Аленький цветочек. Старая эвенка

Тайна одна. Мы бессильны пред нею:
Связь через сны.
Марина Цветаева
               

1               

Три дня носило Евтю бурей на лодке осиновке* и выбросило на берег за грядой фиолетовых скал. Лодка почти не побилась, но положение Евти это обстоятельство ничуть не меняло. И не делало менее безнадёжным.

Юноша был из старинной поморской деревни, чьи рыбаки и охотники за грядой никогда не промышляли. Её обрывистые скалы из чёрного и фиолетового камня уходили далеко в море высоким мысом. За острым концом начиналось быстрое холодное течение. И справиться с ним, если только не случится попутный сильный ветер, не то что набоина, на которых и ходило большинство промысловиков, но и большой парусный коч не мог.      

Начинаясь верстах в десяти от побережья тоненькой ниточкой небольших сопок, фиолетовая гряда уходила вверх, постепенно становясь крутой и неприступной. Разрезая сушу с юга на север, чёрные скалы отвесной базальтовой стеной огибали удобную и спокойную бухту и стремительно врывались в лютые негостеприимные воды.

Через гряду вела единственная торная тропа, но ходу по ней больше не было. Много лет назад на перевале поселилась злыдарка, губившая каждого, кто пытался пересечь горы. Местные жители за дурной и стылый нрав прозвали её ледяной колдуньей и винили во всех своих, впрочем, не очень многочисленных несчастьях и бедах. Со скал она никогда не спускалась, но время от времени насылала на посёлок студёный, почти ураганный ветер. Поморы научились узнавать о приближении южака по лёгким кучевым облакам, появлявшимся над вершинами в виде невесомых белых барашков, и заранее прятались от стихии, бушевавшей иногда по нескольку дней. Зимой бешеные порывы шквала хлестали вихрями колючего снега, а летом - мелкой чёрной пыли. Дома поморы строили тесно и прикрывали их с юга высокой земляной насыпью - та надёжно защищала их от недоброго ветра.

Так что дороги домой Евте не было ни по морю, ни по суше. Но не раз уже за недолгую жизнь приходилось ему тягаться с причудами и прихотями капризной доли-недоли, и унывать молодой и сильный парень никак не собирался.

Он осмотрелся. Местность была полностью незнакомая, но не пустынная, потому как неподалёку Евтей углядел кряжистого и диковатого на вид мужика. Кроме старых грязных портов, прикрывавших короткие мясистые ноги и увесистый зад, на нём ничего не было. Плотное, но не отвислое, а казавшееся упругим тело поросло жёсткими волосками, торчавшими густым коротким колтуном, как у хряка, жившего в соседском сарае. На шее крепыша, доброжелательно и с интересом разглядывавшего помора, раскачивался странный деревянный амулет, выполненный в форме большого половника с толстой короткой ручкой.

- Здорово будь! Откуда и куда путь держим?
- Здорово, добрый человек! Вот, занесло непогодой в ваши края. А как воротиться пока не знаю.

Мужик широко открыл огромную свинорылую пасть и оглушительно захохотал, и впрямь став похожим на сытого и благожелательно расположенного к миру борова солидных размеров.

- Не человек я, а лешак местный. Лемба меня зовут. Не слыхал?
- Слыхал, конечно. Небось, среди людей живу. Так совета не дашь?
- Отчего ж… Совет завсегда дать можно. Токо сперва бы на зуб что, а то я с утра не емши.   

Евтя принес из набоины запас, и пока леший чавкал вяленой рыбой и луком, тоже поел и напился воды из большой кожаной фляги.

- Тебе за гряды? Дорога туда не простая. По морю не пройти, так что лодку ты мне оставь. А я взамен укажу путь верный да подарю аршин мерный, - Лемба, видимо, был охоч до баляс и прибауток. 

Евтя бросил горестный взгляд на ладную лодку, служившую ему верой и правдой, но согласно кивнул и продолжил слушать.

- За фиолетовые скалы землями незнамыми идти надо и согласием тамошней стражницы заручиться. Она его за Коготь Сатаны даст. Что это такое, не ведаю. Но знает об этом брат мой, болотник Вергой. Когда придешь к нему, в вадью-то, где он сидит, не суйся! Стань подальше от края и позови: “Не утенёт тя Вергой-от!” И сразу скажи, что - от Лембы. Еды тоже возьми. А то живот ему от лягух пучит! - снова захохотал довольный своей шуткой леший.

Пока Евтя собирал котому и оправлял одёжу, леший успел кликнуть где-то неподалёку двух рыболовов, которые молча и без суеты принялись крепить к корме своей лодки Евтину осиновку. При помощи двух концов, сплетённых из конопли, они подтянули и приподняли нос и, таким образом взяв её за усы и не сказав ни единого слова, приготовились отчалить от берега. Евтя только в затылке чесал, а Лемба, казавшийся очень довольным, с нежностью поглядывал на тугой куль, переданный ему неразговорчивыми мужиками. Из куля сильно несло съестным духом. 

- Чего стоишь-то? – крикнул он, по-хозяйски подталкивая паренька объёмистой в предплечье четырёхпалой ручищей. - Прыгай скорей в лодку! Я договорился - переночуешь у них.

Село, куда пришли рыбаки, выглядело не бедным. Дома стояли крепкие, главная улица и дворы были дощатыми, церква красовалась куполом-луковицей. Повсюду бродили здоровенные полудикие псы. Лапищи у них были толстые и мощные, как у медведя, морды - зубастые и свирепые. Но вели они себя смирно, никого не трогали и голодными не казались.

В харчевне, где Евтя решил подкрепиться поосновательней, было людно, пахло вкусно, и царил дух доброго бражного веселья. В углу компания из нескольких бородатых мужиков стучала деревянными жбанами устрашающего вида о грубо струганные доски огромного стола. Объём жбанов был ровно в полчетверти*, мужики хлопали их откидными крышками, расплёскивали во все стороны густую пахучую пену и дружно горланили забористую песню, звучавшую гимном весеннему обновлению и торжеству жизни:

- Проснётся день едва весной,
И манит сладостный запой.
В трактире пьяный дух стоит,
Закуска тешит аппетит.
Вино холодное в стакане,
Живой глоток – и мир в дурмане!

С противоположной стороны, не желая уступать им в пьяной весёлой доблести, натужно вторил еще один залихватский хор бесшабашных удалых молодцев:

- Опять в запой, как к другу в гости!
Опять скрипят от пьянства кости!
Болит в груди и в чреве тянет,
Приходит немочь, кожа вянет.
Бунтует сердце, почки, печень!
Но дух запойный будет вечен!

Поев и выпив штоф сильно шибавшего в нос холодного кваса, молодой помор отправился в отведённый ему на постой двор. В уплату за солидный запас провианта и ночлег Евтя оставил хозяевам всю свою снасть, рассудив, что она ему здесь не пригодится, и рано утром, напутствуемый добрым словом и чёткими указаниями, пустился в путь. А ходу ему было вёрст пятнадцать: сначала на юг, а потом на запад в сторону гряды.

Дорога была хорошая, и до первого ориентира, которым служила единственная в здешних краях широкая, но неглубокая река, Евтя бодрым шагом добрался за два часа. Большак уходил на юг, следуя течению, а противоположный низкий берег представлял собой сплошной мшистый торфяник, где и обитал болотный брат сухопутного лешака.

Мшава была не очень топкая, с кочки на кочку переступать было не трудно, а в зыбкие места Евтя благоразумно не совался. Лемба объяснил, что брат не стал выбирать для жизни совсем глухомань, а обосновался поближе к реке, чтобы людям было легче к нему ходить за словом напутственным или помощью какой: всё ж и ему кормиться надобно было! И не только живностью болотной да речной. Однажды распробовав сало с чесноком да строганину, вываленную в маканине*, отказываться от лакомства он не собирался. Потому осел в месте приметном, каковым служила большая вадья, или по-другому обширное топкое окно, чьи берега из тонкого торфяного слоя прятали под собой трясинную воду. А рядом огромное мёртвое дерево стояло, хорошо видное издалека, кое и было вторым ориентиром.

Помор не стал ступать на обманчивую почву, а кликнул болотника издали, как ему и советовали.

- Не утенёт тя Вергой-от!!!
- Чего раскричался-то?! – из середины вадьи показалась скользкая на вид голова с носом-вешалкой и узким, как рыбий хвост, подбородком. - Иди-ка поближе, вот на бережок сюда, – он вытащил из болотины безразмерную то ли переднюю, то ли заднюю конечность и указал на тонкий торфяной ободок своего обиталища.
- Я от Лембы пришел, - поспешил пояснить Евтя. Очень уж ему не понравилась длиннющая лапа болотника, медленно тянущаяся к нему через топь, - гостинцев тебе принёс.
- Что ж сразу-то не сказался знакомцем брата? – примстилось, иль нет, в голосе трясинного жителя прозвучало разочарование. - Ну, тогда я - к тебе.

С жалостливым звуком, будто не желая выпускать хозяина, трясина чмокнула и выплюнула наружу болотника, который видом казался совсем заморыш, чему, однако, вовсе не верилось. Широко шагая прямо по воде ступнями-мокроступами, он быстро добрался до сухого места и протянул к молодому помору вмиг ставшую длинной и страшной бурую лапу.

- Ну, чегой-т там у тебя?

Пока водный лешак изучал содержимое котомы, Евтя успел ещё раз мысленно поблагодарить хозяина дома, где ночевал, не только за приют, но и за добрый совет. По его указанию он припрятал большую часть запасов у реки.

- Ну, вижу, братины знакомцы не жадные, - уже более дружелюбно проговорил Вергой и, возвращая совершенно пустую котому, ещё раз с надёжой потряс ею надо мхом, что посуше был, - и не глупые, - он противно хихикнул. – Говори, что от меня надо?

Узнав, какая нужда привела к нему помора, болотный леший подобрел ещё больше. Дать совет ничего не стоило, и мешок с едой достался ему, считай, задаром.

- Коготь Сатаны – это камень такой. Вернёшься к реке - ступай вниз по течению. До самого моря не спускайся, а заночуй в полуверсте. И место повыше выбери. А завтра пойдёшь по берегу к гряде. Там у самого подножия старая эвенка живёт: она знает, где этот камень добыть.

Вопреки полученным наставлениям,Евтя размыслил, что нечего ему комаров да слепней кормить незнамо где, а проведёт он ночь в прохладе, обвеваемый ласковым солёным ветерком на терпком и ароматном ельнике, наваленным прямо на песок. Как представил - так прямо на душе хорошо и сделалось. Так и решил поступить.

Вечер застал помора на берегу. Ветра не было. Завернувшись в одеяло, он смотрел на медленно плывущее от него отражение тёплого летнего неба. Неспешно уходящее солнце чуть трогало багрянцем мелкую водную рябь. Тихие волны будто качали Евтю, нашёптывая бережные дрёмы разноцветных морских сказок, и уносили в мечтательное полузабытьё, погружая в крепкий и сладкий сон.

Молодой помор спокойно и безмятежно почивал на своем душистом ложе из еловых веток. Едва спустившиеся сумерки ненастоящей северной ночи постепенно и плавно начали переходить в робкие неясные тени ещё не наступившего рассвета. Мышиного цвета предутренняя полупрозрачная дымка и таинственный ночной эфир, сгущаясь, словно пытались обнять глубоко спящего юношу и убаюкать его ещё сильнее.

Мало-помалу сквозь становившийся всё более плотным туман стали проступать непонятные очертания не то зверя, не то человека. К спящему помору с трудом и явным усилием продиралось жуткое существо, похожее на скрюченного, уродливого горбуна с огромными мощными руками и недобрым лицом плотоядной старухи-людоедки. Работая, как вёслами, длинными лапами с чёрными пальцами в узлах и шишках, старуха плыла сквозь белёсое и почти уже осязаемое молоко. Пасть страшной старухи изрыгала хрипучие каркающие слова. Приблизившись, она с утробным вздохом грубо и властно схватила юношу за плечи и, впившись в них чёрными обломанными ногтями, поволокла в лес.


3

Просыпался Евтя с трудом. Голова была тяжёлой и непрерывно гудела на одной низкой ноте. Во всём теле прочно обосновалась непривычная сильному и здоровому помору противная дрожь. Ощущение было сродни испытанному им как-то утром. Но в тот раз накануне он на спор выпил полный гарнец* крепкого хмеля.

- Ну, что, милок? Чем за услугу расплачиваться будешь? – раздался шуршащий и немного надтреснутый голос.

Евтя с натугой повернулся и увидел маленькую, сухонькую старую эвенку со сморщенным печёным яблоком на месте головы, заменявшем ей, как показалось помору, человеческое лицо. Тем не менее, с этого печёного яблока на Евтю смотрели два острых, вполне молодых глаза.

- На-ка, выпей! – она протянула кружку с каким-то бурым и омерзительным на вид варевом, цветом и запахом казавшимся скорее отравой, чем снадобьем. Питьё, однако, помогло, и Евтя, присев, огляделся. Моря не было видно, не было слышно и звука прибоя. Вокруг поднимался рослый чистый сосновый лес. Солнце стояло почти в зените.

Старушка продолжила:

- Повезло тебе, что Вергой мне весточку прислал. Ему-то - всё равно, но уж больно он брата своего уважает. А тот, хоть и уродился с рылом, на борова похожим, но уж ежели плату взял, то дело до конца доводит!

- Чудно, - проговорил помор, трогая всё ещё свинцовую голову. – Как же я в лес-то попал? Спать, вроде, на берегу укладывался.

Он с сомнением посмотрел на тщедушное тело эвенки. 

- Это я вчерась тебя от самой воды тащила. Подальше от мёртвого тумана, в котором нежить таилась да чулковалась. С трудом вытянула: больно тяжёл ты! И пелена гиблая прям сметаной оборачивалась - идти не давала. Даже образ свой тёмный пришлось принимать. Брр, - она повела плечами, - сама его боюсь, да выбора не было! Уж больно ночь тихая случилась, и ветер туман совсем не сносил, а нежить до соков человечьих очень охоча. Сейчас бы лежал сухонький и смиренький и о доме уже не думал. – Покряхтев, она снова заговорила, - здесь у самого устья раньше захоронение было - нежить иногда и встает. Днём или, когда кто бодрствует, она не опасна, а вот, коли спишь, может и совсем высосать. Так что в другой раз советы слушай! Ежели говорит тебе болотник, чтобы ночевал подальше от воды да место повыше выбирал, то так и делай! Он пустое сказывать не станет. А теперь мне службу сослужишь, а то я в темноте, считай, целую версту до тебя добиралась. Впопыхах да второпях поспешала. Умаялась совсем. Ещё и ворожить пришлось в облике тёмном! А я этого не люблю. Мы, которые колдуны да нелюди, в ладу с природой жить любим и законов её стараемся не рушить!

- Да что ж я могу сделать для тебя, бабушка?! У меня и вещей не осталось. Все на берегу лежат, где их вечёр приткнул.
- Вещи-то твои мы заберём. Они нежити без надобности. Но прежде, чем я тебе с камнем с энтим помогать стану, как Лемба велел, сходи-ка ты, милок, к моим сестрицам, ягодок у них забери и мне принеси. Только смотри не влюбись в красоток! – загыкала и закашляла старая эвенка, изображая смех, - а то останешься с ними, а я без ягодок мыкаться буду.


4

Издосел, в самой что ни на есть глуши посреди мшистых болот, заросших вереском и багульником, жили две кикиморы. Одна кикимора обитала в трясине, куда никто никогда не заходил, а если и появлялся такой смельчак, то там и пропадал. Другая кикимора поселилась неподалёку в маленьком лесном озере, уже начинавшем травенеть кувшинками, тростником да рогозом, но ещё не обернувшемся топью. Оно было уютным и живописным и с одной стороны имело песчаный, не заглохший травами и кустами берег. Эта кикимора тоже любила зыбуны, и поэтому дом она себе выбрала не в чистой, хоть и торфяной, озёрной воде, а на плавнях, в зарослях ив и высокой осоки.

Пупырчатая, похожая на лягушачью шкура кикиморы, что жила в трясине, была тёмно-зелёной и чрезвычайно нравилась своей хозяйке. Себя она считала очень казистой и взрачной и гордилась своей единственной, но большой и сильной ногой. Ступня на ноге была громадная, с хваткими обезьяньими пальцами и совсем не проваливалась в мутную гиблую хлябь. Случалось, трясина и пыталась ухватить кикимору за щиколотку, но она с силой вырывалась из тинистой липкой грязи, высоко подпрыгивала и гоготала так, что слышно было даже её соседке: зелёная кикимора думала, что болотина, которую она считала живой, играла с ней. И потому ни чуточки её не боялась! К тому же, в самый нужный момент она вёртко и умело изловчалась представиться большой издохшей жабой, а известно, что топь засасывает и пожирает только то, что ей не кажется мёртвым.

У озёрной кикиморы шкура также была пупырчатой, но цвет её был ярко-синий. Она этому очень обижалась и при случае пыталась измазать себя грязью, но грязь быстро смывалась озёрной водой: всё же она любила поплавать и поплескаться. В отличие от своей жизнерадостной соседки синяя кикимора с детства была чувствительной и ранимой и страдала не только от цвета своей шкуры: она очень переживала, что уродилась не с одной, а с двумя ногами! Ноги были длинные и тонкие, и когда кикимора пыталась прыгать, у неё ничего не выходило. Зато бегала она очень быстро, перескакивая с кочки на кочку и визгливо и оглушительно вереща.

Кикиморы хоть и отличались характерами, но жили складно и ладно, никогда не ссорились, и делить им было нечего.

К этим-то сестрицам-красоткам, как называла их вызволившая Евтю из беды старая колдунья, и направился помор. Встретили они его очень гостеприимно, а так как по опыту знали, что люди не склонны привечать такое угощение, как любимых ими слизней и улиток, попотчевали пришедшего от их родственницы гостя необычайно крупными и сладкими ягодами голубики. Евтя таких и не видал никогда! Только не дали ему есть досыта, а, переглянувшись, протянули одну только пригоршню. Ну, да помор не обиделся: мало ли, какие у них порядки.

А надо сказать, что любимым развлечением весёлых и дружных кикимор было собирать среди кустов багульника редкие, но очень крупные ягоды голубики, а потом незаметно подбрасывать их в корзинки ротозеек-ягодниц, которые изредка захаживали в ближайшие окрестности их владений. Пропитанная ядовитыми выделениями багульника голубика вызывала понос и рвоту, что очень забавляло сестриц. Они ухали, стонали и громко и глухо хлопали в ладоши, распугивая всех в округе страшным для других весельем. Хотя они были вовсе и не злые, и не вредные и совсем не собирались травить людей, а просто любили потешные розыгрыши. И сейчас сестрицы надеялись, что не очень сильно навредили своему гостю, и только похихикивали в кулачок, ожидая, когда к нему придёт, как они меж собой говорили, чувство остропахучего облегчения. 


5

Приняв от Евти большую плетёную корзину, доверху наполненную огромными синими ягодами голубики, старая эвенка для порядка немного посмеялась над его рассказом. Вообще-то, она считала, что слегка проучить слишком доверчивого и самонадеянного помора, да ещё и чужими руками, было совсем неплохо. 

- Впредь тебе наука будет!

Эвенка направилась к дому; он представлял собой глубокую нишу в скале, со стороны входа огороженную толстой деревянной стеной. Внутри каменные стены пещеры тоже были обшиты деревом. В таком доме и зимой было тепло, и летом прохладно.

У очага, поджав ноги и грея руки над огнем, сидела девочка лет десяти. На коленях у неё лежала раскрытая книга, что сильно озадачило и удивило Евтю: настолько он не ожидал встретить подобный учёный предмет в лесном жилище. Книга сама по себе была большой редкостью в их краях, а в руках ребёнка выглядела неожиданной и колдовской игрушкой. Девочка подняла умные весёлые глаза: в их тёмной глубине аленькими цветками причудливо и волшебно отражались отлетавшие от углей искры. Приветливая и немного грустная улыбка на мгновение осветила её почти не эвенское лицо.

- Это моя внучка, Айина, - пояснила старушка, - приехала погостить. Грамоту знает и счёт. – Видно было, что эвенка надышаться не может на девочку.
- Отнеси, милая, ягодки в погреб, - ласково попросила она внучку. Та встала и, немного неуклюже шагая коротковатыми кривыми ногами, с готовностью выполнила просьбу своей бабушки.      
- А теперь слушай внимательно, - продолжила эвенка, обращаясь на этот раз к помору. - Камень, который ты ищешь, – самый обыкновенный. И даже вовсе не такой уж и редкий. И страшного в нем, окромя названия, ничего нет. Имя Коготь Сатаны ему людьми пужливыми и глупыми дадено, а умный народ обсидианом кличет. Выходы камня во многих местах на фиолетовых скалах встречаются: смоляного, снежного и радужного. Тебе радужный надобен: такой, если его разбить, как радуга в небе в погожий день на месте скола светиться будет и отливы от голубого до красного и жёлтого менять. Его и бери! И отыскать обсидиан не сложно: до перевала версты с две отсюда – там и выходы будут. Если завтра утром отправишься, то к вечеру с камнями вернёшься.

Со слов старухи, никакой злыдарки на гряде отродясь не было. А люди там гибли, потому что по глупости в самую непогоду шли, когда холодный южный ветер бора со скал спускался.

- Он по перевалу ледяной горной рекой несётся и на побережье морозным водопадом рушится, - объясняла она, - в такое время на гряду нельзя - это верная смерть. 
- А камни-то тогда зачем? – недоумевал Евтя.
- Камни местному умельцу в деревню идут. Он из них ножи делает и украшения искусные для девок мастерит. Камни Лемба за еду ему таскает. Да обленился совсем. Вот и решил случаем воспользоваться, чтобы самому ноги не ломать.   
- Зачем же он меня к брату своему отправлял?
- Заботится о нем. Задумал провианта задарма подкинуть, если уж простак такой повстречался.

Евтя только рот раскрывал да глазами хлопал.
 
- Да ты не расстраивайся, - успокаивала его старуха. - Я за проказы сестриц и за хитрость Лембы тебе должница. Вижу, парень ты честный и незлобливый. И советом научу, и делом помогу. Когда вернёшься домой, можешь и в гости захаживать. А на погоду я тебе примету верную дам.

Так молодой помор Евтя познакомился с хитрым и добрым лешаком Лембой, вредным, но не злым болотником Вергоем, весёлыми сёстрами-кикиморами, старой мудрой ведуньей-эвенкой и загадочно нездешней учёной девочкой Айиной. А ежели древнюю кладбищенскую нежить и смертельно опасный студёный южак ставить в один ряд с негостеприимными морскими течениями, ядовитыми ягодами и прочими природными феноменами, которых умный человек станет благоразумно сторониться, то знакомство было вовсе не таким уж и плохим и на будущее весьма полезным.
    

* Осиновка (набоина) – выдолбленная из осиновой колоды лодка с набитыми на бортах, для возвышения их, одной или двумя досками (набойня, нашва); употреблялась на Севере России на морских звериных промыслах.
* Четверть = около 3, 08 литра.
* Соль, перемешанная с молотым чёрным перцем.
* Около 3,25 литра.


Рецензии