавшем около деревни ручье. Вшей такая стирка, конечно, не уничтожала. Да и в ручье-то стирать приходилось редко, так как мыло купить казакам было не на что, а французы выдавали один килограмм такого примитивного моющего средства на 25 человек в месяц.
 В тёмном бараке искать вшей было невозможно, вне барака не позволяла погода. Зато в те дни, когда переставали дождь и ветер, и тёплое южное солнце пригревало землю, большая часть населения выходила за ручей, на горку, где был разбит тутовый сад, раздевалась и ожесточенно начинала истреблять вшей.
Оригинальную картину представляла тогда собой эта горка за лагерем. Розовели, голубели, краснели, пестрели в ярких лучах южного солнца развешанные по деревьям тысячи казачьих рубашек и исподников, а обладатели их голые сидели под деревьями и сосредоточенно выискивали вшей, греясь на солнце. Но редко перепадали тёплые солнечные дни, а впоследствии турки совсем запретили ходить в сад, ссылаясь на то, что казаки портят деревья. Да и охота на насекомых ненадолго избавляла от вшей. В первую же ночь они появлялись чуть ли не в большем количестве.
– Вши у нас лавами ходят, – острили казаки, и это было близко к правде.
 Монотонно и однообразно проходила жизнь в Чилингире. Вот распорядок лагерного дня.
 6 часов утра...
 – Вставай! – проносилось из края в край по тёмным баракам, и они оживали. Одно за другим открывались окна. Их, чтобы хоть как-то защититься от холода, закрывали на ночь плетёными из прутьев щитами и соломой. В бараках становилось несколько светлее. В окна врывался слабый утренний полусвет, а с ним вместе – сырой и холодный ветер.
 Медленно и крайне неохотно вставали казаки. Шум увеличивался. Говор, крики, кашель, глубокий, затяжной, злой, чилингирский. Свертывались жалкие подстилки из болотной травы; там, где спали, днём надо было ходить.
 – Раздатчики – за продуктами!
 Продукты выдавались с интендантского склада, находившегося на горе, у дороги, при въезде в деревню. Французский продуктовый транспорт приходил в Чилингир обыкновенно часа в два-три дня. Продукты сгружали в особый сарай и на следующее утро уже выдавали в части.
С шести утра, а то и раньше, с жестянками и чувалами раздатчики уже толпились у склада. Продукты в части выдавались по очереди, по времени прибытия к складу раздатчиков, поэтому вопросом самолюбия для каждого из них являлось прибыть как можно раньше. В начале восьмого продукты попадали в части. Начиналась первая делёжка по сотням. Для этой процедуры в каждом полку было отведено особое место у барака, под навесом. Тут же сотенные раздатчики передавали продукты взводным раздатчикам. Эта делёжка была уже сложнее. То и дело слышалось сакраментальное «кому?». Дальнейшее уже происходило в бараке. Самая хлопотливая, самая трудная делёжка. Продукты делили на два человека, на три, пять, семь и так далее, по числу людей в группе.
 Казаки для удобства приготовления пищи готовили группами по несколько человек. Обыкновенно более семи в группе не бывало. Это объяснялось вместимостью ведра.
 Раскладывали продукты по кучкам тщательно, чуть ли не до единого зернышка фасоли или чечевицы. И тут-то снова на первый план выступало знаменитое лагерное «кому?». Многоголосое, оно носилось по всем баракам, по всему лагерю, неизбежное, ибо без него казаку никак нельзя было обойтись.
 Обычно давали два хлеба на пять человек. Понятно, трудно было делить их на равные части. К тому же бывали неодинаковой величины, попадались и цвёлые, и раскрошенные. И тут вот это самое «кому?» решало всё. Хлеб делили на равные доли. Один казак отворачивался к нему спиной, другой прикасался к кускам рукой и спрашивал: «Кому?». Отвернувшийся называл фамилии казаков своей группы, и хлеб разбирался. Без спора, полюбовно.
– Кому? Кому? Кому? – неслось со всех сторон по бараку.
– Мине, табе, Митрию, Ягору, взводному, ахвицерьям, – слышалось ответное.
 Между тем с раннего утра уже дымили костры, кипятили воду. Начиналось чаепитие. Медленное. Пили не спеша, стараясь как можно дольше продлить это удовольствие. Потом происходила уборка бараков, площадок перед бараками, отхожих мест. В 11 часов начинались занятия. Строевые – на воздухе, в хорошую погоду, словесные – в помещении, в плохую погоду.
Эти занятия благотворно влияли на казаков и как гимнастика, и как средство, поддерживающее воинский дух и не дающее казакам опускаться. В первые дни введения учебных занятий казаки отнеслись к ним недоброжелательно, ворчали и неохотно выходили из бараков по команде  «Выходи на занятия!», но потом стали заниматься с видимым удовольствием. Надо заметить, что к словесным занятиям, поскольку они проводились в виде читки газет или бесед по текущему моменту, казаки всё время относились холодно.
В 12.00 занятия кончались. Опять дымили костры, и казаки хлопотали с обедом. Любопытно меню казачьих обедов. Чтобы хоть как-нибудь скрасить опостылевшие фасоль и чечевицу, казаки придумывали всевозможнейшие блюда. Конечно, основным был суп из фасоли или чечевицы, или лапша, галушки, размазня из муки, всё это с консервами. Но были и деликатесы – пирожки, котлеты, и диковинные, специально чилингирские блюда. Так, например, в гундоровском казачьем полку был в большом ходу «соус».
Готовили его таким образом: в кипящую воду засыпали кофе, который французы выдавали казакам. Пить его они не любили, по-видимому, из-за недостатка сахара, поэтому командование ходатайствовало перед французами о замене кофе чаем, что и было впоследствии сделано, но первоначально казаки нашли своеобразное применение кофе: в него клали консервы, сдабривали жиром – и соус готов! Некоторые, особенно уж тонкие гастрономы, клали в этот соус и подболтку из муки.
Но ко всему этому надо добавить, что всё-таки казаки не наедались. Недостачу эту нельзя было компенсировать даже хлебом, так как его тоже выдавалось очень мало.
После обеда происходило мытьё (так называлась тогда стирка) белья, уборка площадок перед бараками, постройка землянок и другие хозяйственные работы. Варили чай, который ввиду холодной погоды пили в большом количестве. Так продолжалось до семи часов.
В семь часов – «Зоря» и молитва. В плохую погоду – в бараках, в хорошую – на воздухе, на утоптанном плацу.
Звонко разносилась по окрестным горам «Зоря», и широко, плавно и стройно лились из тысяч казачьих грудей молитва и гимн: «Всколыхнулся, взволновался православный Тихий Дон».
 Быстро проходил короткий вечер. Кое-где по площадкам ещё догорали костры, и к девяти часам уже всё кончалось, лагерная жизнь прекращалась, лагерь медленно засыпал. И так продолжалось изо дня в день.
В конце февраля 1921 года в лагерь Чилингир прибыл представитель американского Красного Креста господин Имбри. На собрании к нему обратился командир 1-й бригады 3-й Донской казачьей дивизии генерал-майор Коноводов Иван Никитич:
«Дайте нам, взывают многие казаки, определённый кусочек земли, куда мы, подавляя глубокие рыдания и великую тоску по Родине, двинемся, и где мы с вами в целом возродим культуру и цельность казачьего жизненного уклада. Вы, господин Имбри, быть может, потомок тех эмигрантов, которые, будучи изгнанными из своего Отечества, как и мы, создали всё же могучую свободолюбивую Америку. Поэтому трагизм душ наших Вам должен быть особенно понятен. Теперь перейду к тем житейским мелочам, коими жив человек.
Первое. Условия размещения казаков Вы лично видели. Правда в том, что они размещены далеко хуже рабочего скота у земледельца средней руки.
Второе. Питание казаков плохое. Хлеба, консервов, фасоли, рису, гороху и вообще приварка выделяется в недостаточном количестве.
Третье. Слабые духом продают «излишки» обмундирования (тратя деньги) на покупку съестного, а отсюда люди плохо одеты».219
Высокий представитель, хотя и обещал помочь, но сделать ничего не успел. 
С началом весны в Чилингир пришло распоряжение французской оккупационной администрации отправить всех казаков Донского корпуса на остров Лемнос. 20 марта (2 апреля) 1921 года уже начались сборы. Весь следующий день прошёл в хлопотах. Разбирались землянки. Все деревянное из них извлекалось. Казаки, зная о недостатке топлива на Лемносе, забирали с собой всё, что только могло служить им. Собирались самодельная посуда из консервных банок и другой хозяйственный скарб. По уже знакомой казакам железной дороге они были доставлены в Константинополь, на ту же пристань Серкеджи, и отправлены на остров Лемнос.
 К тому времени до России добрались те, кто первыми отправились в Советскую Россию.
24 марта 1921 года от их имени в краснодарской газете «Красное знамя» было опубликовано обращение бывших врангелевцев:
 «К вам, граждане мировой матушки-России, где бы вы ни были, какое бы вы положение не занимали, обращаемся мы, группа офицеров, чиновников и священников, прибывших с далёкого берега Турции, переживших и переносивших все ужасы Гражданской войны и бывших невольными её участниками.
Без всякого давления с чьей бы то ни было стороны, но исключительно из любви к исстрадавшейся от междоусобной брани Родине обращаемся мы к вам.
Пусть мы, измученные физически, исстрадавшиеся душевно, с затоптанной и оклеветанной душой, обманутые люди, будем вам, родные, ярким живым примером. Пусть наши муки послужат вам уроком и отрезвят горячие головы тех, кто слепо, с оружием в руках, открыто или с ядовитым мёдом на словах тайно продолжает вести войну с советской властью и пробует подбросить хворост смуты в догоревший костёр Гражданской войны.
 Три года титанической борьбы новой светлой России с царством мрака завершились полной победой света, и мы первые, не меньше вас испытавшие террор и гнёт этого мрака, мы – итог всей лжи и обмана, террора, насилий или собственных заблуждений, политической близорукости, очутившиеся в далёких лагерях Турции, решили, несмотря ни на что, порвать с прошлым и принести свои жизни, своё чистосердечное раскаяние во всех наших вольных и невольных поступках на суд законной народной власти.
Мобилизованные или загнанные в ряды противников советской власти условиями жизни, мы были невольными проводниками, а подчас и исполнителями лжи и насилий над волей народа. Всё это капля за каплей складывалось в душе каждого из нас, создавалось сперва недовольство, а новые и новые факты обмана и обнаружившееся явное стремление вернуться к старому повели к массовому развалу всей белой армии. Скреплённая внутренним террором и питаемая буржуазными правительствами Европы, лихорадочно создававшими какие угодно армии и даже маленькие отряды, лишь бы оттянуть момент собственной гибели, белая армия, брошенная против своих же кровных братьев, лопнула, как мыльный пузырь…
 …Не будет прощения, а пытки, виселица, расстрелы – шипело во всех приказах, воззваниях и угрозах авантюристов всех национальностей и рангов. Запугивания достигли своего апогея, но нам они были не страшны. Рассказы о 15000 повешенных в Крыму, приводившиеся в русской и французской прессе, не действовали, как и не действовал гробовой шепоток французов: «Мы не ручаемся за вашу жизнь, смотрите, обдумайте, вас повесят!».
Довольно, господа хорошие! Нас, вы говорите, повесят. Пусть, но дайте нам возможность стряхнуть с себя ту грязь, которой вы нас вымазали, своим открытым уходом от вас мы прямо заявляем, что в новых ваших авантюрах участвовать не будем, а при случае и померяемся с вами.
 …И в душных и мокрых землянках, в дырявых сараях, где в противоположность вам жили загнанные вами люди, зрела мысль: «Довольно лжи, довольно обмана».
Эти люди были мы, брошенные вами под надзор французских негров и арабов, оскорблявших наши национальные чувства стрельбой по нам, ударами и руганью.
 Куда вы, сидящие в Константинополе и разъезжающие для создания новых авантюр по различным совещаниям, нас завели? Довольно, домой!
 Туда, к холодному северу, к братьям с горячим сердцем, как блудные сыны, мы принесём своё раскаяние, испросим прощение и станем в ряды мировых бойцов.
 Пусть наши муки образумят тех, кто верит, что жизнь светла, что жизнь Родины и мира может быть создана грязными руками авантюристов, шкурников, разъезжающих на французских автомобилях, кормящихся на французское золото. Не верьте им!
Не идите за ними, не сплавливайте из своих трупов и трупов братьев сытную жизнь власти и золота. Помните наш пример и так же честно, как и мы, не в качестве врагов Советской России, а в качестве людей, готовых ей послужить и отдать все свои силы.
Да здравствует Советская республика!
Да здравствуют т.т. Ленин и Троцкий!
Да здравствует III Интернационал!»220
Всего под этим воззванием – ровно сто подписей, в том числе есть выходцы из Донского гундоровского георгиевского полка. Это войсковой старшина В. Ф. Дукмасов, хорунжий П. Е. Ермолов, хорунжий П. И. Изварин, хорунжий Г. Н. Неживов, войсковой старшина А. Форофонов, хорунжий П. Д. Шляхтин.
Не в моих правилах комментировать такие документы. Но тем, кто подписал воззвание, пришлось отдать республике, в которую они вернулись, не только все свои силы, но и самое дорогое – свою жизнь. Согласно данным других исследователей, практически всем тем, кто подписал это воззвание, не суждено было умереть своей смертью. Все они были раскрошены в лагерную пыль в 20-30-х годах.

                6.3. На греческом острове Лемнос.

25 марта 1921 года турецкий пароход «Решид-паша» вошёл в бухту греческого острова Лемнос. На нём прибыли казаки 2-й Донской казачьей дивизии под командованием генерала Гусельщикова, вывезенные из лагеря Чилингир. В составе дивизии находился Донской гундоровский георгиевский полк. Ещё в чилингирской лагерной читальне офицеры внимательно перечитали всё то, что касалось этого острова. Они узнали, что Лемнос – это один из самых больших островов Эгейского моря, находящийся на прямой линии от пролива Дарданеллы и имевший во все времена стратегическое значение. Именно поэтому союзники по Антанте избрали его своей основной военно-морской базой поддержки при штурме Галлиполийского полуострова с дальнейшей целью овладения черноморскими проливами.
 О пребывании казаков на острове Лемнос сохранилось немало воспоминаний. Конечно, сведения о тех днях базируются в первую очередь на информации, имеющейся в книге командира сотни юнкеров Атаманского училища С. Рытченкова «259 дней Лемносского сидения» и сборнике воспоминаний «Казаки в Чаталджи и на острове Лемнос».
 Общая обстановка на острове в этих книгах описана достаточно подробно. В них указывается, что остров Лемнос – вулканического происхождения. В момент колоссального извержения на его побережье образовался большой залив, впоследствии названный Мудросским. Он имеет в длину около восьми миль, в ширину – около трёх. Глубина залива различная, но местами настолько большая, что в него свободно входят морские суда, что и послужило основой для устройства на острове военно-морской базы для союзного флота во время Первой мировой войны.
 Несмотря на каменистый грунт и небольшой пласт земли, почва острова настолько плодородна благодаря присутствию лавы и пепла, что сбор урожая был всегда очень хорош. На острове к моменту прибытия казаков было около тридцати с небольшим деревушек с азиатским типом построек из подручного камня, крытых грубо сделанной черепицей.
 В восточной части Мудросского залива находился небольшой городок Мудрос, имеющий около двух тысяч жителей. В юго-западной части острова – город Кастро с числом жителей, доходящим до двадцати тысяч.
 Вот почти все краткие сведения о греческом острове Лемнос, которые можно почерпнуть из двух выше названных мною книг. Маловато, посчитал я, и в 2006 году сам отправился на этот остров. Путь был несложным. Сначала самолётом – до греческого города Салоники и потом на морском пароме – до порта Мирина (так сейчас называется порт Кастро) на острове Лемнос. Путешествие оказалось весьма комфортным и наверняка совсем не таким, каким оно было у казаков Донского Гундоровского Георгиевского полка в далёком 1921 году.
При входе в бухту порта Мирина я увидел то, что неоднократно описывали в своих воспоминаниях казаки-эмигранты. Каменистый остров с не очень высокими горами и очень скудной растительностью. Повсюду разбросаны ветряные мельницы. Конечно, в наше время они выполняют роль памятников старины и служат ориентирами на местности, а во времена пребывания казаков на острове в них свозили зерно для переработки.
 На склонах гор пасутся стада коров и овец. Причём есть одна интересная особенность: на пастбища коровы и овцы поднимаются самостоятельно по узким тропинкам, одна за другой, как говорится, чётким строем. На острове очень много строений, сохранившихся с начала двадцатого века. Наверняка их видели казаки, находившиеся там в 1921 году.
Наибольший интерес для меня представляли городок Мудрос и Мудросский залив, на берегах которого были расположены лагеря кубанских и донских казаков. На том месте, где располагался лагерь Донского гундоровского георгиевского полка, сейчас находится военно-морская база НАТО. Так что можно было только бродить по побережью, не заходя вглубь острова. Другое поведение было бы опасно: часовой на вышке зорко наблюдал за всеми моими перемещениями.
В городе Мудрос я побывал в местном православном храме и познакомился с его настоятелем – отцом Ираклисом. Зайдя в храм, было нетрудно представить, как и о чём молились казаки во время пасхальных богослужений 1921 года.
О своём пребывании на острове Лемнос казаки сложили песню из своих народных, выстраданных в душах, слов. В ней есть такие строки:
«Ты, Лемнос, ты – наша каторга!
Иностранная тюрьма».
 Мне удалось побывать в местном краеведческом музее истории Первой мировой войны в деревеньке Порто-Яно. Каково же было моё удивление, когда я увидел в экспозиции большое фото расположения Донского гундоровского георгиевского полка, фотографии палаточной церкви, целый фоторепортаж о параде русских войск у пристани Мудросского порта. Греки сохранили образцы русской форменной одежды, предметы лагерной утвари и даже поместили в центре экспозиции казачью шашку.
 При описании событий, произошедших в гундоровском полку, лучше всего обратиться к страницам моей книги «Казак на чужбине» и представить, как всё это было.
 Прибытие Донского гундоровского георгиевского полка на Лемнос 25 марта 1921 года совпало с тем, что французское командование стало относиться к русским казакам, как к арестантам, обязанным выполнять волю своего надзирателя.
 Прямо на корабль «Решид-Паша» были доставлены подлежащие немедленному выполнению приказы генерал-губернатора острова Лемнос Бруссо и командующего французскими оккупационными войсками генерала Шарпи.
В приказе Бруссо казакам предлагался выбор из трёх вариантов: первое – возвратиться в Советскую Россию; второе – выехать в Бразилию; третье – самим обеспечить своё содержание.
 Рассмотрев в бинокль полупустынный остров, офицеры-казаки приуныли и поняли, что при полном собственном иждивении на этом острове можно обеспечить только одно – собственную смерть, но только не быструю, а наверняка медленную и мучительную. Возвращаться в Советскую Россию они были не намерены, понимали, что их там ждёт, а поездку в Бразилию считали полнейшей и беспросветной авантюрой.
 Другой французский генерал, Шарпи, извещал казаков в своём приказе: «Всякие кредиты на содержание русских беженцев прекращаются. Французское правительство не намерено ни содействовать, ни даже допустить новые действия армии Врангеля против советской власти. Из полученных до сего времени французским правительством сведений усматривается, что нынешние восстания в России подавлены как в Кронштадте, так и в других местах.
С другой стороны, русские беженцы, уже отправленные в Новороссийск, были хорошо приняты, и им не причинено никакого зла».221
После прочтения приказов тем казакам, что отъезжали в Россию, была дана команда переместиться на носовую часть корабля, а тем, кто собирался сойти на берег острова, – перейти на корму. Тут же пошли разговоры.
 – И корабль, как в Гражданскую, начали делить. Межу только осталось провести.
 – Кабы мы были в Чилингире, наплевали бы на все приказы французов. Дали бы чёсу в Болгарию, только б нас и видели. А тут какое же собственное иждивение, гольный каменный остров? Никакого тут заработка. Придумали французы, иждивение! Пусть сами на него переходят.
– Вот и выбирай! Совдепия – верная смерть от коммунистов, Бразилия – смерть от лихорадки, Лемнос – смерть с голоду. Во всех случаях – смерть. Только какая из них легшей будет?
– С лихорадкой или голодом ничего не поделаешь, а от коммунистов, может, как-нибудь отвертеться получится, глядишь, и жив останешься. Когда-то на свободу выйдешь и будешь здравствовать, а не на этом острове гнить. Айда в Совдепию! Всё ж Россия, там и помирать веселей!
У другого борта, митингуя, говорили примерно о том же:
– Теперь в России зря никого не убивают. Офицеров, конечно, за дела прошлые судят. Кто особо запятнанный и наследил, к примеру, в Таврии. А нашего брата, казака, не трогают, – подсказывали колеблющимся агитаторы за отъезд в Советскую Россию.
Самые осторожные твердили своё:
– Ничего не случится с нами здесь. Французы зря пугают. Будут они кормить, пока мы вместе. Побоятся пойти и против своего, и против нашего Бога и уморить голодом тысячи безвинных перед ними душ. Слазий, ребята, на остров!
Что мы здесь рыбы не наловим, что ли? Наловим! Уже весна настала, а там и до лета дотянем. И домой потом пойдём не так, как эти, – кивали они головами в сторону ушедших на нос корабля, – а как положено, с оружием в руках.
Многие слабовольные казаки плакали, не зная, на что решиться.
Утром 27 марта 1921 года к пароходу «Решид-паша» на лодке приблизился командир Донского корпуса генерал Абрамов Фёдор Фёдорович. Генерал Бруссо на пароход его не допустил. Абрамов с лодки стал призывать, чтобы казаки записывались по третьей категории, то есть на переход на собственное иждивение. Говорил, что главнокомандующий русскими войсками генерал Врангель примет свои меры на этот счёт.
Французы запретили передавать слова генерала Абрамова по судну:
– Это ложь. Никаких средств у Врангеля не имеется.
И казаки в который уж раз заколебались. Им хотелось, наконец, принять окончательное решение и объявить его, отбросив все сомнения, но это было не так-то просто.
 27 марта 1921 года на Лемнос были высажены те донские казаки, которые не пожелали ехать в Россию. И в этот же день, ближе к вечеру, на мудросской пристани встретились два генерала: французский – Бруссо, и казачий – Абрамов.
Французу уже доложили о том, что Абрамов подъезжал к стоявшим в бухте кораблям и агитировал казаков оставаться на острове.
Между генералами дипломатических осложнений не произошло, и каждый впоследствии отстаивал линию своего командования, за что они и уважали друг друга.
Генерал Бруссо 27 марта 1921 года издал такой приказ:
«В развитие моего приказа № 1515 во всех полках и учреждениях Донского лагеря 28 марта будет производиться опрос с целью выяснения мнения казаков, желающих выехать в Советскую Россию. Опрос будет произведён следующим образом:
Начиная с 8 часов 28 марта 1921 года французский офицер, сопровождаемый назначенным для этого отрядом, обойдёт все донские полки и учреждения. Он опросит людей, осведомлены ли они о приказе № 1515, и опровергнет вредные слухи вроде тех, которые связаны с якобы выделенной русским беженцам Америкой продовольственной помощью.
Желающие выехать должны немедленно собраться в группы с последующей отправкой на пристани для погрузки на пароход «Решид- паша».
Меры для поддержания порядка:
– при каждом офицере – отряд из 15 стрелков и 4 жандармов;
– порядок на месте погрузки будет обеспечиваться отрядом матросов из 20 человек. Все угрожающие жесты или бранные выкрики должны быть немедленно прекращены».222
Когда читали этот приказ, казачьи офицеры были поражены. Поднялась буря негодования:
– Какие жесты, какие оскорбительные выкрики? Мы ещё и слова не сказали!
 – А трусят... Без вооружённой охраны боятся. 15 стрелков и 4 жандарма! Может, даже пушки и пулемёты выставят на берегу?
– Мараться генерал Бруссо не хочет. А мы с голыми руками… Иначе показали бы им...
– Мерзавцы! Ни чести, ни совести! Куда же делось благородство великой нации?
– До чего нас довели! До положения стада! И даже в это стадо уже без оружия боятся заходить.
По лагерю поползли слухи: большевики заплатили французам, в Константинополь пригнали целый пароход с золотом, лишь бы распылить и уничтожить Русскую армию. С утра 28 марта 1921 года по всем линейкам строились казаки Донского лагеря. Выстроился в полном составе у своего, не до конца разбитого лагеря, Донской гундоровский георгиевский полк.
 На рейде в ожидании отправки стоял «Решид-паша». Его палубы занимали те, кто накануне принял решение сразу отправиться в Советскую Россию. В результате французского давления весной 1921 года на выезд в Россию из Донского корпуса записались 2 754 офицера, казака и беженца, а из Кубанского – около одной тысячи. Вывозил их из казачьих лагерей турецкий пароход «Решид-паша», ставший для бывших боевых товарищей символом разлуки.
 Один из таких рейсов турецкого корабля пришёлся на конец апреля 1921 года. Встречающие входящий в одесский порт пароход «Решид-паша» увидели, что на мачте судна от несильного апрельского ветра колышется на древке большой, похожий на церковную хоругвь вымпел светло-жёлтого цвета, со свисающими вниз кистями там, где неровной строчкой заканчивалась надпись печатными буквами:
– Что там, что написано? – с интересом переспрашивали друг у друга стоявшие на пристани люди.
Высокий военврач стал громко читать, не дожидаясь, пока пароход пришвартуется.
 «К товарищам в Советской России. Товарищи!
Не отталкивайте протянутой вам руки вашими младшими братьями, обманутыми белыми сатрапами и проклятым капиталом.
Да здравствует Третий Интернационал. Константинополь. Босфор
20.04.1921. Пароход «Решид-паша»».223
 А на Лемносе тем временем продолжалась своя жизнь. Местом размещения лагеря для казаков дивизии Гусельщикова, прибывших на турецком пароходе «Решид-паша» и решивших остаться на Лемносе, стали северные скаты лемносских гор, сразу за расположением пластунских полков.
 Французы в течение трёх дней отказывались выдавать палатки. Казаки рассуждали: «Раз кормить бросают, то и палаток не дают».
К концу апреля 1921 года казаки поняли, что путь им в Россию французы прокладывают строчками своих приказов по уменьшению пайка, а следовательно, через их желудки.
 В страстную седмицу, за неделю до Пасхи, французы сократили выдачу хлеба и урезали нормы по другим продуктам.
 Командир Донского корпуса генерал Фёдор Фёдорович Абрамов написал довольно сдержанное письмо французскому генералу Бруссо:
«Я не могу и не должен скрывать от вас те недоброжелательные чувства, которые вызваны у казаков этим распоряжением. Это происходит накануне Православной Пасхи… Я приказал немедленно закупить муку и выдавать вдобавок к уменьшенному французскому пайку по 50 граммов в день на человека. Прибавку могу делать только в течение 7-10 дней. Больше средств ни у меня, ни у прямых моих начальников нет. Считаю необходимым предупредить вас об этом, так как в случае дальнейшего уменьшения рациона я слагаю с себя всякую ответственность за сохранение порядка и дисциплины в лагерях.
 Также я вынужден увеличить количество выдаваемых пропусков, как одиночных, так и групповых, для приискания казаками продуктов питания. Считаю это необходимым как наилучшее средство против самовольного ухода людей из лагерей. Голодному человеку терять нечего, он готов рисковать всем, лишь бы добыть себе кусок хлеба. Войдя в положение этих людей, я вынужден быть более снисходительным к их поступкам».224
 – Ну уж если генерал Абрамов становится снисходительным, значит, мы уже до ручки доходим, – говорили командиры полков, собравшиеся в штабной палатке в Вербное воскресенье.
На следующий день после сокращения пайка коменданты лагерей объявили о новой записи в Бразилию. При этом французы добавили в свои объявления фразу, что число мест ограничено. Дескать, и опоздать можно.
 О Бразилии во всех французских листках объявлялось так:
«Эмигранты сохраняют свою русскую национальность и не будут связаны никаким сроком пребывания. Они могут свободно вернуться в Россию, как только у них появятся свободные средства. Заработки в Бразилии таковы, что собрать такие денежные средства на обратный выезд можно за непродолжительное время. Штаб оккупационного корпуса сообщает, что климат здоровый и благоприятный для всех видов обработки земли. Из числа русских, эвакуировавшихся в Тунис, 900 человек уже отправлено в Бразилию».225
– Заманивают, – говорили офицеры. – А обратный билет стоит 1 000 франков. И это когда ж их можно накопить на обратную дорогу? Получается, что если приехал туда, то сразу и деньги нужно собирать. А чего тогда туда ехать, если с первых дней о возвращении надо думать?
И вновь на первое место вышел извечный казачий вопрос о земле. О той самой земле, которую они оставили вместе с семьями в родных станицах на Северском Донце. Почти все без исключения станичники были измучены малоземельем, а тут такие посулы, представить только – до тридцати гектаров земли. Это же минимум в три, а то и в четыре раза больше, чем на Дону! Казакам объявили очередное распоряжение французских властей:
 «Бразильское правительство по требованию французского правительства готово дать в области Сан-Паулу убежище и работу 20.000 русских беженцев, при условии, чтобы они были земледелъцы и землепашцы. Перу согласилось принять 1.000 беженцев крестъян-землепашцев. Эти государства – цивилизованные страны, законы которых защищают честь, свободу и достоинство каждого человека.
 Беженцы, которые поедут в Бразилию и Перу, сохраняют русское подданство, и необязателен никакой срок для жительства. Климат здоровый, и особенно годны для всякого рода работ земли».226
Казаки отчаянно сомневались:
– Знаем мы этот хороший климат, люди от лихорадки гибнут…
– Никакой земли не дают, а русских обращают в белых рабов…
– Да мы что, авантюристы, кладоискатели какие-то? Всю жизнь земледельчеством жили и ни на кого, кроме себя, не надеялись…
По лагерю ходило сатирическое стихотворение неизвестного автора под названием «Кунсткамера».
В этом стихотворении о далёкой неведомой Бразилии говорилось так:
Жара там – семьдесят в тени,
Бывают даже жарче дни.
Народ там беспросветно дик,
Зато свинцовый есть рудник.
 (На этот рудник, по слухам, требовались рабочие).
 Генерал Бруссо высказал пожелание, чтобы все заявления от желающих ехать в Бразилию подавались лично ему. В свою очередь русский генерал Абрамов ответил на это пожелание французского коллеги так:
«Я считаю недопустимым нарушение законного порядка сношений. Уж лучше отстранить русское командование, и самим французам вступить в командование русскими казаками».227
 Французский начальник понял, что совершил ошибку, и больше таких предложений не делал.
В те же апрельские предпасхальные дни на остров Лемнос пришло письмо от донского атамана генерала Богаевского Африкана Петровича. Вот его текст:
«В настоящее время донской и кубанский атаманы находятся в Сербии в целях личных хлопот перед Сербским королём и правительством о принятии казаков в королевстве. Приложим все усилия, чтобы спасти наших казаков от голодной смерти или от необходимости возвращаться в Россию.
Призываю в спокойном сознании правоты нашего дела не поддаваться малодушию и терпеливо ждать. Как сказано в священном писании:
«Претерпевай до конца и спасён будешь!». Братский сербский народ доброжелательно отнёсся к нашей просьбе, и есть надежда, что вся русская армия будет перевезена в Сербию. И в первую очередь – казаки с острова Лемнос. Не унывайте и не падайте духом, родные донцы!
Потерпите! И не под властью латышей и китайцев, не по распоряжению чрезвычайки вы будете жить на Дону, а свободными казаками мы вернёмся в родной край. Скоро сгинет, как наваждение дьявола, ненавистная нам Советская власть, и снова спокойно и счастливо заживут Россия и родной Тихий Дон. Донской атаман Богаевский».228
 В старой русской императорской армии существовал обычай: в большие христианские праздники старшие начальники поздравляли своих подчинённых, издавая соответствующие приказы. Не изменились традиции и на Лемносе. Пылкий и глубоко религиозный генерал Гусельщиков Андриан Константинович так поздравил подчинённых ему офицеров и казаков:
«…Шесть лет мы встречаем праздник Христова Воскресенья в боевой обстановке, горя одним желанием, одной мыслью – порадоваться Светлому Христову Воскресенью в кругу своих близких, в родной семье, в своём доме, в родном хуторе, в родной станице, в спокойной обстановке.
Но прошло шесть лет, и мы так и не дождались этого счастливого события в нашей жизни, а наоборот, вынуждены встречать этот Великий день в изгнании на чужой земле, на скудном каменном острове Лемнос. Плохо одетые и обутые, полуголодные и с неизбывной тоской по Родине.
Тяжело это испытание! Многие слабые духом не выдерживают его…
Но я верю, что всем тем, кто выдержит всё выпавшее на нашу долю, будет послано великое Благоденствие, и сторицей воздадутся все их страдания. Вспомним в эти светлые дни свои родные хутора и станицы и им пошлём мысленно наш братский привет. Христос Воскресе!».229
 В 1921 году православная Пасха совпала с пролетарским праздником 1 Мая. Особо религиозные казаки стали искать в этом совпадении какой-то особый смысл:
– Как солнечное затмение находит новое на старое.
– Это случайность календарная, а не затмение. Пусть они свой праздник отмечают, а мы – свой.
Перед Пасхой на передней линейке лагеря выложили изображение Новочеркасского кафедрального войскового собора, силуэт памятника Ермаку и соорудили солнечные часы. С начала апреля они стали показывать время безотказно. Хмурых дней практически не было.
 Для казаков гундоровского полка жизнь по сравнению с Чилингиром мало в чём изменилась. Разве что вместо бараков и землянок над головами – французские палатки, и наступившее тепло позволило хоть немного отмыться, обсушиться и вернуться к примитивной санитарии и гигиене.
 Общего котла или столовой для казаков так и не ввели. Да они и не особенно к этому стремились, всё же надёжней и сытней, когда всё, что выдавалось с такого же французского, как и на Чилингире, продсклада, попадало в цибарки, приспособленные для варки пищи. Проблемой было топливо для многочисленных костров. Казаки были вынуждены собирать местную высохшую колючую траву, что-то вроде донского перекати-поля. В дело шли давно затупившиеся и потерявшие былую ухоженность казачьи шашки.
Распределялись в группах так: двое кашеварили, двое-трое собирали траву для костра, а остальные рыскали по острову в поисках хоть какого-то приварка.
 День в лагере начинался с общей молитвы. Вслед за молитвой в тех частях, где была налажена общая варка, раздавали чай, а где общей варки не было, чай готовили самостоятельно. Дымили костры. На особо отведённых местах за лагерным расположением суетились около них раздувавшие огонь казаки.
 С девяти до одиннадцати часов утра у берега моря, на песчаном плацу отмели, твёрдом, как асфальт, производились строевые занятия. Занимались гимнастикой, одиночной выправкой и «шереножным» учением. Занятия были лёгкие, в основном имевшие моральное значение. Занимались четыре часа в день: два – до обеда, два – после.
 В те дни, когда выдавались продукты, из конца в конец звучало:
 – Раздатчики, за продуктами!
 С вещмешками, чувалами и жестянками, командами и одиночным порядком, казаки собирались на пристани в двух километрах, где было расположено интендантство. До пристани шла «диковилька», так называлась узкоколейка.
Раздача и делёжка продуктов проводилась таким же порядком, как и на Чилингире, с возгласами «кому?» и аптекарским кропотливым дележом выдаваемого.
 Так же на многочисленных кострах готовили себе еду, кипятили чай. Так же стирали белье и искали в нём насекомых. В девять часов вечера выстраивались на поверку.
 День заканчивался. И каждый прожитый день для обитателей казачьего лагеря был точно таким же, как и предыдущий. Жизнь шла, как вспоминали лемносские сидельцы, «общелагерным темпом». И она была подобна чилингирской: та же голодовка, те же вши, многоголосое, надрывное «кому?», «толкучка» с греками-скупщиками. Только тоска, безысходная тоска по Родине, здесь была ещё глубже. Больше чувствовали казаки оторванность свою от всего мира на унылом острове, окружённом водой.
Войсковой старшина Герасимов, воевавший в Донском гундоровском георгиевском полку, находясь на Лемносе, написал пронзительные строки:
 «Мне казалось, что тихая стонущая мелодия срывалась с уст души скорбных людей, сидящих у догоравших костров, и тянулась к неприязненному небу.
 О, Родина любимая! Сломленные в неравном бою, в бою за твою честь, свободу и счастье, мы временно покинули тебя, и сейчас, в чужеземном краю, мятутся наши души в великой тоске по тебе!
 Мы отдали служению тебе лучшие годы своей жизни. В жестокой борьбе растратили здоровье и силы. Мы бросили на разграбление родные очаги. Мы оставили на гибель дорогие нам семьи. Тяжкий крест несём в невольном изгнании. Но нет жертвы, на которую бы мы не решились ради тебя!».230
 Нет смысла спорить о справедливости этих слов. Давайте вслушаемся в них, чтобы почувствовать весь трагизм существования донских изгнанников. Уже в те дни пребывания на Лемносе казаки о себе говорили так: ненужные гости чужих народов.
 И в лагерях под Константинополем, и на острове Лемнос французы усиленно вербовали казаков в свой иностранный легион. Записывались на службу в этот легион и гундоровцы.
 По условиям записи в легион могли быть принимаемы все иностранцы, без различия национальностей, в возрасте от 18 до 40 лет. От них требовалась физическая годность, свидетельствуемая при поступлении, и рост не ниже 1 метра и 55 сантиметров. При поступлении в легион заключался обязательный контракт на пять лет. Новоявленные легионеры получали пособие в 500 франков, уплачиваемое в два срока; первая половина – при поступлении на службу, вторая – четыре месяца спустя. Основное жалованье выдавалось на общем основании, как и для солдат французской армии – около 100 франков в месяц. После пяти лет службы контракт мог быть возобновлён с пособием в 200 франков в год для рядового и 300 – для унтер-офицера.
 Русское командование всячески противилось записи в легион. Было установлено, что записываться в легион могут только невоеннообязанные, то есть переведённые в разряд беженцев по возрасту, болезням или другим условиям. Из военнообязанных записываться в легион могли только те, пребывание которых в армии по их нравственным качествам признавалось начальниками частей нежелательным.
 Кроме того, казачьим начальникам было вменено в обязанность разъяснять казакам и то, что, связанные пятилетним контрактом, они не могут рассчитывать на возвращение домой ранее, чем через пять лет. А также то, что, находясь на службе под иностранными знамёнами, казак, естественно, лишается права на земельный пай в своей родной станице, и не исключена возможность того, что легионерам в конце концов придётся принять французское гражданство.
 Николай Келин, казачий поэт, оставивший последующим поколениям подробные воспоминания о пребывании казаков в Чилингире и на острове Лемнос, написал о своём нахождении в иностранном легионе:
«Получив документы, я переселился в одну из палаток, которые нам французы дали с расчётом на пятьдесят человек. Тут было просторно и очень удобно. Затем французское начальство приставило к нам чёрных сержантов, которые ежедневно обучали нас перебежкам, ползанию на брюхе, пулемётному делу. Было странным видеть, как казачьи офицеры послушно ползали под гортанную команду губастых черномазых марроканцев. Но выхода не было».231
 Через два года, в 1923 году, в казачьей эмигрантской прессе появились публикации о службе казаков во французском иностранном легионе.
 Те, кто при нахождении в лагерях под Константинополем и на острове Лемнос в Греции записались в иностранный легион, попали в основном в первый иностранный кавалерийский полк. Его главным местом дислокации была африканская страна Марокко. В полку казаки стали держаться дружно и организовали казачью общину, а также избрали уполномоченное лицо на правах хуторского атамана. Летом 1923 года они направили письмо в Париж атаману Всевеликого Войска Донского с просьбой включить их в число казаков Донской станицы в Париже.
 С предупреждением о пятилетнем сроке контракта всё было правильно. Многие казаки прослужили в легионе почти до конца двадцатых годов. У некоторых получилось даже в легионе сделать карьеру. А было и наоборот. Бывший сослуживец гундоровцев по 52-му Донскому казачьему полку генерал Хрещатицкий службу в иностранном легионе проходил в звании су-лейтенанта, что было равноценно поручику русской армии.
 Мне довелось прочитать дневник казака-легионера, который воевал в составе одного из подразделений иностранного легиона. Число донских казаков в этом эскадроне достигало 150 человек. Дислоцировался он в пустынной части Сирии. Помимо подробного описания боевого быта казаков на Аравийском полуострове, в нём есть и такие строки из казачьей песни, сложенной у костров в пустыне:
«Пускай на кургане соловушко свищет
И грустную песенку всем пропоёт.
Как жил-был казак на чужбине далёкой
И помнил про Дон свой
В чужой и дальней стороне».
 Вместе с буйством весенних красок на остров Лемнос пришёл великий для всех христиан праздник – день Святой Пасхи. Веками сложившиеся быт, обычаи и привычки брали своё. К празднику стали тщательно, чинно и проникновенно готовиться. Выскребали палатки, чистили незатейливую утварь и посуду. Многие казаки даже справляли обновы из подручного материала, перекрашивая и перешивая истрёпанное в переездах старьё. Казаки праздничной суетой хотели хоть как-то создать ощущение домашнего уюта и семьи.
С особенной любовью и старанием украшали построенные в казачьих лагерях церкви. Клеили транспаранты, фонарики, рисовали цветными карандашами новые иконы. В Мудросе закупили бенгальские огни. Из полевых цветов были сплетены гирлянды. На центральной аллее лагеря казаки соорудили арки, которые тоже украсили принесёнными с горных лугов цветами. Всё, что было в лагерях, чистилось и принимало праздничный вид. Около палаток, стоявших на песке и совершенно лишённых зелени, укладывался принесённый издалека зелёный дёрн. Каждая палатка щеголяла своим убранством и разнообразными рисунками из камня, зелени и цветов.
 Еще недели за две до Пасхи в лагере всё чаще стало слышаться церковное пение. Это готовились к пасхальной службе хористы.
 Что касается соблюдения поста, то это делалось и добровольно, и вынужденно. При французском пайке только что и оставалось, как поститься.
 Тихо спустилась на землю тёмная тёплая пасхальная ночь. Как-то всё притаилось, затихло… Только сотни огней от костров, горевших по всему отрогу скалистого Лемноса, свидетельствовали, что жизнь человеческая не замерла, что донское казачество готовится к Великому празднику. Пасхальную службу отец Михаил (Шишкин) отслужил для казаков-гундоровцев на греческом току. Крестным ходом проходили вокруг лагеря. За всем этим наблюдали казаки, записавшиеся в Бразилию и ожидавшие отправки на стоявшем на рейде пароходе «Риони». Были и такие, передумавшие в последний момент, которые бросались в воды мудросского залива и плыли к своим, давно ставшим почти родными односумам.
 Праздничные дни запомнились ещё и тем, что на острове произошли международные греко-казачьи стычки и осложнения на почве продажи и распития спиртных напитков.
 Командир Донского корпуса генерал Абрамов тут же среагировал на это своим приказом:
 «Праздник Пасхи закончен во всех частях. Продолжить прежним темпом строевые занятия и работы по приведению лагеря в порядок.
В будние дни лагерь должен иметь деловой вид. Общие песни, гулянья, музыку прекращать в 22 часа. Безотлагательно прекратить всякую торговлю спиртными напитками и вином в лагерных лавках».232
 После пасхальных торжеств на Лемносе наступили по-настоящему не тёплые, а уже жаркие дни. Вволю можно было купаться всем желающим. Отпугивали только часто раздававшиеся крики: «Осьминог!». Безобразные, ужасные на вид спруты с восемью длинными щупальцами, усеянными сотнями сосочков, сразу наводили панику на купающихся, которые после увиденного долго не решались лезть в воду. Размер осьминогов редко доходил до полутора аршин (чуть больше метра). Но суеверные казаки всё равно утверждали, что по ночам осьминоги забираются в палатки и утаскивают казаков в море. Причём донцы были на мудросской части залива, а кубанцы – на противоположном берегу. Одни говорили, что такие осьминожьи страсти творятся у кубанцев, а другие – что у донцев.
 Осмелев и освоившись на морском берегу, казаки стали охотиться на «октопода», так по-гречески звучит название осьминога. Вооружившись шашками, а то и простым багром, казаки накалывали на них осьминогов и вытаскивали их на берег.
 Обыкновенно «счастливчики» продавали улов грекам, которые давали за каждый экземпляр от 3 до 10 драхм. А на драхмы уже покупалась еда: два-три круглых хлеба или лепешки, числом поболее.
 В рукописных журналах, издаваемых на Лемносе, размещались не только воспоминания, но и карикатуры на злобу дня. Была среди них и карикатура отощавшего казачка, по виду не толще шашки, висевшей на боку, и с едкой подписью: «Организм ещё протянет».
 Сохранилась в архиве и просьба казаков-гундоровцев такого содержания: «Если бы начальство отпустило бы немного средств для сформирования рыболовной команды, то затраченные деньги бы сторицей окупились и добавилось бы к пайку здоровое рыбное блюдо. Нам известно, что греки охотно покупают осьминогов, крабов и морских ежей».233
 Были и такие казаки, которые стали в своих палатках шить обувь и портняжничать. В лагере даже были поставлены рекламные указатели для приходящих к казакам жителей. Местные греки, прознав о хорошем качестве работы и небольших ценах, завалили обувью для починки полковую сапожную мастерскую. В соседних палатках мастерили сундучки и походные чемоданы из старых палаток, фанеры и брезента.
 Штаб Донского корпуса организовал для недоучившихся казаков общеобразовательные курсы, на которых с удовольствием преподавали офицеры с университетским образованием.
 Была организована учёба на офицерских курсах при Атаманском училище. Обучение на них проходили в основном те, кто в годы Гражданской войны стремительно прошёл путь от рядовых казаков до подхорунжих, а то и до есаулов, а военного образования никакого не имел. Таким вот образом повышался, как писали в послужных списках офицеров, их образовательный ценз.
 Для основной массы казаков, помимо ежедневных занятий в выходные дни, организовывались концерты, певческие праздники и спортивные соревнования. На склоне горы по вечерам был организован просмотр кинофильмов, или, как тогда называли, «синематографа».
 Как я уже писал в этой книге, на острове издавались рукописные журналы. А в них одной из самых распространенных форм творчества были стихи. Например, о казаках Донского гундоровского георгиевского полка во втором номере журнала «Донец» от 15 апреля 1921 года рассказывалось в стихотворении «Певец в казачьем стане». И фамилии при этом назывались очень знакомые гундоровцам.
«Забыл друзей, забыл и полк,
Кокарду снял, погоны – тоже.
Зато в деньгах он знает толк
И с каждым днём меню дороже,
Хвала, отважный Неживов!
Ты Астраханки был героем,
Мечтал свирепых ты врагов
Вдруг колокольным встретить боём.
И ты, Шевырёв, среди вождей
Занял по праву пост героя.
Ни пуль, ни вражеских мечей
Не признаешь в пылу ты боя»4
Здесь следует пояснить, что полковник Неживов Дмитрий Дмитриевич был помощником командира полка по хозяйственной части, а полковник Шевырёв Фёдор Иосифович командовал гундоровцами на заключительном этапе Гражданской войны.
 9 мая 1921 года (по старому стилю), в день перенесения мощей Святого Николая Чудотворца и в память основания ордена Святого Николая, на плацу около Мудросского залива состоялся парад всем частям Донского корпуса. Было собрано до пяти тысяч донских казаков.
 В этот день Лемнос чествовал своих героев, в том числе и гундоровца, кавалера ордена Святого Николая Чудотворца Гусельщикова Андриана Константиновича.
 Распущенные знамёна, красивые полковые и сотенные значки, белые ряды войск при великолепной солнечной погоде представляли красочную картину.
 Перед войсками был отслужен благодарственный молебен и сказаны речи. Командование ухитрилось в этот праздничный день устроить усиленный обед. Это было последнее построение донских казачьих частей в полном составе. Больше они никогда вместе не собирались.
 22 мая 1921 года 2-я Донская дивизия была сведена в один Донской гундоровский георгиевский полк, предназначенный к отправке в Болгарию на работы. Гундоровский полк, а также влившийся в него 8-й Донской казачий полк решили свои боевые знамёна передать на хранение, вплоть до возрождения этих полков, Атаманскому военному училищу.
 Знамёна после парада, по случаю убытия гундоровцев, были торжественно перенесены и сданы училищу.
 По этому поводу был отдан приказ по училищу:
 «Атаманцы! Бывшая наша славная 2-я Донская дивизия, сведённая ныне в один гундоровский полк, в самые ближайшие дни временно отделяется от корпуса и уходит на мирные работы в Болгарию.
 Но душой и сердцем эта бессмертная дивизия будет с нами, и в знак постоянного своего единения со своими братьями она оставляет здесь свои старые знамёна. Этим знамёнам – более 350 лет. Под этими знамёнами шли пo Сибири, Европе и России доблестные Донские полки с нашими вихрь-атаманами. Эти же знамёна водили к победам и наших отцов, братьев и сыновей.
 Это дорогие, овеянные духом и славою побед святыни нашего Дона. Жить, хранить и идти за ними – честь для каждого из сынов старика-отца Дона Ивановича. И эта честь выпала отныне вам, атаманцы.
К полученным знамёнам назначаются:
К знамени Донского гундоровского георгиевского полка – знаменщик 3-й сотни портупей-юнкер Кудинов Павел, ассистентом – той же сотни портупей-юнкер Тарановский Леонид». (234)
 Утром 23 мая 1921 года на рейдe Мудросского залива показался турецкий пароход «Решид-паша», на который и был погружен гундоровский полк.
 Слышались весёлые казачьи песни. Сотенные колонны, одна за другой, нагруженные своим скарбом, двигались к пристани. Это были первые ласточки отъезда казаков с проклятого ими Лемноса.
 Офицерам полка было объявлено, что тем, кому не хватило офицерских вакансий, разрешено остаться, только на положении рядовых. Все остальные могут перейти на положение беженцев. Из состоящих в полку заштатных 206 офицеров 191 подал рапорт об оставлении в полку. Генералу Коноводову Ивану Никитичу был подан такой рапорт от подъесаула Сивоколенова:
«Сим доношу, что меня совершенно не волнует то, что ожидает меня в связи с новым переформированием, буду ли я на командной должности или же в положении рядового… Я готов оставаться рядовым, и я честно сохраню свою преданность казачьему войску».235
 На острове Лемнос из-под пера писаря Донского гундоровского георгиевского полка вышел приказ № 1 от 22 мая 1921 года. В параграфе первом в нём говорилось:
 «С 22 мая сего года Донской гундоровский георгиевский полк в составе двух дивизионов по 4 сотни в каждом полагать сформированным. С такового числа я и вступил в командование полком.
Основание: Приказ Донскому корпусу от 18 мая 1921 года № 87, параграф 2.
Объявляю сим список командного состава и должностных лиц полка:
Штаб полка:
Полковой адъютант Генерального штаба генерал-майор Бородин.
Начальник хозяйственной части полковник Неживов.
Казначей полковник Никишин.
Полковой врач – статский советник Степанковский.
Полковой священник отец Михаил (Шишкин).
Штаб 1 дивизиона:
Командир дивизиона генерал-майор Коноводов.
Дивизионный адъютант подъесаул Краснянсков.
Первая сотня:
Командир сотни полковник Усачёв.
Младшие офицеры:
 войсковой старшина Недиков
 войсковой старшина Бойцов
 войсковой старшина Фетисов
 войсковой старшина Беликов
Вторая сотня:
Командир сотни полковник Ермолаев
Младшие офицеры:
 полковник Рябов
 войсковой старшина Герасимов
 войсковой старшина Зенцев
 войсковой старшина Белоусов
Третья сотня:
Командир сотни полковник Аврамов
Младшие офицеры:
 полковник Болдырев
 войсковой старшина Кондрашов
 войсковой старшина Аверьянов
 войсковой старшина Дробов
Четвертая сотня:
Командир сотни полковник Гаврилов
Младшие офицеры:
 полковник Воронов
 полковник Наумов
 полковник Зеленков
 полковник Посохин».236
 В командование полком вступил генерал-лейтенант Гусельщиков Андриан Константинович. Для него командирский круг замкнулся. В чине войскового старшины формировал этот полк Андриан Константинович в апреле восемнадцатого и в чине генерал-лейтенанта снова принял командование им через три года. Как тогда казалось самому Гусельщикову и подчинённым ему офицерам и казакам, всё это было ненадолго, и совсем скоро предстояло возвращение на родную землю.

                7. 1921-1941 годы. Эвакуация стала эмиграцией.
          7.1. Гундоровский полк в Болгарии.
                Два первых года на славянской земле.

 Пароход «Решид-паша» достаточно быстро доставил Донской гундоровский георгиевский полк вместе с казаками других частей в болгарский порт Бургас. Там произошли распределение прибывших по частям и подразделениям и отправка казаков по городам Болгарии.
 Во время прибытия на пристань болгарских властей полковой хор спел болгарский гимн, что было очень хорошо воспринято встречающими военными чинами болгарской армии. Генерального штаба подполковник болгарской армии Петров на болгарском языке произнёс слова приветствия. Болгары доставили сюда хлеб и сыр и стали раздавать их прибывшим казакам.
 Сразу же на пристани казаки увидели французов, что вчерашних лемносских невольников совершенно не обрадовало. Болгария, как известно, выступила в Первой мировой войне на стороне кайзеровской Германии. Болгары тут же пояснили, что французские военные как представители победившей стороны есть и у них. Именно по распоряжению французского командования в 1921 году болгары затопили в Чёрном море 371 вагон со снарядами, собрали контрибуцию в сумме 4 миллиарда левов золотом, сократили свою армию, заменяя дивизии полками, а полки – дружинами.
 Конечно же, у казачьих офицеров и болгар сразу же появилась одна горячо обсуждаемая общая тема для разговоров, ведь их чувства и помыслы оказались так схожи. И те, и другие свою борьбу проиграли, только в том и разница, что во время Первой мировой войны они находились в положении противников, но врагами себя они не считали. Славяне они и есть славяне!
 Город Бургас казакам понравился. Чистенький, небольшой, с двухэтажными кирпичными домиками, крытыми красными черепичными крышами. К тому же по архитектуре болгарские домики в пригороде Бургаса и других селениях с затейливыми навесами, балконами, высокими въездными воротами были очень похожи на далёкие курени на Дону и Северском Донце, по которым так истосковались казачьи сердца.
 31 мая 1921 года в Бургасе у церкви святых Кирилла и Мефодия был отслужен молебен. Это было глубоко символично. Ведь церковь в честь этих святых была и в хуторе Сорокине покинутой казаками Гундоровской станицы. После молебна генерал Гусельщиков произнёс краткую речь благодарности болгарскому народу за оказанное русскому народу гостеприимство:
 «Мы долго скитались по чужим землям и теперь прибыли к родным по крови и вере славянам. В лице начальника гарнизона и губернатора я от лица прибывших низко кланяюсь болгарскому народу; за славу и благоденствие болгарского народа крикнем громкое «ура!».237
 Громкое «ура!» из полутора тысяч казачьих глоток понеслось по площадям и улицам Бургаса. Священник отец Михаил (Шишкин) в своей проповеди перед молебном сравнил страдания казаков в изгнании со страданиями еврейского народа в аравийской пустыне.
 Продолжая аналогию, он воспроизвёл те места из священного писания, в которых говорилось о слабых духом и телом и о помощи им со стороны братьев-скитальцев.
 18 июня 1921 года в расположение Донского гундоровского георгиевского полка прибыли «братушки», представители болгарской армии. Гундоровцы украсили свои палатки цветами и приветственными лозунгами на болгарском языке. В этот день сказано было много хороших и благодарных речей. Смысл их сводился к тому, что как болгары не забывают русских за освобождение 1878 года, так и русские никогда не забудут болгар за их гостеприимство, которое они оказали русским беженцам.
 Правовой основой для нахождения русских эмигрантов на болгарской земле стал заключённый главнокомандующим Русской армией Петром Николаевичем Врангелем весной 1921 года договор «О приёме русских войск в Болгарии». По нему было установлено, что болгарское правитель¬ство изъявило согласие на приём не отдельных людей, а только организованных частей, име¬ющих полную воинскую организацию, и с их командным составом. При этом требовалось ручательство главного командования Русской армии, что части эти вполне дисциплини¬рованны и во время пребывания их на болгарской территории они проявят добропорядочность. Их поведение и полная внутренняя дисципли¬на будут поддерживаться русским командным составом, для чего ему было предоставлено право осуществлять необходи¬мые дисциплинарные меры.
 В договоре были оговорены вопросы переброски войск от портов Варна и Бургас к местам их последующего размещения и питания в первые дни.
«До прибытия и размещения по пунктам стоянок, а равно и первые несколько дней по прибытии, – говорилось в догово¬ре, – части обеспечиваются, где это возможно, горячей пищей и кипятком... а где невозможно, сразу становятся на собственное артельное довольствие... Довольствие производится по обыкно¬венным кормовым окладам и по нормам продовольственного пайка, установленного для болгарских войск... Довольствие части ведут собственным попечением, получая авансы в месячном размере и производя закупки провианта».
 На момент прибытия гундоровского полка на территорию Болгарии больше двух тысяч человек оказались в его списочном составе. К этому количеству следует добавить примерно около пятисот беженцев и прикомандированных к полку лиц. Полк хоть и продолжал называться гундоровским, но в нём было много казаков других станиц Области Войска Донского и даже офицеров пехотных частей, посчитавших нужным для себя влиться в трудную годину в надёжную воинскую часть.
 О жизни этого воинского организма сохранилось достаточно много архивных свидетельств. И просуществовал этот забытый полк сначала в эвакуации, а затем в эмиграции довольно долгий срок – с мая 1921 года и до лета 1941-го. Он уменьшался в численности, менял свое командование и место основной дислокации, но два десятилетия непрерывно хранил казачьи традиции и обеспечивал спайку между казаками, оказавшимися на чужбине.
 В отчёте штаба Донского корпуса за 1921-1925 годы сообщалось о первых шагах казаков на болгарской земле так:
 «Как только казаки вступили на болгарскую землю, их лица и души просветлели. К палаточным лагерям в Бургасе и Варне по вечерам собирались послушать болгары казачьи песни. Казарменное кормовое довольствие состояло в выдаче обеда, ужина и утреннего чая. С весны 1922 года были заарендованы участки под огороды. Неграмотных казаков учили чтению и письму. Вели беседы на темы сравнительного обзора условий обработки полей, огородов, садов и виноградников. Офицеры делали доклады военно-исторического содержания.
 Гундоровский полк строил дорогу на участках Перник – София и София – Видин. Большая группа гундоровцев работала на прокладке узкоколейки Сарамбей – Неврокопь в диком ущелье Ели-Дере. К началу 1923 года державные работы закончились.
Большинство освободившихся гундоровцев стали работать на шахтах Перника. Разрабатывая вначале уголь, лежащий на поверхности в местности Гладно-Поле, казаки в 1924 году стали с большей для себя выгодой работать и в штольнях».238
 По условиям мирного договора, заключённого между странами Антанты с одной стороны и Болгарией – с другой, в качестве контрибуции в Сербию и другие страны должен был отправляться уголь в количестве 50 тысяч тонн. Вот его как раз и добывали казаки гундоровского полка.
 При организации тяжелейшего по своим условиям шахтёрского труда возникли осложнения между простыми казаками и офицерами. Казакам, хоть и оторванным от своего хозяйства, физический труд был привычен с самого детства. С офицерами – сложнее. Многие из них были представителями казачьих военно-служивых династий и ничего, кроме несения службы и участия в войнах, не знали, а трудовых навыков и привычек не имели. К тому же по наущению местных коммунистов мелкие хозяева и руководители предприятий вообще отказывались брать офицеров на работу.
 И тогда офицеры оказывались между двух огней. С одной стороны, командование Донского корпуса и Донского гундоровского георгиевского полка требовало носить военную форму и выдававшие их социальный статус погоны, а с другой стороны, господствовало такое отношение потенциальных работодателей, которое оставляло офицеров без куска хлеба.
 Летопись жизни казаков-гундоровцев в Болгарии зафиксирована в сохранившихся в архивах приказах по полку. Эти приказы частично написаны красивым почерком полкового писаря, а очень часто – и рукой командира полка, самого генерала Гусельщикова. Полистаем толстое дело с приказами по полку и откроем самые первые приказы, изданные на болгарской земле в июне 1921 года. Приказ № 19 от 18 июня 1921 года, параграф 1 отмечает заслуги:
 «Полковника болгарской службы Сельвелиева Христофора Петровича, по своей инициативе проявившего большую заботу по устройству на работы в Болгарии воинских чинов полка и этим давшего возможность всему полку устроиться хорошо».
 Далее оглашается исключительно моральная форма поощрения:
 «…за доброе его желание помогать русскому человеку в трудные минуты зачисляю в списки гундоровского георгиевского полка с правом ношения георгиевских петлиц».239
 В приказе по строевой части от 23 июля 1921 года были объявлены результаты объезда сотен гундоровского полка, расположенных в различных местностях Болгарии.
 «Я объехал все сотни. Первая сотня и вторая полусотня 2-й сотни. Командуют: генерал-майор Коноводов (Иван Никитич) – 1 дивизион. Полковник Усачёв – 1 сотня. Войсковой старшина Герасимов – 2 полусотня. Всего 135 человек и 4 женщины.
Работы шоссейные. Оплата подённая, от 35 до 40 левов в сутки.
Довольствие налажено. Жалобы были одни – на то, что инженер болгарский закрывает неверно наряды и оформляет выплату несвоевременно. Дух радуется за своих славных бойцов. Хотя у них тяжёлые работы, они не унывают.
1-я полусотня 2-й сотни. Район ст. Гара Раговски. Командует полковник Ермолов.
Работа шоссейная, от 25 до 35 левов. Довольствие отлично налажено. Казаки все здоровы, веселы и бодры духом. Принимали меня, как родного отца. Заработанные деньги казаки тратят на приобретение вещей, обуви и одежды. До моего приезда заказаны штаны с лампасами по 200 левов. За такую тесную спайку от всей души благодарю командира сотни полковника Ермолова и всех казаков.
3-я сотня. Командир – полковник Аврамов. Сотня работает в районе города Пловдива. 121 человек. 5 женщин и 1 ребёнок. Работа шоссейная подённая, от 25 до 40 левов в сутки. Питание котловое. Казаки бодры.
4 сотня. Командир – войсковой старшина Зенцев. Сотня работает на державных работах на конезаводе. Работа полевая. Уборка хлеба и травы. Состоялась беседа с чинами сотни. Их 112 человек. Сотня отлично сознает, что работа трудная, но и жизнь не лемносская.
5 сотня. Работа шоссейная. 100 человек. Из-за инженера работа оплачивается несправедливо.
6 сотня. Район станции Александров. 118 человек. Работа на железной дороге. 25-40 левов в день. Как были казаки золото, так и остаются им!
7 сотня. Командир – полковник Духопельников. Район города Видин. Оплата – до 35 левов в день. Строят полотно железной дороги. Как были казаки железными, такими и остаются. На работу приходится ходить на 4-5 километров, что утомляет.
8 сотня. Командир – полковник Сиволобов. Район Белградчик. Работа шоссейная. В общей беседе с казаками остался самый хороший осадок. Летом трудная работа, но мы должны смотреть на неё как на переход к новой жизни».240
 В этом описании самого первого объезда сотен гундоровского полка не содержится ответ на вопрос: «А много это или мало - 40 левов в день?». Для того чтобы купить всего лишь штаны с лампасами, необходимо было работать пять дней. Вот и посчитайте, много это или мало.
 В приказах по полку время от времени происходил возврат к действительно строевой, а не рабочей части, к воинским ритуалам и даже чествованию героев.
В приказе от 12 сентября 1921 года объявлено, что три гундоровца «…полковник Шевырёв Фёдор, есаул Лазарев Иван и подхорунжий Борисов Андрей за отличия, оказанные в боях за освобождение Родины от врагов, по удостоению корпусной кавалерской думы Донского корпуса награждаются орденом Святого Николая Чудотворца 2 степени».241
 У некоторых казачьих командиров было твёрдое убеждение, что период «болгарского сидения» очень быстро закончится и нужно позаботиться, чтобы ни один из фактов их многотрудной жизни не остался не освещенным донскими историками по возвращении на Родину. Поэтому командиры сотен гундоровского полка и оставили подробные воспоминания. Почитаем, к примеру, записи командира 8-й сотни полковника Сиволобова, сделанные им, как говорится, по горячим следам, 20 ноября 1921 года:
 «Прибыла сотня на места работ на постройку шоссейной дороги от станции Ортицы до города Белградчик в первых числах июня 1921 года. Сначала работа заключалась в битье молотками щебня для настилки полотна дороги. Работать пришлось всем: и офицерам, и казакам. Работа была очень трудная, даже для привычных к физическому труду казаков. Но других средств к существованию абсолютно ни у кого не было. Наше новое начальство в лице секционного инженера Лукаша, чеха по происхождению, с большим вниманием и заботливостью встретило нас.
На следующий же день были доставлены два котла для варки пищи, продукты и хлеб. Настоящий русский мягкий хлеб, который давно уже не ели, и какое угодно количество. Этот день для измученных голодовкой и знаменитым французским пайком казаков стал настоящим праздником.
Расположились сначала в селе Ортицы, в сарае и недостроенном доме. Но эти квартиры вполне удовлетворяли всех, так как стояла чудная летняя погода. 2-3 недели все чувствовали себя великолепно. Окружающая чудная природа, сытый желудок и усталость от непрерывной тяжёлой работы на время заслоняли мучительные думы о Доне и доме. Особенно радушно относились к казакам старики – свидетели кампании 1877-1878 годов.
Через три недели получили первое жалованье с расчётом по 30 левов за каждый рабочий день. Денег оказалось вполне достаточно, чтобы уплатить за довольствие, и ещё у каждого осталось кое-какая экономия. И в дальнейшем от каждой получки оставалось немного денег, на которые казаки стали понемногу одеваться. Каждый, главным образом, спешил приобрести длинные сапоги, так как в достаточной степени надоели английские ботинки с их обмотками и крагами».242
 Любая армия, даже та, которая оказывается в изгнании, начинается с внешнего вида, и командование казачьих частей, в том числе и гундоровского полка, изо всех сил стремилось этот внешний вид привести в порядок. Об этом свидетельствует и такая выписка из приказа, датированного октябрём 1921 года:
 «Начиная с 1 октября 1921 года, будет производиться отпуск денег на починку обуви, одежды и белья по наличному числу чинов по 40 левов на человека. На эти цели деньги на руки не выдавать, а только на организацию починочных мастерских и заготовку построечных материалов».243
 По военно-хозяйственной терминологии того времени материалы для пошива обуви и одежды называли построечными материалами.
 Было и так, что этой сфере полковой жизни наносился немалый ущерб. И это опять же всё отражалось в приказах по полку:
 «В ночь на 16 декабря 1921 года в городе Пловдиве был уничтожен пожаром барак, где была расположена сапожная мастерская Донского гундоровского полка. Причём во время пожара погибли казённые инструменты, сапожные материалы и вещи казаков.
 Не усматривая из материалов дознания признаков какого-либо уголовного деяния, а равно дисциплинарного проступка, утраченные инструменты – две пары колодок, один рашпиль, один рантовой нож и рантовую коляску – исключить из описи имущества полка».244
 Внутренняя организация гарнизонной жизни в частях Донского корпуса оставалась довольно жёсткой. Сохранилась информация о том, что в населённых пунктах, где размещались казаки, назначались патрули. Командир Донского гундоровского георгиевского полка генерал-лейтенант Гусельщиков Андриан Константинович был объявлен комендантом столицы Болгарии города Софии по казачьим войскам. Казакам, выезжавшим за пределы своих гарнизонов, выдавались отпускные и командировочные удостоверения. Приказ по Донскому корпусу от 23 сентября 1921 года регламентировал этот вопрос так:
 «В отпуск могут быть уволены не более пяти процентов личного состава части. Отпуск на срок не более одного месяца. При этом в городе Софии отпускные и командированные могут находиться не более десяти дней. Уволенные в отпуск исключаются с довольствия, но остаются в списках части и получают жалованье в течение месяца».245
 В начале 1922 года была проведена одна из многочисленных реорганизаций частей Донского корпуса. Но гундоровского полка она особенно не коснулась. Нахождение казаков в рядах столь знаменитого полка придавало им уверенности, что они не останутся на обочине жизни. В приказе № 2 от 6 января 1922 года генерал Абрамов отмечал:
 «Донской гундоровский георгиевский полк зачисляется на все виды довольствия наряду с другими частями армии. В список полка должны быть включены только военные чины и семьи, прибывшие с острова Лемнос. Донской атаман приказал на предстоящий в январе сего года в городе Пловдиве казачий съезд назначить по одному представителю от штаба корпуса и от каждого полка».246
 Съезд этот состоялся. Принял, как всегда это делалось в таких случаях, обращения, которые дышали ненавистью к установленной в России советской власти. Рассмотрен был также вопрос о прикомандированных, беженцах, инвалидах и пенсионерах.
 Дело в том, что хотя генерал Абрамов Фёдор Фёдорович и указывал в приказе по корпусу, что полки ставятся на все виды довольствия, но в действительности это самое довольствие они зарабатывали себе сами. Прикомандированные только числились в списках, но довольствия в большинстве своём не получали, а работали на разных работах у болгар самостоятельно. Инвалидов было принято решение поддерживать из специально созданных в частях так называемых «инвалидных» капиталов. А вот пенсионеры, не способные работать по возрасту и состоянию здоровья, должны были содержаться из двух источников: из средств казны Русской армии и средств частей (если таковые имелись). Из всего этого видно, что на тот малюсенький заработок, который складывался у казаков, было ещё и немало всевозможных отчислений, и это, конечно, казаков не радовало. Вот такой получался социализм с «казачьим лицом», но только на чужбине.
 Самый, пожалуй, интересный архивный документ, свидетельствующий о жизни казаков-гундоровцев на болгарской земле, – это небольшие фотографии казаков полка на добыче угля. Такие работы назывались державными, то есть для государственных нужд.
 Подпись под фотографиями лаконична: «Теперь они не воины. 5 июня 1921 года гундоровцы прибыли на державные рудники «Перник».247
 Дальше идёт описание местности и условий труда казаков. Шахты по-болгарски называли «минами»: «…Вся холмистая местность изрыта шахтами-туннелями. Есть даже разработки угольных пластов на открытой поверхности земли, освобождённой на протяжении большой площади от глины и посторонних пород. Гундоровцы в числе трёхсот человек работают исключительно на рудниках «Гладно-Поле» и «Царева Круша».248
 На другом снимке – группа казаков и офицеров-гундоровцев на так называемой аккордной работе. Здесь же даётся описание сути этих аккордных работ.
«Группе из четырёх человек предоставляется возможность вывезти в течение восьми часов произвольное количество вагонеток земли. Четыре человека должны набить, нагрузить и отвезти на расстояние 20-25 метров и высыпать под откос вагонетки с землёй. Каждая отвезённая вагонетка расценивается в 3 лева, и за 8 часов наши казаки вывозят на каждого по 18-20 вагонеток. Заработок в день – 50-70 левов. Это считается очень хорошим заработком, втрое больше сравнительно с «надничарами» – подёнщиками, которые получают 22 лева в день. Это служит для окружающих профессиональных рабочих болгар предметом зависти и часто – напрасных вожделений».249
 Эта же информация, только в более пространном виде, была изложена на страницах газеты «Казачьи думы» от 13 августа 1922 года. Автором статьи был полковой священник Михаил Шишкин и называлась она «На чужбине. Из жизни гундоровцев».
 «Недалеко от столицы Болгарии находится большой и весьма благоустроенный государственный болгарский рудник «Перник». На этом руднике, жемчужине Болгарии, работают несколько тысяч рабочих, из которых примерно одна тысяча русских.
Русские – это, в том числе, донские казаки, входящие в состав гундоровского полка, прибывшие сюда из Александрова – Видина, где они около года работали на новостроящейся железной дороге.
Здесь они живут в двух больших светлых и чистых бараках. Живут своей родной казачьей семьёй все вместе: казаки, офицеры и начальники.
Их почти двести человек. Но можно с уверенностью сказать, что все они подробно знают биографии один другого, поэтому привыкли уважать и ценить каждого и снисходительно относятся к слабостям ближнего.
Взаимная услуга и поддержка составляют главную и очень ценную особенность жизни гундоровцев. Если кто-то физически слаб или недомогает, ему помогают как члену единой семьи.
Такая сплочённость и солидарность гундоровцев создала отличное о них мнение рудничного начальства как о группе прекрасных работников.
Даже некоторые из большевиствующих рабочих болгар, видя такую спайку и работоспособность казаков, прониклись к ним должным уважением, и один из них даже выразился: 
– Мы видим, Россию покинули хорошие и честные люди – труженики.
Свободное от работы время казаки проводят за чтением газет и писем с Родины. Чтение писем с Родины – это целое событие в казачьем бараке. Тесным кольцом окружают казаки читающего, и весь барак, затаив дыхание, слушает весточку с далёкого Тихого Дона».250
 Что же писали родственники казакам? Перечитаем их письма ещё раз. Казаки плакали, когда слышали строки из писем, в которых рассказывалось, как их родственники встречали великий праздник Пасхи весной 1922 года:
 «Даже на Пасху, в этот великий день, когда раньше в каждом доме столы ломились от яств, в этом году испекли пасху пополам с макухой, посвятили у попа, из-под полы принесли домой и стали разговляться. Отрезали по кусочку пасхи. Поели, поплакали и встали. Нечем было больше разговляться».
Или другое письмо:
«Дорогой сыночек! Ты пишешь, что ты разговлялся хорошо, а мы разговлялись так: в одной руке – ложка с борщом постным, а другой рукой слёзы утирали.
Причина голодовки кроется не только в недороде хлеба. Ведь голодают даже те местности, где был собран хороший урожай, но весь был забран развёрсткой. Вот в этой-то развёрстке и кроется главная причина голода. Страшась этой развёрстки, каждый, естественно, стремится засеять как можно меньше, только для себя. Приходит осень, и всё засеянное «для себя» также забирают под гребло и оставляют на каждую душу только по фунту».251 
 Нелёгкой была жизнь гундоровцев на чужбине, и всё же они не голодали. 5 января 1922 года был издан приказ командира Донского корпуса, в котором о положении дел в казачьих частях на тот период говорилось так:
 «На случай зимней безработицы для обеспечения безработных ассигнованы средства. На местах групповых работ приняты меры по улучшению быта войск. Открыты околодки (медицинские пункты), оборудованы мастерские, организованы читальни, выписаны газеты. Выделены средства для содержания училищ. Несмотря на то, что болгарское правительство доселе отказывало в денежных отпусках, удалось увеличить установленные на 1 сентября 1921 года денежные отпуска из своих сумм и провести ряд мер по улучшению тяжёлых материальных условий чинов армии. Это стало возможным, прежде всего, благодаря той помощи, которую оказали вы, господа офицеры и казаки!
 Растёт осознание общей необходимости общими силами на чужбине сохранять военную организацию, во что бы то ни стало. И даже в условиях трудной и чёрной работы вы сохранили величие воинского духа. Низкий вам поклон!».252
 Конечно, есть смысл говорить о величии духа. При таком тяжёлом и изнурительном труде в шахтах, на дорожных работах, в полях и на стройках эти бедолаги по стотинке (это болгарская копеечка) собирали средства на содержание военных училищ.
 Начавшие свою работу ещё на Лемносе, офицерские курсы при Атаманском училище продолжали функционировать в Болгарии и восполнять пробелы в образовании тех младших офицеров, которые быстро прошли по служебной лестнице в годы Гражданской войны, но свою карьеру образовательным цензом не подкрепили.
 12 декабря 1921 года приказом № 90 в Донской гундоровский георгиевский полк были зачислены выпускники офицерских курсов:
Колтовсков Порфирий Георгиевич,
Нечитайлов Алексей Феоктистович,
Тимощенков Иван Архипович,
Пыженков Гаврил Федотович,
Галичев Илья Иванович,
Гайдуков Георгий Никифорович,
Королёв Мирон Прокофьевич,
Галичев Фёдор,
Колтовсков Никифор.
 Почитаем послужные списки некоторых из них.
 «Хорунжий Колтовсков Порфирий Георгиевич родился в станице Гундоровской 17 марта 1892 года. 23 января 1914 года зачислен в 10 ДКП (10-й Донской казачий генерала Луковкина полк). В войну вступил 20 июля 1914 года. В 1915 году награждён георгиевским крестом 4 степени и произведён в приказные, с 15 мая 1916 года – старший урядник. По расформированию полка в декабре 1917 вернулся в станицу Гундоровскую. Дочь Мария родилась 28 сентября 1918 года. В Донском гундоровском полку – с апреля 1918 года. В августе 1918 года за боевые отличия награждён георгиевским крестом 3 степени.
 Сотник Гайдуков Георгий Никитович родился 22 апреля 1893 года в станице Гундоровской. Награждён георгиевскими крестами четырёх степеней и георгиевской медалью 4 степени.
На службу в 10 ДКП вступил в марте 1915 года. 7 апреля 1915 года под деревней Ржавицы Бессарабской губернии был ранен. 21 ноября 1917 года вернулся на Дон. Ушёл из полка в станицу Гундоровскую и участвовал в восстании с 14 марта 1918 года. При формировании Донского гундоровского полка 4 апреля 1918 года вступил в полк.
 С 23 сентября 1919 – хорунжий. Зачислен в 1 сотню Донского гундоровского полка после эвакуации из Крыма.
 Сотник Тимощенков Иван Архипович родился в 1893 году в станице Гундоровской. Женат. Трое детей. В войну вступил с 1 августа 1914 года в составе 10 ДКП. Награждён георгиевскими наградами. Участвовал в восстании в станице Гундоровской. В Донском гундоровском полку – в конной сотне. С 9 мая 1918 года – младший урядник. С июля 1918 года – старший урядник. Ранен в ногу под Усть-Белокалитвенской станицей. За боевые отличия был произведён в сотники».253
 (Примечание: все даты в послужных списках приведены по старому стилю).
 Как видно из послужных списков всего лишь трёх гундоровцев, об их возвращении в родную станицу и речи быть не могло. Все трое – участники восстания, все трое получили офицерские чины за боевые отличия, что было очень непросто. Все трое оказались в георгиевском полку и как кавалеры георгиевских наград, и как гундоровцы. 
 Казаки, оказавшись в составе своего полка в далёкой Болгарии, думали, что всё, что происходило с ними, – это ненадолго. И что они обязательно вернутся в юрты своих родных станиц и в степные хутора и сторицей воздадутся их страдания.
 1922 год гундоровцы встречали на чужбине с очень большими надеждами. О настроениях, которые царили в среде казачьего руководства накануне новолетия, лучше всего говорит поздравление однополчан их командиром генералом Гусельщиковым:
 «Дорогие гундоровцы! Родные! Поздравляю вас с праздником Рождества Христова!
 Второй год мы встречаем этот великий праздник на чужбине. Со скорбью и тяжёлой думой о доме, о родной станице, о своей семье. В прошлом году мы этот день встречали в Чилингире. Год прошёл. Ничего, кажется, не изменилось. Как мы были, так и остаёмся на чужбине. Но в этом году мы встречаем Рождество Христово в лучших материальных условиях и продвинулись вперёд. Верьте, что этот шаг вперёд приблизит нас к возвращению на Родину. Верьте и надейтесь, что этот день в следующем году мы будем встречать на родной земле!».254
 Дух казаков на чужбине, как могла, укрепляла казачья пресса. В каждую сотню выписывались появившиеся в 1921-1922 годах эмигрантские газеты и журналы. Их передавали из рук в руки, порой зачитывали до дыр, ища в газетных строчках ответ на самый главный, постоянно мучивший их вопрос: когда же домой?
 В газете «Казачьи думы», издававшейся в Софии, регулярно появлялись статьи Бородина Сысоя Капитоновича, который занимал должность полкового адъютанта, и отца Михаила (Шишкина), который был полковым священником у гундоровцев.
 Отец Михаил, конечно, в большей степени освещал духовную жизнь полка. Вот как он описал одно из первых празднеств на болгарской земле в апреле 1922 года:
 «К встрече Великого праздника Пасхи во 2 батальоне гундоровского георгиевского полка начали готовиться с великой пятницы. Пунктом, где должны были собраться седьмая и восьмая сотни, была Слана-Бара – это захолустная станция на новостроящейся дороге Александрово – Видин. Станция находится в семи километрах от города Видина, с которым уже соединена железной дорогой.
Благодаря близости города и удобству сообщений шли весьма успешные приготовления, хотя организаторы – командир сотни и вахмистр – волновались. Ведь пригласили, помимо восьмой сотни, и беженцев из окрестных деревень.
Не один раз они ездили в Видин, где хлопотали о палатках, о куличах и о фейерверке. Наконец, в полдень, в великую субботу, на зелёной площадке около полотна железной дороги появилась изящная палатка, увенчанная белым крестом. Гирлянды свежей пахучей зелени красиво окаймляли её стены, а место для алтаря буквально тонуло в цветах сирени и фиалок.
Над алтарём висела красиво декорированная икона «Воскресение». В глубине алтаря, над престолом, – большой художественной работы фонарь. Перед иконами стояли деревянные подсвечники работы местной мастерской. Помост из шпал возвышал алтарь и клиросы. А ковёр перед престолом красиво дополнял церковную обстановку. 
 Всё было готово к встрече праздника. Недалеко от церкви висели куски рельсов различной длины и между ними – небольшой колокол. Это примитивная колокольня, которая должна была возвестить жителям Слана-Бары о наступлении великого момента.
Наступила ночь. Стройными рядами, в праздничных костюмах, прибыли казаки седьмой и восьмой сотен, уже группами и поодиночке пришли сюда с белыми узелками русские люди из ближайших к Слана-Баре деревень. В ожидании пасхального благовеста люди расположились в бараке и тихо беседовали, переносясь в своих воспоминаниях на далёкую родину.
Но вот ночную тишину прорезал звук «колокола». Это самый длинный кусок рельса гулко прозвучал в ночной тишине. Момент… и частые удары колокола радостно возвестили о наступлении Великого праздника.
Все встрепенулись и закопошились. Руки набожно слагали крестное знамение, и губы читали молитву. Засветились огоньки фонарей, и люди потянулись в церковь.
Начался крестный ход, и стройное пение казачьего хора огласило сланобарскую долину.
Запели «Христос Воскресе». Затрезвонили слано-барские колокола. Сигнальные ракеты прорезали ночную тьму и с треском разорвались высоко в небе.
 И впивались зоркие казачьи очи в ночную мглу, и видели они раздольные степи донские. Слышало чуткое ухо торжественный звон родных колоколов, и верилось русскому сердцу, что снова восстанет Россия великой и могучей, что снова радостно заплещет наш родной кормилец Дон.
Кончилась служба, и освятили куличи. Своей родной семьёй гундоровцы, офицеры и казаки разговелись от общей пасхи в своём бараке. Как приятно было видеть братское единение русских на чужбине и как хотелось, чтобы в будущем на нашей Родине не покидало оно нас.
Вставал день ясный, тёплый, весенний. Казалось, сама природа радовалась празднику. С сланобарской колокольни нёсся торжественный пасхальный звон, слагали крестное знамение, – то любители-казаки трезвонили на рельсах».255
 В газете «Казачьи думы» подробно описывались не только праздники, но и повседневная трудовая жизнь гундоровцев. Она была очень тяжёлой. А порой – изнурительной и даже казалась беспросветной, однако казаки не сдавались и, как могли, сохраняли бодрость духа. Вот как это описывал в своей статье Бородин Сысой Капитонович:
 «Гундоровцы. Расположенная в Пловдиве третья сотня всё время пользуется державными работами по прокладыванию и исправлению шоссе. Работы сдельные, потому заработок зависит от усердия работающих. Питание – от котла, из заблаговременно выписываемых продуктов, «хозяйственным способом» и по этой причине сытное и дешёвое. Вот одно из типичных наблюдений.
Партия – 28 человек, офицеры и рядовые казаки работают на равных основаниях. Замащивают участок шоссе, семь километров, у села Кричим, разделившись на две группы, одна идёт навстречу другой.
Работают дружно, не жалея себя. Начинается работа с утренней зарёй и кончается с вечерней. Днём почти не отдыхают, потому что всем хочется поскорее закончить, чтобы больше заработать.
Из-за экономии рабочего времени даже обедают вечером, весь день проводя в сухоедении. И работа действительно кипит, в полном смысле слова. Одни подвозят камни, другие рассыпают беспрерывно, как машины. Если закрыть глаза, то услышите постоянный шум от рассыпающихся мелких камней, напоминающий шум воды на водяной мельнице.
Работа тяжёлая, требующая большого напряжения мускулатуры. Можно видеть, как лица – здоровые, мужественные, то бледнеют, то краснеют во время работы, а к вечеру заметно худеют, вытягиваются…
Но в дружных усилиях работа проходит весело.
Смех, говор, разудалые донские песни постоянно отвлекают внимание от самой работы, заставляют почувствовать себя в совершенно другой обстановке.
Успех работы сказочный. Семь километров пройдены за три с половиной дня. Заработок – по 600 левов на человека.
С близлежащих огородов то и дело заглядывают любопытствующие братушки. 
Слышатся их возгласы:
– Не можна така работа!
– От така работа само сундук и гробище!
Одно и то же, будто сговорившись, повторяют болгары, и перевод тут никому не нужен.
Но какой же сон после такой работы и какой аппетит!
В таком духе вообще проходит работа гундоровцев».256
 Надежды казаков на близкое возвращение на Дон проявлялись по-разному. Больше двух с половиной лет в казне гундоровского полка хранились достаточно большие финансовые ценности.
 3 марта 1923 года Гусельщиков в своём распоряжении № 22 перечислил все капиталы полка во всех наличествующих видах валют – в болгарской, турецкой и в русских денежных знаках. Русских по количеству оказалось больше всего – 32 миллиона 380 тысяч 812 рублей. Интересно, что в перечне российских ценных бумаг были акции, векселя и облигации со сроками погашения в 1925-м, 1926-м и ещё более поздних годах. Значит, верили казаки, что когда-то они вернутся на Родину и предъявят их к оплате. А всего таких документов было на сумму 7 миллионов 634 тысячи 531 рубль.
 Эх, наверняка думали казаки, если бы эти русские деньги, да в болгарские левы превратить! Время от времени денежные знаки и ценные бумаги уничтожались. Как правило, это происходило после истечения срока действия купонов ценных бумаг. А вот денежные знаки главнокомандующего Русской армией и Донского правительства были уничтожены по акту намного раньше, ещё 9 ноября 1922 года.
 Поскольку в списках гундоровского полка было немало нетрудоспособных членов семей казаков, неспособных себя прокормить, то остро стала проблема иждивенцев.
 29 августа 1922 года приказом по гундоровскому полку было объявлено:
 «С 1 сентября 1922 года на пайковом довольствии остаются только женщины и дети. Паёк исчисляется в размере 9 левов в сутки (так получалось не всегда). При зачислении на паёк принять к сведению, что только потеря 100 процентов трудоспособности даёт право для зачисления на паёк».257
 Заветное для 20-х годов двадцатого века слово «паёк» стало и в Болгарии предметом тяжб и разбирательств. Больше всего жалоб из сотен поступало по поводу того, что кто-то получал паёк, не выходя на работу, хотя мог это делать, или кто-то получал больше по сравнению с другими. Ну, что поделаешь, зависть ни границ, ни временных рамок не имеет.
 Но чтобы не вызывать никаких трений, все изменения по обеспечению пайками оформлялись распоряжениями генерала Гусельщикова. Свели восемь сотен полка в четыре сотни, и образовавшиеся лишние пайки были распределены 3 февраля 1922 года приказом № 30 по полку следующим образом:
 «Четыре запасных пайка распределяются следующим образом:
– полковнику Ермолову – 216 левов,
– полковнику Абрамову как семейному – 360 левов,
– полковникам Рябову, Петрову и Мишустову – по 216 левов.
Женщинам и детям продовольственный паёк с 1 апреля 1922 года установить в 200 левов».258
 Какими-то неведомыми окольными путями в Болгарию пробирались и жёны казаков. Радость воссоединения семей тут же скрепляли приказом по полку, в котором, например, писали: «Прибывшую из Советской России жену сотника 3 сотни Чаусову Марию Николаевну с 1 августа 1921 года зачислить согласно приказу командира корпуса в 3 сотню».259
 О том, как семья Чаусовых пополнила личный состав гундоровского полка, также отражено в приказе, но уже от 1 марта 1923 года: «Дочь сотника третьей сотни Чаусову Валентину, родившуюся 20 февраля 1923 года, зачислить на продовольственный паёк с 21 февраля 1923 года».260
 Девочек, родившихся в первые годы эмиграции в Болгарии, стремились называть глубоко символично: Вера, Надежда, Любовь.
 Не только жёны и родившиеся дети оказывались в списках сотен, но даже и тёщи казаков удостаивались такой чести.
 Так в одном из приказов и написано: «…мать жены войскового старшины 4 сотни Самсонова Никитина Мария Алексеевна приказом по Донскому корпусу зачислена в Донской гундоровский георгиевский полк».261
 Но такое явление имело и свою прозаическую сторону. В общем приказе по устройству жизни семей в Болгарии указывалось: «Имеют право на продовольственный паёк только те семейства, которые состояли на учёте при перевозке частей с Лемноса в Болгарию. Прибывшие позже семейства продовольственного пайка не получают».262
 На основании приказа генерала Гусельщикова казаки переводились из одной местности в другую. Земляки, конечно же, стремились попасть в одну сотню. Командование препятствий такому стремлению не чинило, и тогда в приказах появлялись слова: «При полном согласии сотенных командиров и для пользы службы перевести казака такого-то в такую-то сотню…».
 У казаков было сильное стремление приблизить к себе всё то, что относилось к воспоминаниям о своей прежней жизни на родном Северском Донце. Село Извор, в котором квартировала вторая сотня полка, они переделали на свой манер в хутор Изварин, а болгарское Орехово очень было близко по звучанию уроженцам хутора Орехов той же Гундоровской станицы.
 Казаки после распределения на работы стали жить по своему, привычному для них, казачьему укладу. Они любили повторять, что вера в Болгарии христианская, а жизнь и душа славянская. В праздничные дни непременно посещали церкви. Почитали и, как могли, широко отмечали храмовые и престольные праздники своих станиц. Ходили друг к другу в гости, где пели песни, полные исторических и бытовых воспоминаний.
 Казаки, бывшие прекрасными и трудолюбивым работниками, сразу были оценены и предпринимателями, и мелкими хозяевами. Характерно, что уже с 1923 года казаки стали разборчивыми и выбирали выгодную работу, а также научились настойчиво торговаться с бережливыми болгарами. Не любя назойливого надзора, вообще предпочитали работать сдельно, «аккордно».
 Казакам нужно было изучать язык, разобраться с особенностями быта в новой для себя стране, осваивать технику земледелия, о которой они на Северском Донце могли знать только понаслышке. И главное, становиться специалистами в таких сферах, как табаководство, выращивание роз, возделывание винограда. Были и такие казаки, которых отправили на тракторные курсы. Только не все могли на них учиться. А вот причину этого можно узнать из приказа по полку за номером 147 от 25 июля 1922 года:
 «Откомандировать с тракторных курсов, как не могущих по своим ранениям выполнять работы в мастерских, есаула второй сотни Михайлова и сотника третьей сотни Федотова».263
 На первых порах и официальные лица, и болгарские чиновники относились к пребыванию казаков доброжелательно. Их приглашали на торжества, например, в дни празднования очередной даты освобождения Болгарии. У болгар даже была такая песня «Ботев и Левски – наши учителя, казаки донские спасители».
 Но пришедший к власти в 1922 году режим правительства Стамболийского эти отношения резко ухудшил. Русская армия в Болгарии, в частности казаки, ощутили в полной мере на себе открытые гонения. Болгарская администрация потребовала снятия русских вывесок и национальных русских флагов с занимаемых Донским корпусом зданий и выдачи того оружия, которое в незначительном количестве, в основном офицерам, было оставлено.
Незадолго до Генуэзской конференции 1922 года, на которой среди прочих вопросов рассматривалось и пребывание в европейских странах организованных воинских подразделений из России, болгарские власти предприняли ряд действий, глубоко возмутивших казаков.
 Первым шагом стало требование, чтобы казаки сдали на особые склады оружие. Холодное оружие сохранялось только за офицерами. Но ношение оружия при выходе из казарм и на виду отменялось.
Как реакция на приближающиеся события появилось распоряжение генерала Врангеля от 20 апреля 1922 года:
 «В связи с текущей Генуэзской конференцией…
Усилить режим секретности. Воспрещается штемпелевание конвертов войсковыми печатями как гербовыми, так и для пакетов. Во всех случаях не называть штабов и наименований воинских частей, а указывать лишь чин и фамилию. Сургучными печатями пользоваться при отправлении почты с доверенными лицами. Как снаружи, так и внутри не иметь каких-либо вывесок и плакатов с надписями наименований частей».264
 Болгарские власти в первую очередь взялись за командиров. Один из фактов взаимоотношений с болгарскими чиновниками отражён в донесении того периода:
 «26 мая 1922 года в 5 часов утра два агента полиции вызвали без личной охраны и указания причин командира Донского гундоровского георгиевского полка генерал-лейтенанта Гусельщикова и полкового адъютанта генерал-майора Бородина. Агенты находились при них до 8 часов 45 минут. Названные были опрошены градоначальником. Градоначальник спрашивал, что именно делают люди полка? Сколько в полку офицеров? Каким образом можно было бы собрать полк, и не преследует ли полковой штаб военных целей? Опрашиваемые показали, что в Софии имеется штаб рабочего Донского гундоровского георгиевского полка. Штаб этот регулирует работы и изыскивает новые. Офицеры находятся на работах и распределены в группы в различных местностях южной Болгарии. После допроса генералы были освобождены».265
 Если генерал Гусельщиков Андриан Константинович был, прежде всего, руководителем и организатором работы личного состава полка в Болгарии, то его боевой соратник генерал Коноводов Иван Никитич всё больше становился работником политическим. Он ездил по сотням, встречался с казаками, поддерживал их боевой дух. По всем признакам занимался тем, что называется политико-просветительской и агитационной работой.
 В качестве иллюстрации можно привести обращение генерала Коноводова, разосланное в сотни Донского гундоровского полка в дни проведения Генуэзской конференции в мае 1922 года:
 «Я уже писал, что нынешним годом мы вернёмся в свою страну. 6 мая 1922 года Генуэзская конференция ещё не закончилась. Сговор Европы с большевиками вредит великому казачьему делу. Если европейские державы своими уступками предотвратят войну в 1922 году, то они не устранят поводов к ней в следующих годах. Коммунистическая власть не может жить своими средствами и силами, и им нужен приток средств не от своего, а от чужого труда. Она вынуждена по своей природе насилием отбирать у других властей жизненные средства. Так было в России, так будет и в Европе. Война с 1914 года по настоящее время не прекращалась.
 В России действуют три главные силы. Голод, уничтожающий русских людей миллионами. Коммунистические власти и русская национальная сила, слагающаяся из духовенства, партизанщины и разрозненных действий отдельных патриотов, находящихся во всех тканях коммунистического организма. Кто же поможет русскому народу избавиться от ненавистной власти? Помогут эмигранты, то есть мы».266
 Лето 1922 года стало периодом наиболее серьёзных гонений на земле Болгарии. Казаки могли быть арестованы, брошены в темницу при околийском начальстве, а то и просто высланы в соседнюю Сербию. А поскольку всё это отражалось в приказах по Донскому гундоровскому георгиевскому полку то, например, в документе за номером 130 от 22 июня 1922 года можно прочитать:
 «Арестованных и высланных в Сербию подхорунжего Усачёва и подхорунжих Ушакова Григория и Быкадорова Григория исключить с провиантского и приварочного довольствия».267
 В эмигрантской прессе стали появляться обращения к таким же братьям-казакам: «...на этой земле нас гонят, бьют, а порой и убивают наших людей». Это было вовсе не преувеличение. В приказе по строевой части полка от 5 мая 1922 года говорится:
«…найденного убитым в селе Ксимперцы младшего урядника Ковалевского Александра исключить из списков полка и видов довольствия с 1 мая с. г.».268
 7 сентября 1922 года командир Донского корпуса генерал Абрамов под давлением болгарских властей дал команду снять погоны, но повсюду в местах компактного проживания донцев оставил право ношения казачьей национальной одежды.
 8 сентября 1922 года в Пернике в 5-й сотне Донского гундоровского георгиевского полка были произведены обыски. В том же сентябре 1922 года в Сербию было выслано командование Донского корпуса.
 Уезжая в Сербию, командир Донского корпуса генерал Абрамов издал приказ от 20 сентября 1922 года, в котором совсем не на формальном военно-бюрократическом языке, а простыми и понятными каждому казаку словами призывал:
 «Наша сила – в нашем духе и в нашей организации. Духа этого никто не сломит…
 Тем сильна наша организация, что она предусматривает выбытие начальников, как в бою. Убьют командира полка, и занимает его командное место подполковник или даже капитан. В русской армии бывали примеры, когда даже унтер-офицеры командовали остатками полка и сдерживали противника. Мы хотим честным трудом зарабатывать себе кусок хлеба. И всё-таки мы должны оставаться единой воинской организацией, чтобы дожить до той минуты, когда вступим на родную землю не как «члены организации возвращения на Родину», не под покровительством большевистских агентов, а с гордо поднятой головой…».269
 Генерал Абрамов просил оставшихся начальников принять все меры к тому, чтобы накопить средства перед зимней безработицей и не допустить голодовки. Также он обратился с просьбой не допустить сильного распыления частей и подтвердил:
«…линия нашего поведения по отношению к болгарам и общественно политической жизни в царстве остается прежней. То есть все члены корпуса должны работать и не вмешиваться во внутренние дела Болгарии, дабы переждать время до более спокойных дней».270
 Спокойных дней казаки так и не дождались. В ночь на 20 сентября 1922 года коммунисты сделали попытку свергнуть правительство Цанкова, сменившего полубольшевистское правительство Стамболийского. Попытка переворота не удалась, но положение казаков ещё более осложнилось.
 В сентябре-октябре 1922 года болгарское правительство приняло ряд мер к тому, чтобы части Донского корпуса максимально потеряли признаки воинской организации. Имеются в виду знамёна, наименование частей, вывески на штабах. Были сданы даже те небольшие остатки холодного оружия, которые до той поры были на руках офицеров казачьих полков.
 В ответ на эти действия генерал Врангель Пётр Николаевич обратился к эмигрантам, находившимся в Болгарии:
 «Мы снова стали свидетелями великого предательства. Освобождённый русской кровью народ (имеются в виду болгары) предаёт бежавших от кровавого ига, доверившихся ему русских людей. Сыновей тех, кто пролил кровь за освобождение болгарского народа, гонят, бьют, убивают, склоняют к измене. Оставленные всем миром, безоружные и нищие, мы можем ответить только нашим терпением и презрением. Но, преодолев время страданий, мы не опустим родное знамя и, тайно храня его, донесём до родной земли. Мы не перестанем быть сыновьями русской армии. Воскреснет Русь, и тогда она откроет объятья тем, кто принесёт ей в жертву здоровье и жизнь. И пусть тогда раболепствуют они, презренные предатели, перед нами».271
 Период с марта по сентябрь 1922 года – это время, когда очень многие казаки решили вернуться на Родину. Этому способствовали и весьма тяжёлая беспросветная жизнь, каторжная работа на чужой земле, и довольно умелая пропаганда засланных из России агентов, имевших целью разложение казачьих масс.
 17 марта 1922 года начальник штаба Донского корпуса приказал: «В последнее время замечено, что в некоторых гарнизонах специальные агенты большевиков и некоторые большевистски настроенные беженцы ведут коммунистическую пропаганду в частях и советуют распылять части. Ругая русскую армию и её начальников, желая тем самым подорвать её авторитет. Комкор приказал не допускать таких агитаторов в части и немедленно их арестовывать».272
 26 апреля 1922 года в Болгарии был зарегистрирован «Союз возвращения на Родину». Сокращенно его называли «Совнарод». Его представители разъезжали по Болгарии и склоняли бывших воинов русской армии к возвращению в Россию.
 Командование Донского корпуса и казачьих частей, как могло, так и противодействовало этому. В частности, в приказе генерала Гусельщикова от 2 июня 1922 года можно прочитать:
 «Комкор приказал, что в случае появления в казармах полка казака Вёшенской станицы Кудинова, бывшего красноармейца, прибывшего на днях в Болгарию для коммунистической агитации среди воинских чинов, такого арестовать и из помещений полка немедленно удалить».273
 И всё-таки возвращение на Родину, на Дон, стало массовым явлением среди казаков. Не помогали ни угрозы, ни многочисленные примеры репрессий со стороны органов советской власти в отношении вернувшихся. Народ, как говорится в таких случаях, валил валом. В штабе гундоровского полка скрупулёзно вели статистику отъезжающих в Советскую Россию: 21 августа 1922 года уехали 19 человек, 5 сентября – 17 человек, 22 сентября – 12 человек. Поредевшие сотни снова пришлось переформировывать.
 В приказе по полку каждый раз писалось: «Уехавших в Советскую Россию младших чинов полка исключить из списков полка и всех видов довольствия».
Вот фамилии казаков. Они не раз встречались на страницах этой книги и встретятся в последующих главах:
«…старший урядник Бородин Иван Яковлевич,
подхорунжий Бородин Павел Герасимович,
подхорунжий Диков Константин Тимофеевич,
фельдшер Колычев Никита Евграфович,
сотник Королёв Мирон Прокофьевич,
подхорунжий Рытиков Иван Николаевич,
подхорунжий Ситников Илья Яковлевич,
подхорунжий Усачёв Ефим Иванович,
подхорунжий Усачёв Яков Николаевич,
подхорунжий Усачёв Григорий Яковлевич,
подъесаул Чеботарёв Андрей Григорьевич».274
 Каждый год нахождения в эмиграции 26 ноября, в день святого Георгия, несмотря на любую, самую тяжёлую обстановку в Донском гундоровском георгиевском полку, отмечался полковой праздник. Как говорили гундоровцы, праздник неотменяемый. Бывший командир гундоровцев в годы Великой войны и их донской атаман в годы Гражданской Краснов Пётр Николаевич всегда присылал им в этот день поздравления. В 1922 году оно звучало так:
 «Приветствую дорогой мне славный георгиевский полк!
На полях Бутурлиновки, на Хопре и Медведице не забудут о ваших боях потомки.
Вам сложат песни и про вас споют о величии вашей славы ваши внуки и правнуки.
Да здравствует наш лихой и славный Донской гундоровский георгиевский полк и его командир генерал Гусельщиков, из героев герой! Многие, многие годы всегда ваш однополчанин, гордящийся поднесённым вами мне мундиром, ваш Пётр Краснов».275

                7.2. Будни гундоровской рабочей дружины
 
Уже летом 1921 года в названии Донского гундоровского георгиевского полка появилось ещё одно определение – «рабочий». Сотни стали именоваться рабочими командами или рабочими партиями. Дисциплинарную власть бывших командиров сотен, ставших начальниками рабочих партий, приравняли к власти батальонных командиров.
 Но вот интересный момент: большинство из этих самых командиров, не желая быть нахлебниками у своих сослуживцев, работали с ними на равных.
 В одном из первых эмигрантских журналов «Казачьи думы», появившемся в 1923 году, можно прочитать статью с простым названием «Забойщики»: 
 «Русские офицеры, казаки и солдаты, шесть лет дравшиеся с врагами русского народа, – теперь рабочие – «рудничары». Пройдёшь два километра, видишь живые существа. Знакомые лица, с которыми пришлось перенести столько страданий на своей и чужой земле. Это забойщики. Со всех сторон, дымя среди тяжёлой густой мглы, слабо и тускло, как будто с усилием, горят карбидные лампы. В сизом тумане движутся фигуры молча работающих или пробирающихся между стойками рабочих. Это «маневристы», потом «коняры» и «маказы». Труд в забоях не прекращается ни на минуту. Каждый забой обрабатывает три сменных артели, работающих по 8 часов. Всего в руднике «Гладно-Поле» в подземельных жилах гнездятся летом 80, а зимой – 300-400 рабочих. А в «миру» это офицеры, казаки, солдаты. Настроение у работающих спокойное. Верим, что господь пошлёт нам светлую радость возвращения на Родину».276
 В эмигрантской прессе появлялись стихи о тяжёлой жизни и работе казаков в Болгарии. Прочитаем стихотворение «Сон», автором которого обозначен Владимир Донец (наверняка псевдоним):
 «Кирка долбит Балканских гор громаду,
Полдневный зной томит измученную грудь.
Так хочется в тенистую студёную прохладу,
Так хочет юноша-казак усталый отдохнуть.
Отброшена кирка, и тень скалы ласкает
Уснувшего на миг.
Прозрачен небосклон,
В лазурной вышине орёл над головой летает,
И снится юноше правдивый вещий сон».277
 О чём ему мог сниться вещий сон? Только о Родине, о своём родном Доне или Северском Донце.
 С 1922 года в казачьих частях существовала такая форма отчётности, как подсчёт количества рабочих дней в полку за месяц. Своеобразные трудодни. Таких трудодней в месяц на работающих в полку было до семнадцати тысяч.
 Помимо отчёта о выходах казаков на работы и выработке на рабочих местах, прилагались к отчёту и донесения о состоянии помещений, в которых жили казаки:
 «3 сотня полковника Аврамова находится в городе Пловдив с 12 января 1922 года. 
Сотня расположена в каменной казарме. Люди спят на топчанах. Вместо матрацев – циновки. Кухонный очаг – в самой казарме. Печи имеются. Освещение скудное. Семейные живут частью – в казарме, в трёх отдельных комнатах, частью – в городе, на местных квартирах. Казармы и отхожие места содержатся в чистоте.
Довольствие.
Пища приготовляется, но не придерживаясь раскладки. Только мясо закладывается по расчёту 200 граммов в день на человека. Делают в день две варки и чай. Пища вкусная и наваристая.
 Личный состав.
Вид людей здоровый, бодрый. Одеты разнообразно, но одежда вполне удовлетворительна. До 25 процентов наличного числа без погон, большей частью из числа живущих вне казарм – на частных работах. Обувь исправная, построена на собственные деньги. Шинели имеются у 60 процентов личного состава.
Работы. Сотня работает партиями и в одиночную на державных и частных работах. На державных работах – с конца января этого года, потому что часть казаков переведена на работы на виноградники, свинофермы, на стульную и табачную фабрики.
Работы в основном подённые. Выдача заработанных денег производится командиром сотни по болгарским раздаточным спискам за вычетом довольствия и по другим вычетам.
Жалобы заявили только прикомандированные по поводу того, что их никак не могут зачислить на все виды довольствия».278
 Но такое относительное благополучие было не во всех сотнях. Были отчёты и другого характера:
 «7 сотня, полковник Петров. Село Видполь. Казаки живут в одном плетневом бараке, а также в землянках и в сарае, обмазанном глиной. Не все строения имеют печи. Район работы нездоровый, местность болотистая. Наблюдали случаи малярии и лихорадочных заболеваний».279
 Кроме актов осмотра рабочих команд, общую картину жизни эмигрантов могут дать, прежде всего, публикации в казачьих журналах, например, в таком как «Казачьи думы».
 В номере третьем этого журнала от 15 июня 1923 года опубликовано следующее:
 «В Пловдивском округе… в районе сёл Перушица, Канары, Устиново, Казарино работает группа донцев, 70 человек. Работают главным образом на земледельческих сельскохозяйственных участках. На виноградниках, на табачных плантациях и хлебных нивах. Привычный с детства труд, видимо, не тяготит их и не изнуряет. Условия чисто сдельной работы дают возможность иметь благодаря умению и старанию сравнительно приличный заработок. Плата на винограднике за вскапывание одного квадратного метра – 1-1,20 лева при хозяйском столе и 1,5-2 лева при своём столе. В день это даёт 60-100 левов на человека. Кроме того, казаки работают в селе Кричим по устройству электрической станции общей мощностью 18 000 лошадиных сил, которая предназначается для освещения всего Пловдивского округа. Сейчас идут земляные и бетонные работы. Пробивается в горах туннель на протяжении 3 километров. По туннелю будет направлена вода в верховьях горной речки Вуч, с тем, чтобы, выходя из туннеля, она сбрасывалась в реку с высоты 70 метров и силою своего падения развивала нужную для станции энергию. Плата работ небольшая, всего 55 левов в день, при большой сырости, а порой и просто в воде».280
 Но и в такой обстановке казаки о своих святых праздниках не забывали.
 6 апреля 1923 года генерал Гусельщиков поздравил станичников с праздником Святой Пасхи.
«Христос Воскресе!
Честные труженики, боевые соратники, гундоровцы!
Слышите ли вы радостный звон колоколов по станицам Тихого Дона?
 По письмам, получаемым из России, волнения – во всех местах. Из Москвы прямо пишут, что воевать будем вместе. Может быть, Пасха 1923 года – последняя Пасха в изгнании. Вы помните, как в 1918 году в пасхальную ночь мы изгнали красного зверя?
Так и в этот раз в пасхальную ночь 1923 загудят колокола во всех станицах Дона и отгонят дьявольское красное наваждение. «Христос Воскресе из мёртвых!» – со слезами на глазах поют эту песню наши родные. Воскреснет и Дон, а с ним – и Русь святая! Верьте, надейтесь, что это обязательно наступит!».281
 В 1924 году, через год, в такой же знаменательный праздник Гусельщиков неизменно восклицал: «Пусть бог поможет вернуться в этом году на родную землю!». Не помог, как видно, бог. И ещё много, много праздников отмечали гундоровцы в том же, только уменьшенном составе и на чужой земле.
 В день учреждения ордена Святого Георгия, в свой полковой праздник 26 ноября 1923 года, гундоровцы получили поздравления от многих военачальников, в том числе и от Великого князя Николая Николаевича. В ответном обращении к нему прозвучало:
 «Донской гундоровский георгиевский рабочий полк в числе 1090 офицеров и казаков в день своего полкового праздника возносит господу богу горячие молитвы о здравии вашего императорского высочества».282
 За два с половиной года пребывания в Болгарии, с мая 1921-го по ноябрь 1923-го, численность полка по разным причинам уменьшилась в два с половиной раза.
 На первом месте, конечно, стоял отъезд в Советскую Россию. В гундоровском полку постоянно приказами оформлялись перевод на беженское положение по разным мотивам или выезд в другие страны. Было и так, что казаки погибали в быту и на производстве. Тогда по строевой части полка отдавались такие приказы:
 «Утонувшего в канале при фабрике Родопи хорунжего первой сотни Гарина Степана Аксёновича исключить из списка полка с 1 марта 1923 года. Основание – рапорт полковника Усачёва».283
 «Родопи» – это известная болгарская марка сигарет. На расширении производства этой фабрики работала команда гундоровского полка. Одному из казаков не повезло.
 1923 год прошёл относительно мирно. Без потрясений. Некоторые казаки уехали за пределы Болгарии в поисках лучшей доли.
 Генерал Гусельщиков своё поздравление с очередным новолетием неизменно начинал с уверенного утверждения, что следующий Новый год гундоровцы будут встречать на Родине:
 «Дай бог нам в новом 1924 году закончить свой крестный путь на чужбине и с лучшими надеждами вернуться на любимый Тихий Дон».
 Как в любой воинской организации, в Донском корпусе издавался приказ на организацию боевой службы в дни праздников.
«Новый год считать и праздновать по новому стилю.
1. Во всех частях в своих помещениях отслужить торжественный молебен.
2. Рождество и Крещение праздновать по старому стилю.
3. Накануне праздников Рождества и Крещения священникам, которые состоят при частях, провести нравственные беседы».284
 Каждая сотня казаков, именуемая рабочей командой или партией, состояла на полном хозрасчёте. Ежемесячно назначались комиссии по проверке расходования денежных полковых сумм и финансовых средств в сотнях. По каждому случаю готовился доклад, и если было необходимо, принимались меры к растратчикам. Полковой денежный журнал хранился, как зеница ока. Казначей полковник Никишин Иван Петрович делал замечания по ведению этого журнала и докладывал результаты очередной проверки генералу Гусельщикову Андриану Константиновичу для принятия мер.
В сотнях была ещё такая общественная должность, как артельщик. Назначались на эту должность, как правило, домовитые, хозяйственные казаки. Они, с ведома всего общества сотни, распоряжались артельными суммами и распределяли приварочное довольствие. В приказах по строевой части это оформлялось так:
 «Утверждаю в должности артельщика 3 сотни старшего урядника Филина вместо отбывшего свой срок старшего урядника Ермолова».285
 О размещении казаков в Болгарии почти через три года после их прибытия рассказывалось в журнале «Казачьи думы» № 11 от 15 апреля 1924 так:
 «Массу казаков притянул Дунай и придунайский хлебный район. Центром является город Лом, а от него веером казаки расселились по городам и сёлам Видин, Фердинанд, Берковица, Орехово, Бела Слатина. Одни батракуют в сельских хозяйствах, другие ремесленничают, третьи на мельницах ремонтируют машины. Есть и специалисты, зарабатывающие хорошо: мельники, монтёры и другие...
Города Старая Загора и Ямбол – тоже центры казачьих поселений. От старой Загоры расходятся по сёлам, а в Ямболе работают на постройке железной дороги. Тут же город Сливен с текстильными фабриками даёт постоянный, хотя и скудный заработок. Между Старой Загорой и Тырново – угольный район. Здесь копи «Будущее», «Принц Борис», «Лев» и другие. Здесь находят казаки работу в крайних случаях, когда уже на свежем воздухе работы иссякают, и к глубокой осени и к зиме».286
 Упомянутый в этой книге сотник Гайдуков Георгий Никитович сумел в первые годы своего пребывания в Болгарии не только повысить свою военную квалификацию и закончить офицерские курсы, но и, что было важнее в тот период, стать специалистом на строительстве гидроэлектростанции в ущелье реки Веча, около села Кричим. В журнале «Казачьи думы» от 15 февраля 1924 года было расскано о том, какой была обстановка на той стройке:
 «Русские работают в качестве механиков по устройству линий для проводки электрического тока, слесарями, кузнецами, плотниками, каменщиками и общими рабочими. Суточная плата общему рабочему – 60 левов за 8 часов. У всех рабочих вид угрюмый. На тяжесть труда и на обращение инженеров и кондукторов не жалуются. Одно слышно: жизнь дорогая, а плата низкая. Семейному жить невозможно. С весной, если не будет увеличения зарплаты, начнётся уход рабочих, особенно специалистов».28
7
               7.3. Жизнь эмигрантов – тоже жизнь.

 К началу 1926 года чины полка сосредоточились рабочими группами в следующих местах в Болгарии: городах Софии, Пернике, Пловдиве, Видине, Лом и Новосельцы, в ущельях гор от Сарамбея до сёл Лыджане-Чепино. К этому времени часть казаков выдвинулись из простых рабочих в квалифицированные и стали столярами, плотниками и машинистами. Для трудоустройства в качестве квалифицированного работника требовалось болгарское подданство, и с разрешения командования русских войск казаки стали его получать. 
 В 1928 году Болгарию постигло большое несчастье. Землетрясение разрушило три города и шестьдесят сёл. Серьёзные последствия стихии испытали на себе ещё пять городов и свыше семидесяти сёл. В них жили и гундоровцы. Эта беда ускорила отъезд многих ранее колебавшихся казаков в другие страны, в первую очередь – во Францию.
 «28 июня 1928 года в русском офицерском собрании генерал Абрамов собрал отъезжающих во Францию на сельхозработы чинов Донского корпуса во главе с командиром гундоровского полка генералом Коноводовым и пожелал им счастливого пути и хорошо устроиться на новом месте и не забывать своих родных частей, под знамёнами которых дрались и умирали их родные и близкие за освобождение Родины. С отъездом генерала Коноводова оставшихся в Болгарии гундоровцев возглавляет полковник Духопельников. Командиром же гундоровского полка по-прежнему остаётся генерал Коноводов».288
 Среди находившихся в Болгарии частей и подразделений казачьих войск офицерская прослойка была весьма значительной. Многие офицеры, не меньше половины, остались без кадровых назначений. Они выполняли обычные работы как рядовые, но по своему образовательному цензу и прежнему должностному положению были значительно выше. А вот проступки дисциплинарного характера совершали все одинаково.
 Командир Донского корпуса генерал Абрамов в одном из первых приказов по организации жизни казачьих войск в Болгарии указал:
 «Военно-полевые суды временно упраздняются. Но в каждой части должны иметься свои суды чести. Как для обер-офицеров, так и для штабс-офицеров. Кроме того, будет существовать корпусной суд».289
 Корпусные суды в частях русских войск в Болгарии отправляли судопроизводство по Уложению Российской империи, которой к тому времени уже давно не было. Законы пережили развалившуюся империю.
 В руководстве для судов чести есть такая фраза: «Ввиду особых условий переживаемого времени и для поддержания дисциплины и порядка среди воинских чинов на должной высоте предлагается расширить компетенцию действующих в русской армии судов чести».290
 Суды чести офицеров рассматривали самые разные вопросы. В основном это были случаи пьянства, оскорбления офицеров друг другом, невыполнение распоряжений, получение писем из Советской России и распространение на их основе неверных, по мнению командования, сведений и тому подобное.
 Основными видами наказания по суду чести было удаление со службы, перевод на беженское положение, а то и простое внушение.
 В Болгарии продолжалось разбирательство с теми офицерами, которые служили в Красной армии или попадали в плен к противнику. В протоколах судов чести есть даже такие фразы: «затесался в Белую армию».
 Среди лиц, зачисленных в гундоровский георгиевский полк, были военные, которые в годы Гражданской войны допустили разного рода проступки и даже преступления. В делах полка сохранился список воинских чинов, которые были за различные проступки осуждены корпусным судом и удалены из частей:
 «Шишков Павел Михайлович, чиновник военного времени из Урюпинска. В ноябре 1920 года был обвинён в растрате денег и привлечён к корпусному суду. Приговор не вступил в силу из-за покидания Крыма.
Глебов Константин, хорунжий. Осужден судом 2 Донской казачьей дивизии за продажу казённого обмундирования на Чилингире. Приговорён к разжалованию и четырём годам ареста.
Степанов Павел Степанович, чиновник военного времени, 42 года. При нахождении на острове Лемнос допустил растрату казённых денег. Корпусной суд приговорил его к шести годам каторжных работ с лишением всех прав».291
 Приговор звучит сурово: шесть лет каторжных работ. Но на таких же каторжных работах в шахтах и на строительстве дорог работали казаки гундоровского полка, причём без всяких приговоров.
 Приговоры судов чести объявлялись приказами по полку. Почитаем наиболее интересные выдержки из этих документов:
«полковник Цыганков Василий при нахождении в Чилингире в 1921 году за агитацию в пользу Бразилии был переведён на беженское положение;
 поручик Орлянский Георгий Ефимович удалён в дисциплинарном порядке из русской армии за недисциплинированность и склонность к митингованию;
есаул Чумаков Иван Николаевич и есаул Падалкин Алексей Петрович судом чести приговорены: первый – к внушению, а второй – к разжалованию в рядовые сроком на 2 года».
 Чаще всего в приговорах и приказах звучали фразы:
 «Приговорён к удалению со службы… Перевести на беженское положение… Ходатайствую об исключении из части и всех видов довольствия…».
Такие меры обрекали офицера на положение «дважды изгоя».
 Сотник Мышелов Василий Алексеевич по приговору военно-полевого суда при 2-й Донской казачьей дивизии был разжалован до чина младшего урядника «за неисправимо дурное поведение и неисполнение приказаний». Но прошло время, и уже в Болгарии 10 июня 1921 года в приказе № 83 командира Донского корпуса было объявлено: «Урядника Мышелова Василия Алексеевича за проявленные в боях доблесть и горячую любовь к Родине помиловать, восстановить его в прежнем чине сотника, во всех орденах и знаках отличия, а также в правах и преимуществах по службе».292
 Издавались приказы и распоряжения, в которых наказывались «беспогонники» и «бескокардники». Так на бытовом уровне называли в гундоровском полку тех, кто не хотел носить погоны и кокарды.
 9 апреля 1922 года было принято постановление батальонного суда чести второго батальона Донского гундоровского георгиевского полка.
 «Суд рассмотрел вопрос оскорбления подполковника Сергиенко беженцем Андреевым, называющим себя полковником. Зная подполковника Сергиенко как человека с высоким понятием воинской чести и достоинства… и поскольку беженец по суду чести ответственности не подлежит… принято решение передать дело по начальству, чтобы дать возможность снять подполковнику Сергиенко с себя оскорбление».293
 Суд чести полка разбирал и бытовые ссоры, например, между войсковым старшиной Аверьяновым и его женой. Причём в протоколе указывались все подробности: кто кому что сказал, кто кому что ответил. Даже есть фраза: «…он толкнул её так, что она пересчитала все приступки».
 Некоторые объяснения суду чести начинались с таких фраз: «Я, хорунжий такой-то, работаю на лесопильном заводе…», «Я, есаул такой-то, работаю на табачной фабрике… Я, подъесаул такой-то, работаю на стульной фабрике…». Далее следовало описание проступка.
 Известный по своему активному участию в Гражданской войне на Дону гундоровец войсковой старшина Шевырёв Михаил Федорович был в составе суда чести второго батальона гундоровского полка и терпеливо разбирал все дела о проступках казачьих офицеров.
 Конечно, по привычным русским меркам самым распространённым проступком было пьянство. Основой для борьбы с пьянством стал приказ главнокомандующего Русской армией № 271 от 26 июля 1922 года.
 «За появление в пьяном виде и пьянство в собраниях и присутственных местах, а равно нарушения правил поведения виновные, в том числе офицеры, военные чиновники и солдаты, несут дисциплинарные взыскания соответственно тяжести совершённых поступков».294
 В частности, для офицеров, как указывается в приказе, «совершивших бесчиние», было предусмотрено разжалование в рядовые сроком от одного до трёх месяцев с содержанием на гауптвахте или одиночное заключение в военной тюрьме сроком от одного месяца до двух месяцев и двух недель.
К тюремному заключению провинившиеся приговаривались, но тюрьмы-то не было! Так что, по-видимому, как и многое другое, тюремный срок тоже переносился до возвращения в Россию. А оно всё не наступало и не наступало.
 Были факты, когда командование частей не хотело выносить сор из избы и занималось укрывательством проступков своих подчинённых. Не избежали этого и в гундоровском полку. Лучшее тому свидетельство – приказ по Донскому корпусу № 61 от 24 марта 1922 года:
 «В ночь с 18 на 19 декабря 1921 года в городе Видин полковник Донского гундоровского георгиевского полка Сазонов, будучи в пьяном виде, произвёл буйство на улицах города, ломясь в заведение Анастаса Стойкова, за что был арестован болгарским патрулем и посажен в кордергардию местного околийского начальника.
Выяснилось, что никаких мер со стороны командира полка и командира батальона по расследованию проступка полковника Сазонова принято не было. Находя поведение полковника Сазонова марающим имя полка, приказываю:
…исключить его из списков полка с переводом его на беженское положение.
Командиру полка генерал-лейтенанту Гусельщикову и командиру 2 батальона полка полковнику Духопельникову объявляю замечание за непринятие мер к немедленному рассмотрению судом чести и оставление безнаказанным столь серьёзного, позорящего имя русского офицера проступка».295
 По этому происшествию в деле суда чести есть справка околийского начальника, но, правда, на болгарском языке. В справке (она называлась «служебна бележка») написано, что «был задержато русняк, полковник Сазонов».
 Многие факты из жизни казаков-эмигрантов вызывают удивление. О судах чести рассказано выше. А было ещё и такое явление, как аттестация офицеров того же Донского гундоровского георгиевского полка. Казалось бы, основной заботой этих людей должен стать кусок хлеба. Ан нет, они ещё заботились и о нравственности, и об образовании, и о бодрости духа и тела.
 В архивных делах полка сохранились аттестации на офицеров. Откроем одну из них. Вот что писалось о характерных качествах подъесаула четвёртой сотни Глуховского Алексея Александровича:
 «Общее умственное развитие высокое. Военное дело любит. Умеет обучать, руководить и воспитывать подчинённых. Весьма заботлив о них. Сознание долга службы высокое и исполнение добросовестное. Дисциплинирован и исполнителен. Отношение с начальниками уживчивое. С сослуживцами живёт дружно. В подчинённых уважает солдата и человека. Большой воин».296
 Прямо скажем, характеристика на офицера прекрасная. Но были у некоторых офицеров и другие ответы на аттестационные вопросы. В них можно прочитать: «Твёрдой волей не обладает, в бою теряется…», «В службе особым усердием не отличается…» и тому подобные нелицеприятные определения.
 На вопрос, связанный с отношением к употреблению спиртных напитков, ответы тоже самые разные: от категоричного «…не употребляет» и среднего «…употребляет умеренно и не в ущерб службе» до такого: «…и меры не знает, и компании тоже».
О политических пристрастиях в аттестациях не говорилось ни слова. Хотя у многих возникал вопрос: как начальникам удавалось создать такую обстановку, чтобы под крышами парусиновых палаток и примитивных землянок и бараков в течение нескольких лет мирно уживались и ярые республиканцы, и убеждённые монархисты. Вероятно, невыносимо тяжёлые условия жизни и труда если не примиряли, то на время приглушали все политические пристрастия.
 Хорошо известно, что донские казаки на своих собраниях и торжественных мероприятиях гимн «Боже царя храни...» не пели. А вот свой донской гимн «Всколыхнулся, взволновался православный Тихий Дон…» исполняли по каждому подобающему поводу.
 У многих уехавших в эмиграцию офицеров в России остались семьи. Но время шло, перспектива возвращения на Родину была неясной, жизнь брала своё, и появилось такое понятие, как «гражданские жёны». Помимо чисто нравственных аспектов этой проблемы, была и материальная сторона. Те же пресловутые пайки.
 21 января 1922 года за номером 16 из штаба Донского корпуса пришло распоряжение:
 «Командиру Донского гундоровского георгиевского полка.
В представленном Вами списке командир корпуса усмотрел, что гражданские жёны воинских чинов вверенного вам полка, несмотря на циркулярное распоряжение, не только не исключены с продовольственного пайка, но и продолжают на нём состоять до настоящего времени. Командир корпуса приказал:
 Немедленно, при получении сего, исключить с продпайка всех гражданских жён, а именно: Фолометову Елизавету, Недикову Анну Андреевну, Матыцыну Марию Тимофеевну, Шестопалову Олимпиаду, Шляхтину, гражданскую жену полковника Шляхтина, и Алексееву Марфу Петровну».297
 В Донском гундоровском георгиевском полку, хоть и носил он в своём наименовании приставку «рабочий», была весьма большая тяга к изучению военно-исторических проблем. По немногочисленным публикациям в прессе изучалась совсем недавняя в те годы «европейская война» (Первой мировой её ещё тогда не называли), в рукописных, а позднее и обычных эмигрантских журналах публиковались воспоминания о Гражданской войне. Задумали в штабе полка собрать сведения о боевой истории гундоровского полка от момента его создания в мае 1918 года. Генерал-майор Коноводов обратился к однополчанам 8 мая 1924 года с таким письмом:
 «К вам, родные георгиевцы, гундоровцы, моё слово!
Мелькают дни за днями, проходят месяцы и годы. Тосклива жизнь, уныла. Стук кирки и лопаты. Звук молота и лома да шум машины угнетают душу и заглушают рыдания о Родине, семье, донских полях. Пока затишье перед бурей, давайте же исполним священный долг перед потомством нашим, чтобы в кошмаре Российской смуты можно было различить лица. Давайте вспомним всё и всех и о гундоровцах напишем книгу сами мы в минуты отдыха, в минуты тиши ночной, когда охватит пламя вдохновения.
 Напишите о прекрасном, о былом, о теперешних страданиях! И кто бы ни был ты, родной казак или ты приказный, вахмистр или урядник, подхорунжий или хорунжий, подпоручик или блестящий корнет, или сотник смелый, народный есаул, капитан седой престарелый, или важный генерал, пишите всё и обо всём! Присылайте рисунки, карты, кроки былых сражений, портреты, снимки интересных мест. Авторы воспоминаний, независимо от чина, все будут возблагодарены сослуживцами.
Помогите ж мне сказать о нас самих! И славные ваши деяния из рода в род пойдут в века и будут гордостью они великой для нашего Тихого Дона и матушки России».298
 Мечта генерала Коноводова Ивана Никитича свершилась. Почти через сто лет земляки генерала – уроженцы донских станиц – прочитают обо всём том, о чём ему так хотелось написать.
 С гундоровцами все первые годы эмиграции был отец Михаил (Шишкин). Был он с казаками в лагере Чилингир, на греческом острове Лемнос и при штабе полка в Болгарии. Судя по выпискам из приказов по строевой части гундоровского полка за 1922-1923 годы, он не один раз объехал все сотни. В приказе так и указывалось:
 «Полкового священника отца Михаила (Шишкина), выезжавшего по моему приказу в сотни для исполнения религиозных обязанностей, исключить с провиантского и приварочного довольствия с 1 июня 1922 года».299
 Сохранившиеся в архиве приказы по Донскому гундоровскому георгиевскому полку заканчиваются 1927 годом. Далее общее представление о жизни гундоровцев в Болгарии, Бельгии, Франции и других странах мы можем составить только на основании публикаций в эмигрантской прессе.
 По состоянию на начало 1929 года гундоровцы находились в Болгарии в следующих местах:
город Видин – полковник Фолометов Василий Васильевич, улица Борисова, дом 7;
город Пловдив – полковник Аврамов, до поискане (что по-болгарски означает «до востребования»);
село Лыджене Пещерской околии – есаул Краснянский Пётр Сергеевич;
город София – полковник Сазонов, улица Царицы Элеоноры, дом 50;
город Перник – подполковник Кошелев;
Дупнишко-Кырнул – есаул Варенов.
 Офицеры, чьи фамилии были указаны рядом с названиями населённых пунктов, были ответственными за оповещение других офицеров и нижних чинов своих подразделений и вызов их в пункты сбора. Надежды на этот долгожданный день у них то разгорались, то тухли. Но нужно было продолжать жить и своим трудом зарабатывать кусок хлеба. К 1928-1929 годам он для многих был уже не таким горьким, как в начале двадцатых годов.
 Вот что писалось об этом в журнале «Вестник казачьего союза» в 1929 году:
«Кирка и лопата отошли в тяжёлое прошлое полка. Но всё же есть любители солнца, работы на вольном воздухе и просто добровольно прикрепившиеся к старому месту работы. Это постройки железных дорог Лыджене-Неврокопь и Радомир-Дупница. Жизнь усложнилась. Большинство не имеет сбережений. Всё растаяло в безработное время последних лет.
Не чувствуя скорого времени возвращения на Тихий Дон и желая устроить как-то лучше свою жизнь, многие нашли разрешение этого вопроса в женитьбе. Имеют детей. И не только казаки среднего возраста, но и старики обзавелись супругами. Хвалятся, что в их комнатах чистота и «манжа» – пища приготовлена, и всё как следует, по-семейному.
А вот гундоровцы, бывшие в группе атаманского училища, стали писать ковры с картинами и распространяли их «среди мелкобуржуазной части болгарского населения». Однако в этой области развилась жестокая конкуренция, повлёкшая за собой неизбежное снижение цен на предметы производства наших художников».300
 В журнале «Казаки за границей», выпускавшемся в виде отчётов штаба Донского корпуса, ситуация с семейной жизнью казаков и сохранением казачьих традиций описывалась так:
 «Многие казаки уже успели жениться на болгарках, но продолжают хранить казачьи обычаи, держать связь со станичниками и своих болгарских жен обращают в казачек, заставляя их, прежде всего, говорить по-русски.
 Но встречаются и такие, которые, живя одиночками в болгарских селениях, разучились говорить по-русски. Надо признать, что самые энергичные казаки выехали из Болгарии. Другие не могут или скопить денег на переезд одну-две тысячи левов, или боятся неизвестности и новых неудач, и остаются на месте».301
 Были и такие казаки, которые выезжали из Болгарии в соседние славянские страны, а иногда и в дальние европейские города и сёла, но, разочаровавшись, снова возвращались в состав гундоровского полка, считая его уже не просто воинской частью, а самой настоящей семьёй.
 В 1930 году проживание казаков в Болгарии описывалось таким образом:
 «Прошёл 1929 год, который мало чем отличался от предыдущего. По-прежнему найти работу, в особенности подходящую, очень трудно. Нужда в русских семьях самая неприглядная, как в Софии, так и провинциях. Всё же благотворительные организации могут оказать помощь семейному человеку в 150-200 левов. На эти деньги можно прокормиться только три-четыре дня.
 Да и болгарское население испытывает во всём острую нужду не только в городах, но и в сёлах, вследствие экономического положения страны, которая после военного периода обнищала, и в которой нормальная хозяйственная жизнь задавлена непосильными налогами. Нет в стране нормальной торговли, нет кредита, нет доверия даже к крупным торговым предприятиям, и ежедневно можно читать и слышать о банкротстве крупных владельцев фабрик, заводов, банков.
 Принятие болгарского подданства для многих стало практически необходимым, дабы сохранить за собою места, в особенности на государственной службе. Это врачи, священники, фельдшеры, землемеры. Несмотря на ту лёгкость и дешевизну, с которой даётся болгарское подданство, многие казаки не хотят принимать это подданство по чисто моральным соображениям, считая принятие подданства чем-то вроде перемены веры».302
 Примерно в то же время во многих эмигрантских казачьих изданиях стали публиковать статьи, в которых стоял остро один вопрос: «А нужно ли так обстоятельно устраиваться за границей? Не перебьёт ли это обустройство воинский дух и патриотические устремления?». Особенно это волновало казаков в дни воинских и полковых праздников.
 «Тяжёлые будни сменяются праздниками, когда любит казачество посидеть за стаканом вина и вспомнить свою семью, о которой и сведений уже у многих нет. Вспомнить, как служили раньше, и какие были начальники, как проводили эти дни у себя дома, а затем попеть песни и отвести свою душу. И безработица, и безденежье, и тоскливо, а вот подойдёт праздник, и собираются станичники вместе, и становится легче, и как-то ближе чувствуется этот праздник. Перед началом торжества помолятся богу. И где есть русский батюшка, там его просят отслужить подобающее молебствие, а если его нет, то пошли в тот же православный болгарский храм, где и служба, и пение напоминают о Родине».303
 В информации о жизни донских казаков в Болгарии часто говорилось и о том, что сейчас принято называть национальной самоидентификацией и восприятием себя как части русского народа:
 «Трудно понять русскую щепетильность и восприимчивость, которая всегда резко проявляется в период гонений. Сейчас-то мы почувствовали себя русскими и при всяких условиях стараемся выявить свой патриотизм, потому что мы потеряли Родину. Мы и слово «Русский» научились писать с большой буквы из уважения к нашему национальному самосознанию. Надо было потерять Россию, чтобы так её полюбить».304
 Это не манифест какой-либо общественно-политической организации, это просто мысли казаков-эмигрантов из Болгарии. Рядом с такими высказываниями соседствуют прозаические отчёты об их жизни в те годы:
 «Русские стали заниматься торговлей. В Софии стали даже держать большие магазины, рестораны, и являются даже конкурентами болгарам. А также проявили себя в области изготовления картин. Пением хоровым занялись, в особенности церковным. В нём русским не было равных».305
 Казачья предприимчивость, чисто донская смекалка, южный темперамент вывели многих казаков-гундоровцев на дорогу самостоятельного бизнеса.
 С середины 20-х годов на свой страх и риск содержали: В. А. Мышелов – мебельную мастерскую, И. А. Ковалев – маслобойню, П. Я. Брыков – кафе и биллиардную. Мелких торговцев в Болгарии называли «амбулантами». Вот такими были Василий Васильевич Фолометов, О. И. Трофименков и И. А. Новоайдарсков, которые торговали в табачных киосках. Дмитрий Дмитриевич Неживов держал магазин на фабрике скобяных товаров. Самсонов Владимир Николаевич работал мастером на маслобойне. В. А. Сазонов трудился шофёром в одной из строительных компаний.
 О некогда разжалованном из сотника в урядники Мышелове Василии Алексеевиче в этой книге уже упоминалось. А вот как в эмигрантском журнале «Казаки за границей» за 1935 год описывался его путь в болгарском бизнес-сообществе:
 «Пройдя сначала тяжёлую школу физического труда и с большим трудом заработав небольшую сумму денег, есаул Мышелов буквально за гроши (25000 левов) открывает в 1925 году небольшую мастерскую и начинает изготовлять мелкие предметы меблировки, такие как небольшие вешалки для платья и полотенец, настольные зеркала, рамки и прочую мелочь.
Изделия отличаются своей красивой внешностью и изяществом. Покупатель набрасывается на новинки и с такой быстротой раскупает их, что начинающая мастерская едва успевает пополнять запасы. Начало было настолько хорошим, что к концу года (1926) оборот мастерской составил 50000 левов.
В 1927 году мастерская почувствовала себя настолько сильной, что приняла участие в краевой выставке в городе Старая Загора, где за своё производство удостоилась серебряной медали.
В 1929 году снова принимает участие в выставке и получает уже золотую медаль.
В мастерской ежедневно работают 7-9 человек и двое-трое постоянно разъезжают с товарами по ярмаркам и базарам.
Последующие годы характеризуются уже экономическим кризисом, всё больше охватывающим всю страну. Годовой оборот хотя и продолжает оставаться большим, но чистая прибыль свелась к ничтожному минимуму. Как и всякая медаль имеет оборотную сторону, так и дело есаула Мышелова, кроме хорошей стороны, имело и другую, менее приятную, полную борьбы и душевных тревог.
Хороший успех вызвал у местных (туземных) столяров страшную зависть. И они начали сначала в одиночку, а потом уже и организованно вести борьбу. Два раза мастерская была закрыта. Пришлось принять подданство и держать экзамен на мастера-столяра. Есаул Мышелов переносит свою мастерскую в город Пловдив. Сначала здесь всё идёт хорошо, но зависть человеческая и здесь начинает давать о себе знать. Местный союз столяров воздействует на органы фискальной власти, заставляет их очень часто проводить ревизии производства в мастерской и устанавливать всё большие пошлины на её производство. Явление это хоть и не из приятных, но вреда особого не приносит, и мастерская работает нормальным темпом».306
 Важно, что кем бы ни был казак в чужой стране – подёнщиком (по-болгарски – надничаром) или фабрикантом, они всегда вместе отмечали станичные, хуторские, храмовые праздники – Рождество Христово, Пасху и Новый год, а также праздник георгиевских кавалеров, то есть свой полковой праздник. Иногда отмечали по двум стилям: и по старому, и по новому. Всё же лишний повод собраться вместе.
 Отмечали всегда примерно одинаково… Молебен в своём или болгарском храме, затем застолье с вином и песнями, напоминающими о далёкой Родине. На первых порах принимали воодушевляющие обращения к казакам, находившимся в других странах. Порой на таких праздниках читали весточки от родных.
 А весточки эти не радовали.
«Дорогой отец! Это письмо пишу тебе из одного места, марку купил в другом, а опущу письмо в третьем – осторожности ради. Ты ведь по нашим понятиям – злостный враг, предатель своего народа и бандит. Нынешние станичные руководители страдают переломом мозгов и усечением совести… А деревянная церковь сгорела, а кто ёе особенно старался тушить, уже выслали по труднабору на дальнюю пристань». (Дальней пристанью на Дону называли те места на Севере, куда отправляли в ссылку кулацкие семейства).
 Чтобы обезопасить себя, отправители писем прибегали к таким аллегориям: «Тихон Данилович занемог. Жизни ему никакой нет. Задушила его совсем красная жаба». Что следовало читать так: «На Тихом Дону положение совсем плохое, и новые власти жить казаку не дают».
 Особенно возмущало казаков, тяжело и трудно добывавших хлеб насущный на чужой земле, что о жизни на их родной земле писалось в письмах так: «Идёт постоянная борьба с более зажиточными. Казак, имеющий две лошади и три коровы, уже считается зажиточным и кулаком, и со всех сторон его облагают налогами. Сельскохозяйственные налоги, самообложение на землеустройство, за водопользование и т. д. и т. п.».
 Или: «...более или менее хороша жизнь только у тех, кто паёк получает. Чтобы попасть на службу, нужно было быть чистым, как ангел, то есть, чтобы не служил у белых. А кто у нас на юге у них не служил?».
 Были и такие полуанекдотические случаи в казачьих семьях, когда чтобы поступить на службу новой власти или на учебу в учебное заведение, в автобиографиях испуганно писалось: «…отца у меня нет и никогда не было».
 Приходили в Болгарию сведения о тех, кто когда-то вернулся в родную станицу Гундоровскую и многие годы позже всё равно попал под репрессии. Об этом много писала газета «Ударник» Краснодонского района, того самого, который возник в юрте станицы Гундоровской на месте земель хутора Сорокин. Разоблачительные заметки рабочих корреспондентов, фамилии которых скрывались за псевдонимами, не давали шанса уцелеть. Вот что писал рабкор «Вредный»:
«В 1929 году на шахте «Урало-Кавказ» во время чистки исключён из партии бывший атаман Матвей Сибилев. Сибилеву было запрещено навсегда занимать какие-либо ответственные должности. Однако вскоре ему помогли устроиться на должность контрольного десятника, и сейчас Сибилев ходатайствует о восстановлении его в партии. Плохо работает ячейка шахты «Урало-Кавказ», если она допускает такие явления».307
10 октября 1933 года в газете «Ударник» была опубликована заметка «Власов – не большевик, а кулак, белогвардеец», не требующая комментариев и больше похожая на приговор:
 «При активном участии рабочих шахты № 2 Изварино началась чистка коммунистов. В первых рядах сидят красные партизаны, кадровики, жёны рабочих. Когда на сцену вышел Власов Д. С., в зале было заметное оживление.
– Родился я в Гундоровской станице, хутор Нижне-Шевырёвка, в семье маломощного середняка. До 1919 года с отцом вместе работал в своём хозяйстве. В 1921 году – в армии. Сейчас работаю забойщиком.
Больше ничего не мог о себе сказать Власов. Комиссии удалось установить, что Власов – доброволец у белых. В процессе работы он сам был вынужден рассказать, что сражался с красными частями в Таловом и в старой Гундоровской станице. Комиссия также установила, что отец Власова был крупный кулак, который имел 300 десятин земли, 5 лошадей, 3 пары волов и другое. Выступающие рабочие Артёмкин и Будасов характеризуют Власова как кулака и белогвардейца. На производстве проявил себя как ярый симулянт и лодырь, который разлагает труддисциплину. Старый кадровый рабочий, бывший партизан Моргачёв рассказал, что Власов – белобандит, лично убивал красноармейцев под Таловым.
– Лично мною было конфисковано всё кулацкое имущество отца Власова в двадцатом году по заданию ревкома.
Власов полностью разоблачён рабочими шахты Изварино».308
После таких корреспонденций за дело брались уполномоченные райотделов ОГПУ, а потом после реорганизации – НКВД. Но, несмотря на многочисленные реорганизации и переименования, методы работы этих органов оставались неизменными. В приговорах по таким, как Сибилев и Власов, обычно записывались фразы: «…оставаясь непримиримым врагом советской власти, продолжал свою вредительскую деятельность. Вёл среди рабочих шахт антисоветскую пропаганду, готовил базу для контрреволюционного выступления кулацко-монархистских казачьих элементов». Суд почти всегда проходил в открытом заседании и при большом стечении народа. И как любили писать в редакционных статьях, «…приговор был встречен с большим одобрением и продолжительными аплодисментами собравшихся».
Бдительные коммунисты М. Донченко и П. Телепнёв в рубрике «Чистка партийных рядов» в газете «Ударник» за 14 июля 1933 года клеймили позором секретаря сорокинского районного отдела соцобеспечения Дикова.
 «Председатель комиссии по чистке тов. Легенченко вызывает секретаря РайОСО (отдел соцобеспечения – прим. автора) коммуниста Дикова:
– Я, – начинает рассказывать свою автобиографию Диков, – сын бедняка-казака, родился в хуторе Герасимовка. Я работал батраком, служил в царской армии с 1911 по 1914 год, а потом – в Красной армии. Я вступил в ряды Красной армии под Ростовом в 1919 году...
– Врёшь ты! В Красной армии совсем не был!
– Хочешь обмануть комиссию, – понеслось из публики. Рабочие, которые хорошо знали Дикова как ярого белобандита, задавали много вопросов, но он на них не отвечал. Ему говорить было нечего. Ибо присутствовавшие были живыми свидетелями его контрреволюционного прошлого. Кто такой Диков? Он служил в царской армии, зверски издевался над солдатами, с 1914 по 1918 год – урядником, вахмистром – готовил кадры контрреволюции для расправы над рабочими революционерами. Служил в гундоровском полку…
В 1918 году Диков вступил в карательный отряд под кличкой «Гром и молния», который беспощадно расправлялся с красноармейцами и их семьями. Рабочий класс нашего района, и особенно красные партизаны, никогда не забудут, когда белобандиты гундоровского полка, в котором служил Диков, зверски замучили красных партизан, организаторов ревкома товарища Дорошева и товарища Быкова. Это осталось в памяти на всю жизнь. О том, что Диков был и есть враг пролетарской революции, доказывать нечего. Это фактами доказали на собрании партизаны тов. Лысенко, Иванцов, Жильцов, Яровенко и другие».309
Спустя три месяца после стахановского рекорда 12 декабря 1935 года газета «Ударник» Краснодонского района опубликовала статью Глебовского «Волк в овечьей шкуре».
 «В силу отсутствия классовой бдительности партийного, профсоюзного и хозяйственного руководства шахты «Урало-Кавказ» классовый враг среди рабочих ведёт подрывную работу по срыву внедрения стахановских методов. На протяжении всего перевода на стахановские методы Шаповалов среди рабочих ведёт разлагательскую работу. Он говорит рабочим:
– Никакого Стаханова нет и не было. Это выдумка для того, чтобы повысить нормы.
Кто же такой Шаповалов? Это волк в овечьей шкуре, пробравшийся на предприятие для того, чтобы наносить вред производству и разлагать рабочие массы. Шаповалов является кулаком, да и к тому же белогвардейцем, служившим в белой армии в гундоровском полку наводчиком. При его участии белогвардейские банды расстреливали лучших сынов революции, героически сражавшихся за дело рабочего класса. Проводить контрреволюционную работу по срыву стахановских методов Шаповалову активно помогал раскулаченный кулак Манохин, который 8 декабря 1935 года, желая отомстить лучшему работнику шахты лесогону тов. Прокопенко за его хорошее отношение к работе, разбил ему зубком голову».310
 Какой бы не была тяжёлой жизнь для эмигрантов в Болгарии, но это была всё же жизнь, а не неминуемая гибель в застенках НКВД или на лесоповалах и рудниках. После 1925 года отъезды казаков на Родину совсем прекратились. И их уже не пускали в Россию, и они сами не стремились туда, где их будущее светлым назвать было нельзя.
 Кроме горячего обсуждения политических проблем и возмущения по поводу тяжёлой жизни в родных краях, казаки ничего сделать не могли. Начиная с 1930 года, в Софии многие русские эмигранты и казаки собирались в клубе «Градско-казино». Причём на эти собрания приходили до 700 человек. Побывавший в Болгарии в том же 1930 году корреспондент казачьего журнала написал такую корреспонденцию:
 «Русский… в Болгарии зарекомендовал себя с хорошей стороны. Очень часто наряду с физической работой несёт какую-либо канцелярскую или бухгалтерскую работу и высоко оценивается предпринимателями, которые за низкую плату имеют квалифицированного рабочего. Преступности среди русских почти не наблюдается. Нет такой профессии в Болгарии, нет такого дела на предприятии, где бы русский рабочий не проявил себя и своего таланта в роли рабочего, в роли управляющего или инструктора».311
 28 сентября 1930 года в болгарском городе Перник был открыт памятник в виде усеченной пирамиды высотой семь метров, на нём была сделана надпись: «Русские – русским! 1930 год». Для сооружения этого памятника перечислялись деньги и казаками гундоровского полка. Состав группы Донского гундоровского георгиевского полка в Болгарии в 1930 году был уже немногочисленным, и все связи с «внешним эмигрантским миром» осуществлял начальник полковой группы полковник Аврамов.
Казаки распределялись в стране следующем порядке. В Софии проживали 55 человек, в Пловдиве – 65, в Лыджене – 13, в Пернике – 57, в Видине – 10 и в Кричиме – всего 7 человек. А остальные члены полкового общества были рассеяны поодиночке. Всего в списках полка, которым командовал полковник Аврамов, было 210 человек. Но это не означало, что именно столько казаков-гундоровцев проживало в Болгарии. Их было намного больше, просто многие уже обросли хозяйством, семьями. Решили осесть на болгарской земле по возможности навсегда. А многие просто порвали с полком, с головой уйдя в повседневные заботы о новой болгарской семье и о каждодневном пропитании.
 Интересно читать репортажи, как говорится, на злобу дня, спустя столько лет. Чем жили духовно в начале тридцатых годов гундоровцы, мы можем узнать из корреспонденции, датированной декабрем 1930 года.
 «14 декабря 1930 года в Софии в скромной задушевной беседе после молебна отпраздновали гундоровцы, георгиевцы свой полковой праздник – 26 ноября – день памяти покровителя полка Святого Великомученика и Победоносца Георгия.
 Скромным питием и яствами, но богатый единством национально-патриотической мысли собравшихся, стол был украшен живыми цветами, национальными флагами и распущенным у центрального места полковым георгиевским значком, красноречиво говорившем о славном прошлом полка.
 Воспроизведены были в памяти многочисленные этапы тяжёлого, кровавого, но славного пути боевой жизни гундоровцев. С чувством глубокого соболезнования вспомянуты были и почтены вставанием многочисленные боевые соратники по полку, своими костями так густо усеявшие горы и долы Воронежской, Курской, Харьковской, Екатеринославской и других губерний и кровью своей также обильно полившие родные поля Тихого Дона, братской Кубани и последнего оплота Русской армии – Таврии. Присутствовавший на празднике командир Донского корпуса генерал Абрамов указал на то, что вызванный с многими другими полками к жизни несчастием Российского государства – революцией, гундоровский полк благодаря его особенным трудам и при последующих переформированиях оставлен с сохранением своего имени и ныне является олицетворением доблести Донской армии в гражданской войне».
А заканчивался репортаж так:
 «В благодушном и приподнятом настроении покинули гундоровцы зал собрания. И под впечатлением промелькнувшей перед их мысленным взором родной картины, давшей возможность хотя бы на миг забыться от слишком скучной и повседневной кошмарной действительности возвратились, однако, опять к ней.
…Снова топор, лопата, кирка и фабричный станок».312
 24 мая 1933 года была отмечена 15-я годовщина полка. Командовал гундоровской полковой группой полковник Фолометов Василий Васильевич. На торжестве он выступил с такими словами: «Страшные вести из родных станиц вполне оправдывают отчаянную борьбу гундоровцев… в прошлом и занятую позицию непримиримости в настоящем. В этом виден дух бодрый… георгиевцев. Надежда снова и с честью увидеть свои родные хутора и станицы не покидает гундоровцев».313
 Обратите внимание на дату, когда раздавались такие обнадеживающие призывы. Шёл 1933 год, тринадцатый год эмиграции и год прихода к власти Гитлера.
 По состоянию на март 1934 года в Болгарии средние заработки эмигрантов при их распределении на календарный год были в размере 15-20 левов за рабочий день. Цены на основные продукты были такими: хлеб – 5 левов килограмм, мясо – 12-18 левов килограмм, яйца – 8-12 левов десяток, масло – 40-60 левов килограмм. Особенно не разгуляешься. Поэтому казаки и потянулись во Францию, Бельгию и другие европейские страны, где покупательная способность была в те годы как минимум в два раза больше.
 Как и в любом обществе, среди эмигрантов шло расслоение. Устроившиеся на новом месте, получавшие устойчивый доход казаки не всегда откликались на призывы о помощи своим бывшим сослуживцам. Рассуждали просто: мы пришли в эту страну, как и все, имея за спиной всего лишь по одной котомке. Наш труд оказался замеченным и вознаграждённым, так мы же другим не мешали. Не мешайте и нам теперь жить достойно в Болгарии, раз у нас это получилось. Проявлялась закономерная тенденция: чем выше был материальный достаток казака, тем меньше он тосковал по Родине и реже ходил на встречи однополчан. В журнале «Казаки за границей» за 1935 год положение в эмигрантской казачьей диаспоре описывалось так:
 «Жизнь в Болгарии, как и раньше, протекает в труде. Ещё больше в поисках труда и в необеспеченности завтрашнего дня – для тех, кто ещё имеет кое-какую работу.
Большинство, процентов семьдесят, вынуждено было принять подданство, дабы работой добыть кусок хлеба, но при общей безработице это не спасает, ибо при конкуренции труда легче выбросить с работы нового подданного, чем своего.
Цепляться приходится за любую работу и довольствоваться самым скромным заработком, ибо теперь заработная плата даже специалистов и на сезонных работах вдвое, втрое меньше прежней и даёт только кусок хлеба, без возможности что-то сберечь или уплатить невольные долги в период безработицы.
Фронтовики уже подошли к 50-летнему возрасту, когда здоровье при беженских лишениях даёт себя чувствовать.
Мелкие торговцы, так называемые амбулантные держатели табачных киосков, всякого рода лавочек, скупщики яиц, кож и т. д., теперь законом ограничены в торговле и должны иметь подданство, образовательный и торговый ценз.
Как общее правило, все члены семьи должны работать, так как работа главного члена семьи не обеспечивает существование всей семьи. Женщины почти все работают, не брезгуя попадающейся работой (кёльнерши, портнихи, кухарки, стирка белья, вышивание) и тем помогают мужьям».314
 В 1936 году донской атаман утвердил нагрудный полковой значок Донского гундоровского георгиевского полка. Этот значок, согласно утвержденного атаманом статута, выдавался в первую очередь тем казакам, которые воевали в составе полка в Гражданскую войну. Остальным однополчанам такой знак выдавался по ходатайству командира полка. На основании распоряжения донского атамана все казаки, проживавшие в Болгарии, обязаны были зарегистрироваться и получить на своё имя личную учётную карточку, заверенную подписью донского атамана.
 Членские взносы составляли 2-5 левов в месяц. Невеликие деньги, но и их не всегда удавалось вовремя собирать. К тем же казакам, которые сторонились своего казачьего общества и забывали полковые традиции, относились весьма недоброжелательно. И самое главное в этом явлении, что такое отношение передавалось и на детей из этого семейства.
 В казачьей прессе появлялись скорбные извещения такого рода: «17 января 1936 года во время работы на моторе по резке дров отскочившим от мотора деревом насмерть убит вахмистр Донского гундоровского георгиевского полка Алексей Алексеевич Максимов 34 лет, станицы Каменской. Он в 1917 году шестнадцатилетним мальчиком поступил в отряд храброго есаула Чернецова. На острове Лемнос был зачислен в гундоровский полк. Ни в какие другие организации не входил, всегда гордился, что он гундоровец. Похоронен в Пернике».315

                7.4. Такие разные судьбы…

 В Донском гундоровском георгиевском полку ещё на острове Лемнос был создан прекрасный полковой хор. Руководил им выпускник Московского синодального училища, молодой пехотный офицер (ставший затем сотником) Жаров Сергей Александрович. Этот офицер, будучи церковным регентом по довоенной профессии, смог собрать талантливых казаков и казачек. Обучил их церковному, а также, как тогда говорили, «вольному» пению, и созданный в таких тяжелейших условиях хор стал лучшей отрадой для всех сослуживцев в дни церковных, войсковых и полковых праздников.
 В бедственные дни начала эмиграции в Болгарии Сергей Жаров работал на лесопильном заводе. Конечно, это не самое воодушевляющее творческого человека место. Но потом, начиная с 1923 года, донской казачий хор под управлением Жарова Сергея Александровича объехал полмира, побывал почти на всех континентах и просуществовал более полувека. Сам Жаров прожил достаточно долгую жизнь. Умер он в возрасте 88 лет в Лейквуде, штат Нью-Джерси, США (похоронен на Владимирском кладбище). После себя Жаров С. А. оставил много воспоминаний, газетных статей и хоровых произведений.
 Любопытнейший документ, посвящённый этому хору, хранится в делах гундоровского полка. Его следует процитировать полностью. Итак, приказ по Донскому гундоровскому георгиевскому полку № 76 от 29 сентября 1923 года (по строевой части):
 «В конце июня сего года певческий хор вверенного мне полка выехал из города София в Париж в расчёте устроиться там, на работах обыкновенными поденщиками. Проезжая через Вену, хор попытался остановиться в столице Австрии на самое короткое время с намерением дать хотя бы один концерт при самом тёплом участии верховного комиссара Лиги Наций по делам русских беженцев барона Ван Дер Хофена, который изыскал возможность в самой лучшей обстановке дать в столице Австрии концерт хора. Концерт был неожиданно хорошо встречен и закончился блестящим успехом, как со стороны художественной, так и со стороны материальной.
 Барон Ван Дер Хофен после этого берёт хор под своё исключительное покровительство, устраивает ему ряд концертов, а потом и в провинции. И в результате начинает полковой хор по-настоящему работать по своей основной специальности в Австрии и в Венгрии, чувствуя себя во всех отношениях великолепно.
 Верховный комиссар лиги наций отправил хор на концерт в Зальцбург. Кроме того, барон Ван Дер Хофен – официальный представитель Донского казачьего хора, что уже дало последнему правовое положение за границей.
 Ряд полученных мною от регента писем (имеется в виду сотник Жаров С. А.) свидетельствуют, что особое покровительство барона Ван Дер Хофена простирается на каждого казака, проезжающего через Вену. Нравственно вполне удовлетворённый положением хора, неизменно поддерживающего славу донцев далеко за пределами Болгарии, я всё же вижу особую причину успехов хора во внимании и особой заботе барона Ван Дер Хофена как к донцам, так и к участникам хора. Высоко ценя заслуги барона Ван Дер Хофена перед полком и желая запечатлеть его деяния в истории полка, я, с ведома и полного согласия барона Ван Дер Хофена, предписываю зачислить его в списки первой сотни вверенного мне полка. Отличительный знак полка – георгиевские петлицы – препроводить регенту хора сотнику Жарову для вручения их вместе с копией настоящего приказа новому гундоровцу – барону Ван Дер Хофену».316
 Так что тем, кто в станице Гундоровской сейчас носит казачью форму, будет приятно узнать, что в списки казаков навечно зачислен барон, да ещё не какой-нибудь, а Верховный комиссар Лиги Наций.
 О творческом пути казачьего хора под управлением Сергея Жарова подробно рассказывалось в эмигрантском журнале «Родимый край»:
 «Родина Донского казачьего хора – Донской корпус.
После эвакуации русской армии из Крыма из чинов гундоровского георгиевского полка, бывшего под командованием генерала Гусельщикова, организовался полковой хор, который пел на церковных службах в Чилингирском лагере в Турции, а затем на Лемносе и в Софии.
Прибыв из Лемноса в Софию, хор стал петь в Русской посольской церкви.
Художественность исполнения, богатый голосовой материал, техника, дисциплина, талантливое исполнение – всё это заставило говорить о хоре и прибавило ему смелости попробовать свои силы на европейской эстраде. Преодолев материальные затруднения, хор в 1923 году выехал в Австрию и провёл свой первый концерт в Вене. Результат первого концерта превзошёл все ожидания. Сразу же хор получил выгодные ангажементы, и в одной только Вене было дано около 30 концертов подряд».317
 О дальнейшем поистине триумфальном пути по сценическим площадкам Европы постоянно рассказывал своим читателям эмигрантский журнал «Казачий Союз».
 В 1927 году в нём были помещены ещё достаточно свежие воспоминания об одном из первых выступлений хора гундоровского полка в Праге:
 «Театр переполнен народом. На сцене театра появились станичники в беженском одеянии. Кто – во френче, кто – в гимнастёрке. Внешний вид хора оставлял много-много лучшего. Появился С. А. Жаров. Хор замер. Зал притих. Мы, казаки-слушатели, были в нервном состоянии. Страстно, безумно хотелось видеть успех своих братьев-казаков, выступающих перед иностранцами. Уверенно взмахнул С. А. Жаров, этот маленького роста маг, своей дирижёрской палочкой... Видно было, что станичники много поработали, прежде чем выступить со своей песней на чужбине. Концерт кончился. Публика расходилась. Видно было, чувствовалось, что казачья песня произвела колоссальное впечатление на чужих людей, впервые её слышавших».318
 А теперь – другая статья, которая рассказывает о гастролях хора, но уже на Британских островах:
 «В Англии хор Жарова в 1924 году, в декабре, гастролировал под названием «Донской Гундоровский хор», и он был приглашён в королевский дворец. И там же казаки джигитовали, сначала – в Ирландии, а потом – в Шотландии. Казаки привили в Англии новую моду. Масса барышень и дам щеголяет теперь в высоких лакированных сапожках».319
 Выступления хора превращались в настоящие спектакли. В репортаже журналиста Добрынина из издания «Казачий Союз» есть такое описание:
 «Рисуется обычная родная картина. Вечер... С поля там и сям тянутся по широкой, ещё дышащей дневным зноем, степи подводы на ночь к станице. Мерным шагом, загребая ногами мягкую горячую пыль, идут волы, запряжённые в просторный тяжёлый воз. На переднем возу сидят два соседа, и оба они ушли в исполнение родной песни. Далеко-далеко, на верхних регистрах, несётся широкий, навевающий грусть мотив подголоска, за ним «говорит» второй голос. Эти два голоса слились в одно. В них отражается мощь широкой привольной степи, тоскливая нотка по прошлому, по всему тому, что создало славу казачеству.
 Своим туром по миру гундоровцы оказали донскому казачеству неоценимую услугу. Итак, почин гундоровцев нужно приветствовать от всей души – их работа принесёт для донского казачества значительно больше пользы, чем различные дутые самозваные казачьи организации, растущие, как грибы, и претендующие на выражение настроений всего казачества всегда и всюду… Работа гундоровцев оставит свои следы».320
 В 1927 году участники хора посетили Австралию. Там, на «зелёном континенте», больше всего впечатлений оставил местной публике бас-октава Николай Павлович Шляхтин, представитель одной из самых известных в станице Гундоровской военно-служивой династии.
 Он исполнял «Стеньку Разина» своим замечательным голосом, как писалось в местной прессе: «…таким красивым и мощным басом, как и он сам».
 В ноябре-декабре 1930 года Донской казачий хор под управлением Жарова С. А. гастролировал в Америке. Следует иметь в виду, что это было время тяжелейшего экономического кризиса в США. И всё же газета «Нью- Йорк Америкэн» 29 октября 1930 года опубликовала такой отзыв о выступлении жаровцев:«…хор донских казаков поражает и волнует. Публика доведена до полуистерического состояния. Хор представляет собой, вероятно, самую поразительную мужскую хоровую организацию, посещавшую когда-либо наш город».
 Был ещё и такой отзыв американской газеты: «Тридцать пять Шаляпиных под управлением маленького Жарова – Тосканини».321
 В эмиграции, в разных европейских странах и на американском континенте, раскрылся талант ещё одного выходца из Донского гундоровского георгиевского полка, уроженца станицы Гундоровской Тетеревятникова Якова Васильевича. Не окажись он в 1920 году в эмиграции, и неизвестно, как сложилась бы его судьба, удалось бы ему стать известным певцом европейского уровня в 20-30 годах двадцатого столетия.
 «В воскресенье, 3 марта 1929 года, состоялся в музыкальном зале «Моцертиум» в Праге концерт баса-баритона казака Я. В. Тетеревятникова. Как по охвату репертуара, так и по качеству его исполнения этот концерт может считаться образцовым. В последние годы у Тетеревятникова прибавились большая чёткость музыкальной фразы и углублённость музыкальной трактовки. К числу достоинств Якова Тетеревятникова следует отнести его превосходную дикцию, качество, не часто встречающееся в вокальной семье.
От каждой исполненной вещи веяло лирической свежестью, обаянием глубокой музыкальности и продуманностью технического исполнения. Всё это пленило слушателей, которые покрыли выступление певца бурными и продолжительными аплодисментами, перешедшими в овации молодому певцу-казаку.
 Яков Васильевич Тетеревятников, казак станицы Гундоровской Всевеликого Войска Донского, родился 10 августа 1894 года. По окончании Платовского реального училища в станице Усть-Медведицкой поступил в Донской политехникум в городе Новочеркасске, где и посещал Донское музыкальное училище. Во время Великой войны поступил в казачью сотню Николаевского кавалерийского училища, окончив которую, вышел в казачьи части, в составе которых пребывал до эвакуации из Крыма. Первые годы пребывал вместе с гундоровским георгиевским полком в Софии, где в продолжение года был солистом в знаменитом хоре Жарова. В 1922 году прибыл в Прагу, где записался в политехникум, который блестяще окончил. Сейчас ни одно культурно-казачье начинание в Праге не проходит без живого участия «нашего Яши».322
 В 1929 году Тетеревятников окончил инженерно-агрономический факультет Пражского политехнического института. И в тот же год был принят на работу солистом Словацкой народной оперы в Братиславе (Чехословакия). В 30-е годы он выезжал с концертами в страны Западной Европы и охотно выступал на вечерах казачьей общественности. В публикации казачьих газет цитировались строки концертного репортажа: «…публику приводил в настроение и поражал силой и техникой своего голоса наш молодой донец, славный баритон Я. В. Тетеревятников».
 В конце 30-х годов, когда все явственнее стала ощущаться угроза агрессии Германии против Чехословакии и начала Второй мировой войны, Я. В. Тетеревятников с женой и сыном выехали на жительство в США, где в последующие годы и проживали (жена его оставила, выйдя замуж за богатого американца). Жил он под фамилией Шикоров в штате Калифорния. На этом довольно пунктирные сведения об уроженце станицы Гундоровской обрываются, и информации о жизни и возможной концертной деятельности Тетеревятникова в Америке пока обнаружить не удалось.
 Характерно, что не только простые граждане европейских государств, но и члены королевских семейств Европы с участием относились к судьбе донских казаков. Казаки-гундоровцы удостоились чести встречаться не только с членами королевской семьи Великобритании, но и других стран. Так, например, в 1926 году бельгийская королева восхищалась артистическими качествами уроженцев станицы, и узнать об этом можно было из журнальной публикации:
 «Донская группа джигитов во главе с полковником Шляхтиным Николаем Яковлевичем, переехавшая при поддержке казачьего союза в Бельгию, имела громадный успех в Брюсселе. На джигитовке присутствовали члены королевской семьи и бельгийская знать. Королева вызвала Шляхтина и горячо благодарила джигитов. Материальный успех позволил прикупить ещё шесть лошадей и довести количество собственных лошадей с 15 до 30. И это при том, что в те же месяцы потерпела фиаско в Германии группа генерала Шкуро, и казаки, распродав лошадей, снова пошли работать на подённую работу».323
 Хорошие впечатления оставляли мастера циркового наездничества во Франции.
 «Группа джигитов в четырнадцать человек во главе с полковником Шляхтиным Н. Я. и господином Ремелёвым, начавшая работу в Нанте, удачно начала выступления в Нанте, затем в Шале, в Рьенне, в Эльбефе и Руане. Художественный успех в этих городах очень большой, так как группа джигитов состоит из лучших сил и джигитует на хороших лошадях».324
 А в следующем – 1927 – году в том же вестнике в разделе зарубежной хроники сообщалось:
 «Донская группа джигитов во главе с полковником Н. Я. Шляхтиным работает в Испании. Первые выступления прошли с большим успехом».325
 Но уже через два месяца тон публикаций о лихих наездниках изменился:
 «Донская группа джигитов полковника Шляхтина Н. Я. в Испании. В Гренаде, в Малаге и в Кордове. Дела денежные идут средне. Остаткам группы джигитов, выехавших в Северную Америку с инженером Мелеховым и там прогоревших, пришлось превратиться в хористов. Они образовали три хора, не отличающихся особыми достоинствами. Офицеры и казаки распавшейся в Германии группы джигитов генерала Шкуро и С. Панасенко работают большей частью в цирках. Работа тяжёлая».326
 Надо сказать, что «Вестник казачьего союза» постоянно следил за передвижениями хоров и групп джигитов и сообщал о случаях, когда требовалась помощь казачьего союза. О том, в чём это выражалось, было сообщено в номере вестника от 15 декабря 1929 года:
 «Группа джигитов под командой полковника Шляхтина Н. Я. попала во Франции в тяжёлое положение. Группе грозил развал. Продажа с молотка за бесценок дорого доставшихся лошадей и сёдел. Два калмыка приготовились к самоубийству.
В критический момент Шляхтин Н. Я. обратился к казачьему союзу с просьбой не о помощи, а о спасении, и казачий союз помог. Люди были спасены. Лошади освобождены от грозившего аукциона, и группа джигитов полковника Шляхтина спокойно уехала на работу в Бельгию».327
 Ещё одним из известных имён казаков-гундоровцев было имя казачьего поэта, выходца из Донского гундоровского георгиевского полка Сергея Фёдоровича Сулина, который ещё на Лемносе организовал самодеятельный театр.
 Девизом театра стали слова: «Народ, быт, смех». Силами театра в апреле 1921 года были поставлены драматические отрывки из произведения Александра Сергеевича Пушкина «Скупой рыцарь», имевшие огромный успех среди казаков, которых уже тогда стала донимать усталость от жизни на чужбине.
 Затем у Сергея Сулина был переезд с товарищами в Болгарию, где в городе Бургас в течение нескольких лет он ставил пьесы в казачьем театре.
 Стал достаточно известным поэтом, чьи стихи постоянно печатали в эмигрантских изданиях, выходец из Донского гундоровского георгиевского полка Николай Туроверов.
В июне 1929 года в Париже он, несмотря на очень длинную разлуку с родимым краем, написал такие замечательные стихи с простым названием «Дневка»:
«Июльский день. Овраг. Криница.
От зноя пересохший пруд.
Стреноженная кобылица,
Звеня железом крепких пут,
Бредёт на жарком косогоре
В сухих колючках будяка.
И звону путь печально вторит
Ленивый посвист кулика».328
 Многие, очень многие казаки Донского гундоровского георгиевского полка, несмотря на тяготы и лишения эмиграции и подорванное двумя войнами здоровье, смогли прожить до начала 60-х и даже 70-х годов двадцатого века. Летом 1964 года с разрешения советского правительства несколько десятков таких долгожителей побывали в своих родных станицах на Дону и на Северском Донце. Жителям станицы Гундоровской надолго запомнились хорошо, на западный манер, одетые седовласые старики, которые в первые же часы пребывания в станице отправились в Успенский храм и заказали в нём молебен в память обо всех казаках Донского гундоровского георгиевского полка, так никогда и не увидевших свою родную станицу после декабря 1919 года. В память о тех, кто навеки остался на полях сражений от станиц Старочеркасской и Ольгинской и до Северной Таврии и Крыма. Тех, кто похоронен на кладбищах чужих государств: Франции, Бельгии, Греции, Сербии, Болгарии, США и Канады и многих других. Все они искали лучшей доли и лучшей судьбы в эмиграции. Да, видно, так и не нашли.

                7.5. В скитаниях по Европе и другим континентам.
 События 1922-1923 годов в Болгарии, постигшая некоторые подразделения Донского гундоровского георгиевского полка безработица и, как следствие, бескормица вынудили казаков искать новые страны, в которых можно было бы найти лучшую долю. Выбор выпал на Францию. Всё же эта страна была союзником России по закончившейся войне, и первое время в Турции, в лагере Чилингир, и на греческом острове Лемнос казаки провели под патронажем французских военных. Это было цивилизованное государство, да и к тому же быстрее других стран Европы она оправлялась от послевоенной разрухи.
 Как только позволила обстановка, генерал Гусельщиков А. К. вместе с генералом Коноводовым И. Н. включились в поиск лучшей доли для своих казаков. Об этом свидетельствует распоряжение по полку № 59 от 20 июня 1923 года:
 «При сём объявляю для сведения список воинским чинам отправленных в девятимесячный отпуск во Францию для подыскания работы».329
 Несколько партий офицеров и казаков было отправлено во Францию и Бельгию. Во Францию были отправлены партии во главе с генералом Бородиным Сысоем Капитоновичем, полковниками Поповым, Усачёвым и Мишустовым. В Бельгию была отправлена группа полковника Зенцева.
 В середине августа 1924 года во Францию из Болгарии выехала группа чинов Донского гундоровского георгиевского полка. Во главе группы стоял Генерального штаба генерал-майор Бородин Сысой Капитонович.
 Казаки этой первой группы получили не самую лучшую работу по добыче медной руды в глубоких шахтах Модевильских заводов. Горно-геологические условия были очень тяжёлыми. Спуск в шахту по наклонной галерее в 45 градусов на глубину 350 метров. Работа в тех местах, где уже были почти выбраны запасы полезного ископаемого. Ну и, конечно, тяжелейший труд в подземном забое. Но недели через три казаки приспособились и затем остались работать в шахтах и после окончания первого контракта. К началу 1925 года они стали зарабатывать не менее 20 франков в день, что было намного больше по покупательной способности, чем заработок на угольных шахтах в покинутой ими Болгарии.
 Помещались казаки на Модевильских заводах в хорошем каменном доме, по несколько человек в комнатах. Каждому полагалась пружинная кровать с тюфяком, бельём и двумя одеялами. Казаки организовали котловое довольствие. Так было дешевле и проще. Кашевары при этом освобождались от работы и получали паёк, а также 200 франков в месяц.
 В неизмеримо худших условиях оказались казаки, поступившие в том же 1924 году на сельскохозяйственные работы к французским крестьянам. Здесь, при чрезвычайно низкой оплате труда, им пришлось работать от зари до зари. Причём казакам давали скудную, непривычную для русского человека еду, и жить порой приходилось в тех же помещениях, где содержался скот.
 Более месяца они на таких работах не оставались и уходили, нарушая контракт и рискуя быть высланными из страны.
 Сразу же по прибытии во Францию многие казаки стали изучать французский язык и стремились получить какое-либо распространённое в этой стране ремесло.
 Во Франции, начиная с 1924 года, гундоровцы в основном сосредоточивались в городах Ромба, Кьютанже, Париж, Лион, в районе Бордо, а также по некоторым шахтам на тех же Модевильских заводах.
 «В районе «Бурже Дранси» работало около 60 русских, из них 20 казаков – на железной дороге под названием «Триаж». Работа – выгрузка и нагрузка вагонов товарами малой скорости. Платят 2-10 франков в час, но главное, дают работать сверхурочно и 4, и 8 часов, и, в общем, наши казаки вырабатывают от 350 до 450 франков за 15 дней. Квартира на одного стоит 25 франков в неделю, а на двоих – 35 франков в неделю с уборкой хозяина. Содержание – от 10 франков в день».330
 Кое-кому удавалось хорошо устроиться на работу в фермерских хозяйствах. Привычный труд и обстановка среди своих казаков сразу приободряла выходцев с Дона.
 Вот строки из письма казака-гундоровца из района Тулуза-Бордо:
 «Хотя денег ещё не нажили, но одеты, обуты и накормлены. Нервы от шума свистков и гудков оздоровели. Живём, как у себя дома. Отношение хозяев в большинстве прекрасное.
 Долина реки Гароны до Пиренейских гор представляет слегка всхолмленную степь, похожую на наш юг. Покупная цена земли очень низкая. Климат тёплый, зимы почти не бывает. В районе Бордо – сплошные виноградники, ближе к Тулузе – поля хлебов.
 Обычный тип фермы – 15-16 десятин. Возделываются озимые. Сеют кукурузу, картофель, свёклу, люцерну, клевер. Занимаются понемногу скотоводством, куроводством (так в тексте), садоводством и огородничеством. Дома, обыкновенно, имеют две комнаты с кухней. Печей наших нет. Зато есть очаг с прямой трубой, под которой разводится костёр».331
 Ну что поделаешь, камин был не по казачьему нутру. В этом письме была ещё и такая приписка: «Некоторые стали жить сегодняшним днём, оптимизма не имеют и стали устраиваться за границей».
 В эмигрантском журнале «Казачий союз» за март 1926 года приведена сводка о жизни казаков во Франции:
 «В местах компактного проживания казаков были организованы курсы.
Автомобильные, с теоретическим и практическим курсом, продолжительностью два месяца и платой 205 франков и курсы автомехаников с платой в 285 франков.
Курсы французского и английского языков, с занятиями три раза в неделю и платой 30 франков в месяц. А вот в Лионе казаки работали на сборке и ремонте железнодорожных вагонов. Плата была от 2 франков 50 су до 2 франков 80 су в час, то есть где-то 20-25 франков за рабочий день».332
 Таким образом, чтобы оплатить занятия на престижных автомобильных курсах, нужно было отдать заработок как минимум за половину месяца. Но тот, кто вовремя пошёл на водительские курсы, не прогадал.
 Очень интересны по своему содержанию выдержки из писем казаков, которые они отправляли в Болгарию:
 «С утра до вечера на машине работаю у Рено. В праздник работаю полдня или от обеда. Хочу сколотить монету и купить себе машину. Кое- кто из русских уже ездит на своих машинах. Работа, в общем, не тяжёлая, легче, чем на заводе или, не говоря уже о том, как у «братушек» в 1921-1923 годах в Болгарии. Летом, когда в Париже масса иностранцев, заработок лучше. Зимние месяцы иной раз за целый день выгоняешь несколько франков, или «франтей», как в шутку переделали русские».
 «Очень много русских работает на автомобильных заводах Рено и Ситроен. Живут в Бианкур. Русских можно увидеть в праздник там в кабачках. Нередко сидит там компания из русских, марокканцев, негров и проституток. Сразу видно – русский, душа нараспашку. Обыкновенно за такой вечер пропивается недельный заработок, а пьют-то не с веселья. Среди нас, шофёров, есть и молодые, и старые, и рядовые, и генералы. Забавно иногда послушать разговоры где-нибудь в бистро или ресторанчике: «Никак нет, Ваше превосходительство!», «Так точно, Ваше превосходительство!», хотя все в одинаковых костюмах».333
 Казачий поэт Келин, прошедший с гундоровцами почти всё начало тяжкого пути эмиграции, вспоминал:
«В столице Франции я встретил много друзей детства и несколько сослуживцев по Донской армии. Большинство ребят были водителями такси и, смеясь, говорили, что за эти годы настолько изучили закоулки Парижа, что в случае чего могли бы оккупировать французскую столицу в два счёта. И действительно, русская пресса во Франции писала, что чуть ли не половина всех шофёров в Париже – русские офицеры. Так что мы были нарасхват, и ежедневно кто-нибудь из приятелей старался показать нам хоть кусочек города».334
 Время от времени в казачьей среде разгорались споры по главной жизненной дилемме: возвращаться на Родину или нет. В январе 1926 года во втором номере эмигрантского журнала «Вестник казачьего союза» была помещена статья в качестве основы для этой невесёлой дискуссии:
 «С хуторской или станичной колокольни видно не очень далеко, и зовущие могут добросовестно ошибаться. Тем, кто решается возвратиться, теперь не следует забывать, что ехать придётся не с гордо, по-казачьи, поднятой головой, а с головой опущенной, кающейся, просящей прощения. Что придётся покориться тому, с кем бились, сражались. Всё это поставит возвращающегося в обстановку очень несладкую. Не надо забывать, что массовых расстрелов нет, но одиночки нет-нет да и исчезают. Кое-кто знакомится с тюрьмой».335
 Приходили известия от станичников и о репрессиях в отношении тех, кто начинал с ними мыкаться по миру от Чилингира, Лемноса и Болгарии, а потом всё-таки не вынес долгой разлуки с близкими и вернулся в родные края. В «Вестнике казачьего союза» за апрель 1928 года было опубликовано сообщение о том, что бывший член донского войскового круга от станицы Гундоровской Степан Михайлович Мазанкин осуждён по приговору окружного суда на 10 лет тюрьмы.
 В письмах с Дона встречались такие условные фразы:
 «…а казак такой-то сейчас без хозяйства и стал на постой на казённой квартире».
Это означало одно – всё отобрали, а самого посадили в тюрьму.
Неведомыми путями в редакцию «Вестника казачьего союза» попадали сведения из донских станиц. Вот что писали о делах хлеборобов в покинутых станицах:
 «Надел в Гундоровской был 10 десятин в среднем, а вот в 1925 и 1926 годах засевали не более пяти десятин. Потому что всех, кто засевал больше и получал излишки, тут же зачисляли в кулаки и буквально душили налогами».336
 На разные работы во Франции приходилось отправляться казакам-гундоровцам. В 1927 году одна из групп поневоле познакомилась с местами, где в годы Первой мировой войны шли самые кровопролитные сражения, и где нужно было очистить окрестности от остатков смертоносного оружия. Порой это заканчивалось трагически:
 «В группе полковника Духопельникова Г. Н., работающей на полях былых сражений около города Арраса во Франции, 15 марта 1927 года произошло несчастье. Хорунжий атаманского военного училища Григорьев Александр, найдя 6-дюймовую гранату, вздумал, несмотря на предупреждение, сбивать медную головку – раздался взрыв, и хорунжий Григорьев был разнесён на мелкие куски. В это время сильно пострадал подходивший к нему рядовой гундоровского полка Хлебный Максим. Разбита голова, вытек один глаз, оторван палец на руке, и перебита правая нога».337
 В действительности в силу незнания языка, незнания техники и тех же мер безопасности несчастные случаи не были редкостью среди работающих казаков.
 То грузчик команду на железной дороге не услышал и угодил под вагон, а то ещё хуже – на металлургическом заводе казак упал в яму с горящим шлаком, и помочь ему уже никто не успел.
 По каждому произошедшему случаю помещались короткие некрологи, подобные этому:
 «Убит в автокатастрофе в Париже Беликов Глеб Никитич. Двадцати восьми лет. Уроженец станицы Гундоровской. Бывший студент Московского технического училища и юнкер Николаевского военного училища. Выпускник офицерских курсов при Атаманском училище».338
 К 1 июня 1928 года в списках Донского гундоровского георгиевского полка числились 284 офицера и 486 казаков. Две трети личного состава полка находилось в Болгарии и примерно одна треть – во Франции и Бельгии.
 25 мая 1928 года исполнилось 10 лет со дня официального формирования полка и включения его в состав Донской армии, но смерть главнокомандующего генерала Врангеля и землетрясение в Болгарии заставили гундоровцев отметить этот день только молитвой.
 Гундоровцы, уехавшие во Францию, не забывали своих станичников, оставшихся в Болгарии, и присылали им приглашения на въезд, при этом описывали весьма в радужных красках условия жизни и работы во Франции.
 Казаки в эмиграции получали так называемый нансеновский паспорт, который был назван так в честь верховного комиссара Лиги Наций, знаменитого полярника Фритьёфа Нансена.
 Бланк для заполнения исходных данных и получения визы для въезда во Францию можно было купить в каждом кафе, и там же по образцу писалось прошение на префекта департамента с просьбой выдать требуемые документы.
 Если ставилась отметка «рэтур», то это давало право возвращения во Францию после вынужденного выезда. Стоило оформление подобной визы 57 франков 20 су, и действовал такой паспорт в течение одного года.
 В разделе хроники в казачьих изданиях писали о переселении в ту или иную страну.
В августе 1928 года было сообщено, что во Францию прибыли для проживания: «…казаки и казачки станицы Гундоровской Гайдуков Г. Н., Шевырёв Н. Ф., Герасимов Н. Я. с женой Анной и дочерьми Ниной и Надеждой, генерал Коноводов И. Н. с женой, матерью и сыном».339
 В начале 1929 года генерал Коноводов, командовавший полком, утверждал: «Можно ожидать, что если в 1929 году не будет запрещён въезд во Францию, то в течение наступившего года почти все гундоровцы покинут Болгарию, и там останутся только семейные и хорошо устроившиеся и пустившие глубокие корни на болгарской земле».340
 В журнале «Родимый край» в № 3 от 1929 года помещена корреспонденция с небольшим предисловием из письма фермера, командира Донского гундоровского георгиевского полка генерал-майора И. Н. Коноводова: «У меня создаётся твёрдое впечатление, что нашему брату-казаку хотя бы долгое время и не работавшему физически, здесь, на кормилице-земле, не только жить можно, но, я бы сказал, и должно. Подальше от фабрик и заводов, удушающих душу и тело. Здесь всё же и духовный простор, и здоровая работа, и отрадные картины привычного казачьего быта. Разнообразный сельскохозяйственный труд и заботы отвлекают духовный взор от милых просторов Тихого Дона, от тяжёлых дум. Тут лучше сохраняется воля к творческому труду».341
 В середине и в конце двадцатых годов, как раз когда в СССР и на Дону начиналась коллективизация, среди казаков были попытки на больших французских фермах ввести артельно-коммунистический способ распределения плодов труда. Однако он по разным причинам не прижился. Примеров успешного коммунистического бытия на французской земле не было, и это совсем не удивительно.
 Среди самых распространённых сельскохозяйственных занятий на одном из первых мест в Тулузских краях у казаков стояло свиноводство. Французы любили выкармливать свинину на каштанах, ведь каштановых деревьев во Франции было много.
 Каштаны чистили после ужина всей фермой. Разговоры, которые вели во время чистки каштанов, назывались «каштановыми посиделками». Свиноводство давало в сезон от 8 до 9 тысяч франков на ферму, и, кроме того, полностью обеспечивались потребности в консервированном мясе. Также успешно развивалось и овцеводство. При хорошем уходе одна овца давала в год 450-500 франков.
 Казаки научились делать по французской технологии сыр из овечьего молока или сдавали это молоко на промышленные сыроварни по 2 франка за литр. В хозяйствах среднего размера насчитывалось полтора десятка взрослых коров и одна или две пары быков. Коневодством в Тулузе местное население не занималось, что сильно огорчало казаков, но им всё же удалось поставить это дело, и не только для собственных нужд.
 В зерноводстве урожай на благодатной и богатой земле Франции получался сам – восемь или того больше сам – десять. В то время как в станицах, расположенных по Северскому Донцу, больше сам – пять никак не выходило. (Имеется в виду соотношение посаженного зерна к собранному).
 Возле ферм были разбиты обширные виноградники от одного до полутора гектаров, и виноградник давал до 2 500 литров вина, что обеспечивало фермера на целый год вперёд своим собственным вином. Каждая ферма также имела луга площадью от 5 до 15 гектаров, что вполне позволяло обеспечивать кормом всю домашнюю живность.
 Как ни старались казаки воспринять местные традиции и обычаи, у них это не всегда получалась, и они писали об этом в «Казачьем вестнике» за февраль 1930 года так:
 «В дни молотьбы хозяева не работают, их обязанность – ухаживать за рабочими-соседями, один раз в год собирающимися вместе. Нужно иметь в виду, что французский крестьянин далеко не родня нашим казакам. Он расчётлив, лишнего не выпьет, в гости, как у нас по станицам в зимнее время неделями ходили от одного к другому по 40-50 душ, не походит.
 Несмотря на близкое соседство и даже родство, нечасто заглядывают, и поэтому в торжественный день молотьбы, день праздника, очень внимательны к рабочим. Кормят великолепно и мясными блюдами, и сладкими пирогами, предоставляя в распоряжение рабочих вина в таком количестве, какое они смогут выпить. Вечером обычно кончается молотьба, ужинают, потом повеселятся: молодежь танцует под воображаемую музыку, а старики попоют – и по домам».342
 В журнале «Родимый край», в июльском номере за 1929 год, перечисляются фамилии выходцев из гундоровского полка, прибывших большой группой в Париж: Ковалёв Е. К., Соколов В. В., Плешаков Т. Т., Буняев Ф. Н., Романовский Г. В., Каракулькин А. И., Рытиков А. Н., Самохин В. С., Герасимов С. В., Харахоркин Л. С., Климов М. Ф., Кузнецов П. В., Чеботарев Ф. С., Чиликин Г. Я., Конторовы Андрей, Бадьма и Борис, Куликов Г. А., Михайличенко П. Н., Чернобровкин В. В., Дьяченковы Михаил Семенович и Мария. Всего в тот месяц прибыли 48 человек.
 После устройства групп к ним приезжал командир гундоровского полка генерал Коноводов Иван Никитич и, посмотрев на их житьё-бытьё, он составлял текст обследования, чтобы отправить его в Болгарию:
 «Обследование, проведённое представителями казачьего союза во Франции и отправленное в виде приглашения в Болгарию. Август 1929 года.
 Условия во Франции такие. Работа сдельная. Средний заработок чернорабочего в день – 32 франка, а опытного рудокопа – около 43 франков. Полное довольствие. Завтрак, обед и ужин. То и другое всегда с мясом и вином, обходится в 11 франков в день. Предложение выгодно для семейных, в смысле квартирном. Каждая семья получает отдельный дом, в зависимости от размера семьи в 2 ,3 или 4 комнаты. Плата за дом в 2 комнаты, считая электрическое освещение, – 11 франков в месяц, а 3 комнаты – 15 франков.
 При каждом доме даётся бесплатное место для огорода. На каждого ребёнка общество платит 1 франк в день». (Общество – имеется в виду атаманская казна).343
 Довольно остро во Франции, да и в других странах проживания казаков, давала о себе знать семейная неустроенность. Свою личную жизнь казаки были вынуждены устраивать во Франции по-разному. Венчанных и законных перед богом жён из России, из донских станиц, как раньше, выписать уже было невозможно, так как правительство СССР захлопнуло на границе железный занавес, и отцы и дети, жёны и мужья остались по разные стороны границы.
 Для большинства казаков вынужденное одиночество было очень болезненным, многие понимали всю безысходность создавшегося положения, и среди самых распространённых вопросов, которые казаки задавали в своих письмах в редакции эмигрантских журналов, был такой:
 «Женат. Жена – в России. Хочу жениться снова. Как получить развод?».
Ответ: Развод можно получить через Епархиальное управление. Обычно развод получают на основании неимения никаких сведений о жене в течение более 5 лет, то есть «по безвестному отсутствию». Дело о разводе длится около пяти месяцев и стоит 800 франков. По ходатайству Казачьего союза можно получить небольшую скидку по неимению средств».344
 По Франции разъезжал необычный автомобиль, в котором богослужение происходило прямо на колёсах.
 «Оповещаем всех братьев-казаков православных, живущих во Франции, что при братстве преподобного Сергия Радонежского в Париже с августа месяца 1929 года начинает своё служение походная церковь-автомобиль. Церковь предназначается для обслуживания групп русских людей по всем городам и местам Франции, где нет своей церкви. При церкви имеется своя метрическая книга крещальных, венчальных и погребальных записей».345
 Всё чаще становилась необходимой последняя, то есть погребальная книга. Старшее поколение, подорвав здоровье в войнах и эмигрантских мытарствах, уходило. Чаще стали появляться некрологи, посвящённые старикам-гундоровцам.
 «22 января 1929 года скончался во Франции, в городе Монтагрис, где и погребён, генерал-майор Яков Афанасьевич Шляхтин, 65 лет от роду, Гундоровской станицы».
 Были и более ярко выраженные, с примесью политики, некрологи:
 «19 ноября 1929 года умер в Парижском госпитале на Фобур Сант-Оноре 208 войсковой старшина Донского гундоровского георгиевского полка Беликов Стефан Петрович. Похоронен на кладбище Сент-Уан. Покойный родился в 1878 году в станице Гундоровской. В противоположность двум братьям, ушедшим к большевикам, он никогда не сочувствовал этой шайке и всегда держался казачьей линии. Он принял участие в восстании казаков станицы Гундоровской и со дня формирования гундоровского полка был в нём. Прошёл путь в полку от Усть-Хопёрска, Нового Оскола и Борисоглебска до Новочеркасска, Крыма, Константинополя, Чилингира, Лемноса, Болгарии и, наконец, Франции».346
 Хотя многие казаки были вынуждены порвать почти все свои связи с родственниками на Дону, но всё же стремились поддержать оставленные семейства материально.
 В начале января 1930 года состоялся общеказачий рождественский бал. «Билеты. 10 франков места, нумера – от 15 до 50 франков. Танцы до утра, до открытия метро. Прекрасный джаз-банд».
 Среди организаторов общеказачьего бала – группа гундоровского полка. Их представители вошли во все три избранные комиссии: хозяйственную, художественную и буфетную. Организатором подобных мероприятий был казачий союз, расположенный в то время по адресу: Вилла Шавело, Париж 15.
 В Париже казаки любили собираться в русском кафе «Под каштанами». Хоть каштан и не казачье дерево, куда милее дуб или, к примеру, ива, но, тем не менее, для души и сердца русского человека главней всего было общение с друзьями, и не так уж важно, где оно происходит.
 1929 год для гундоровцев стал своеобразным водоразделом. Те, кто достойно устроился, остались в Болгарии. Переехавшие за период с 1924-го по 1929 год в Западную Европу уже пустили корни во Франции. Командир Донского гундоровского георгиевского полка генерал-майор Коноводов Иван Никитич в своей статье в «Вестнике казачьего союза» писал: 
 «Численный состав полка – всего до 500 человек. Из них Париж – 140 казаков. Сенс – 18. Монтаргиес – 10. Монтоис – 8. Лион – 10. Виши – 6. Орлеан – 3. Всего во Франции – 246 человек. В Болгарии – более 200. В Африку выехал один Ермолов (другие, надо понимать, были в других странах).
 В Париже много гундоровцев работает шофёрами, и число их по этой отрасли всё увеличивается. Работая на заводах, в свободные часы готовятся, изучают автомобильное дело, а затем держат экзамен в порядке постепенности на право управлять автомобилем, на знание улиц и на право работать в такси. Работая на заводах и в такси в Париже, гундоровцы несут все наряды, которые выпадают на их долю по обслуживанию нужд штаба РОВС и по охране главы союза генерала Миллера. При возжжении огня на могиле Неизвестного солдата… в Париже… организованном группой казаков, гундоровцы приняли участие в параде в количестве трёх взводов 12 рядного состава. Ввиду болезни полковника Усачёва командовал сотней есаул Дударев. В полковой праздник, на Пасху, Рождество и другие праздники гундоровцы обычно собираются на молебен в Бианкурскую церковь, недалеко от завода Рено. Приходят туда и друзья гундоровцев, кубанцы, терцы и другие казаки и не казаки.
 А с Дона – ужасные вести. Аресты, ссылки, расстрелы, кругом стоны. И всё-таки нашёлся соблазнённый сотник Турилин. Летом уехал. Оттуда прислал письмо. Плачет, погиб…».347
В Париже был союз казаков-комбатантов. Этим званием они себя отличали от тех, кто давно перешёл в число беженцев и связи с Войском не поддерживал. Казначеем в этом союзе был есаул Чукавов Михаил Львович, наверняка уроженец хутора Чукавов, что рядом со Станичным. Значительное число казаков Донского гундоровского георгиевского полка оказались на службе во французском иностранном легионе. 
 Служили они там в основном в 1-м кавалерийском полку. К 1925 году многие из них получили сержантские лычки. Во время восстания в Сирии один эскадрон за действительно геройскую защиту форта получил право ношения «фуражеров» – высокую военную награду в виде аксельбантов.
В легионе имелись доски с именами легионеров, получивших военные медали и военные кресты. Кроме того, на такие доски заносились имена павших солдат. Всех посещавших в те годы иностранный легион удивляло обилие русских имён на этих досках.
Во время полковых праздников казаки, тряхнув стариной, приспосабливали французские сёдла для джигитовки и удивляли французскую и чернокожую публику, не видавшую никогда в жизни ничего подобного, своими головокружительными и рискованными номерами.
 Мне удалось найти упоминание о том, как отличались в боевых действиях иностранного легиона в Северной Африке казаки-гундоровцы. В журнале «Казачий путь» за 1926 год некто под инициалами Г. К. поместил описание боя легионеров:
 «Наша рота была в голове этого отряда, едва достигшего 200 человек. Все молчали, а если кто и говорил, то только о том, что никто из нас не вернётся. Менялись адресами, и я набрал около 30 адресов родных, чтобы в случае неудачи знать, кому писать о смерти того или другого... Начало рассветать. Укрепившись на занятой линии, мы стали пропускать вторую роту, которая, пройдя нас, должна была дойти до самого поста.
 Она потеряла несколько человек ранеными. Наконец мы залегли, образовав аллею, по которой должны были пройти мулы, навьюченные провиантом и водой.
Как только обоз под командой сержанта М. Ф. Гундоровской станицы (это, если судить по спискам гундоровского полка, Михаил Фетисов) показался из-за гор, рифяне сосредоточили своё внимание на нём, и в какие-нибудь 30 минут половина мулов была уничтожена. Началась жаркая стрельба. Рифяне стреляли справа и слева. Мы приступили к эвакуации раненых и убитых».348
 Весь период 20-30-х годов двадцатого века казаки-гундоровцы посвятили себя поиску лучшей доли. По всем странам и континентам искали они её. Побывали в Африке и Азии, Австралии, Северной и Южной Америке.
 Добрались казаки и до крупнейшего американского города Нью-Йорка. В образованной 12 декабря 1930 года общеказачьей станице города Нью- Йорка казначеем был Серов Никита Архипович из состава гундоровского полка.
 Пока Серов пересчитывал станичные капиталы, в каждой казачьей семье пересчитывали центы и дотягивали от одной недельной получки до другой. Об этом в письме одного из казаков своим оставшимся в Болгарии односумам написано было так:
 «Люди, до того не знавшие физического труда, бегают с одной работы к другой, разыскивают труд полегче и получше оплачиваемый. Для нашего брата неквалифицированного рабочего оплата труда прямо пропорциональна затрате физической силы. Грузчик зарабатывает 50-60 долларов в неделю, на бисквитной фабрике у печей – 30 долларов, тут же у теста – 25 долларов, а при упаковке – 20 долларов. При заработке в 20 долларов в неделю сносно существуют двое. Если работают муж и жена, то половина заработка сохраняется».349
 В станице города Нью-Йорка в 1933 году было 350 казаков. Через три года от станичного правления поступил донскому атаману доклад: «В состав станицы преобладающим числом входят донцы. Работают малярами, поварами, шофёрами такси, разборщиками домов. Ездят с цирком в качестве джигитов и занимаются на своих собственных куриных фермах. Безработных сейчас нет».350
 Вторая половина тридцатых годов – это было время, когда среди казаков-гундоровцев всё уже определилось и устоялось. Казаки старшего поколения доживали свой век. Те, кто покинул Дон и Россию совсем молодыми, вошли в стадию жизненной зрелости, и многие смирились с тем, что, возможно, никогда не придётся увидеть родной край. Родившиеся в первые годы эмиграции потомки казаков стали учиться на иных языках и забывать свой. Знакомая картина для части народа, рассеявшегося по всему миру и утратившего связь с Родиной. Такое в истории было не раз.
 Чтобы взбодрить казачьи настроения, предпринимались попытки если не с помощью угасающей воинской организации, то с помощью земляческих и станичных уз удержать в нужном русле казаков.
 Существовала казачья станица в городе Виши, что в двухстах километрах южнее Парижа. Она стала известна всем донским казакам тем, что в этом небольшом городке доживал свой век и атаманствовал предводитель гундоровских казаков в годы Гражданской войны Гусельщиков Андриан Константинович.
 В широко известном в эмигрантских кругах журнале «Часовой» (на обложке он был обозначен как «орган связи русского воинства и национального движения за рубежом»), издававшемся в Париже, в №№ 167-168 за 1936 год в рубрике «Незабытые могилы» был помещён некролог по умершему генералу Гусельщикову:
 «21 февраля 1936 года в городе Виши, Франция, после продолжительной болезни скончался генерал-лейтенант Гусельщиков. Покойный происходил из дворян Донской области. Казак станицы Гундоровской. Родился 16 августа (по метрическим документам – 25 августа) 1871 года. Действительную службу прошёл в 1893-1896 годах в 10 Донском казачьем генерала Луковкина полку. В 1898 году поступил в Новочеркасское Казачье Юнкерское училище, которое окончил в 1900 году. В первый офицерский чин произведён в 1901 году. До объявления войны с Германией служил в первоочередных полках и состоял на льготе, скромно и незаметно выполняя долг строевого казачьего офицера.
 В 1914 году вступил в войну в чине подъесаула в составе 52 Донского казачьего полка, откуда возвратился войсковым старшиной, имея ряд наград.
 Забурлившая в 1918 году противобольшевистская донская волна захватывает его, и… он вступает в командование им же сформированным Гундоровским георгиевским полком. Досель скромный, ничем не выдающийся, он быстро проявил себя».
 Далее в некрологе перечислялись боевые отличия генерала Гусельщикова, о которых не раз уже рассказывалось в этой книге: «Гранаты и пули щадили героя, но жизнь эмигрантская, всей тяжестью обрушившаяся на его физически слабые плечи, сразила непобедимого гундоровца-великана, и сложил он свои казацкие кости в чужой земле вдали от Родины, которую он так горячо любил и для которой так много поработал.
Мир праху его.
Подпись: Гундоровцы».351
 В Болгарии, в Софии, гундоровцы изготовили специальный образ-киот в память о своём любимом генерале и верном друге, стойко переносившем вместе со своими казаками-гундоровцами все военные, боевые и эмигрантские трудности, генерал-лейтенанте Гусельщикове Андриане Константиновиче, и установили его в русском храме.

7.6. Снова на Родину, но с войсками германского вермахта.

Далее в этой книге речь пойдёт о самой мрачной странице истории донского казачества в целом и выходцев из Донского гундоровского георгиевского полка в частности. О том, как они пытались вернуться на покинутый Дон с войсками немецких завоевателей, имеется не так уж много архивных материалов, а с некоторых из них до сих пор не снят гриф секретности.
22 июня 1941 года, в день начала войны, «Казачье национально-освободительное движение» (КНОД), а это было одно из сохранившихся политических объединений казачества, особой телеграммой в адрес германского правительства выразило «радостное чувство верности и преданности» и готовность предоставить все свои силы в распоряжение фюрера. В телеграмме выражалась уверенность в том, что «победоносная германская армия обеспечит восстановление казачьей государственности». Используя искренние чувства многих тысяч простых казаков, которым начавшаяся война казалась предзнаменованием скорого возвращения на Родину, самостийные группировки КНОДа приступили к формированию казачьих частей для борьбы с советскими войсками.
Представители немецких властей в своих меморандумах подтверждали, что «войсковые атаманы являются не только носителями действительной власти над эмигрантским казачеством, но всё время поддерживают тайную связь с казачьим населением оставленных территорий и по возвращении на родину «вступят в управление при полной поддержке всего оставшегося казачьего населения», а сохранённый и обновлённый ими за границей административный аппарат немедленно начнёт отправлять свои обязанности и быстро восстановит порядок и нормальное течение гражданской и экономической жизни».
Однако воинственный и административный пыл казачьей эмиграции был быстро погашен германским командованием, не желавшим делить казавшуюся уже близкой победу с кем бы то ни было.
 В Болгарии, где к 1941 году оставалась значительная часть казаков-гундоровцев, известие о нападении немецко-фашистской Германии на Советский Союз обсуждалось на собранном совещании в долгой и яростной дискуссии. Мнения были разными. От призывов к немедленной постановке в строй всего личного состава казаков, живущих в Болгарии и до предложений держать нейтралитет, пока не прояснится обстановка. Представитель донского атамана в Болгарии, заместитель командира Донского гундоровского георгиевского полка Неживов Дмитрий Дмитриевич подписал обращения в поддержку «освободительного похода Адольфа Гитлера».
Казаки стали собираться в группы для столь долгожданной отправки на Дон. Но немецким руководством им была уготована другая участь – участь пособников, но никак не организаторов вооружённой борьбы на Дону. Лишь незначительная часть казаков-эмигрантов разными путями попала в донские края летом 1942 года после занятия Ростовской области немецкими войсками.
 Эмигранты, входившие в состав Донского гундоровского георгиевского полка, по-разному проявили себя в разразившейся войне.
Генерал-майор Бородин Сысой Капитонович начальствовал в школе переподготовки офицеров для казачьих частей вермахта. Генерал-майор Коноводов Иван Никитич вёл пропагандистскую работу в тех же казачьих частях вермахта. Но были и такие гундоровские казаки, которые после нелёгких лет эмиграции во Франции на сторону фашистов не встали, а напротив, ушли во французские леса и партизанили до 1944 года. Жаль, что по этой странице казачьей истории есть только сведения по типу: «слышали, что», «кто-то вспоминал», «вроде бы». 
По инициативе старого знакомца гундоровцев бывшего донского атамана Краснова П. Н. издавались газеты и журналы для казаков, служивших в войсках вермахта. Это, прежде всего, издания «На казачьем посту» и «Казачьи ведомости». Эти подшивки пролежали под запретом после войны как минимум пятьдесят лет. 
Газета «На казачьем посту» № 1 от 25 апреля 1943 года открывается обращением генерала Краснова:
«Поддержите славу казачью! Восстановите земли свои от края и до края. Не за горами весна. Пора чинить, обмазывать и белить отцовские курени. Пора наложить руку на рукоять плуга и божьим благословением провести первую борозду для весеннего сева. Пора сесть на собственную паевую землю».352
На самом-то деле казаки проводили совсем другие борозды – кровавые.
Далее следовал такой призыв:
«Нет оружия, возьмите его, как брали в 1918 году, году славы казачьей. Истребляйте и забирайте красные танки и орудия, миномёты и огнемёты. Страшным пулемётным огнём истребления встречайте незваных гостей из каждой вилюжины балок. Да встанет из каждого… донецкого рукава, из каждого затона, речки и озерка мощная сила казачья. Все – на защиту родного Дона! Все – на помощь немецким доблестным войскам! Вашим освободителям...».352
Такой призыв Краснову не могли простить, и как мы знаем из истории, не простили.
В газете «На казачьем посту» № 17 от 1 января 1944 года была помещена статья генерала Коноводова И. Н., заместителя, а потом и командира Донского гундоровского георгиевского полка в эмиграции. Он в ней утверждал: «Казачий вопрос в принципе разрешён, и казачество принято под покровительство Вождём новой Европы Адольфом Гитлером и его армии, с которой мы спаяны кровью на полях сражений».353
Вот это старый дед, казак 20-го Донского казачьего полка, сказанул! Это какой он кровью был спаян с немцами? Той самой, за которую получил георгиевские награды на фронте в 1915 году? Или он, может быть, вспомнил июньские бои в 1918 году под Батайском?
Далее он продолжал: «Всем казакам надлежит:
– Всякие споры и пререкания прекратить, ибо они теперь бесплодны. Казачий вопрос ясен.
– Слиться в единую монолитную братскую казачью семью.
– Каждому казаку на всех путях военного и гражданского сотрудничества всеми силами и средствами помогать властям, поставленным фюрером.
– Казакам, не состоящим в армии, вести пропаганду за идеалы нового порядка в Европе.
Тем казакам, у которых ещё не застыла кровь казачья, быть каждую минуту готовыми стать на святое место в строй».353
Вот простой и ясный ответ на возможный вопрос: почему по Донскому гундоровскому георгиевскому полку столько десятилетий историческая информация была недоступна. Последний командир этого полка генерал Коноводов душой и сердцем встал на сторону Адольфа Гитлера.
В этой же газете «На казачьем посту», но уже от 1 августа 1944 года Краснов П. Н., ставший к этому времени начальником Главного управления казачьих войск, в своей телеграмме от 22 июля 1944 года в связи с покушением на Адольфа Гитлера восклицал:
«Господь спас нам нашего Вождя... В чудесном спасении Вашем казаки видят великую милость Всемогущего бога к Германии и к казакам, Вам присягнувшим...
Казаки усугубят рвение своего служения для спасения Германии и Европы от большевистской заразы. Живите многие годы, вождь наш Адольф Гитлер».354
Но пожить, как известно, долго не удалось ни получателю этой телеграммы, ни отправителю. Из немецко-казачьей прессы мне удалось выяснить многие факты из участия казаков-гундоровцев в боевых действиях на стороне вермахта и на Дону, и в Белоруссии, и в Украине, и на Балканах, и даже на укреплениях «Западного вала» во Франции. Сопоставления их фамилий со списками полка и другими сведениями дало серьёзную пищу для размышлений.
Достоверно известно, что на территории нынешней Тверской области при работе отрядов поисковиков на местах былых сражений Великой Отечественной войны среди останков павших был найден хорошо сохранившийся значок Донского гундоровского георгиевского полка. Тот самый, который изображён на обложке этой книги. На груди красноармейца он никак не мог оказаться, значит, кто-то из казаков-гундоровцев нашёл свою гибель в центре России. Установить его фамилию до сих пор не удалось. Да и куда важнее сам факт такой находки, а увековечивать память приспешника фашистов никто не собирается.
По архивным источникам, с большой долей вероятности можно привести фамилии тех гундоровцев, которых злая судьба занесла в немецко-казачьи части и которые сложили свои головы в боях или же канули в безвестность в сталинских лагерях. Это Шляхтин Тихон, Коноводов Василий, Семёнов Илиадор, Краснов Павел, Фетисов Александр, Флюстунов Андрей, Кулешов Иван, Неживов Николай, Гринев Николай. И многие, многие другие… Их десятки и, к сожалению, даже сотни.
Чтобы у читателя не возникли сомнения в позиции автора, поясняю сразу… Оправдать этих людей ни через годы, ни через десятилетия, ни через какие-либо изменения в восприятии исторической действительности нельзя. Но хотя бы постараться понять, особенно тех, кто прожил долгих два тяжелейших и мучительных десятилетия на чужбине, всё-таки можно. Как известно, понимание и оправдание – вещи разные. И не дай бог, чтобы на нашей донской земле люди снова становились перед таким тяжелейшим, порой безвыходным выбором, как в Гражданскую или в Великую Отечественную войны.


Заключение.
 
 О Гражданской войне и последовавшей за ней эмиграции миллионов русских людей написано очень много художественных книг, воспоминаний, мемуаров, диссертаций и просто исторических очерков. Книга «История Донского гундоровского георгиевского полка» – это одна из немногих попыток проследить через судьбы уроженцев всего одной донской станицы Гундоровской трагизм исторического перелома 1917-1920 годов. Гражданская война показана в этой книге не на широком стратегическом фронте, а на рубежах всего одного полка. Полка, который был рождён стихийным выступлением казачьих масс в апреле 1918 года и прошёл все основные этапы вооружённой борьбы противоборствующих сторон на Юге России. Донской гундоровский георгиевский полк воевал против ставших впоследствии легендарными полков и дивизий красных войск. В бой их вели Киквидзе Василий Исидорович, Миронов Филипп Кузьмич, Блинов Михаил Федосеевич, Жлоба Дмитрий Петрович и, наконец, Будённый Семён Михайлович и Ворошилов Климент Ефремович.
 В этой книге одни и те же сражения и бои описаны на основе архивных документов и с красной, и с белой сторон. Несовпадений в оценках почти нет. Достоверность описаниям событий придаёт использование воспоминаний красных командиров и казачьих офицеров, написанных ими по горячим следам и адресованных таким же участникам боёв, и в этом случае, как говорится, приукрасить или, чего хуже – приврать, уже бы не получилось.
 Сейчас, когда вовсю идут «историко-малярные» работы и с необычайной лёгкостью чёрное превращается в белое, а белое вдруг становится чёрным, нужно помнить, что каждый исторический факт может стать камнем в основании защитной стены, а может выполнить предназначение разрушительного снаряда. Историю моей родной станицы Гундоровской, как и историю всей страны, уже не перепишешь. Чтобы ни у кого не появилось соблазна это сделать, готовятся к печати и выходят в свет краеведческие книги, в которых история малой родины показывается правдиво и оттого становится близкой и понятной.
Надеюсь, что книга «История Донского гундоровского георгиевского полка» выполнит своё предназначение и в год 100-летия начала Гражданской войны на Дону откроет для любителей донской истории много нового, ранее неизвестного и очень важного.
 Член Союза писателей России Сергей Сполох

Источники, использованные при написании данной книги.
1. Сборник документов «Борьба за власть советов на Дону 1917-1920 г.г.», Ростов-на-Дону, 1957 год,  документ № 97,  стр. 44.
2. Газета «Вольный Дон», Новочеркасск  от 13 декабря 1917 года.
3. Газета «Ударник»,  Сорокинского района,  Донецкой области  от 12 ноября 1937 года.
4. Государственный архив Российской Федерации, фонд 5935, оп. 1, д. 24, л.1.
5. Шолохов М.А. Роман «Тихий Дон», издательство «Библиотека всемирной литературы» , 1972 год, Москва,  том 1,  стр. 553.   
6. Там же, стр.553.
7. Сборник  воспоминаний  «Помнят степи  донские», Ростов-на-Дону, 1967 год, стр. 89.
8. Газета «Труд», Каменского района, Шахтинского округа, Северо-Кавказского края от 7 ноября   1936 года.
9. Газета «Известия  Областного  военно-революционного  комитета Донской области»,    № 2 от 15 января 1918 года.
10.Сборник документов «Борьба за власть советов на Дону 1917-1920 г.г.»
Ростов-на-Дону, 1957 год,  документ № 232, стр.275.
11.Газета «Донская  волна», Новочеркасск,  № 10 от 3 (16)  марта 1919.
12.Рукописный литературно-художественный  журнал «Донец», остров Лемнос,  Греция, № 4 от 15  мая 1921 года.
13.Сборник документов «Борьба за власть советов на Дону 1917-1920 г.г.», Ростов-на-Дону, 1957 год, документ № 260, стр. 309.
14.Рукописный литературно-художественный  журнал «Донец», остров Лемнос, Греция, № 4 от 15  мая 1921 года.
15. Сборник  воспоминаний  «Помнят степи  донские», Ростов-на-Дону, 1967 год, стр. 259.
16.Рукописный литературно-художественный  журнал «Донец», остров Лемнос, Греция, № 4 от 15  мая 1921 года.
17.Там же.
18.Государственный архив Российской Федерации, фонд 5935, оп. 1, д. 34, л. 7.
19.Сборник «Гражданская война 1918-1921г.г.»,  Москва, Госиздат, 1928 год, стр.12.
20.Толстой Алексей Николаевич. Роман «Хлеб» (Оборона Царицына),
Сталинград , 1938 год,  стр. 157.
21.Там же,  стр. 164.
22. Российский государственный военный архив, фонд 39457, оп.1, д.37, л.18.
23.Рукописный литературно-художественный  журнал «Донец», остров Лемнос, Греция, № 4 от 15  мая 1921 года.
24. Краснов П.Н. «Всевеликое войско донское»,  Москва, издательство «Алгоритм»,  2007 год,  стр. 89.
24.(а) Газета «Донская  волна», Новочеркасск,  №10 от 3 (16)  марта 1919.
25. Журнал «Вольное казачество», Прага, 1936 год, № 192.
26. Российский государственный военный архив, фонд  39456, оп. 1, д. 90, л. 41.
27. Там же, л. 30.
28.Российский государственный военный архив, фонд  40117, оп. 1, д. 34, л.15.
29. Там же,  л.16.
30. Там же,  л. 16.
31. Российский государственный военный архив, фонд 100, оп. 13,  д. 18, л. 142.
32.Газета «Донская  волна», Новочеркасск,  №10 от 3 (16)  марта 1919.
33. Краснов П.Н. «Всевеликое войско Донское»,  Москва, издательство «Алгоритм»,  2007 год, стр. 116.
34.Российский государственный военный архив, фонд 40117, оп. 1, д. 11, листы 43-70.
35.Сборник «Боевой путь краснознамённой степинской дивизии. Краткий очерк боевой работы».  Баку,  1931 год,  стр.8-9.
36.Никулихин Яков Петрович. «На фронте гражданской войны (1918-1921) Очерки и воспоминания». Петроград , 1923,  стр. 6.
37.Там же, стр.17.
38.Сборник  воспоминаний  «Помнят степи  донские», Ростов-на-Дону, 1967 год, стр.245.
39.Сборник  «Боевой путь блиновцев  1919-1929.  История  боёв и походов 5 Ставропольской имени  товарища  Блинова М. Ф.  кавалерийской дивизии», Ставропольский окружной исполнительный комитет, Северный Кавказ,  1930 год, стр. 32. 
40.Российский государственный военный архив, фонд  3656,  оп. 1, д. 28, л. 3.
41.Никулихин Яков Петрович. «На фронте гражданской войны (1918-1921) Очерки и воспоминания». Петроград , 1923, стр.13.
42.Сборник  «Боевой путь блиновцев  1919-1929.  История  боёв и походов 5 Ставропольской имени  товарища  Блинова М. Ф.  кавалерийской дивизии», Ставропольский окружной исполнительный комитет ,Северный Кавказ,  1930 год, стр.15.
43.Российский государственный военный архив, фонд 100, оп. 2, д.  290, л. 20.
44. Сборник  «Боевой путь блиновцев  1919-1929.  История  боёв и походов 5 Ставропольской имени  товарища  Блинова М. Ф.  кавалерийской дивизии», Ставропольский окружной исполнительный комитет,  Северный Кавказ,  1930 год, стр.38.
45. Там же, стр. 40.
46. Сборник документов «Южный фронт:  май 1918 -март 1919».  Ростов-на-Дону,  1962 год, стр. 226.   
47. Российский государственный военный архив, фонд  100,   оп. 2, д. 290  л.18. 
48. Там же, л.19. 
49.   Сборник документов «Южный фронт: май 1918 -март 1919».  Ростов-на-Дону,  1962 год, стр. 226.
50. Российский государственный военный архив, фонд 18886, оп. 1, д. 4, л.  74.
51. Краснов П.Н. «Всевеликое войско Донское»,  Москва, издательство «Алгоритм»,  2007 год, стр.118.
52. Российский государственный военный архив, фонд  100,  оп. 13, д. 26, л. 12.
53. Там же, л. 16.
54. Сборник «Боевой путь краснознамённой степинской дивизии. Краткий очерк боевой работы».  Баку,  1931 год, стр. 10. 
55. Российский государственный военный архив, фонд  3656,  оп. 1,  д. 28, л. 118.
56. Там же, л.119.
57. Сборник  «Боевой путь блиновцев  1919-1929.  История  боёв и походов 5 Ставропольской имени  товарища  Блинова М. Ф.  кавалерийской дивизии», Ставропольский окружной исполнительный комитет,  Северный Кавказ,  1930 год, стр. 19.
58. Государственный архив Российской Федерации,  фонд 1235, оп. 82, д. 15, ч.1,  л. 286.
59. Сборник «Избранные пословицы и поговорки русского народа». Москва ГИХЛ,  1957 год,  стр. 178.
60. Деникин А.И. «Очерки русской смуты»,  Москва,  издательство «Айрис», 2015 год,  том 4,  стр. 88.
61. Газета «Донская  волна», Новочеркасск,  №10 от 3 (16)  марта 1919.
62. Российский государственный военный архив, фонд  40117, оп. 1,  д. 11, л.л. 43-70.
63.Российский государственный военный архив, фонд  40116, оп.1, д. 32, л. 562. 
64.Газета «Донские ведомости», Новочеркасск, от 30 ноября (13) декабря 1918 года.
65. Краснов П.Н. «Всевеликое войско Донское»,  Москва, издательство «Алгоритм»,  2007 год, стр.118.
66. Российский государственный военный архив, фонд 40116, оп. 1 д. 32,  л. 80.
67. Там же, л.л. 80-81.
68. Там же, листы 396-399.
69. Российский государственный военный архив, фонд  100,  оп. 10,  д. 1 С л. 23.
70. Российский государственный военный архив, фонд  192,  оп. 7, д. 15,  л. 9.
71. Российский государственный военный архив, фонд 1304,  оп. 1, д. 19, л. 7.
72. Краснов П.Н. «Всевеликое войско Донское»,  Москва, издательство «Алгоритм»,  2007 год, стр. 195.
73. Российский государственный военный архив, фонд  100,  оп. 10,  д. 1 С, л. 36.
74. Там же, л. 32.
75. Там же, л. 33.
76. Там же, л. 38 оборот.
77. Российский государственный военный архив, фонд  100,  оп.  2, д. 196, л. 9.
78. Сборник  «Боевой путь блиновцев  1919-1929.  История  боёв и походов 5 Ставропольской имени  товарища  Блинова М. Ф.  кавалерийской дивизии», Ставропольский окружной исполнительный комитет, Северный Кавказ,  1930 год, стр. 21.
79. Там же, стр. 25.
80. Российский государственный военный архив, фонд 1304, оп.1, д.108, л. 49.
81. Никулихин Яков Петрович. «На фронте гражданской войны (1918-1921) Очерки и воспоминания». Петроград , 1923, стр. 25.
 82. Российский государственный военный архив, фонд  37856, оп. 1, д. 4, л. 17.
83. Там же л. 14.
84. Там же л. 15.
85. Там же л. 15.
86.  Российский государственный военный архив, фонд 100,  оп. 3, д. 44, л. 68.
87. Российский государственный военный архив, фонд 192,  оп. 2,  д.153, л. 24. 
88. Российский государственный военный архив, фонд 100, оп. 2, д.196, л. 80.
89. Российский государственный военный архив, фонд 100, оп. 13,  д. 18, л. 105.
90. Российский государственный военный архив, фонд  100, оп. 13, д. 18, ч. 1, л. 50.
91. Российский государственный военный архив, фонд  100,  оп. 3, д. 22, листы 1-4.
92. Российский государственный военный архив, фонд 100, оп. 3,  д. 12,  л . 254.
93. Российский государственный военный архив, фонд 100,оп. 9, д.4,  л.2.
94. Российский государственный военный архив, фонд  192,  оп. 2, д. 150, л. 45.
95. Российский государственный военный архив, фонд 191,  оп. 1, д. 17,  л.  56.
96. Сборник  «Боевой путь блиновцев  1919-1929.  История  боёв и походов 5 Ставропольской имени  товарища  Блинова М. Ф.  кавалерийской дивизии», Ставропольский окружной исполнительный комитет,  Северный Кавказ,  1930 год, стр. 21-22.
97.  Никулихин Яков Петрович. «На фронте гражданской войны (1918-1921) Очерки и воспоминания». Петроград , 1923,  стр. 39.
98. Российский государственный военный архив, фонд  40116,  оп.1, д. 32, л. 109.
99. Российский государственный военный архив, фонд 40117, оп. 1, д.11, л.62.
100. Рукописный литературно-художественный  журнал «Донец», остров Лемнос, Греция, № 3 от 30 апреля 1921 года.
101. Никулихин Яков Петрович. «На фронте гражданской войны (1918-1921) Очерки и воспоминания». Петроград , 1923, стр. 29.
102. Там же стр. 30-31.
103. Российский государственный военный архив, фонд   192,  оп. 2, д. 153, л. 24. 
104. Российский государственный военный архив, фонд 100,  оп.  2, д. 196, л. 83.
105. Российский государственный военный архив, фонд  100,  оп. 10,  д. 1 С,  л. 44.
106. Российский государственный военный архив, фонд  191,  оп. 3, д. 41, ч.  3,  л. 151.
107. Российский государственный военный архив, фонд  3656, оп. 1, д. 21,    л. 31.
108. Там же, л. 43.
109. Газета  «Донские ведомости»,   № 136 от 14(27) июня 1919 года.
110. Российский государственный военный архив, фонд 192, оп. 2,  д. 4, л. 28.
111. Шолохов М.А. Роман «Тихий Дон», издательство «Библиотека всемирной литературы» , 1972 год, Москва,  том.2, стр. 100.
 112. Российский государственный военный архив, фонд  40116,  оп.1, д. 32, л 496.
113. Российский государственный военный архив, фонд  192,  оп. 2, д. 4, л. 1.
114. Российский государственный военный архив, фонд 100,  оп. 2, д. 224, л. 152.
115. Российский государственный военный архив, фонд 100,  оп. 3,  д. 302, л. 5.
116. Российский государственный военный архив, фонд 40232, оп.1, д.89, л.3.
117. Российский государственный военный архив, фонд 3656,  оп. 1, д. 21, л. 141.
118. Сборник «Боевой путь краснознамённой степинской дивизии. Краткий очерк боевой работы».  Баку,  1931 год,  стр. 12-13.
119. Сборник  «Боевой путь блиновцев  1919-1929.  История  боёв и походов 5 Ставропольской имени  товарища  Блинова М. Ф.  кавалерийской дивизии», Ставропольский окружной исполнительный комитет,  Северный Кавказ,  1930 год, стр. 211-212.
120. Российский государственный военный архив, фонд  3065,  оп. 1, д. 7, л. 1.
 120. (а)  Российский государственный военный архив, фонд  192,  оп. 6, д. 2, л. 144.
121. Российский государственный военный архив, фонд  1886,  оп. 1, д. 2, л. 1.   
122. Рукописный литературно-художественный  журнал «Донец», остров Лемнос, Греция,   № 2 от 15 апреля 1921 года.
123. Сборник «Боевой путь краснознамённой степинской дивизии. Краткий очерк боевой работы».  Баку,  1931 год,  стр.14-15.
124. Рукописный литературно-художественный  журнал «Донец», остров Лемнос, Греция,  «Донец» № 1 от 20 марта 1921 года.
125. Российский государственный военный архив, фонд 40232, оп.1. д. 89, л.101.
126. Там же, л. 110. 
127. Российский государственный военный архив, фонд 40149, оп. 1, д.153, л. 401.    
128. Газета «Донские ведомости», Новочеркасск, от 7 (20) февраля 1919 года.
129. Рукописный литературно-художественный  журнал «Донец», остров Лемнос, Греция,  №3 от 30 апреля 1921 года.
129.(а) Газета «Донские ведомости», Новочеркасск, от 3 (16) марта 1919 года.
130. Там же.
131. Газета  «Донские ведомости», Новочеркасск, от  (11) 24 марта  1919 года.
132. Газета  «Донские ведомости», Новочеркасск,  от (13) 26 октября  1919 года. 
 133. Российский государственный военный архив, фонд 40149, оп.1, д.145, л.850.
134. Российский государственный военный архив, фонд 40149, оп..1, д. 148, л.552.
 135.  Газета  «Донские  ведомости», Новочеркасск,  от 26 июля (3 августа) 1919 года.
136. Там же.
137.  Российский государственный военный архив, фонд 100, оп. 10, д. 1 С, л. 89.
138. Там же,  л. 94.
139.  Газета «Труд», Каменского района, Шахтинского округа, Северо-Кавказского края,  от 12 октября 1935 года.
140.  Газета  «Донские ведомости», Новочеркасск,  от 7(20) сентября 1919 года.
141. Российский государственный военный архив, фонд 40149, оп. 1, д. 166, л.532.
142. Там же , л. 735.
143. Российский государственный военный архив, фонд 40149, оп.1, д. 153, л. 467. 
144. Российский государственный военный архив, фонд  6187, оп.1, д. 29, л.18.
145. Газета  «Донские ведомости», Новочеркасск,  от 29 сентября (12 октября) 1919 года.
146. Российский государственный военный архив, фонд 40149, оп. 1, д. 166, л.950.
147. Газета  «За неделю»,  Новочеркасск  от 25  октября (7 ноября)   1919 года.
148. Российский государственный военный архив, фонд 191, оп. 1,  дело 407, л. 46.
149. Там же, л. 47.
150. Российский государственный военный архив, фонд 40116,  оп. 1,  д. 32, л. 137.
151.Газета «Донские ведомости», Новочеркасск,  от 13 (26)  января 1919 года.
152. Российский государственный военный архив, фонд 40149, оп.1, д.153, л.625.
 153. Там же, л.542.
154. Ленин Владимир Ильич, полное собрание сочинений, издание пятое, том 50, стр. 387.
155. Российский государственный военный архив, фонд  4882,  оп. 1,  д. 7,  л. 48.
156. Российский государственный военный архив, фонд  191, оп. 1, д. 17, л.  14.
157. Там же,  л. 59.
158. Там же,   л. 84.
159. Там же,  л. 99.
160. Российский государственный военный архив, фонд 36733,  оп. 1, д. 12,  л. 20.
161. Российский государственный военный архив, фонд  40116,  оп. 1,  д. 84,  л. 11.
162. Российский государственный военный архив, фонд 40117, оп.1, д. 84, л. 647.
163. Российский государственный военный архив, фонд  192,  оп. 6,  д. 16,  л. 290.
164. Там же, л.326.
165. Сборник  «Боевой путь блиновцев  1919-1929.  История  боёв и походов 5 Ставропольской имени  товарища  Блинова М. Ф.  кавалерийской дивизии», Ставропольский окружной исполнительный комитет,  Северный Кавказ,  1930 год, стр. 40.
166. Российский государственный военный архив, фонд 40117, оп.1, д. 32, л.128.
167. Российский государственный военный архив, фонд 40117, оп.1, д. 34, л.12.
168. Сборник документов «Борьба за власть советов на Дону 1917-1920 г.г.», Ростов-на-Дону, 1957 год,    стр. 454.
169. Российский государственный военный архив, фонд 192, оп.1, д. 2, л. 20.
170. Газета «Донские ведомости», Новочеркасск  от 20 декабря 1919
171. Казачий словарь-справочник, составитель Губарев, США, Калифорния, 1968 год, том. 2,  стр.7.               
172. Будённый Семён Михайлович,  «Пройденный путь», Москва,  1959 год, стр. 390.
173. «Сборник воспоминаний из жизни 16 стрелковой   имени Киквидзе дивизии,  посвященных 5 годовщине РРКА»,   стр. 8.
17 4.  Будённый Семён Михайлович,  «Пройденный путь», Москва,  1959 год, стр. 391.

175. Российский государственный военный архив, фонд 191,  оп. 3,  д. 558, л. 1.
176. «Старочеркасская: Историко-краеведческие очерки». Ростов-на-Дону, 1981 год,  стр.  34.
177.  Российский государственный военный архив, фонд 18886 , оп.  1, д. 1, л. 1.
178.  Там же, л. 9.
179.  Российский государственный военный архив, фонд  3387, оп.1, д.12, л. 1.
180. Рукописный литературно-художественный  журнал «Донец», остров Лемнос, Греция, № 3 от 30 апреля 1921 года.
181. Российский государственный военный архив, фонд  40158, оп. 1, д. 1, л. 1.
182. Там же,  л. 2.
183. Там же, л. 143.
184. Рукописный литературно-художественный  журнал «Донец», остров Лемнос, Греция, № 3 от 30 апреля 1921 года.
185. Российский государственный военный архив, фонд  7937,  оп. 1, д. 1, л. 4.
186. Врангель П.Н. «Записки. Ноябрь 1916 г. – ноябрь 1920 г.» Минск, издательство «Харвест», 2002 год.
187.  Там же.
188. Сборник  «Боевой путь блиновцев  1919-1929.  История  боёв и походов 5 Ставропольской имени  товарища  Блинова М. Ф.  кавалерийской дивизии», Ставропольский окружной исполнительный комитет, Северный Кавказ,  1930 год, стр. 85-88.
189. Рукописный литературно-художественный  журнал «Донец», остров Лемнос, Греция, № 3 от 30 апреля 1921 года.
190.  Журнал «Казачьи думы», 1923 год,   № 5.
191. Российский государственный военный архив, фонд  341,  оп. 1, д. 27, л. 7
192. Там же, л. 11.
193. Там же, л. 8.
194.Там же, л. 7.
195.  Сборник  «Латышские стрелки в борьбе за Советскую власть в 1917-1920 годах», издательство Академии наук Латвийской СССР,  Рига,  1962 год, стр. 404.
196. Российский государственный военный архив, фонд 40158, оп.1, д.1, л.127.
197. Российский государственный военный архив, фонд 40158,  оп. 1, д. 2,  листы 21-48.
198. Журнал «Казачьи думы» 1923 год, № 13.
199. Российский государственный военный архив, фонд 192, оп. 7, дело 15, л. 36.
200. Российский государственный военный архив, фонд  193, оп. 2,  д.  275, л. 5.
201. Российский государственный военный архив, фонд 244, оп. 1, д. 8, л. 7.
202. Российский государственный военный архив, фонд 100, оп.10, д.1, л.110.
203. Российский государственный военный архив, фонд 192, оп. 1, д. 24,  ч.1, л. 491.
204. Российский государственный военный архив, фонд  100, оп. 2, д. 235,  л. 358.
205. Сборник «Боевой путь краснознамённой степинской дивизии. Краткий очерк боевой работы».  Баку,  1931 год,  стр.32.
206. Российский государственный военный архив, фонд  192, оп. 1, д. 24, ч.1, л. 481.
207. Российский государственный военный архив, фонд  100, оп. 2, д. 235,   л. 228.
208. Российский государственный военный архив, фонд 3612, оп. 1, д. 1, л. 30.
209. Там же, л. 3.
210. Российский государственный военный архив, фонд 2834, оп.1, д.1, л.3.
211. Российский государственный военный архив, фонд 191,оп.1, д.17, л.157.
212. Там же, л.169.
213. Российский государственный военный архив, фонд 37856,оп.1, д.4, л.28.
213(а). Российский государственный военный архив, фонд 100, оп. 2, д.196, ч.1, л.48.
214. Российский государственный военный архив, фонд 40158, оп.1, д. 4, л. 321.
215. Рукописный литературно-художественный  журнал «Донец», остров Лемнос, Греция, № 3 от 30 апреля 1921 года.
 216. Рукописный литературно-художественный  журнал «Донец», остров Лемнос, Греция, № 1 от 20 марта 1921 года.

217. Государственный архив Российской Федерации, фонд 5935, оп.1, д. 14, л.16.
218. Рукописный литературно-художественный  журнал «Донец», остров Лемнос, Греция, № 1 от 20 марта 1921 года.
 219. Государственный архив Российской Федерации,  фонд 5935,  оп. 1, д.14, л.74.
220. Государственный архив Российской Федерации, фонд 5935,  оп. 1, д.1, л.442.
221. Государственный архив Российской Федерации,  фонд 5935,  оп. 1, д.20, л.11.
222. Там же, л.12.
223. Экспозиция  московского музея современной социально-политической истории, зал Гражданской войны и эмиграции.
224. Государственный архив Российской Федерации,  фонд 5935,  оп. 1, д. 20, л.78.
225. Там же,  л.15.
226.  Там же,  л.15.
227. Там же, л. 54.
228.  Там же, л. 82.   
229. Государственный архив Российской Федерации, фонд 5935,  оп. 1, д. 21, л. 10.
230. Там же,  л.35.
231.  Келин Н.А.,  «Казачья исповедь», Москва, Воениздат, 1996 год,  стр. 80.
232. Государственный архив Российской Федерации,  фонд 5935,  оп.1, д. 21, л.14.
233. Рукописный литературно-художественный  журнал «Донец», остров Лемнос, Греция, № 4 от 15 мая 1921 года.
 234.  Рытченков С. « 259 дней лемносского сидения»
235. Государственный архив Российской Федерации,  фонд 5935,  оп. 1, д. 21, л. 48.
236. Государственный архив Российской Федерации,  фонд 6037, оп. 1, д. 1, л. 1.
237. Государственный архив Российской Федерации, фонд  5935, оп.1, д.1, л.540.
238. Журнал  «Казаки за границей 1921-1925»,   София,  1925 год. 
239-249.  Государственный архив Российской Федерации,  фонд 6037, оп. 1, дела  1, 2,3,4, 5, 15, 30.
250.  Газета «Казачьи Думы», София,   № 49 от 13 августа 1922 года.
251. Газета «Казачьи Думы», София,  № 50 от 17 августа 1922 года.
252. Государственный архив Российской Федерации,  фонд  6037,  оп. 1, д. 5. 253. Государственный архив Российской Федерации,  фонд 6037, оп. 1, д. 15.
254. Государственный архив Российской Федерации,  фонд 6037, оп. 1, д. 4.
255. Газета «Казачьи Думы», София, №  20 от 4 мая 1922 года.
256. Газета «Казачьи Думы», София,  № 43 от 23 июля 1922 года.
257 – 275 Государственный архив Российской Федерации,  фонд 6037, оп. 1, дела 4, 5, 9, 29.
276. Журнал «Казачьи думы», София,  1923 год,  № 3.
277. Журнал «Вольное казачество», Прага, 1927 год.
278 – 285. Государственный архив Российской Федерации,  фонд 6037,  оп. 1, дела 5 и 9.
286. Журнал «Казачьи думы», София,  1924 год,  № 11.
287. Журнал «Казачьи думы», София , 1924, № 4.
288. Журнал «Казаки за границей. Отчёт за 1927-1928 г.г.», София.
289-299.  Государственный архив Российской Федерации,  фонд 6037, оп. 1, дела 2, 5, 9, 12,15,29.
300.  Журнал «Вестник казачьего союза», Париж,   1929 год, № 6.   
301.  Журнал «Казаки за границей. Отчёт 1928-1929 г.г.», София.
302.  Журнал «Казаки за границей. Отчёт 1930-1931 г.г.», София.
303. Там же.
304. Там же.
305. Журнал «Казаки за границей. Отчёт 1934-1935 г.г.», София. 
306. Там же.
307. Газета «Ударник»  Сорокинского  района, Донецкой области  от 25 сентября 1930 года.
308. Газета «Ударник»  Сорокинского  района, Донецкой области  от 10 октября 1933 года.
309.  Газета «Ударник»  Сорокинского  района, Донецкой области  от  14 июля 1933 года.
310. Газета «Ударник»   Сорокинского  района,  Донецкой области  от 12 декабря 1935 года.
311. Журнал «Казаки за границей. Отчёт 1930-1931 г.г.», София. 
312. Там же.
313. Журнал «Казаки за границей. Отчёт 1933-1934 г.г.», София. 
314.Журнал «Казаки  за границей. Отчёт  1935-1937 г.г.», София.
315. Там же.
316. Государственный архив Российской Федерации,  фонд 6037, оп.1, д. 9.
317. Журнал  «Родимый край», Париж,   1930 год, № 7.
318. Журнал «Вестник казачьего союза», Париж,  1927 год,  № 10. 
319. Там же. 
320. Там же.
321. Журнал «Родимый край», Париж,   1930 год,  № 7.
322. Журнал  «Вольное казачество»    Прага,  1929 год,  № 31.
323. Журнал «Вестник казачьего союза», Париж,  1926 год,   № 6.
 324. Журнал «Вестник казачьего союза», Париж,  1926 год, № 7.
325. Журнал «Вестник казачьего союза», Париж,   1927 год,  № 8.
326. Журнал «Вестник казачьего союза», Париж,   1927 год,  № 9.
327. Журнал «Вестник казачьего союза», Париж,   1928 год,  № 9.
328. «Казачий журнал»,  Париж,  1929 год,  № 5.
329. Государственный архив Российской Федерации,  фонд   6037, оп. 1,  д. 9. 
330. Журнал «Вестник казачьего союза», Париж, 1926 год,  № 2.
331.Журнал  «Казаки за границей», София, выпуск  1926-1927 годы.
332. Журнал «Вестник казачьего союза», Париж, 1926 год,  № 6.
333. Журнал «Вестник казачьего союза», Париж,  1926 год, № 3.
334. Келин Н.А., «Казачья исповедь», Москва, Воениздат, 1996 год,  стр. 102.   
335. Журнал «Вестник казачьего союза», Париж,  1926 год,  № 2.
336.Журнал «Вестник казачьего союза», Париж,  1926 год, №  8.
337. Журнал «Вестник казачьего союза», Париж,  1927 год,  № 10.
338. Журнал «Вестник казачьего союза», Париж,  1928 год, № 5.
339. Журнал «Вестник казачьего союза», Париж,  1928, № 10.
340. Журнал «Казаки за границей. Отчёт 1928-1929 г.г.», София. 
341. Журнал «Родимый край», Париж, 1929 год,  №3.
342 . Журнал «Казачий вестник», Париж, 1930 год, № 2.
343. Журнал «Вестник казачьего союза», Париж,  1929 год, № 8.
344.  Журнал «Родимый край», Париж, 1931 год, № 1.
 345. Журнал «Родимый край», Париж, 1929 год, № 7.
346. Журнал «Родимый край», Париж, 1930 год, № 4.
347. Журнал «Вестник казачьего союза», Париж, 1929 год, № 1.   
348.  Журнал «Казачий путь», Прага,  1926 год, № 3.
349. Журнал «Казачье дело», Париж, 1931 год, № 3.
350. Журнал «Казачье дело», Париж, 1935 год, № 8.
351. Журнал  «Часовой», Париж, 1936 год,  № 167-168.
352. Газета  «На казачьем посту», Берлин,  №1 от 25 апреля 1943 года.
353. Газета   «На  казачьем посту», Берлин,  № 17 от 1 января 1944 года.
354. Газета «На казачьем посту», Берлин, от 1 августа 1944 года. 



         


Рецензии